Annotation

Пережив в детстве глубокое потрясение из-за супружеской неверности своей матери, Дениза обрекает себя на жизнь, полную сомнений и поиска. Героиня Моруа, как мятежный буревестник, мечтает найти свое счастье в жизненных бурях, которые оборачиваются лишь легкой рябью адюльтера, а мать Денизы, отдавшись чувству, счастлива в новом браке. Первая мировая война, экономические кризисы тридцатых годов, феминизация общества не в силах разорвать тесных семейных уз, образующих тот самый «семейный круг», в котором переплетаются судьбы героев романа.

- Андре Моруа

- Часть первая

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- XXI

- XXII

- Часть вторая

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- Часть третья

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

Андре Моруа

Семейный круг

Посвящается Симоне

…ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода…

Исх. 20:,5

Часть первая

I

Воспоминания детства, в отличие от воспоминаний зрелых лет, не разграничены рамками времени. Это — разрозненные образы, словно островки в море забвения, и персонаж, изображающий в них нас самих, столь отличен от того, чем мы стали, что многое в этих воспоминаниях кажется нам совершенно чуждым нашей жизни. Но некоторые из них оставили в наших характерах такой неизгладимый след, что по неиссякающей силе их воздействия мы убеждаемся в их былой достоверности. Подобно тому, как, изучая историю какой-нибудь страны, мы уже не можем сами чувствовать тот гнет, который некогда терпело крестьянство со стороны Церкви и знати, однако ясно представляем его себе, наблюдая в деревнях все еще не изжитую, хотя теперь уже необъяснимую вражду, — так, замечая среди нынешних своих чувств непонятное отвращение к чему-нибудь и чуждые нам склонности, мы узнаем в них затихающие волны смятения, потрясшего лет тридцать тому назад биологические клетки, потомками которых мы являемся.

Самым ранним воспоминанием Денизы Эрпен было воспоминание о дне, проведенном на берегу моря. Несколько лет подряд госпожа Эрпен снимала виллу на нормандском побережье, в Безевале.[1] «Я делаю это главным образом для детей», — говорила она. Дача называлась «Вилла Колибри». Двадцать лет спустя Дениза все еще ясно видела крышу с деревянной резьбой по краю, в узоре которой чередуются сердца и завитки, видела коричневые деревянные столбы между кирпичными стенами, частью прямые, частью наклонные, веранду с разноцветными стеклами, садовую калитку, которая, открываясь, приводит в движение колокольчик, и на окнах — широкие металлические ящики с увядающей геранью, издающие запах земли и прелых листьев.

Дениза в красной фуфайке стоит, опершись на лопатку, возле канавки, которую она вырыла вокруг крепости из песка. Она смотрит на море. По зеленой воде, приобретающей ближе к берегу песочно-желтый оттенок, проносятся большие черные тени, сморщенные порывами ветра. Теперь час отлива. Перед крепостью расстилается пространство, покрытое мелкой галькой и битыми ракушками, которые впиваются в босые ноги. А дальше начинаются гладкие, плотные дюны, и среди них изящно змеятся блестящие ручейки. На дне этих ручейков песок лежит тугими волнообразными складками. Денизе хочется ощутить под ногами их упругое сопротивление; она бросила лопатку и бежит к лужам. Чей-то голос крикнул: «Дениза!» Она останавливается и медленно идет назад.

Няня Карингтон была не в духе. До того как согласиться — бог весть почему — на предложение Эрпенов, которые были всего-навсего мелкими провинциальными буржуа и даже не имели автомобиля, она воспитывала детей графа де Тианжа, владевшего замком, и детей Вейсбергеров, которые четыре месяца в году проводили в Биаррице. Няня Карингтон была дочерью торговца из Фолькстона, и заветной мечтой ее было годам к пятидесяти вернуться в Англию и открыть там семейный пансион. А во Франции она желала иметь дело лишь с богатыми и знатными семьями.

В Безевале, еще довольно пустынном в 1900 году, она не встретила других англичанок. Ей поневоле приходилось проводить время среди кормилиц, и ответственность за это унижение она возлагала на весь свет. Детскую она считала слишком тесной. Имелась всего лишь одна ванна. Дениза становилась совсем невыносимой и не давала своих игрушек Лолотте и Бебе.

— You are a very naughty little girl… I’ll tell your Mother about you…[2] — говорила няня. Дениза уходила в уголок и сидела там, надувшись. Как может она дать Лолотте свою лопатку? Ведь лопатка живое существо, зовут ее Элали. У всех предметов имелись тайные имена, произносить которые было запрещено. Кожаную подушку звали Селестина, а ведро называлось господином Гиборелем, как старик садовник из Пон-де-Лэра, который приходил с сотнями горшочков и высаживал на клумбы бегонии и гелиотроп. Дениза сидела у канавки, служившей ей убежищем, доставала из нее полные пригоршни тонкого, теплого песка и просеивала его сквозь пальцы. Если в песке попадался камушек или кусочек раковины, он застревал между пальчиками. Начинался прилив. Дениза наблюдала, как издали набегают маленькие волны; их белая пена расстилалась по песку, а когда они скатывались обратно — омытый ими песок становился блестящим, как тюлень. Слева, в направлении к Диву и Кабуру, в сверкающем лучезарном море с маленьких суденышек ловили рыбу. Дениза думала о том, как хорошо бы уплыть далеко-далеко на такой вот широкой парусной барке, и о том, какие люди «несправедливые и злые».

За ее спиной сидела няня: прислонясь к купальной кабинке и склонив голову над работой, она вязала и беседовала по-французски с «мадемуазель» маленьких Кенэ.

— Если бы я только вздумала рассказать все, что я вижу, — говорила няня. — Она дурная женщина… Она целыми днями пишет ему письма…

Дениза знала, что няня говорит о ее матери. Она слушала и продолжала пропускать сквозь сито своих ручек тонкий, золотистый песок, — он образовал теперь возле нее небольшой холмик.

Около шести няня сказала, что пора возвращаться. Одной рукой она взялась за коляску Бебе, другую дала Шарлотте. Дениза шла позади, за ней волочилась лопатка, скрежетавшая по шершавым плитам тротуара. Дениза знала, что этот звук раздражает няню. Она не дала себя обуть, потому что ей нравилось легкое покалыванье камушков, впивавшихся в кожу. Когда она ступила босыми ногами на крыльцо виллы, его деревянные ступени были еще теплые. Дениза подумала о ванне, о том, как все песчинки, приставшие к ее телу, смоются и образуют на дне как бы маленький пляж.

II

Госпожа Эрпен читала, лежа в шезлонге. Руки у нее были в перчатках; она опасалась, как бы морской воздух не оказал вредного влияния на кожу. На ней был розовый отделанный широкими кружевными воланами пеньюар с высокой талией и с буфами на рукавах, у плеч. Плиссированный низ пеньюара раскрывался как веер. Прекрасное лицо госпожи Эрпен было защищено от солнца прислоненным к шезлонгу белым зонтиком, вышивка которого напоминала узор кромки крыши. Когда Дениза ступила на горячие ступеньки, ее охватило чувство восторга и непреодолимо повлекло к этому воплощению свежести и великолепия. Она обогнала маленьких, которые двигались медленно, и стала подниматься — становилась на ступеньку одной ножкой, тянула вслед за ней другую и наконец подбежала к матери, чтобы поцеловать ее.

— Подбери лопатку, Дениза, — сказала госпожа Эрпен, скрежет железа отвлек ее от чтения.

Она взглянула на маленькое созданьице в красной фуфайке, круто остановившееся у розовых воланов.

— У тебя руки в песке, — сказала она. — Поди умойся… Добрый вечер, няня… Мне пришлось написать столько писем, что я не собралась к вам на пляж… Дети вели себя хорошо?

— Нет, совсем даже не хорошо, мадам, — пожаловалась няня. — Дениза опять не дала Лолотте свою подушку.

— Право же, Дениза, в последнее время ты становишься совсем несносной, — заметила госпожа Эрпен.

— Но я не могу, мама, уступать Селестину Лолотте: она ее ненавидит.

— Не говори глупостей, — сказала госпожа Эрпен, — ты уже большая… Ты должна подавать пример… Я всячески стараюсь доставить вам удовольствие; для вас я приезжаю на море, а ты только и думаешь, как бы меня огорчить.

— Это несправедливо, — возразила Дениза.

— Что это несправедливо? — переспросила госпожа Эрпен. — Если не ради няни и не ради сестер, так старайся быть послушной хотя бы для того, чтобы угодить мне.

Дениза взглянула на растрескавшиеся плиты террасы; по ним бегали муравьи.

— Это несправедливо, — повторила она, потупившись.

Госпожа Эрпен вздохнула, пожала плечами и снова принялась за книгу. Няня с тремя девочками молча поднялась по крутой лестнице с липкими еловыми перилами. Пока Эжени и няня готовили ванну для двух младших, Дениза занялась уборкой своего шкафчика. Ей не позволили привезти из Пон-де-Лэра все ее сокровища, но самые ценные были при ней: лоскут газа, шитого золотом, сломанные карманные часики, старые трамвайные билеты и альбом с марками. Она всегда рассматривала их, пока купались маленькие, потому что в эти минуты возле нее не было няни, которая непременно скажет: «Игрушки для всех» — и заставит ее показать альбом Лолотте, а та начнет вырывать страницы. Немного погодя, когда до нее донесся из ванны плеск воды, она спустилась в кухню. С кухаркой Викториной они были друзья, зато Эжени, горничная, ставшая наперсницей няни, всегда прогоняла Денизу из буфетной.

— И что это вы вечно вертитесь около меня?

В кухне хорошо пахло. Как и крепость на пляже, кухня служила убежищем. Здесь тебя окутывало тепло. Викторина, с огромной грудью, колышущейся под синей холщовой кофтой, склонялась над плитой. Дениза обожала Викторину; кухарка учила ее молоть кофе, натирать шоколад на терке и пела для нее песенку о «Мальчике савояре»: «Дитя мое, собирайся во Францию, в дальний путь…» Случалось, что Викторина и сердилась, но гнев ее всегда был теплый и нежный, как пар, клубившийся из красивой медной кастрюли, которую она называла «парилкой».

— Викторина, что у нас сегодня на обед?

— Ты тут зачем? — буркнула Викторина. — Сегодня вы обедаете не с мамой… Вам дадут бульон, шпинат и компот.

— Вот и неправда! — воскликнула Дениза. — Я вижу, что у тебя там, в плите. Там пирог с клубникой и жареный цыпленок.

Кухарка сердито прикрыла черную дверцу плиты.

— Не суй нос, куда не следует, — ответила она. — Все это не для маленьких девочек… Ну живо, марш отсюда… Из-за тебя мне еще попадет!

По тону Викторины Дениза поняла, что пирог и цыпленок доказательства каких-то загадочных и предосудительных событий. В шесть лет она уже обладала каким-то тревожным тактом, боязнью что-то узнать. Она промолчала и, понурив голову, вышла из кухни. В полуотворенную дверь столовой она увидела на столе букет цветов. Казалось, весь дом готовится к какому-то празднику, из которого она исключена. Она услышала раздавшийся на лестнице голос няни:

— Дениза! Where on earth is this child?[3]

— Няня, — крикнула толстуха Викторина, — возьмите Денизу! Беда с этим двойным меню…

Она вышла на порог кухни и обменялась с англичанкой взглядом, в котором сквозили смех и презрение; а девочка в красной фуфайке перехватила этот взгляд и не забывала его всю жизнь.

— Hurry on,[4] — сказала няня. — Твои сестры уже вымылись… Викторина, что сегодня у малышей на обед?

— Шпинат и компот, — ответила та.

— Good gracious![5] — возмутилась няня. — Я с ней поговорю.

Она пошла на веранду, и до Денизы донеслись ее негодующие возгласы:

— A child must be fed. I cannot starve them![6]

Няня вернулась, потащила Денизу на второй этаж и бросила Эжени:

— Она дурная мать. Думает только о себе.

Сухая, узкая, презрительная Эжени ходила в черных люстриновых кофточках с высоким воротничком, окаймленным белым батистом. На груди у нее была вколота иголка с ниткой. Дениза сняла с себя красную фуфайку.

— Нянечка, — спросила она, — а кто скушает весь пирог с ягодами?

— Никогда не спрашивай вопросы, — ответила няня.

И она со злостью принялась намыливать шею и уши Денизы.

III

Девочек уложили спать сразу же после обеда.

— Это потому, что вы сегодня не слушались, — сказала няня.

Денизе было уже знакомо это наказание; оно обычно совпадало с посещением англичанкой местного казино. Но на этот раз няня не переоделась. Дениза лежала, закрыв глаза, и силилась разгадать загадку. Она думала о тех временах, когда мать любила ее. Тогда по воскресеньям, утром, ее переносили в кровать родителей. Отец учил ее дуть на золотые часы, и от этого они открывались сами собою, мать позволяла ей играть своими длинными черными волосами, заплетенными в косы. Когда Эжени приносила родителям утренний кофе, Денизе позволялось обмакнуть в чашку ломтик хлеба. Даже днем мама иногда играла с ней, как маленькая, и, сидя на ковре, наблюдала за тем, как варится обед для кукол. Потом родилась Лолотта, потом Бебе. А теперь ее всегда бранят.

Дениза обычно спала, не просыпаясь до самого утра, до той минуты, когда вместе с солнцем в детскую входила няня. Но в эту ночь она вдруг проснулась. Из растворенного окна на три кроватки падали мягкие отсветы. То было сочетание лунного света — легкого, молочно-туманного, и другого, более резкого и белого, поднимавшегося с террасы. Внизу кто-то пел; Дениза оперлась на локоть, чтобы лучше слышать. Она обожала голос матери. Еще двухлетней крошкой, едва заслышав звуки рояля, она спускалась в гостиную и умоляла: «Мама, спойте». Она особенно любила те песни, которые трогали ее до слез, например «Рылейщик». В три года она уже напевала мелодии Шумана, Брамса и обнаруживала такую музыкальную память, что мать решила «засадить» ее за рояль. Девочка делала поразительные успехи. Через полгода она уже аккомпанировала матери, когда та пела такие романсы, «аккомпанемент которых был ей под силу».

— Дениза очень музыкальна, — говорила госпожа Эрпен.

— Да как же ей не быть музыкальной, когда у нее такая мать? — отвечали знакомые.

Голос, раздававшийся среди безмолвия, заполнял собою весь мир. Из сада веяло жимолостью. Маленькие спали. Притаившись в кроватке, Дениза думала о том, как хорошо бы находиться сейчас наедине с мамой и любоваться ею. Мелодия разливалась широкой звучной волной. Дениза не понимала всех слов, но уловила:

Как грот базальтовый толпился лес великий

Столпов…[7]

«Лес столпов» напомнил ей об уроках гимнастики, которой она занималась вместе с детьми Кенэ в их обширном парке, где трапеции и кольца были подвешены между стволами деревьев. Она подумала о покачивании трапеции, о скрипящих кольцах, об Антуане Кенэ, которого она считает своим женихом. Потом она опять прислушалась. Пение было столь прекрасно, что ее охватила тревога. Для кого это так поет мама? Кто ей аккомпанирует?

В катящихся валах всех слав вечерних лики…

Из соседней комнаты, дверь которой была отворена, доносилось ровное дыхание, — там спала няня. Дениза прислушалась к этому звуку, потом решительным движением откинула одеяло, спустилась с кроватки и на цыпочках подошла к окну. Ящики с геранью издавали запах земли и прелых листьев. Небо казалось сказочным черным шатром, усеянным звездами. Вдали кроткие волны мягко разбивались о песок, шурша, как папиросная бумага. Дениза склонилась над геранью и увидела разноцветные стекла веранды. Мать стояла у рояля, в светлом платье, с открытыми плечами. Какой-то господин сидел за роялем и играл, но Денизе он был виден только со спины. Его широкий затылок венчали рыжие волосы, окаймлявшие лысую, розовую, лоснящуюся голову. Госпожа Эрпен держала руку на плече этого господина, а сам он склонился к роялю.

И разгадать не мог той тайны, коей жало

Сжигало мысль мою и плоть уничтожало.

Звучный голос возносился, казалось, до самых звезд. Потом он замер. Незнакомец снял с плеча руку госпожи Эрпен и, повернувшись, приник к ней губами. Денизе стало страшно; она быстро соскользнула с подоконника и на цыпочках вернулась в кровать.

Что это за человек, о приходе которого никто не предупредил? Не его ли ждали цыпленок, пирог с клубникой и лиловые цветы на столе? Почему Викторина и няня посмеивались, говоря о «двойном меню»? В лунном свете она увидела чей-то силуэт, колеблющийся у окна. Она так испугалась, что позвала вполголоса: «Мама!» — но она тут же поняла, что это тень от ее красной фуфайки, которую няня повесила сушить. Под окном снова раздались звуки рояля. Денизу поразила спокойная уверенность пианиста. Он играл незнакомую ей мелодию. Из кроватки она уже не могла расслышать слов. Она вздохнула, перевернулась, обхватила ручонками подушку и уснула.

Утром она вспомнила все, что видела ночью, но ничего не рассказала няне и у матери не стала спрашивать. Сидя в своей песчаной крепости на пляже, она думала о затылке с рыжими, кудрявыми волосами и о странных словах, которые слышала ночью. Она напевала себе вполголоса:

Как грот базальтовый толпился лес великий

Столпов…

Возвратясь с пляжа, она внимательно присматривалась к матери, проверяя, не изменилась ли она, не взволнована ли. Но мамин капот распускался розовым веером, как и накануне. Весь день Дениза не слушалась и вела себя так несносно, что госпожа Эрпен пришла в детскую, сама открыла ящик со священными сокровищами и отняла у нее самый ее любимый газовый лоскут, с помощью которого Дениза преображалась в Золушку, готовую отправиться на бал. Дениза долго рыдала. Какие все люди злые, ужасные, отвратительные! Целые два часа она заливалась слезами и стонала: наконец няня умыла ее и отдала ей лоскут. Вечером она была паинькой и много смеялась.

IV

Господин Эрпен приезжал в Безеваль по субботам и воскресенье проводил в кругу семьи. Он занимался в Пон-де-Лэре торговлей шерстью и не решался уезжать оттуда в будни, — до такой степени была сурова и непреклонна дисциплина, которую внушали деловым кругам некоторые местные старожилы. У него было грустное лицо, обрамленное черной квадратной бородой. Голову он несколько склонял вправо. Госпожа Эрпен с девочками обычно встречала его на вокзале. Длинный поезд представлялся Денизе каким-то неведомым царством, а появление папиного черного пиджака, квадратной бороды и пенсне всегда вызывало у Денизы чувство изумления и казалось ей как бы чудом. Она любила отца и всегда надеялась, что с его приездом что-то в ее жизни изменится к лучшему. Но надежды эти никогда не оправдывались.

Госпожа Эрпен встречала мужа ласково. Он спрашивал:

— Ты с кем-нибудь виделась? Ты развлекаешься?

Она отвечала:

— Что ты! Мне никого не нужно Я здесь ради детей; морской воздух действует на них прекрасно, а все остальное мне безразлично… Ах, забыла сказать! На молу я встретила госпожу Кенэ; но ты ведь ее знаешь — кивнет и проходит мимо.

Потом начинались расспросы о делах. Тут трудно бывало понять, о чем они говорят.

— Сейчас, как всегда в августе, довольно вяло, но Лондон устойчив… это подбадривает покупателей… Паскаль-Буше взял у меня пятьсот кип австралийской, теперь веду переговоры с эльбёфскими Шмитами относительно крупной партии Монтевидео.

Дениза на ходу ловила слово «кипа» и удивлялась, как это господин Паскаль-Буше может играть пятьюстами кипами? Ведь это тот самый господин с красивой белокурой бородой, на которого няня всегда с восторгом указывает ей, когда он проезжает в экипаже и сам правит парой лошадей. Иногда господин Эрпен обращался к девочкам, чтобы вызвать их на разговор, но он был очень робок, и потому они робели передним. Особенно любил он обменяться с няней двумя-тремя фразами по-английски. Он несколько раз в год ездил в Лондон по торговым делам, — этим-то и объяснялось появление в их доме англичанки, которая в душе презирала его. В воскресенье, в хорошую погоду, он брал Денизу с собою ловить креветок и пескороев. В таких случаях он засучивал брюки до колен. Няня смотрела на его худые икры и говорила гувернантке Кенэ: «Бедный господин Эрпен совсем не похож на спортсмена». Дениза слышала эти слова, сжимала папину руку и увлекала его за собою. Когда она, в красной фуфайке, бежала рядом с ним, ей казалось, что она похожа на мальчика, и это радовало ее.

В ближайшее воскресенье, после того как Денизу ночью разбудило пение, они ловили креветок в узких теплых отмелях и так увлеклись, что отошли далеко от пляжа. Когда они остановились, оказалось, что они почти достигли порта Див, откуда тянуло запахом ила и рыбы. Господин Эрпен сказал:

— Пойдем пешком по молу, это легче, чем идти по песку.

Дениза пожаловалась:

— Я устала.

Он взял ее за локти и поднял. Ей приятно было чувствовать, что он сильный. «Бедный господин Эрпен такой хилый!» — говорила няня. Почему хилый? Денизе хотелось бы, чтобы няня видела, как легко он ее несет. Он усадил ее на каменную стену мола и с улыбкой глядел на нее, склонив голову набок.

— Отдохни немного, — сказал он.

Сидя на стене, она оказалась на уровне его лица. Никогда она еще так близко не разглядывала его. Что за странная штука борода, растет на щеках, как травка по склонам оврага. У нее снова появилось ощущение силы и доброты.

— Знаете, папочка, — сказала она, — когда вас нет и когда нас уже уложат спать, тут бывает другой господин.

— Что за вздор, — проговорил он. — Какой господин?

— Не знаю, — ответила она, — я видела только его спину… Но мама поет, а господин играет на рояле… Он очень хорошо играет… А скажите, папочка…

Он схватил ее за ручки так порывисто, что она испугалась, резко поставил на мостовую, потом взял за руку и повел в Безеваль. Он шел таким крупным шагом, что ей приходилось бежать, сачок волочился за нею следом. Она попробовала заговорить:

— Папочка, знаете, я видела человека, у которого есть маленькая обезьянка… Она ела салат, орешки и изюм… Папочка, сколько стоит обезьянка?

Отец ничего не ответил; они уже подходили к вилле. Он круто повернул направо и перешел на другую сторону улицы. Зазвонил колокольчик у садовой калитки. Госпожа Эрпен лежала на террасе; руки у нее были в перчатках, зонтик с английской вышивкой защищал ее голову от солнца; она читала.

— Оставайся здесь, — сурово сказал господин Эрпен Денизе и бросил к ее ногам корзинку с креветками.

Она слышала, как отец что-то говорит очень громко, а мать смеется и спокойно отвечает ему. Она приоткрыла корзинку; умирающие креветки копошились, карабкались вверх. Послышались чьи-то шаги на гравии. То были няня и отец. Он забыл опустить после ловли брюки, засученные выше колен. Голые ноги, растерянное выражение лица, голова набок — все это в целом придавало его облику нечто комическое.

— Девочка очень склонна ко лжи, сударь, — говорила няня. — Надо ее наказать. Она постоянно выдумывает всякие истории.

Госпожа Эрпен следовала за ними, томная, строгая, тщательно скрываясь за зонтиком от солнечных лучей. Она схватила Денизу за руку, так что та выронила корзинку, и стала трясти ее.

— Какая ты скверная девочка, — говорила она. — Ты очень огорчила папочку… Сегодня весь день проведешь взаперти в детской. Ступай.

Дениза до самого вечера плакала и кричала. Когда настало время принимать ванну, две младшие сестренки взирали на нее с любопытством, не смея с ней заговорить. Эжени, неумолимая и высокомерная, в черном воротничке с белой оторочкой, переглядывалась с няней и посмеивалась.

V

В 1890-х годах в Пон-де-Лэре почти все женщины из буржуазной среды казались добродетельными. В городе нельзя было совершить даже небольшой прогулки без того, чтобы о ней тотчас же не проведали ловкие, подозрительные старухи, которые следили за жителями из приотворенных окон темных гостиных. Желающим встретиться приходилось бы назначать свидания в Эврё, Руане, Париже, но автомобилей тогда еще было мало, а поездки по железной дороге сразу обращали на себя внимание. Если визиты к зубному врачу такой-то дамы и поездки в префектуру по делам такого-то господина совпадали так неуклонно, что их уже трудно было объяснить простой случайностью, — опытные наблюдательницы немедленно фиксировали их закономерность. Поэтому, когда лейтенанта Дебюкура в качестве любовника госпожи Эрпен сменил доктор Герен, это тотчас же стало известно всему Пон-де-Лэру.

Эту связь осуждали тем суровее, что госпожа Эрпен принадлежала к местной промышленной аристократии только благодаря снисходительности последней. Пон-де-Лэр, красивый городок с фабриками, расположенными в долине реки Эры, стал еще в XVII веке, наряду с соседними Эльбёфом и Лувье, одной из трех столиц Королевства Шерсти. Только положение фабриканта сукна дает здесь право принадлежать к местной аристократии. Некоторые семьи, например Ромийи, Пуатвены, в 1900 году владели здесь фабриками, построенными еще во времена Кольбера.[8] Их авторитет, весьма значительный, все же уступал авторитету семьи Кенэ, насчитывавшей всего лишь три поколения промышленников, но зато более мошной. Из пяти тысяч рабочих, живших в Пон-де-Лэре, две тысячи было занято у Кенэ, которые владели шестьюстами ткацкими станками; а это равнялось герцогской короне. Для всех жителей города слово «господа» так же определенно обозначало господина Ашиля Кенэ и его сына, как для Сен-Симона «Господин»[9] — означало брата короля. Единственными равными господину Ашилю во всей долине были господин Паскаль-Буше из Лувье и господин Эжен Шмит, эльзасец, обосновавшийся в Эльбёфе после войны 1870 года. Промышленная аристократия, возглавляемая этими гремя дельцами, почти совсем вытеснила местное старинное дворянство. Несколько мелких дворян, живших в обветшалых родовых замках, еще поддерживало в своем кругу традиции дореволюционной Франции, но поскольку никто из них не владел ни ткацкими фабриками, ни прядильнями, ни красильными заведениями, то их в Пон-де-Лэре считали людьми незначительными.

Вслед за промышленниками шли торговцы сукном, комиссионеры, представители страховых обществ, — буржуазия богатая, чванливая, однако безусловно признававшая приоритет фабрикантов. В этой более скромной среде имелось три исключения, которые промышленность не только признавала, но и уважала, а именно банкир — господин Леклер, нотариус — мэтр Пельто и господин Аристид Эрпен, торговец шерстью. Эти люди образовали особую группу и представляли собой в Пон-де-Лэре рядом с промышленниками нечто подобное тому, чем были в свое время парламенты в глазах либерально настроенных помещиков. Что касается банкира и нотариуса, то их авторитет объяснялся тем, что «господам» волей-неволей приходилось открывать перед ними свои деловые тайны. А господин Эрпен был обязан уважением, с каким к нему относилась промышленность, священной природе сырья, которым он торговал. Он каждое утро доставлял промышленникам свертки в синей бумаге с образчиками шерсти, прибывшей из Аргентины, Чили, Австралии и Южной Африки, и в глазах фабрикантов это было некое таинственное вещество. Оно управляло их жизнью, питало их машины, оно развертывалось шероховатыми полотнищами на их кардах, оно тянулось на их веретенах, оно бежало по их станкам, оно могло обогатить или разорить их, если непредвиденно дорожало или обесценивалось. Иной раз они находили под своими станками неведомые травинки или уголек, завезенные вместе с шерстью, и человек, выписывающий ее из далеких сказочных стран, человек, который мог, взглянув на пучок черной на концах шерсти, сказать, прислана ли она из Квинсленда или из Новой Зеландии, — считался причастным к тайнам ремесла. Вот почему даже суровый Ашиль Кенэ относился к нему благосклонно. Каждый день, в одиннадцать часов утра, господин Эрпен входил в его контору с синими пакетами под мышкой, и господин Кенэ ворчливым голосом произносил, стараясь быть как можно любезнее: «А! Господин Аристид!..» Начиная с 1890 года Луи Эрпен неизменно сопровождал отца в этих посещениях и нес часть синих пакетов.

Что же касается наиболее благонамеренных семей Долины — Ромийи, Пуатвенов, Паскалей-Буше, то они относились к Аристиду Эрпену доброжелательно, потому что он, отдав в своей трудной юности дань подозрительному либерализму, примкнул во время процесса Дрейфуса к тому умеренному республиканизму, который возник на почве благоговения перед Луи-Филиппом и тоски по Второй Империи, а к концу XIX века стал единственно приемлемым в буржуазных кругах Нормандии.

VI

Аристид Эрпен нажил на торговле шерстью, как тогда говорили в Долине, «завидное состояние». В те времена, при системе косвенных налогов, каждый обитатель Пон-де-Лэра в точности знал как историю, так и финансовое положение всех остальных: поэтому было общеизвестно, что состояние Эрпена к 1898 году достигло миллиона двухсот тысяч франков. «Это очень много для человека, который утверждает, что берет только два процента комиссионных», — говорил Ашиль Кенэ. Это было особенно много для человека, работа которого была так легка, что из десяти часов, которые он проводил в конторе, он по крайней мере в течение восьми не знал, чем заняться, — хотя, впрочем, не мог бы уйти из конторы, не испытывая угрызений совести. У Аристида Эрпена было двое детей: дочь, которую он выдал замуж за Жана Пероти из семьи скромных фабрикантов (полтораста станков), и сын, Луи Эрпен, которого он ввел в свое дело. Сын не оправдал его надежд, — и вот почему.

Аристид Эрпен отдал мальчика в лицей в Руане, где сам учился в годы Империи, а не в лицей Боссюэ, — и все были этим шокированы. В лицее Луи Эрпен проявил блестящие способности. Медаль по истории, похвальный лист за французские сочинения, отметка «хорошо» при экзамене на бакалавра произвели сильное впечатление на членов этой семьи, где больше интересовались торговлей и охотой, чем литературными тонкостями. В семнадцать лет это был юноша застенчивый и довольно образованный: он читал Мопассана, Золя и раз в неделю отправлялся с вечерним поездом в Руан, чтобы послушать какую-нибудь оперу Массне или Сен-Санса. Для Аристида Эрпена «большой ум» означало не что иное, как способность разбираться в шерсти. Когда ему сказали, что сын учится хорошо, он порадовался этому, имея в виду свою фирму. «Луи такой юноша, что — возьми он только правильный курс — он может к концу дней своих располагать двумя миллионами», — рассуждал отец, и ему уже мерещилось третье поколение, у которого будет три миллиона, а потом, — в будущем, до которого он уже не доживет, — появятся Эрпены с пятью, шестью, семью миллионами. Лучезарное видение!

Нужно обладать недюжинной силой воли, чтобы поддерживать в себе качества, которые не ценятся в окружающей среде. По возвращении в Пон-де-Лэр Луи Эрпен в течение нескольких лет продолжал по вечерам заниматься: читал, делал выписки, — и переписывался кое с кем из товарищей, ставших теперь педагогами или инженерами. Отбывая воинскую повинность в Руане, в 39-м пехотном полку, он влюбился в Жермену д’Оккенвиль. Девушка происходила из семьи мелких нормандских дворян, владельцев небольшого замка между Пон-де-Лэром и Лувье; зиму они проводили в своем особняке на улице Дамьет, в Руане. Крах «Всеобщей компании» в 1882 году разорил это семейство, и замок был продан. Их дочь, красавица, обладала чарующим голосом. Товарищи по полку, знавшие о любви Луи Эрпена к музыке, ввели его в этот дом. Луи пел с Жерменой дуэты. Она без труда покорила его. Когда он сказал отцу, что хочет жениться на ней, господин Эрпен страшно разгневался. Девушка была бедная, и ее семья не располагала никакими связями в промышленном мире. Зато для барона д’Оккенвиля этот неравный брак представлялся якорем спасения. Но взять в жены девушку за пределами Трех Городов, — пусть это будет даже Эврё или Руан, — называлось в Пон-де-Лэре «жениться на чужой», и подобное прегрешение молодым людям прощали нелегко. Жермена была так дивно хороша и так решительна, что у робкого Луи Эрпена достало мужества настоять на своем. После трехлетнего ожидания, уже в двадцатипятилетнем возрасте, он наконец добился согласия родителей.

Это усилие воли, казалось, до дна исчерпало его энергию, и он уже не мог противостоять окружающей среде. После женитьбы он погрузился в ту однообразную, размеренную жизнь, какая требовалась от всех обитателей Пон-де-Лэра. Его политические убеждения — в молодости опасные (один из радикально настроенных преподавателей внушил ему благоговение перед Жюлем Ферри[10]) — со временем стали соответствовать роду его деятельности и светским успехам жены. В часы безделья, сидя в конторе, он по-прежнему много читал, но теперь он перестал говорить о прочитанном. Голова его начала клониться набок, он стал сутулиться. Будь он более ловок и деловит, поездки в Лондон дали бы ему возможность сделаться авторитетом в своей специальности, но он не стремился к этому. Наблюдатель, быть может, объяснил бы его приниженность неудачей чисто физической, супружеской. Жена, казалось искренне любившая его до замужества, вскоре стала отзываться о нем с презрительной снисходительностью. Три года спустя она изменила ему с неким лейтенантом. В Пон-де-Лэре стояла рота 39-го полка; офицеры казались в этом сугубо коммерческом городе какими-то диковинными и опасными существами. В Коммерческом клубе их красные панталоны выделялись резким пятном среди черных сюртуков; на балах у Ромийи офицеры танцевали с местными барышнями.

Когда лейтенанта Дебюкура перевели на восток, у старшей госпожи Эрпен возникла надежда, что невестка исправится, но на другой год появился молодой доктор Герен; он приобрел дом и клиентуру старика Птиклемана, который дотоле лечил пон-де-лэрское «общество». Вскоре стало известно, что Герен играет на рояле и на скрипке и что в гостиной Эрпенов начались музыкальные вечера. Затем Герен исхлопотал себе должность члена санитарной комиссии, находившейся в Руане, а госпоже Эрпен вздумалось возобновить в том же городе уроки пения, которые она прервала, когда у нее появились дети. Мэтр Пельто утверждал, что повстречал их, в нескольких шагах друг от друга, на улице, возле гостиницы «Дьеп».

Особенно женщины не прощали Жермене счастья, в котором сами себе отказывали. Судачить о ее распущенности доставляло им тайное, не лишенное зависти, наслаждение. Почтенные матроны посвящали по нескольку часов в день обсуждению этой связи. В тот самый вечер, когда Дениза, заглянув в окно, залитое лунным светом, увидела сквозь герань человека, сидящего за роялем возле ее матери, госпожа Кенэ и госпожа Ромийи, две правительницы Пон-де-Лэра, толковали о поездках доктора в Безеваль.

— Это, в конце концов, смешно, — возмущалась госпожа Кенэ. — Представьте себе, ведь он ездит туда каждую пятницу! Я это знаю потому, что две недели подряд, по субботам утром, хотела пригласить его к моему маленькому Фернану. Его лакей ответил, что он приедет из Безеваля лишь в десять часов.

— Тут вина Луи Эрпена, — возразила госпожа Ромийи, — не следовало отпускать жену одну на все лето… Подумайте только, она уехала уже пятнадцатого июня.

— А знаете, что она говорит? — продолжала госпожа Кенэ. — Что детям полезно море, а Герен, само собой разумеется, поддерживает ее… Но ей и дела нет до дочек. Ее англичанка говорила учительнице моих внуков, что она не видит их по целым дням. Она ссылается на то, что ее будто бы утомляет шум…

— Шум не утомляет ее, когда она поет с Гереном, — заметила госпожа Ромийи. — Да, яблочко от яблони недалеко падает… Я знавала старуху д’Оккенвиль в Руане, году в семьдесят втором — семьдесят пятом, когда ее муж был капитаном седьмого егерского полка. Она ублажала весь полк… Неужели вы еще принимаете у себя ее дочерей? Я лично после всех этих историй избегаю этого.

— Я иногда встречаюсь с ними днем, потому что старшая девочка бывает на уроках гимнастики вместе с моими внуками, — ответила госпожа Кенэ. — Но по вечерам я их больше не приглашаю, это главное.

Из сада господ Кенэ видны были длинные крыши их фабрики, крытые оранжевой черепицей, трубы, из которых вертикально поднимался дым, и река, окаймленная тополями. Белая полоска дыма от проходившего поезда пересекала долину зыбкой чертой. Старые женщины, сознававшие свое могущество и свободные от всяких желаний, с чувством удовлетворения созерцали этот пейзаж.

VII

Госпожа Эрпен с детьми прожила на берегу моря до конца сентября. Другие семьи давно уже уехали, гонимые холодом и ветром. Не только бело-красным холщовым палаткам, но и прочным кабинкам пришлось отступить к самой дороге под натиском приливов, которые усилились в период осеннего равноденствия: это повергло в бегство последних купальщиков. Дети Кенэ и их «мадемуазель» уехали 15 сентября. Уже нельзя было расположиться на песке — он не просыхал от дождей и туманов. Однако госпожа Эрпен решила не уезжать из Безеваля до последнего дня контракта.

— Я хочу, чтобы дети дышали свежим воздухом как можно дольше, — говорила она. — Если хорошо девочкам, значит, хорошо и мне.

На кухне няня вела с Викториной дипломатические беседы, подрывавшие престиж хозяйки.

— Она готова пожертвовать детьми, — пусть помирают от воспаления легких, лишь бы ей удобнее было видеться со своим дружком.

— Что и говорить, погода неважная, — отвечала Викторина, с грохотом приподнимая черную чугунную конфорку, под которой рдели раскаленные уголья.

Господин Эрпен сам приехал за семьей — такая заботливость являлась в Пон-де-Лэре обязательной. В 1900-х годах мужчины отдыхали мало, но считалось недопустимым, чтобы жены ездили по железной дороге одни. Дениза вновь оказалась в доме на улице Карно, который представлялся ей центром вселенной.

Особняки пон-де-лэрской буржуазии были все одинаковы, так как их строил один и тот же архитектор, господин Коливо, который ни за что не соглашался внести ни малейшего изменения в разработанный им план. Он строил красные кирпичные дома, облицованные на углах тесаным камнем, с мансардой и шиферной крышей; садики, совсем маленькие, располагались позади домов. Стоило только какому-нибудь фабриканту или торговцу сукном или шерстью скопить полмиллиона, и он заказывал господину Коливо особняк, подобно тому как заказывали господину Бельджати пломбир и пирожные, когда устраивали званый обед. Господин Бельджати изготовлял всегда один и тот же пломбир с клубникой, пахнущей влагой, а господин Коливо — один и тот же кирпичный дом. Такая косность обеспечивала им успех.

Для девочек Эрпен их дом на улице Карно не был ни красивым, ни безобразным. Это был просто их дом. У Денизы была тут своя комнатка, свой шкаф, свои книги. Из окна она видела кафе, видела, как входят туда рабочие в картузах; дальше, в конце поднимающейся вверх улицы, проходила линия железной дороги, по ночам Дениза слышала паровозные гудки. Неподалеку от их дома было мужское училище — училище Боссюэ, куранты которого играли в шесть часов утра и в шесть вечера. Они исполняли всего лишь один мотив: вариации «Венецианского карнавала».[11]

В нижнем этаже находилась гостиная, в которой Эрпены собирались после трапез; за гостиной следовал зал, с мебелью в чехлах. Здесь стояли рояль и этажерка с нотами — предметы, казавшиеся Денизе священными. Она входила в зал, только когда занималась с учительницей музыки мадемуазель Полю или аккомпанировала матери. Госпожа Эрпен принимала по четвергам; в этот день в гостиную подавали чай и пирожные, и часам к четырем тут появлялись три-четыре родственницы.

Вскоре после возвращения домой Дениза захворала бронхитом, и к ней пригласили доктора Герена. Чтобы выслушать ее, он велел ей сесть, и она сквозь ночную рубашку почувствовала его горячее дыхание и прикосновение волосатых ушей. «Кашляни, — говорил он. — Не так громко. Хорошо. Теперь другую сторону». Она смотрела на него сверху и узнавала широкий затылок, завитки рыжих волос и розовую лысину того самого человека, который в Безе вале сидел за роялем возле ее мамы. С этого времени многое в разговорах Эжени с няней стало ей понятным. Она узнала, что по вечерам, когда она спит, а господин Эрпен находится в клубе, к маме приезжает доктор и они музицируют. Дениза никак не могла понять, что плохого в том, что маме аккомпанирует доктор, однако замечала, что все говорят об этом, что «мадемуазель» маленьких Кенэ пересмеивается с няней и что из-за этих посещений ее папа, мама и она сама становятся для всего города предметом насмешек и пересудов. Она помрачнела и стала говорить, что не хочет видеться с другими девочками.

Когда наступила зима, госпожа Эрпен купила дочерям каракулевые шубки с горностаевыми воротниками. По воскресеньям они ходили в них в церковь. Бебе шла теперь самостоятельно, и ее звали уже не Бебе, а Сюзанной. Церковный приход Эрпенов назывался «Непорочное зачатие», для Денизы это превращалось в «Непрочатие» — в слово непостижимое и священное. Воскресная месса, наводившая на ее сестер скуку, была для нее минутами блаженства, прежде всего потому, что она молилась и твердо надеялась, что боженька услышит ее молитвы, а также и потому, что ей нравился орган, наполнявший храм могучими волнами звуков; они пронизывали ее, укачивали и иной раз возносили до небес. Органиста звали господин Турнемин; то был седобородый старик, превосходный музыкант.

Папа ходил в церковь редко. При выходе из храма они каждое воскресенье встречали доктора Герена. Люди здоровались с ним, но он делал вид, будто любуется скульптурой фасада, и избегал вступать с кем-либо в разговор. Дениза еще издали замечала его бежевое пальто, котелок, из-под которого виднелись рыжие волосы, и золотые очки. Он восклицал, притворяясь крайне удивленным: «Вот как? Госпожа Эрпен! Как здоровье девочек?» Мама говорила: «Поздоровайтесь с доктором». Сначала две младшие исполняли это распоряжение, но когда они заметили, что Дениза не слушается и прячет ручку в муфту, они решили следовать ее примеру. Мама несколько раз грозилась наказать их. «Занятные, милые крошки», — примирительно говорил доктор.

Как-то в декабре, в воскресенье, доктор Герен приехал на улицу Карно к завтраку, а потом Денизу позвали в гостиную, чтобы она сыграла что-нибудь в его присутствии. Мама спела арию из «Ифигении»,[12] и Дениза аккомпанировала ей.

Доктор сказал:

— У малютки удивительные способности. Напрасно вы вверили ее женщине, которая совсем не понимает музыки. Хотите, я поговорю со своим другом Турнемином?

Голос у него был ласковый и властный. Он говорил: «Она должна заниматься не только роялем, но также и сольфеджио, и музыкальным диктантом» — совсем так же, как говорил: «Давайте ей на ночь четверть таблетки аспирина, не больше… и три раза в день перед едой по десертной ложке вот этой микстуры». Когда он выписывал рецепт, он всегда произносил его вслух, и теперь Дениза, слыша, как он назначает программу ее музыкального образования, удивлялась, что он не сидит за столом, что перед ним не лежит листок бумаги и в руке нет пера.

— Вы думаете, что Турнемин согласится давать уроки семилетнему ребенку? — спросила госпожа Эрпен.

— За роялем она уже не ребенок, — ответил доктор.

Начиная с этого дня отношение Денизы к доктору стало сложнее. Она ненавидела его потому, что он причина позора, восхищалась им оттого, что он властвует над госпожой Эрпен, и была ему благодарна за то, что он внес перемену в ее жизнь. По просьбе доктора старик Турнемин согласился давать уроки у Эрпенов. После урока он, в виде награды, играл Денизе Баха, Бетховена или импровизировал на тему, которую они выбирали вместе. Доктор расширил музыкальные познания и самой госпожи Эрпен. Он познакомил ее с произведениями, которых она еще не знала. Теперь она пела романсы Форэ, Шоссона и начала понимать Дебюсси. Довольно ленивая по природе, она в угоду любовнику готова была заниматься целый день.

Господин Эрпен в дни сватовства очень любил музыку — ту, что была в моде в Пон-де-Лэре около 1890 года, — и сам пел каватину из «Фауста» и серенаду из «Короля города Ис»,[13] но он с трудом воспринимал мелодии, казавшиеся ему чересчур сложными, и становился все молчаливее. Устроившись в кресле и склонив, по обыкновению, голову набок, он пытался увлечь жену и доктора былой живостью ума. Но с губ его срывались лишь деловые фразы. «В нынешнем году во Франции положение с шерстью будет нелегкое», — рассуждал он. Потом сам упрекал себя в том, что думает только о низменном, и старался слушать; но внимание снова отвлекалось от музыки. Зато когда жена начинала петь простые, трогательные мелодии, вроде «Разлуки с любимой», на глаза его навертывались слезы.

VIII

Аббат Фори рассказывал детям Священную историю внушительным голосом, напоминавшим Денизе звуки органа. Проповеди аббата Фори пользовались в Пон-де-Лэре громкой славой. Госпожа Ромийи, считавшаяся в городе большим авторитетом в духовных делах по той причине, что ее дядя служил в благотворительном обществе при Парижском архиепископстве, говорила, что, не будь аббат Фори хромым, он стал бы епископом. Дениза любила слушать рассказы аббата о Неопалимой Купине и о жертвоприношении Авраама. Вечерами, лежа в кроватке, она представляла себе, как мать приносит ее в жертву. Позднее ей особенно нравился рассказ о дочери Иевфая, которая просила убить ее, чтобы исполнился обет, данный ее отцом.

Теперь, вместо того чтобы играть с лоскутами, она в свободную минуту открывала «Жития святых» — подарок бабушки д’Оккенвиль. Мученичества и страшили ее, и влекли к себе; она испытывала странное наслаждение, читая и перечитывая описание мук, которым подвергались праведники. Она знала, что святого Винцента палачи привязали к дыбе и с помощью канатов растягивали ему руки и ноги, а потом тело его терзали железными крючьями и посыпали солью раны, чтобы растравить их. Особенно привлекали ее казни мучеников. Ей нравились рассказы о девственницах, которые умерли, чтобы сохранить свою чистоту, как, например, святая Евлалия, которую исполосовали стальными ткацкими гребнями, потом палили пылающими факелами, а она оставалась все такою же непоколебимой, — или как святая Агнеса, которая из стыдливости прикрылась своими волосами даже в тот миг, когда ей наносили смертельный удар. Лежа на ковре в гостиной, Дениза держала перед собою толстую книгу и рассматривала картинку, где были изображены кающиеся грешницы во главе со святой Марией-Магдалиной, которые попирали ногами знаки своего легкомыслия (ожерелья, ларцы с драгоценностями, сосуды с благовонными маслами); госпоже Эрпен и в голову не приходило, что Дениза в это время молится о том, чтобы и ее мать раскаялась и стала святой.

Однажды аббат Фори долго рассказывал детям о Пресвятой Деве.

— Она Девственница, — говорил он, — но она в то же время и Мать… Вы должны чтить свою мать, должны думать о ней с благоговением и гордостью, ибо мать — воплощение всех семейных добродетелей…

Стоя на коленях перед алтарем, Дениза попробовала думать о маме так, как учил аббат Фори, — с благоговением и гордостью. При выходе из храма Денизу встретила Эжени, и девочка сказала:

— Я хотела бы увидеть маму, как только приду домой.

— Попадешь в самый раз! — насмешливо ответила Эжени.

Дениза осеклась. Было шесть часов. На башне училища Боссюэ куранты играли «Венецианский карнавал». Они так долго молчали между первой и второй вариациями, что уже думалось: будет ли продолжение? Дома мадемуазель Пероля (молодая швейцарка, сменившая няню) велела Денизе не шуметь, потому что мама больна. В семь часов Дениза пообедала вдвоем с отцом; он казался очень расстроенным и почти не обращал на нее внимания. После обеда она спросила:

— Можно мне пожелать маме спокойной ночи?

— Зайди на цыпочках, — ответил отец, — но, если она устала, долго не сиди.

Дениза вошла, в комнате пахло мятными каплями и одеколоном; мама лежала на боку; при виде дочери она повернулась к ней, глаза у нее были заплаканы.

— Это ты? — сказала она довольно ласково. — Кто тебя прислал? Что тебе?

— Может быть, я могу что-нибудь сделать для вас, мама?

— Нет. Впрочем, вот… Подойди и положи мне руку на лоб. Очень болит голова.

Дениза приблизилась к кровати и приложила руку к горячему лбу матери. Немного погодя она предложила:

— Мама, хотите, я вам почитаю?

— Нет, — ответила госпожа Эрпен, — помолчи… Не утомляй меня.

Минуту спустя она отстранила ручку дочери.

— Тебе жарко, ступай, — сказала она. — Скажи, чтобы меня не беспокоили.

Дениза спустилась вниз, на кухню. Там она застала Эжени, Викторину и ее мужа, Леопольда Куртегеза, работавшего ткачом у Кенэ. Эрпены не держали мужской прислуги, но муж Викторины колол у них дрова и ведал отоплением. Это был мужчина с густыми усами; ему всегда было жарко, и он сидел за кухонным столом в расстегнутой рубашке, с голой волосатой грудью. В глазах Денизы он являлся олицетворением силы, такими, вероятно, были палачи, терзавшие святую Аполлину.

— Ах, ты тут, — сказала Эжени. — А я думала, ты у барыни.

— Мама захворала, — ответила Дениза. — Она велела сказать, чтобы ее не беспокоили.

— Ей бы очень хотелось, чтобы ее побеспокоили, да только не мы с тобой, — заметила Эжени.

— А доктор был? — нерешительно спросила Дениза.

— Вот в том-то и дело, что не был, — ответила Эжени, подмигнув.

— Перестань! — прервала ее с упреком Викторина. — И озорница же ты! Пожалела бы девочку! А ты ступай-ка спать, — сказала она Денизе.

— Нет, позволь мне тут побыть, — попросила девочка.

Викторина прижала ее к мягкой, теплой массе, колыхавшейся под синей кофтой.

— Что ж, побудь, — сказала она. — Уж Викторина-то твоя всегда при тебе останется.

Она дала ей каштанов, которые только что нажарила для мужа. Немного погодя он запел. Он знал песенку, которая очень нравилась Денизе.

Не плачь, моя Сюзетта,

Беда не велика…

Пройдет тревог пора,

Ты лучше улыбнись

И гнездышком младенца

Уже теперь займись.

Дениза, усевшись за некрашеный кухонный стол, вместе с Викториной и Эжени подхватила припев. Теперь она заливалась смехом. Потом запела Викторина: «Бедный паренек, собирайся во Францию, в дальний путь…» Немного погодя за Денизой явилась мадемуазель Пероля, и Дениза пошла к отцу, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Он сидел в гостиной один, с газетой на коленях, и вид у него был очень печальный и подавленный. Он равнодушно поцеловал ее в лоб и снова задумался.

IX

Мадемуазель Пероля не была такой черствой, как няня Карингтон, однако она причиняла Денизе больше страданий, чем та. Молодая, восторженная, благородная, она решительно отстаивала справедливость и добродетель. Она жалела Денизу, старалась ее утешать и тем самым внушала ей тягостное чувство, что она самая несчастная девочка на свете. Она плохо знала детей, забывала о том, что дети понимают или по-своему искажают все, что слышат, и неосторожными разговорами с Эжени открывала перед Денизой много таких подробностей, о которых та и не подозревала, пока при ней находилась няня.

По ее оплошности Дениза узнала, что мамина болезнь вызвана поведением доктора Герена.

— Он завел себе сиделку из больницы, — говорила Эжени. — Мадам стала устраивать ему из-за нее сцены, а он не из тех, кто станет ей потакать.

Госпожа Эрпен все еще не вставала. Господину Эрпену, хоть он был очень занят и находился дома только с двенадцати до двух, приходилось распоряжаться по хозяйству и заниматься детьми. После завтрака он вызывал Викторину в гостиную, проверял счета и выдавал ей деньги.

— Госпожа серьезно больна, Викторина, — говорил он, — пожалуйста, готовьте ей кушанья полегче. Что она любит? Чем бы ей угодить?

Когда Дениза заходила в кухню, она слышала, как Эжени и Куртегез повторяли слова господина Эрпена и смеялись. Ей становилось стыдно, и она нарочно подходила к плите, чтобы не заметили, что она краснеет. Сквозь конфорку плиты сверкали рдеющие уголья — совсем как те, на которых палачи сожгли святую Евлалию.

Однажды вечером Дениза привела к постели госпожи Эрпен Шарлотту. Крошка спросила: «Мамочка, почему вы не позовете доктоля?» — и это вызвало у больной истерику. Так как жена не желала обратиться ни к одному из местных врачей, господин Эрпен по телефону пригласил из Руана профессора Брюнуа и — случай неслыханный — ушел из конторы в десять часов утра, чтобы принять его. Старая госпожа Эрпен приехала со своей дочерью Мартой Пероти, они хотели сразу же узнать, «что скажет профессор». В местных гостиных они всячески выгораживали Жермену, но наедине с дочерью госпожа Эрпен сокрушалась.

— Как мне жаль Луи, — говорила она. — Все эти болезни Жермены — одно притворство. Ведь все дело в том, что Герен ее бросил и она рассчитывает разжалобить его, чтобы вернуть. Беднягу Луи она просто водит за нос. Подумать только — он взял ее без гроша, а ведь мог бы рассчитывать тысяч на триста приданого. Вдобавок, другой такой транжирки не найти; смотри — ни у тебя, ни у меня нет такого дома. Соболий палантин… жемчужное ожерелье. И никогда ласкового слова, одни только попреки, требования…

— Луи мог бы развестись, — заметила Марта Пероти.

— С ума сошла! Не было еще случая, чтобы кто-нибудь из Эрпенов развелся.

Крошка Лолотта, игравшая в куклы на ковре, подняла голову и сказала:

— Мадемуазель Эрпен — это я!

— Поди в сад, милочка, посмотри, как там растут цветочки, и выбери какой-нибудь покрасивее для тети Марты.

— Если бы она хоть детей-то любила, — сказала госпожа Пероти.

— Да ведь она, как известно, иногда по три-четыре дня даже не входит в детскую.

— У Луи с самого начала не хватило твердости, — сказала Марта.

— Луи у ее ног, — сказала госпожа Эрпен-старшая. — Он, бедняжка, все еще влюблен. После девяти лет брака это просто невероятно.

Луи Эрпен вернулся в гостиную. Руанский профессор был очень удивлен тем, что к больной не пригласили местного врача, был раздражителен, упомянул о нервах, предписал определенный режим и на этом распрощался. Дамы иронически переглянулись. Эрпен, склонив голову набок, печально вернулся в контору и снова принялся за «Ивовый манекен».[14] Мадемуазель Пероля собиралась идти гулять с Денизой, уже одетой в каракулевую шубку, как вдруг ее окликнула Эжени:

— Поднимитесь обе к мадам.

Дениза застала мать в большом волнении, она сидела на постели с письмом в руке.

— Послушайте, мадемуазель, — сказала она, — отнесите это письмо к доктору Герену, на улицу Сент-Этьен, и подождите ответа… Не обращайте внимания, если лакей скажет, что доктора нет дома; он в это время всегда принимает больных… Если он к вам выйдет сам, пусть Дениза ему скажет, что мама очень больна и что он непременно должен приехать лечить ее… Поняла, мое сокровище?

Она привлекла к себе дочь и нежно ее поцеловала. Мадемуазель Пероля молча взяла конверт. Девочка, стоя рядом с ней, поглаживала свой меховой воротник; она знала, что воспитательница презирает ее маму, и это было ей тяжело. Внизу Эжени, провожая их до двери, буркнула.

— Только этого недоставало… Пользоваться в таких делах ребенком!

Мадемуазель вздохнула и повела Денизу к доктору. Улицы городка, полные бедного, шумного люда в часы, когда начинается и кончается работа на фабриках, в остальное время бывали пустынны. Стремительные ручейки, окрашенные в синий, желтый, красный цвет, несли к реке сточные воды красилен. Дениза, склонив головку и запрятав руки в муфту, шагала по широким каменным плитам тротуара и старалась не наступать на полоски цемента, отделявшие одну плиту от другой. Если ей удастся пройти весь путь, ни разу не наступив на полоску, доктор откажется прийти. Ей так хотелось, чтобы он отказался! Она считала, что мать заслуживает наказания. Нет, мама не стала святой в силу раскаяния, она — великая грешница, какими были язычницы. Дениза думала о докторе Герене со смешанным чувством восхищения и зависти: ведь он держит в своих руках судьбу этой грозной женщины, перед которой папа трепещет, словно ребенок! Она представляла себе, как доктор, сильный, злой, непреклонный, рвет у себя в кабинете на клочки письмо госпожи Эрпен, и при этом она чувствовала на груди его горячее дыхание и прикосновение волосатых ушей. Мадемуазель обогнал какой-то мужчина; он шел очень быстро, прижав локти к туловищу; то был господин Лесаж-Майль, фабрикант, отошедший от дел. С тех пор как он перестал работать, он целыми днями бегал по городу с тросточкой в руке, с цветком в петлице. И весь Пон-де-Лэр недоумевал: куда это он так спешит?

Парадное у доктора отворил слуга в белом переднике и черно-желтой жилетке.

— На прием? — спросил он.

— Нет, — ответила мадемуазель, — у нас спешное письмо к доктору. Мы подождем ответа.

— Присядьте на минутку, — ответил слуга. — Я передам письмо со следующим пациентом.

В прихожей пахло аптекой. У зеленоватого стенного ковра стояла широкая скамейка, мадемуазель посадила на нее Денизу.

— Может быть, вы пройдете в приемную? — предложил слуга.

Мадемуазель отказалась:

— Нет, нет.

Ей было неловко. Дениза через приотворенную дверь рассматривала белую комнату, где блестели какие-то аппараты и склянки. Вдруг распахнулась обитая кожей дверь и появился доктор. В руках он держал письмо госпожи Эрпен; он, видимо, торопился.

— Это вы, мадемуазель?.. — проговорил он. — Передайте госпоже Эрпен: раз она считает, что я могу быть полезен, я приду…

— Хорошо, доктор, — ответила мадемуазель Пероля. — А как сказать мадам — когда вы…

— Минутку… (Он вынул из кармана записную книжку.) Сегодня, в шесть часов. Скажите лучше — в половине седьмого, чтобы она не волновалась… Что ж это, — обратился он к Денизе, — мамочка заболела? А ты как? Все так же хорошо играешь на рояле?

Он взял ее за подбородок. Его грубоватые жесты пугали детей. Дениза опустила голову и промолчала.

На другой день госпожа Эрпен уже могла встать, а два дня спустя порадовала домашних, появившись в столовой к завтраку в простом белом платье. Господин Эрпен в волнении встал из-за стола, подвел ее под руку к стулу и велел Эжени подать бутылку шампанского. Бутылка, почти нетронутая, была выпита в тот же вечер на кухне Куртегезом, который по такому случаю спел громче обычного.

Не плачь, моя Сюзетта.

После этого эпизода Дениза окончательно вышла из повиновения.

— Ничего не понимаю, — удивлялась мадемуазель. — Я еще не встречала такой умной девочки. Я люблю ее всем сердцем, знаю, что и она меня любит и вовсе не хочет меня огорчать. И все-таки ничего не могу от нее добиться. Это какая-то ненормальность.

Будь мадемуазель Пероля наблюдательнее, она заметила бы, что все предосудительные поступки Денизы делались с расчетом рассердить или возмутить мать. Госпожа Эрпен, всегда подтянутая, элегантная, требовала от девочек безупречной опрятности. Дениза считала делом чести ходить замарашкой. Однажды мадемуазель Пероля застала ее за тем, что она пачкала угольной пылью свои белые башмачки. Воспитательница расплакалась и заявила, что больше не в силах заниматься такой злой девочкой. Когда для Денизы настало время первого причастия, родители долго обсуждали, как с нею поступить, и в конце концов решили, что на будущий год поместят ее в пансион Св. Иоанна.

X

Монастырь Св. Иоанна, занимавший несколько старинных зданий, уступами спускающихся к реке между Лувье и Пон-де-Лэром, представлял собою католическое учебное заведение, которому местная промышленная аристократия уже целое столетие доверяла воспитание своих дочерей. Монахини покинули его в 1905 году,[15] и их заменили сестры-мирянки. Начальница, мадемуазель д’Обрэ, высокая и полная, носила черное шелковое платье и всегда держала белые пухлые руки скрещенными на животе. Когда она шла по двору или входила в класс, глаза ее бывали опущены, но из окон своего флигелька, стоявшего у входа в монастырский двор, она следила за воспитанницами проницательным, умным взглядом. Эта женщина, никогда не выходившая за стены монастыря, отлично знала историю и все тонкости иерархического положения каждой семьи. Она понимала, что Элен и Франсуаза Паскаль-Буше, миловидные белокурые девочки с ясным выражением лица, принадлежат к тому миру, в который никогда не проникнуть Денизе Эрпен — девочке с суховатыми, малопривлекательными чертами, которую привезла в монастырь чересчур нарядная мать. Но настоятельница старалась восстановить среди воспитанниц то равенство перед Богом, которое отвергалось их тщеславными родителями.

Каждое утро, без пяти восемь, ученицы должны были собираться на дворе, выстраиваться в шеренги и стоять не шевелясь. Все были с длинными косами, спускавшимися на спину. Ровно в восемь, при первом ударе часов, настоятельница выходила из своего домика, направлялась вдоль рядов и выбирала какую-нибудь девочку, взяв ее за руку. То бывала воспитанница, либо отличившаяся в учении или набожности, либо такая, которую она хотела, по причинам ей одной известным, возвысить или реабилитировать в глазах подруг. Затем она направлялась к часовне, по-прежнему держа избранницу за руку, а остальные следовали за ними попарно. Этот ритуал не был лишен величия, а благодаря томительному ожиданию, которое ему предшествовало, он производил на девочек особенно внушительное впечатление. В первый год своего пребывания в монастыре Дениза была одной из тех, которые чаще всего удостаивались этой чести.

Год, когда Дениза должна была принять первое причастие, был для нее временем восторженной набожности. Она подвергала себя лишениям: не ела после завтрака шоколада и фруктов, по два дня воздерживалась от беседы. Она давала себе обет платить добром за зло, а в дни каникул, когда возвращалась на улицу Карно, она, к изумлению сестер, дарила им самые драгоценные вещицы из числа тех, что тщательно хранились в ее шкафу. Так, она подарила Сюзанне сервиз из стекла с прожилками, который она выиграла на ярмарке; девочка разбила его почти тут же; Дениза расплакалась, но подошла к Сюзанне и поцеловала ее. Эжени вздумала было дурно отозваться об ее матери, но Дениза сразу же прервала ее и прочла ей проповедь о злословии. Ее охватило горестное удивление, когда она поняла, что, несмотря на все ее стремление к святости, ее духовный наставник, аббат Гиймен, по-прежнему не уверен в ней. Это был молодой священник, очень красивый; когда к нему обращались, он заливался румянцем. Однажды, когда она пыталась описать ему свою внутреннюю борьбу и свои достижения, он ей сказал: «Дениза, вы как пламя; вы сжигаете все, к чему только прикоснетесь».

Тут она подумала, как раньше на пляже: «Люди несправедливы». Когда аббат Гиймен, краснея, учил, что надо избегать нечистых помыслов и плотского греха, за которые нас ждут вечные муки в адском пламени, она чувствовала себя грешной и несчастной. Вокруг нее сто девочек в черных передниках слушали аббата с явным равнодушием. От передничков исходил кисловатый запах — пахло щелоком и чернилами. Дениза думала о том, что матери ее суждены вечные страдания, еще более страшные, чем те, которым язычники подвергали святых мучениц. Кое-кто из подруг, выросших в деревне и хорошо знавших физическую сторону любви, достаточно ясно растолковал ей, что такое плотский грех. Она представляла себе мать и доктора Герена лежащими друг возле друга. Она вновь видела, как доктор Герен выходит из своего кабинета в переднюю, пропахшую аптекой, и ей казалось, что она все еще чувствует на подбородке прикосновение его жестких пальцев.

Когда мать впервые привезла ее в монастырь, при взгляде на большие белые строения на берегу реки Дениза восприняла их не как темницу, а как убежище. Тут, за высокими стенами, стоящими под защитой суровых башен, никто не заговорит с ней о доме на улице Карно, который она про себя называла «проклятым». Кто здесь, в тщательно запираемых двориках, знает, что доктор Герен каждый вечер приходит в их дом играть на скрипке, в то время как господин Эрпен сидит в клубе? Кто здесь знает, как госпожа Эрпен потешала прислугу стенаниями, когда узнала, что доктор предпочел ей сиделку? Но мало-помалу Дениза обнаружила, что ее история известна всему монастырю. Весь свет, казалось, занят домом на улице Карно. В часовне ей чудилось иной раз, что черные проворные бесы шныряют между скамьями, прижав локти, как господин Лесаж-Майль, и шепчут: «У Денизы Эрпен мать блудница; она с доктором Гереном творит плотский грех».

Некоторые девочки никогда с ней не играли. Несмотря на все старания учительниц, во время перемен воспитанницы разбивались на замкнутые группы. Элен и Франсуаза Паскаль-Буше, верховодившие в самой влиятельной группе, здоровались с Денизой при встречах в коридоре или в строю; они были ласковые и воспитанные, но в тоне их чувствовалось, что у них нет желания сойтись с нею поближе. Денизу это тем более огорчало, что она считала их очень красивыми. Она страстно желала заслужить их любовь, поразить их ловкостью в игре или самопожертвованием. Быть может, именно эту неистовость желания и имел в виду аббат Гиймен, когда говорил: «Дениза, вы как пламя…»

Между тем как-то перед прогулкой, которую воспитанницы совершали по четвергам, одна из самых видных девочек этой компании, Сабина Леклер, спросила у Денизы, не хочет ли она пойти в паре с нею.

Для Денизы это было великой радостью. Идя по тропинке, которая вилась вдоль реки под склонившимися над ней ивами, девочки оживленно щебетали. Дениза разоткровенничалась, и ей показалось, что она обрела близкую подругу. На следующий день в первую перемену, она подошла к Сабине и предложила поиграть.

— Нет, зачем же, — ответила та, засмеявшись. — У меня есть подруги.

— А как же вчера? — вырвалось у Денизы.

— Вчера было просто так, — ответила Сабина. — Мне только хотелось узнать, какая ты, о тебе ведь рассказывают разные разности.

Сабина Леклер присоединилась к своим. В тот год девочки увлекались игрой в серсо, с палочками и обручами, обтянутыми полосками красного бархата и золотой тесьмы. Но бархат вскоре отклеивался, и тогда обнаруживалось некрашеное дерево, казавшееся безобразным, унылым и жалким.

XI

После того как компания Паскаль-Буше отвергла Денизу, она сблизилась с другой группой, которая нравилась ей меньше, зато лучше к ней относилась, ею верховодила Берта Пельто, дочь пон-де-лэрского нотариуса. У этой толстушки было действительно доброе сердце. Дениза подружилась с ней. Когда наступили пасхальные каникулы и им надо было разлучиться, они были этим очень огорчены. Берта сказала Денизе:

— Раз мы с тобой обе едем в Пон-де-Лэр, я попрошу маму, чтобы она как-нибудь пригласила тебя к нам.

Это приглашение стало для Денизы самым важным, самым лучезарным событием той весны.

Не без тревоги возвращалась она в дом на улице Карно, где ей предстояло провести две недели. Госпожа Эрпен на расстоянии превратилась для нее в грозное чудовище. Она ненавидела мать и сама упрекала себя за это. Вразрез со сложившимся у нее безобразным, отталкивающим образом матери, она сразу же была очарована, вновь увидев эту еще совсем молодую, полную жизни даму. На госпоже Эрпен было новое платье из молочно-синего крепона, показавшееся Денизе после черных монастырских передников радостным, как весна. За завтраком госпожа Эрпен старалась обворожить дочерей и мужа, была кокетлива, мила, нежна, насмешлива, — и в несколько минут завоевала их сердца.

Дом и сад показались Денизе крохотными, но вновь видеть их доставляло ей радость, которой она и сама не ожидала. В первый вечер, лежа в постели, она с удовольствием прислушивалась к паровозным гудкам. В шесть часов утра ее разбудили куранты училища Боссюэ; они играли «Венецианский карнавал», запинаясь перед некоторыми нотами, словно живой человек. Дениза встала и подошла к окну, чтобы посмотреть на улицу; сквозь серые сумерки виднелись рабочие в картузах, входившие в закусочную. Дениза оделась и спустилась в кухню. Викторина устроила ей торжественный прием; она приготовила к завтраку ее любимые блюда: пудинг из макарон и цыпленка с маслинами. Куртегез смущался в ее присутствии, называл ее теперь «мадемуазель Дениза» и уже не обращался к ней на «ты». Все семейство отправилось к поздней мессе в церковь Зачатия, и Денизе позволили подняться на хоры, к господину Турнемину. На паперти господин Эрпен молча отделился от жены и пошел вперед. Доктор Герен рассматривал в это время скульптуру портала, но обернулся в тот самый момент, когда мимо него проходила госпожа Эрпен с детьми.

Тогда Дениза поняла, что за лицемерной, спокойной видимостью в их семье все осталось по-прежнему. В понедельник госпожа Эрпен сказала, что ей придется съездить в Руан, чтобы навестить бедную больную мамочку. Дениза хотела было тоже поехать, но мать с недовольным видом отказалась взять ее с собой. В виде утешения отец повел ее к себе в контору. Она любила бывать на складах, где пахло шерстью и салом, ей нравились огромные тюки, на которые отец подсаживал ее, когда она была маленькой. Аристид Эрпен, дремавший в кресле, встал и подарил внучке двадцатипятифранковую золотую монету. Вечером, к обеду, госпожа Эрпен не вернулась.

— Мама, должно быть, опоздала на поезд в пять сорок девять, — сказал господин Эрпен с напускной непринужденностью. — Она подождет шесть десять.

— Девочки проголодались, сударь, — ответила с упреком мадемуазель Пероля, — им надо ложиться.

— Накормите их, — сказал он, — а я подожду.

Госпожа Эрпен приехала только в восемь. Дениза надеялась, что отец встретит ее сурово. А он только сказал:

— Как ты задержалась.

Она ответила:

— Я опоздала на поезд. Такая глупость: запирают двери за пять минут до отхода.

— Я так и думал, — сказал господин Эрпен, гордо взглянув на мадемуазель Пероля.

Денизе хотелось бы, чтобы он закричал; в это мгновение она пожалела, что родилась не мужчиной, а то она швырнула бы эту улыбающуюся женщину на пол, стала бы бить ее и терзать. Ничего подобного не произошло. На другой день госпожа Эрпен была еще жизнерадостнее и ласковее, муж ее — влюблен и покорен, как никогда.

Прошло дней пять, и Дениза стала беспокоиться, что нет весточки от Берты Пельто. Она поделилась с мадемуазель Пероля, потом с матерью.

— Я буду крайне удивлена, если госпожа Пельто пригласит тебя, — довольно желчно ответила госпожа Эрпен. — Она подруга твоей бабушки, а ее муж наш нотариус, но ни я у них, ни она у нас никогда не бывали, и я не намерена делать первые шаги.

— Но, мама, Берта три раза просила меня… А когда мы в монастыре прощались, она даже сказала: «Мне очень хочется, чтобы ты познакомилась с моим братом».

— Берта дурно воспитанная девочка. Она говорила, не спросившись у матери…

— Но, мама, мы с Бертой Пельто неразлучны… Мадемуазель д’Обрэ даже упрекнула меня за это… Однажды она сказала, глядя на нас, что не любит, когда подруги чересчур отстраняются от других.

— И она вполне права, — сказала госпожа Эрпен. — Повторяю, что, Берта, возможно, и очень расположена к тебе, но если бы ее мать хотела тебя пригласить, так она и пригласила бы.

— Мама, а вы не могли бы позвонить, чтобы узнать…

— Разумеется, я не могу клянчить, чтобы тебя пригласили, — ответила госпожа Эрпен.

Но, видя, что Дениза готова заплакать, она добавила неожиданно ласково:

— Уж в крайнем случае я могу позвонить и пригласить твою подругу к нам.

Дениза запрыгала и заплясала от радости. Она подумала, что еще приятнее будет видеть Берту дома, в своей собственной комнате, показать ей свои книги и игрушки. Но надежды не оправдались. Госпожа Пельто ответила, что «очень сожалеет, просит извинения, но Берта уже приглашена на все дни до конца каникул». Для Денизы это было большим горем.

Когда она вернулась в монастырь, мадемуазель д’Обрэ вызвала Берту к себе в кабинет и долго с ней говорила. Когда девочка вышла, Дениза поспешила к ней.

— Что она тебе сказала?

Берта была смущена, колебалась, она взглянула на окно, из которого начальница наблюдала за воспитанницами, потом увлекла Денизу в самый дальний уголок двора, под навес.

— Она запретила говорить тебе, а я не хочу, чтобы ты думала, будто это я. Оказывается, мама приезжала к ней и упрекнула ее за то, что я тебя пригласила к нам. И она мне сказала: «Я не могу одобрять или осуждать пожелания, которые мне высказывает насчет вас ваша мать, но мой долг сказать вам, что лучший способ не огорчать Денизу Эрпен, это поменьше дружить с ней…» Я не решилась ничего возразить. Как это неприятно!

Дениза не спросила, почему госпожа Пельто недовольна их дружбой. Она знала почему. И она озлобилась. Она перестала доверять Берте Пельто, начальнице, подругам. Чтобы возвыситься над ними, она решила «быть во всем первой». И она достигла этого. В течение трех лет она каждую неделю заслуживала отличие за успехи в науках. Зато она уже никогда не получала награды за поведение. Она стала такой же строптивой, какой была когда-то на улице Карно. В тринадцать лет она говорила начальнице, не смущаясь и смотря ей в глаза:

— Но я, по крайней мере, не лицемерка.

Ее восторженная набожность внезапно исчезла в тот день, когда Берта передала ей слова мадемуазель д’Обрэ. Только уроки музыки, которые давал ей старик Турнемин, умеряли на несколько часов в неделю ее отчаяние. Он приходил по понедельникам и четвергам, целовал ее в лоб и спрашивал:

— Занималась?

— Да, много, — отвечала она.

Редко бывало так, чтобы она действительно занималась. Исключительно одаренная, она без труда разбирала любые вещи. С первых же тактов Турнемин засыпал и просыпался только к концу пьесы. Тут она принималась упрашивать его:

— Сыграйте мне Прелюдию, Хорал и Фугу.

Он начинал играть, и его проворные, пухлые руки извлекали из старого рояля дивные мелодии; Дениза плакала.

— Какая ты глупенькая, — говорил он, — это прекрасно, слов нет, но зачем же плакать?

При подругах она бы не заплакала.

— Вы гордячка, Дениза, — говорил аббат Гиймен, с грустью смотря на нее. — Гордец не верит в самого себя, и поэтому-то ему и нужна поддержка. Смиряясь перед Господом, вы обрели бы уверенность в его доброте; перед его лицом вы почувствовали бы себя такой же, как все другие девушки, и избавились бы от своих тревог. «Ибо тот, кто унизит себя, будет возвеличен, а кто возвеличит себя — будет унижен».

Дениза не хотела унижаться. Она радовалась, когда учительницы говорили: «Дениза на редкость умная девочка, но несносная». Она была непримирима к несправедливости, и ей одновременно хотелось играть роль и угнетаемой праведницы, и бунтующей мстительницы. Она всегда делала уроки скорее всех, и поэтому у нее хватало времени тайком писать во время уроков романы и драмы, добродетельная героиня которых то искореняла всех своих врагов, то сама гибла на плахе. Однажды начальница отобрала у нее такую тетрадь. Прочитав ее, она пригласила к себе госпожу Эрпен и заявила, что ее дочь слишком восторженная девушка, чтобы находиться вместе с другими, что она сожалеет об этом, ибо очень расположена к Денизе, но просит после летних каникул не привозить Денизу в монастырь.

XII

Хотя господин Коливо и построил для буржуазных семейств Пон-де-Лэра не один десяток совершенно одинаковых кирпичных домов, он так и не заметил, что все они страдают одной и тою же весьма досадной особенностью: камины нижнего и второго этажей представляли собою как бы два отверстия слуховой трубки. Так, на улице Карно в комнате Денизы было слышно все, что говорилось внизу, в маленькой гостиной. Однажды, лежа с романом Вальтера Скотта на ковре у камина, она услышала из открытого дымохода голоса матери и доктора Герена, они говорили о ней:

— Уверяю тебя, она меня очень тревожит, — говорила госпожа Эрпен. — Не знаю, может быть, раньше я и была пристрастна к ней, но она действительно стала маленьким чудовищем… Дух противоречия в ней прямо-таки невероятный; подумай, вчера вечером, рассчитывая сделать ей удовольствие, я предложила пойти с ней на «Сирано», на гастроли труппы Барэ. Она отказалась, и очень сухо… Послушал бы ты, каким гоном она мне отвечает… Я пробовала быть с ней ласковой, пробовала быть суровой. Чем больше ее наказываешь, тем более она ожесточается.

— Никогда не следует принимать симптомы за причины, — прозвучал отчетливый голос доктора. — Когда речь идет о болезни, симптомы могут быть сигналами скрытого нарушения, весьма далекого от того места, которое кажется пораженным. Головная боль может быть следствием заболевания почек… То же и с психическими расстройствами… Я наблюдал за ней; у нее твердый характер, и, по-видимому, высокие нравственные идеалы, но что-то мучает ее… быть может, наши отношения.

— Да что ты! — возразила госпожа Эрпен. — Девочке тринадцать лет. Ей это и в голову не приходит. Правда, мадемуазель Пероля говорила мне, что она интересуется сплетнями.

— Тут нужна большая осторожность и снисходительность, — сказал доктор. — На твоем месте я попробовал бы поместить ее на несколько лет в совершенно новую среду… Это свело бы на нет все неприятные ассоциации… Почему бы не устроить ее в Руан, в лицей?

— В лицей? — повторила госпожа Эрпен. — Но ни одна девушка из нашей среды не учится в лицее.

— Тем лучше, — сказал доктор, — перемена обстановки будет еще разительнее.

Потом на несколько секунд голоса умолкли.

— Правда, — добавила наконец госпожа Эрпен, — если она будет учиться в Руане, то может жить у мамы. Я навещала бы ее. Это было бы очень удобно.

Дениза, не вставая с ковра, со злостью сжала зубы. Никто в этом отвратительном мире не говорит правду. Мама и доктор Герен, обращающиеся друг к другу при людях не иначе как «сударыня» и «сударь», — наедине говорят на «ты». Накануне Дениза была у бабушки Эрпен и довольно презрительно упомянула там о частых посещениях доктора, а старухе не удалось совладать со своей ненавистью к невестке и скрыть, что ей все известно.

— Я сама устроила Эжени к твоей матери, чтобы хоть немного знать, что у вас творится, но Эжени обернулась против меня, — сказала она.

Между тем бабушка Эрпен собиралась в тот же вечер приехать к ним обедать, она будет называть маму «дорогая крошка», она будет хвалить обед и скажет с покровительственной улыбкой: «Здравствуйте, Эжени». Все те, к которым ее учат относиться как к существам священным, поступают дурно. Единственное исключение отец, но он — человек слабый, всегда безмолвный и уставший.

Погрузившись в эти размышления, Дениза не заметила, как ушел доктор. Вдруг дверь ее комнаты отворилась. Перед ней стояла госпожа Эрпен. Для Денизы не было ничего неприятнее этих внезапных вторжений. Няня, а потом мадемуазель объяснили ей, что, прежде чем войти в комнату, надо непременно постучаться. А взрослые не придерживаются этого правила, которое они сами же установили.

— Что ты тут делаешь, Дениза? Ведь я тебе запретила ложиться на пол в только что выглаженном платье… У меня сейчас полчаса свободных, потом я уеду; хочешь немного поиграть со мной? Можем сыграть в четыре руки или поаккомпанируй мне… как хочешь.

Госпожа Эрпен, только что вышколенная доктором, поднялась к дочери с намерением завоевать ее.

— Н-нет, — проговорила Дениза недовольным тоном. — Я читаю интересную книгу. Неужели даже во время каникул…

— Хорошо, хорошо, — ответила госпожа Эрпен; она была удивлена и в душе глубоко разочарована. — Мне просто хотелось доставить тебе удовольствие. Но тебя трудно понять.

Она окинула внимательным взглядом комнату, поставила на место вазу, повторила «трудно понять» и затворила за собою дверь. Минуту спустя до Денизы донеслось ее пение; она внимательно слушала и втайне была обворожена. Дениза узнала «Путевой столб» Шуберта — романс, которому особенно любила аккомпанировать, потому что партия фортепьяно очень нравилась ей. Сила и полнота голоса матери покоряли ее. Она не испытывала такого чарующего впечатления, когда видела, как поет мать. Дениза была еще слишком молода, чтобы разобраться в этом впечатлении, а между тем оно было вполне правильно, ибо во время пения жеманные гримаски Жермены напоминали о том, что она как женщина во многом уступает певице. Госпожа Эрпен пела полчаса, потом рояль умолк. В растворенное окно издали доносился грохот ткацких станков. На улице прозвучал звонок велосипедиста. Раздался паровозный гудок. Дениза вышла в сад.

В течение всех каникул она была настроена по отношению к матери очень враждебно. Госпожа Эрпен снова повезла детей на нормандское побережье, но на этот раз в Рива-Белла, около Кана. Шарлотта и Сюзанна (особенно Сюзанна, ибо Шарлотта иногда завидовала Денизе) стали подражать старшей. Теперь и они проникли в домашние тайны, и в отсутствие мадемуазель, на пляже, три девочки без конца шептались о докторе, госпоже Эрпен и обеих бабушках. «Бабушка Эрпен очень сердится, зато другая на стороне Жермены». Между собой они называли мать по имени: Жермена. «Сегодня Жермена злющая-презлющая» или «Жермена словно сахар или мед: у нее в столе письмо, от которого несет аптекой».

— Не занимайтесь болтовней, играйте! Играйте! — говорила мадемуазель Пероля.

— А мы играем, мадемуазель, мы играем в разговор.

Мадемуазель Пероля в смущении отступала.

Вернувшись с моря, госпожа Эрпен сказала мужу, что так как Денизе теперь почти четырнадцать лет и ей нужно серьезно учиться, а в монастыре отказываются от нее, она хочет поместить ее в лицей Жанны д’Арк в Руане, с тем чтобы она жила у госпожи д’Оккенвиль.

— Отличная идея, — ответил отец, — но я хочу, чтобы по воскресеньям она приезжала в Пон-де-Лэр. С детьми надо поддерживать постоянное общение.

— Как ни старайся, никакого общения не получается, — сказала госпожа Эрпен. — Дети всегда несправедливы…

XIII

Мадемуазель Кристиана Обер, преподавательница лицея Жанны д’Арк, с любопытством оглядела свой новый класс. Еще совсем юная, она сама удивлялась, что стоит на кафедре. Дениза видела за ее спиной, на стене, портрет Декарта и черную доску, на которой были начерчены окружность и тангенс. Как только мадемуазель Обер заговорила, ее голос обворожил девушек. Она сказала, что хочет познакомиться с ними и поэтому в виде первого задания просит их рассказать о себе.

— Назовите работу «Воспоминание детства» и можете или рассказать мне о том или ином действительном событии, которое вам особенно дорого, или, наоборот, сочинить какую-нибудь историю — как хотите… Странички четыре… Главное, избегайте искусственности. Работу сдайте мне завтра утром.

Затем она сказала, что так как у девочек еще нет ни книг, ни приготовленных уроков, она посвятит занятие чтению отрывков из Паскаля.[16]

— «Природа человеческая, — читала мадемуазель Обер, — вся — познание, вся — любовь; невзгоды наши и горести происходят от того, что среда, в которой мы живем, не может утолить нашей жажды познания и нашей потребности любить».

«Как это верно! — думала Дениза, не отрывая горящего взгляда от мадемуазель Обер. — Как верно! Ничто не может утолить моей жажды. Все пошло, отвратительно, а между тем я сознаю, что я вся — любовь…»

— «Мне неизвестно ни кто ввел меня в мир, ни что такое мир, ни что такое я сам, — читала мадемуазель Обер. — Я в страшном неведении обо всем; я не знаю, что такое мое тело, мои чувства, моя душа и та часть меня, которая порождает эти мысли, которая размышляет обо всем сущем и о самой себе и не знает самое себя, как не знает и всего остального. Я вижу жуткие просторы вселенной, окружающие меня, и чувствую себя привязанным к крошечному клочку этого безмерного пространства, но я не постигаю ни почему я помещен именно в это, а не в другое место, ни почему то малое время, которое мне дано жить, совпало именно с этим, а не с другим моментом вечности, которая предшествовала мне и последует за мной. Со всех сторон я вижу одни лишь бесконечности, среди которых я — не более как атом и тень, существующая лишь мимолетное, неповторимое мгновение. Все, что я знаю, — это что скоро мне предстоит умереть, но особенно непостижима мне именно смерть, которой мне не избежать…»

Никогда еще не слышала Дениза таких возвышенных и горестных слов. Она была потрясена. Мадемуазель Обер начала объяснять прочитанное, она представила огромный шар, который бесконечно вращается во тьме и является всего только капелькой грязи. Она доказала, что современная наука сделала лишь еще более изумительными и более загадочными те две бесконечности, которые страшили Паскаля. Кристиана Обер жила одна, неподалеку от лицея, в квартирке, единственным украшением которой, помимо книг, были маски Паскаля и Бетховена. Слушая мадемуазель Обер, Дениза посматривала на свою соседку, рыжеволосую бледную девушку, и спрашивала себя: зачем Бог поместил это красивое создание на шар, вращающийся во тьме? Потом, любуясь лицом мадемуазель Обер, вслушиваясь в ее безупречные фразы, в которых слова размещались столь непринужденно, она почувствовала горячее желание заслужить ее любовь.

После уроков Дени за вернулась к бабушке. Госпожа д'Оккенвиль жила в прелестном, но обветшавшем особняке на улице Дамьет между Сент-Уэном и Сен-Маклу. Судя по изяществу старинных домов, в XV–XVI веках это был богатый квартал, но со временем, как обычно случается в центре больших городов, он стал простонародным и бедным. Денизу он приводил в восторг: причудливые названия улиц, деревянные дома с высокими остроконечными кровлями, окна с маленькими квадратиками мутных, неровных стекол — все это ей напоминало любезного ее сердцу Вальтера Скотта. Чтобы добраться до бабушкиного дома, ей приходилось идти по длинному сводчатому проходу. Калитка приводила в движение зубчатое колесо, увешанное колокольчиками. Затем входивший попадал в тесный дворик, который окружали стены особняка, богато украшенные барельефами.

Позади дома находился небольшой, запущенный, поэтичный сад. Над фонтаном, заросшим диким ирисом, грустили ивы. За деревьями виднелись башни Сент-Уэна. Госпожа д’Оккенвиль жила в этом доме с одной-единственной прислугой, безобразной карлицей Луизой, которая находилась при ней уже сорок лет. У госпожи д’Оккенвиль не было состояния, и дочь ее, благодаря щедрости мужа, постоянно поддерживала ее. Поэтому старая дама воздерживалась от малейшей критики поступков своей дочери. Говорили, будто в свое время она была легкомысленной. Теперь она поощряла связь дочери, и та, отправляясь в Руан на свидание с любовником, всегда имела возможность сказать. «Мне надо навестить мамочку».

В глазах Денизы бабушка и Луиза представляли собою существа, которые трудно было причислить к человеческому роду. Она отвечала на их вопросы с благожелательной снисходительностью, как взрослые отвечают детям. Когда она первого октября вернулась из лицея с сумкой под мышкой и услышала у калитки легкий перезвон колокольчиков, ей показалось, что это первые такты Гимна освобождения. Она взбежала по ступенькам крыльца, бросила сумку на диван и воскликнула:

— Добрый вечер, бабушка!

— Добрый вечер, дорогая, — ответила госпожа д’Оккенвиль. — Что ж, тебе, надеюсь, не слишком забили голову, и, надеюсь, у вас хоть нет педагогов-мужчин?

— Нет бабушка, у нас учительница, которая кажется просто ангелом.

— Может быть, ты мне немного поиграешь? Сыграй свою Прелюдию.

В представлении госпожи д’Оккенвиль Шопен был автором одной-единственной прелюдии, а именно прелюдии о каплях дождя, и пьеса эта в ее устах стала «Денизиной», потому что ассоциировалась с внучкой. Она любила слушать эту прелюдию оттого, что узнавала ее, и очень гордилась этим достижением.

— Сегодня нет, бабушка. Мне надо готовить уроки.

Она поднялась в свою комнату. По дороге из лицея домой, в саду Сольферино, где пожилые женщины в черном наблюдали за играми детишек в клетчатых фартучках, она думала о том, что надо с первого же раза дать понять этой похожей на ангела и уже горячо любимой учительнице, что представляет собою ее жизнь. «Воспоминание детства»… Она не отрываясь написала нижеследуюший рассказ, который мадемуазель Обер, проверяя на другой день тетради, прочла с удивлением.

ВОСПОМИНАНИЕ ДЕТСТВА

Мне было десять лет. Мы жили в большом городе в северной Европе, где мой отец был посланником. Я была хилой девочкой и часто покашливала. Большую часть времени я проводила в детской, где было тепло, как в парнике. Как сейчас, вижу наш сад, моих братьев, которые скакали верхом на черных пони, и маму замечательной красоты (Эпитет неопределенный, — написала мадемуазель Обер на полях), белокурую и хрупкую, которая отдыхала на террасе, увитой цветами… Но так длилось недолго. Маму нашли умирающей, залитой потоком алой крови (слово алой мадемуазель Обер зачеркнула), и вскоре могилу ее закрыли цветы и оросили слезы. На чело моего отца легла складка, которая так и осталась у него навсегда. Прошли годы. Я сама тоже сильно хворала. Наконец отец представил меня мачехе; молодость и изящество этой маленькой женщины вернули мне немного жизнерадостности. Она заботилась обо мне и играла со мной, как с куклой. Словно сейчас вижу, как мы с ней сидим на полу и играем в гости. Потом ей наскучило это ребячество, а также отсутствие отца, которого постоянно задерживала работа в посольстве, и она стала искать утешения в американской колонии и, вероятно, нашла его. (Да это целая биография! — написала мадемуазель Обер.)

Когда отец обнаружил ее измену, его горе было так велико, что он во второй раз утратил вкус к жизни. Вечерами он запирался в своей комнате, и я его уже больше не видела. Кроме него, я в жизни ничем не дорожила. В его покровительстве заключался весь смысл моего существования. Борьба с житейскими невзгодами казалась мне возможной только под защитой его силы. (Преувеличение! — отметила мадемуазель Обер. — «Что за странная девочка», — подумала она.) Однажды, засыпая, я мысленно взяла с него обещание: «Папа, ты никогда не расстанешься со мной». Мне снился сон, мучительно сдавивший мне виски, но вдруг он оборвался. Я в ужасе открыла глаза. Стояла глухая ночь. Мне казалось, что рот мой полон крови — я чувствовала ее пресный вкус. (Какое мрачное воображение! — заметила мадемуазель Обер.) Завывал ветер. Я вскочила с постели, чтобы убедиться, что отец тут, и успокоиться. Я отворила дверь их комнаты… Кровать была пуста… Мачеха не пришла домой… Меня придавила страшная тяжесть, которую испытывают дети, когда их охватывает отчаяние, которого они сами не понимают. Где папа? Я направилась в его кабинет… Он находился там; он плакал. Сидя за письменным столом, он сжимал голову руками и тяжко вздыхал. Я видела его поникшее лицо, слезы на длинных ресницах, затуманившие его взор (Штамп, — написала мадемуазель Обер, но все же вздохнула), дрожащие губы, две скорбные морщинки в углах рта. В этот миг он поднял голову, и я увидела его светлые, обезумевшие глаза, с мольбой обратившиеся к портрету мамы… Рот его приоткрылся, и раздался стон, словно то стенал смертельно раненный зверь. (Не особенно удачно, — заметила мадемуазель Обер.) И вдруг в его запрокинутом лице я узнала лицо брата, каким оно было однажды, когда он упал со своего пони. Лица были одинаковые. Отец был ребенок, трогательный ребенок, и в нем не оставалось и следа мужской воли. Куда делись его стойкость, его сила? У человека, которого я считала идеальным, оказался недостаток. (Небольшой, — написала мадемуазель Обер.) Он предстал предо мной одновременно и величественным и жалким. Кто утешит его? Кто его защитит? Я поняла, что и он всего лишь атом перед лицом неведомых сил. (Тут был бы уместен тон попроще, — заметила мадемуазель Обер.) В эту минуту мне хотелось бы броситься к обожаемому отцу, обнять его колени. Но меня охватило чувство благоговения, и я бесшумно выскользнула из кабинета. Кроватка снова приняла мое продрогшее тело. Я была подавлена темной силой, властвующей над людьми. Я знала теперь, что доверие, безмятежность и надежды недолговечны и что человеку суждено страдать, даже не зная цели этих страданий. Охваченная безграничным презрением к неодолимым силам, которые властвуют над людьми, я погрузилась в утешительный сон.

Мадемуазель Обер еще раз внимательно прочла все сочинение и надписала наверху: «Своеобразно. Излишняя восторженность. Язык очень живой, но порой напыщенный. Злоупотребляете эпитетами». Она колебалась, какой поставить балл, потом решила: 6 ½. И все же она подумала, что черноволосая девушка, сидящая в последнем ряду, — самая интересная ученица в новом классе.

Встретив во дворе директрису, мадемуазель Обер спросила:

— Вы знаете, сударыня, мою ученицу Денизу Эрпен?.. Разве она лишилась матери?

— Почему? — удивилась директриса. — Откуда вы это взяли? Да нет. Я отлично знаю… Семья ее живет в Пон-де-Лэре. Мать сама привезла ее к нам, и девочка удивительно на нее похожа.

— Странно, — заметила мадемуазель Обер.

XIV

Хотя теперь Дениза и жила у бабушки, она была от нее очень далека. Она относилась к ней как к автомату, все реакции которого можно заранее предвидеть, и поэтому ей никогда и в голову не приходило поговорить со старушкой откровенно. Она знала, что от бабушки можно ожидать три рассказа — о том, как она выходила замуж: «Мой дорогой Адеом был нормандец, я происходила из Берри, и мы так никогда и не узнали бы друг о друге, если бы не монсеньор де Кабриер…», затем рассказ о том, как дорогой Адеом в 1871 году воевал с пруссаками, и, наконец, о том, как был продан замок Тюисиньоль — колыбель рода д’Оккенвилей. Дениза знала также, что если кто-нибудь из старинных подруг бабушки приедет, чтобы провести с нею вечер, она непременно вызовет внучку и скажет: «Теперь сыграй нам свою Прелюдию». Дениза несколько раз пробовала угодить бабушке, сыграв какую-нибудь другую пьесу, но вскоре поняла, что всякая перемена огорчает и волнует старушку.

Отношения между Денизой и бабушкой установились сердечные, но поверхностные; зато Дениза испытала на себе за время пребывания в Руане два сильных, хоть и совершенно различных влияния. Во-первых, влияние мадемуазель Обер, которая научила ее писать совсем просто и переносить личные огорчения в план философских раздумий. Но Кристиана Обер, будучи верующей и, несомненно, янсенисткой, принимала как неизбежное разлад между устремлениями человека и его ничтожностью; Дениза же Эрпен была бунтовщицей; считая мир жестоким и мелочным, она хотела либо бежать из него, либо его изменить. Очень быстро она заняла в лицее господствующее положение, стала первой ученицей в классе и кумиром преподавателей.

Другое влияние, оказанное на Денизу, исходило от трех юношей, которые вместе с нею тем же поездом выезжали из Руана по субботам вечером и возвращались в понедельник утром. Из этих трех юношей один, Бертран Шмит, отправлялся в Эльбёф, двое других — Бернар Кенэ и Жак Пельто — в Пон-де-Лэр. Жак Пельто был сыном нотариуса, а сестра его Берта училась вместе с Денизой в монастыре. В 1912 году Жаку было пятнадцать лет, двум другим по семнадцати. Все трое были очень развиты и начитанны, они ввели Денизу в совершенно новый для нее мир.

Самым выдающимся в этом кружке считался Бертран Шмит, но Денизу более привлекал Жак Пельто. Ей нравилось его немного хрупкое сложение, тонкое лицо и прекрасный лоб, на который спадала широкая прядь каштановых волос. А быть может, и какая-то глухая, неосознанная обида на госпожу Пельто, которая была настроена к ней враждебно, внушала Денизе желание понравиться, больше чем кому-либо, именно ее сыну?

Бертран Шмит весь год руководил чтением Денизы. Он познакомил ее с Барресом, Жидом, затем с Лафоргом, Рембо. Потом под влиянием Руайе, своего «проффила» (профессора философии), рьяного стендалиста, он дал ей прочесть «Красное и черное». Чудесная книга для молоденькой строптивой девушки! Бертран не собирался принять после отца управление их заводом в Эльбёфе; ему хотелось продолжать ученье в Париже, потом писать.

— Но что именно писать, Бертран?

— Не знаю еще. Может быть, романы… Когда я читаю Диккенса или Толстого, мне всегда хочется включить людей, окружающих меня, — вас, Мориса, Бернара, родителей, — в книгу, которую я читаю… Впрочем, я так говорю, а сам думаю, что, начни я писать, — получится нечто отвратительно-пошлое.

Бертран был мечтатель и изъяснялся несколько косноязычно. Жак, более яркий, более целеустремленный, критиковал янсенизм мадемуазель Обер. Однажды он очень порадовал Денизу, сказав:

— Вчера я встретил вашего отца и говорил с ним о вас… Он умный.

— Встретились с папой? — удивилась Дениза. — Что же он вам сказал?

— Да уж не помню… Впрочем, вот: мы говорили о Тэне, Ренане… Он очень начитан.

На другой год Бертран Шмит уехал в Париж, чтобы готовиться к сдаче лиценциатского экзамена в Сорбонне. Бернар Кенэ сдал второй экзамен на бакалавра и поступил в батальон пеших егерей. По субботам, в вечернем поезде, Дениза теперь бывала одна с Жаком Пельто. Они очень сблизились. Жак изо дня в день помогал ей в занятиях. Он был хорошим математиком, и то, что ей казалось в классе непонятным, после его объяснений становилось ясным.

Дорога эта стала для них столь привычной, что они уже не любовались ни прекрасной долиной Сены, ни трубами Эльбёфа, которые высились вокруг двух мостов, перекинутых через изгиб реки, ни лесом возле Лувье, обнаженные ветви которого покрылись снежной бахромой. Они уже не прислушивались к названиям остановок, к свистку начальников станций и рожку кондуктора. Сидя в купе, обитом потертым бежевым сукном, при мутном красноватом свете масляного фонаря, они занимались математикой.

— Послушайте, Дениза, я просто не понимаю, что вам тут не понятно… Что вы должны сделать? Решить квадратное уравнение? А что вы умеете делать? Решать уравнения первой степени? Значит…

— Не знаю, Жак… Как только начинается математика, я становлюсь тупицей.

— Нет, вы подумайте… Надо преобразовать неизвестное вам в то, что вам известно… Ведь если бы этот трехчлен был сам по себе правильным квадратом, тогда вы могли бы разложить это уравнение второй степени на множители. Не так ли?

— Да… Но ах^2 + bx + с — неправильный квадрат.

— Конечно, но разве в нем нельзя отыскать элементы правильного квадрата?

Рядом с ними двое мужчин, севшие в поезд в Кевийи, обсуждали президентские выборы.

— Что ни говори, — кричал один из них, — а республиканская дисциплина требует, чтобы Пуанкаре снял свою кандидатуру, раз другой получил больше голосов, чем он.

— Когда речь идет о двух республиканцах, никакой республиканской дисциплины нет, — возразил его спутник, чихая.

— Итак, — заключал Жак:

Правильно? Поняли?

— Теперь поняла, Жак. Спасибо. Вы изумительны.

— Я не изумителен, но я обожаю вам объяснять. Я хотел бы вам объяснять всю жизнь.

— То есть как это, Жак?

— Простите, я сказал глупость, но вы отлично понимаете.

В минувшие каникулы, которые все они проводили на море, молодые люди стали относиться к ней как к взрослой. Она похудела, и черты лица ее заметно утончились. В Пон-де-Лэре на улице люди останавливались, разглядывая ее, и с удивлением спрашивали: «Это ваша дочь, мадам Эрпен? Ни за что бы не узнала! Какая прелесть… Теперь она — вылитый ваш портрет». Эти восторги радовали ее. Она решила не выходить замуж. Она слишком хорошо знала, что представляет собою брак. Ее детские горести развили в ней стремление к целомудрию. Однажды Жак, оказавшись с Денизой наедине в купе в то время, как поезд проходил туннель перед Пон-де-Лэром, склонился к ней, чтобы ее поцеловать. Она отстранила его так решительно, что он уже больше никогда не осмеливался на это. Теперь, едва только поезд входил в туннель, он начинал шумно складывать книги, чтобы побороть в себе искушение.

— Я никогда не выйду замуж, Жак… Но мне хотелось бы жить возле вас, работать с вами… Я верю в вашу будущность; я верю, что вы станете выдающимся деятелем.

— Вот уж нет! Выдающимся в чем?

— Не знаю… В науке. Сделаете большие открытия… Мне хотелось бы также, чтобы вы стали выдающимся политическим деятелем; вы так хорошо говорите… А насчет себя я вам определенно скажу, чего бы мне хотелось: мне хотелось бы стать вдохновительницей выдающегося человека, помогать ему в его героической жизни… Как ужасно быть женщиной! Это так несправедливо!

— Как чудесно было бы иметь вас возле себя!

— Послушайте, Жак. Я хочу, чтобы вы дали мне одно обещание… Не оставайтесь в Пон-де-Лэре. Не поддавайтесь рутине этого отвратительного сонного городишка. Поезжайте в Париж, трудитесь.

— Обещаю, но тут нет никакой заслуги. Я уже сказал об этом отцу.

— А что он ответил?

— Он сказал: «Окончи юридический факультет, а там — посмотрим».

Поезд замедлял ход перед вокзальчиком Пон-де-Лэра. Пар, вырывавшийся из локомотива, стлался по перрону, и на затвердевшем снегу росло влажное черное пятно.

XV

В Руане Жак Пельто жил у своего кузена и пользовался полной свободой. Когда Дениза говорила госпоже д’Оккенвиль: «Бабушка, отпустите меня с Жаком Пельто», — старушка отвечала:

— Пельто… Пельто… Это не тот ли нотариус, который составлял брачный контракт твоей матери?

— Это его внук, бабушка, — разъясняла Дениза.

— Да что ты говоришь! Вот любопытно, — говорила госпожа д’Оккенвиль. — Твой дедушка очень гневался на этого нотариуса, он был брюзга и невоспитанный. Представь себе: когда он явился к нам по поручению Эрпенов, чтобы определить приданое невесты, и ознакомился с документами, он сказал дорогому Адеому: «Все очень просто, господин д’Оккенвиль: ноль плюс ноль дают ноль». А между тем я отдавала твоей маме половину моих драгоценностей, столовое серебро с нашим гербом, которое я получила от тети Селины…

Дениза не слушала.

Весной у Жака и Денизы вошло в привычку совершать после уроков небольшую прогулку. Они встречались в саду Сольферино, расположенном на полпути между их лицеями. В дождливую погоду они заходили в музей и вместе рассматривали картины Моне, рисунки Жерико; если погода бывала хорошая, они поднимались на Биорель или Мон-Сент-Эньян. Устроившись где-нибудь на откосе, под глинобитной стенкой, или прислонясь к стволу яблони в каком-нибудь саду, раскинувшемся на холмах, они любили смотреть на кружевные остроконечные руанские колокольни. Трем верхушкам собора соответствовали три шпица Сент-Уэна, а между этими двумя выделяющимися группами виднелась колокольня Сен-Маклу; хоть и не столь высокая, она отмечала еле заметной чертой подлинный центр пейзажа. Из фабричных труб валил дым и, клонясь от ветра, легкими беловатыми параллельными штрихами перерезал туман, поднимавшийся с реки. Дениза приносила в своей ученической сумке книги, которые ей хотелось дать прочесть другу, — «Дневник» Амиеля, стихи Тагора. Жак их брал, чтобы доставить ей удовольствие, но сам предпочитал Франса, Вольтера. Последнее время он особенно увлекался Ницше, у которого, как ему казалось, он находил оправдание чувственной, независимой жизни, которая манила его. Словарь его изменился; теперь он говорил о «морали сильных», называл «надуманным» все, чего не испытывал сам. От преподавателя философии, молодого человека по фамилии Руайе, смелость которого опьяняла учеников, Жак воспринял новую мораль — мораль, основанную на разуме. Он читал Денизе отрывки из его лекций: «Надо приучить себя действовать согласно разуму, то есть пренебрегая советами, обычаями и щепетильностью. Сильный человек делает то, что хочет, и только то, что хочет. Действуй всегда так, чтобы оставаться самому себе господином, невзирая на влияние, которое окружающий мир оказывает на твои чувства».

Дениза завидовала этой спокойной уверенности, но не могла усвоить ее. От времени, проведенного в монастыре, от проповедей аббата Гиймена, говорившего об аде, у нее осталось смутное, но неодолимое чувство страха перед потусторонними силами. Будучи твердой духом, она все же боялась грозы, потемок. Она не решалась признаться в этом Жаку, но гром казался ей как бы небесным предостережением. Ей нравились ранние сочинения Метерлинка (приводившие тогда в восторг молодежь), потому что они говорили о вмешательстве в нашу жизнь невидимого и бесконечного.

— Напрасно, — говорил ей Жак, — вы слишком снисходительны к мистическому, оккультному, что есть у Метерлинка.

— Я и сама понимаю… Но ничего не могу с собою поделать. Что ни говорите, Жак, — страшно жить!

— Я не нахожу… Все очень просто. Человеку надо освободиться от чувства жалости, ревности, словом, от всех надуманных страстей, и предаться здоровому эгоизму. Тогда жизнь становится естественной… А вы никогда не даете себе воли… Вы всегда скованны, всегда трепещете.

Она растянулась на траве.

— Но я стараюсь дать себе волю… Когда я лежу вот так, прямо на земле, я думаю, как и вы, что все очень просто, я становлюсь зверьком… Подложите мне под голову мою сумку, пожалуйста!

— Поцелуйте меня, Дениза. Или позвольте мне вас поцеловать.

Он склонился к ней. Дениза зажмурилась. Она почувствовала на талии его руку, потом на губах горячее прикосновение его губ. Она с трудом сдержалась, чтобы не ускользнуть, поддалась, не сопротивляясь, потом слегка оттолкнула его и что-то пробурчала, улыбаясь. Он стоял на коленях возле нее, в траве.

— Вы не сердитесь, дорогая? — спросил он.

— Нет, я очень довольна… Я ворчу на самое себя… Ведь этим я сказала себе: «Видишь, Дениза Эрпен, ты такая же, как и все…»

— Нет, вы не такая, как все; вы всех красивее и умнее.

— Это вам так кажется потому, что вы меня сейчас поцеловали, но я не то хотела сказать… Правда, я и в самом деле не такая, как все.

— Чем же?

Она вздохнула и стала следить за птицей, реявшей в небе. Жак опять обнял ее за талию, но она отвернулась: тогда он осторожно приподнял ее темную головку и заглянул ей в лицо. Тут он заметил, что глаза ее полны слез.

— Что с вами, Дениза? Я вас огорчил?

Она покачала головой.

— Я не могу вам сказать.

Потом она стремительно высвободилась из его объятий, села, порылась в своей ученической сумке, гремя линейками и циркулями, и вынула листок бумаги и карандаш. Она написала несколько слов, держа листок на коленях, и передала ему. Он прочел:

«Я стыжусь своей матери. Не хочу быть на нее похожей».

Он посмотрел на нее в крайнем изумлении. В его семье царили мир и уныние, он никогда не думал о супружеских трагедиях. В его представлении госпожа Эрпен была красивой несколько перезрелой женщиной, участницей музыкальных вечеров в клубе; он с удовольствием встречал ее на улицах Пон-де-Лэра. Он слышал, будто она изменяет мужу; ему это было безразлично. Он хотел заговорить. Дениза прикрыла ему рот рукой и протянула карандаш.

— Не говорите; напишите.

Он написал:

«Чего же вам стыдиться? Ваша мать и вы — существа совершенно самостоятельные. Кроме того, она не преступница».

Дениза взяла бумажку, вздохнула и протянула руку за карандашом.

«Вы не правы… Она почти преступница… Она разбила жизнь моего отца, мою и моих сестер… С самого детства она причиняет мне нестерпимые страдания».

Он читал, склонившись над ее плечом.

— Ваша жизнь еще только начинается, — сказал он.

Девушка добавила, все так же на листке:

«Она уже кончена».

Стоя перед ней на коленях, он снова ее обнял и прижал к себе в скорбном порыве; она опять что-то буркнула, потом улыбнулась. Она удивилась, поняв, что это не доставляет ей никакого удовольствия, что она смотрит на него как бы со стороны и впервые чувствует свое над ним превосходство.

«Я ему нужна, — мелькнуло у нее. — А он мне — нет».

Всходила луна. Ночь обещала быть восхитительной. Дениза ощупью отыскала в траве карандаш и, уже в сумраке, написала крупными буквами:

«Я, кажется, полюблю вас».

Чтобы прочесть эти слова, ему пришлось встать и держать листок так, чтобы на него падал лунный свет.

После этого они стали вместе выходить почти каждый вечер. Он попробовал вести себя смелее, но Дениза была целомудренна, и он щадил ее. Теперь она рассказала ему о своем детстве; он и не представлял себе, что в реальной жизни могут существовать такие странные чувства. Он был испуган и заворожен.

XVI

Жак сдал второй экзамен на бакалавра в июле 1914 года; его отец требовал, чтобы он поступил на юридический факультет, в то время как Жаку хотелось заниматься медициной. Он сказал Денизе, что так как изучение права не требует особой усидчивости, он будет заниматься сразу на двух факультетах. В последние дни июля, в Пон-де-Лэре, они виделись очень часто. Они считали себя женихом и невестой и перешли на «ты». Госпожу Эрпен эта дружба тревожила.

— Какие у тебя виды на этого молодого человека? Ты же знаешь, что Пельто ни за что не позволят ему на тебе жениться.

— А я и не собираюсь выходить замуж.

— Ты рассуждаешь как ребенок; все девушки выходят замуж.

Госпожа Эрпен попыталась вовлечь в эти разговоры мужа, но он не выносил споров.

— А почему это тебя беспокоит? — говорил он.

Она пожала плечами. Всю жизнь он отрицал наличие каких-либо серьезных вопросов, чтобы уклониться от их решения.

Числа с двадцать пятого июля в Пон-де-Лэре стали поговаривать о возможной войне. Поговаривали, сами в нее не веря: Однажды Антуан Кенэ, состоявший офицером запаса, вошел в контору, где господин Эрпен распечатывал синие пакеты, и показал только что купленную им пару походных сапог.

— Мое военное снаряжение, — сказал он. — Надо их смазать.

— Перестань, — ответил господин Ашиль, — этим не шутят.

Смертоносная машина пришла в движение с ласковой неумолимостью. Подобно тому как карды безостановочно и не спеша несут хлопья шерсти к валикам с жесткими шипами, которые подхватывают, потом разрывают их, — так мужество и страх влекли к войне этот мирный городок и производили несложную сортировку смерти. В один день исчезли все молодые мужчины. Женщины с заплаканными глазами одни вернулись в притихшие дома. Потом мужчины постарше появились одетыми в военную форму. Господин Бельджати, кондитер, как имеющий чин сержанта, стал начальником отряда в восемь человек, на который была возложена охрана вокзала. Доктор Герен внезапно преобразился в майора медицинской службы, затянутого в мундир с бархатным воротничком и тремя галунами. Он уезжал на восьмой день мобилизации. Луи Эрпен, прапорщик территориальной армии, явился на медицинский осмотр, но пришел оттуда мрачный и сконфуженный. Выслушав его, военный врач сказал:

— Ну нет, друг мой. Оставайтесь дома и займитесь сердцем. В нестроевые!

По просьбе госпожи Эрпен доктор Герен повидался со своим военным коллегой, а вернувшись от него, сказал, что речь идет о серьезной болезни сердца. Госпожа Эрпен проявила большое участие.

— Дорогой мой Луи, — говорила она, — тебе надо бы показаться врачам, полечиться.

Он возразил «У кого?» — таким тоном, что она не решилась настаивать.

Поначалу в Пон-де-Лэре подумали, что придется остановить фабрики. Но вскоре север оказался захваченным немцами и заказы отхлынули к Трем Городам. Станки вырабатывали километры красного и синего сукна. Позже, когда для армии ввели небесно-голубой цвет, уличные ручейки, бежавшие к реке, окрасились в бледно-лазурные тона.

Дениза не вернулась в лицей к началу учебного года. Дедушка ее заболел. Отец, лишившись большинства своих служащих, попросил Денизу помогать ему. Она согласилась, она была рада быть ему полезной и уже не хотела больше жить в Руане, раз Жак уехал в Париж, он должен был поступить в армию, как только ему исполнится восемнадцать лет. Она научилась разбираться в сортах шерсти — в австралийских, коротких и мягких, во французских, длинных и жестких, и в тех, что шли из Марокко. А главное — она заново узнала отца.

И то, что она узнала, оказалось для нее полной неожиданностью. Она представляла себе его жизнь вне дома как нечто механическое и крайне простое. Она никогда не задумывалась над тем, что он делает весь день. Работая вместе с ним, она заметила, что, едва закончив деловую переписку, он открывает шкафчик, стоящий под окном, и вынимает из него книгу. Когда он в первый раз обнаружил перед Денизой этот тайник, он улыбнулся ей, словно сообщнице. Он стал показывать свою потайную библиотеку: Тэн, Ренан, Гюго, романы Бурже, книги по спиритизму. Пока она пробегала взглядом по корешкам, он наблюдал за ее впечатлениями. Когда она дошла до оккультных сочинений, он робко заметил:

— Как знать? Быть может, тут есть и доля истины?

Впоследствии они несколько раз беседовали, и он старался объяснить ей свое миропонимание. Она нашла, что отец милый и простодушный человек, очень благожелательный к людям, но что жизнь он знает куда меньше, чем Жак или Бертран. Любопытно, что, желая понравиться строптивой девушке, он старался вновь стать прямолинейным, каким был в юности. Она сделала и другое открытие, которое удивило ее еще больше. Однажды вечером она забыла в конторе непромокаемое пальто; вернувшись за ним, она увидела в объятиях отца мадемуазель Прота — тощую длинноносую машинистку. Дениза с отвращением затворила дверь. Какая гадость этот мир, где на каждом шагу видишь один только разврат! Потом она стала корить себя за нелепую щепетильность и даже почувствовала какое-то странное удовлетворение при мысли, что и ее матери тоже изменяют. А у машинистки красивые глаза. Быть может, она умница? Дениза упрекнула себя в том, что никогда не пыталась завязать с ней человеческие отношения. Встретившись с дочерью после этого случая, он долго не решался заговорить, потом сказал, оправдываясь:

— Что поделаешь? Ты не знаешь, какая тяжелая у меня была жизнь. Это женщина ласковая и добрая, она очень помогла мне пережить некоторые вещи… Со временем ты поймешь.

— Да я отлично понимаю, папа, — ответила Дениза.

Тут у них произошел откровенный разговор о госпоже Эрпен. Дениза спросила, почему он не развелся.

— Из-за вас… В таком маленьком городке, как наш, это очень повредило бы вам, детям… Кроме того, у нас с мамой были, несмотря ни на что, и счастливые дни… Если бы пришлось все начать сначала, я снова бы все повторил… Она меня любила, когда выходила за меня. Она ждала меня, знаешь ли, целых три года, а между тем в Руане за ней многие ухаживали… Какая она была красивая. Послушала бы ты наши музыкальные вечера на улице Дамьет, когда я отбывал воинскую повинность. В те времена я тоже пел. Она мне аккомпанировала.

— А что вы пели, папа?

— Ну, много вещей… Весь тогдашний репертуар… Каватину Фауста, «Короля города Ис», «Самсона и Далилу».

— Мне очень бы хотелось послушать. Спойте мне сегодня вечером.

— Нет, в эти дни мама не любит, когда поют.

Они вернулись на улицу Карно в самом веселом настроении, у госпожи Эрпен была мигрень, она лежала. Ее тревожило отсутствие известий от любовника, и она считала, что европейская война — это заговор против ее личного благополучия. После обеда господин Эрпен с дочерьми тайком проникли в гостиную, и Дениза стала под сурдинку аккомпанировать отцу: «Привет тебе, приют невинный…» Господин Эрпен пел, задыхаясь, дрожащим голоском, полным какой-то наивной страсти. Давно уже он не казался таким счастливым. Дениза и Сюзанна с волнением и жалостью украдкой переглядывались. Шарлотта хихикала.

XVII

Отовсюду потянулись солдатские письма. Пон-де-лэрская молодежь рассеялась по всему фронту, по всей Франции. Жак Пельто поступил добровольцем при первой же возможности в октябре 1915 года. Он объявил родителям, что обручился с Денизой Эрпен, и госпожа Пельто, преображенная тревогой за сына, обняла его. Нотариус тоже не возражал, однако заметил:

— Прошу тебя только не объявлять об этом официально до окончания войны.

Бертран Шмит служил переводчиком в английской армии; он жил между Армантьером и Бетюном и писал Денизе поэтичные, но мрачные письма. Его брата Андре убили под Шарлеруа. Бернар Кенэ служил во взводе пеших егерей в чине лейтенанта, его батальон уже три месяца стоял в Эльзасе, в снегах, в том же батальоне оказался и доктор Герен в качестве врача. Антуан Кенэ получил тяжелое ранение в Шампани и теперь с трудом волочил ногу, проходя по фабричным дворам. Ходили слухи, что он обручен с Франсуазой Паскаль-Буше, и жителям Долины это событие представлялось более удивительным, чем стойкость Вердена.[17]

В апреле 1916 года в трех километрах от Пон-де-Лэра обосновался английский учебный лагерь, куда направляли с фронта офицеров и солдат для обучения специальным видам боевой техники, новейшим приемам штыкового боя, метанию ручных гранат, траншейной защите, обращению с газом. Один из инструкторов лагеря, двадцатитрехлетний Робинсон, стал усердным поклонником Денизы. По воскресеньям весь город отправлялся в лагерь, чтобы полюбоваться стройными рядами палаток, деревянными бараками, построенными канадцами в духе древних лесных хижин, и садами, в которых «томми» воссоздали цветущие уголки Англии.

— Мне хотелось бы показать мисс Денизе одно интересное укрытие, — сказал однажды Робинсон господину Эрпену, и тот, кивая склоненной набок головой, одобрил его намерение.

Капитан подвел Денизу к показательным окопам, чуду опрятности; они были выложены из новеньких мешков и укреплены чуть ли нелакированными колышками.

— Можете спрыгнуть? — спросил он.

Он протянул ей руку. Дениза любовалась этим стройным, непринужденным юношей в тужурке с отложным воротничком.

— Вот здесь, мисс Дениза, окоп для офицеров… посмотрите. Осторожно! Надо нагнуться… Тут двадцать три ступени.

Чтобы вести девушку в темноте, он взял ее за талию, подал ей руку. Почувствовав прикосновение его сильной руки, она вдруг ужаснулась тому, как приятно ей это ощущение.

— Нет, — промолвила она, — у меня кружится голова. Выйдемте отсюда.

Весной офицеры лагеря решили устроить небольшой праздник. Капитан Робинсон, которого сестры Эрпен звали теперь просто Рэдди, спросил Денизу, не согласится ли она присутствовать на этом вечере в качестве его гостьи. Госпожи Эрпен не было дома уже два дня — она уехала в Париж по какому-то таинственному делу. С тех пор как доктор Герен получил чин майора и стал начальником госпиталя в Компьене, она то и дело находила предлоги для разъездов. «Жермене не сидится», — говорили сестры. За обедом Дениза сказала отцу:

— Папа, меня вечером не будет; я поеду в английский лагерь.

— Вечером? — испуганно переспросил господин Эрпен. — Почему это? С кем?

— Робинсон заедет за мной на своей машине и сам привезет обратно. Его сослуживцы устраивают концерт.

— И он не пригласил твоих сестер?

— Он не мог их пригласить; машина у него маленькая, двухместная.

Господин Эрпен побарабанил пальцами по столу, склонил голову набок и вздохнул. Он дышал с трудом, теперь это часто с ним случалось. Тяжело было на него смотреть.

— Что с вами, папа? Вы недовольны, что я поеду с Рэдди? Но ведь я уже несколько раз ездила.

— Конечно, деточка, только не вечером.

— А какая разница — днем или вечером? — с чуть заметной досадой возразила Дениза. — Впрочем, если вы недовольны, я не поеду… Но это очень неудобно, потому что все уже подготовлено и через два часа Рэдди будет здесь… Он подумает, что я просто сошла с ума.

Господин Эрпен снова вздохнул.

— Нет, поезжай, — сказал он. — Я не хочу лишать тебя удовольствия. Жизнь здесь не такая уж веселая. Только возвращайся не очень поздно. Я буду тебя ждать.

— Но ведь это нелепо, папа. Кончится не раньше двенадцати. Зачем же меня ждать? Что может случиться? Вы уже достаточно знаете Рэдди.

— Я не буду спокоен, пока не увижу, что ты вернулась.

Дениза взглянула на сестер, как бы говоря: «Бедный папа!» Конец обеда прошел грустно, все молчали.

Немного спустя, когда уже совсем стемнело, раздался звонок и послышался веселый голос Рэдди. Он громко, с ужасающим акцентом говорил:

— Добр вечер, Юджени… Я пришел за мисс Дениз.

Девушка поцеловала отца очень ласково, нежно, — нежнее обычного, — и вышла в переднюю; сестры помогли ей накинуть шарф, чтобы не помялась прическа. Господин Эрпен, оставшись один в гостиной, слышал, как они пели на мотив из «Типперери».

Good-bye, mister Ruddy.

Farewell, sister Nise…[18]

Шарлотта сказала:

— Ruddy, you are a pig not to have asked me too.

— I wish I could, — ответил он.

— You wish no such thing, you are delighted to be alone with Denise in your nasty little car.[19]

Еще несколько мгновений до него доносился их смех, мотив песенки и отдельные па танца.

— Рэдди, смотрите, я научилась toe-dancing,[20] который вы мне показали. А он и не смотрит! Ему бы только похитить Денизу. Good-night, mister Lovelace. Good fun, Denise![21]

Смех и веселая песенка напомнили Луи Эрпену, что он уже стар, преждевременно стар. Еще так недавно Жермена, тоже напевая, провожала у подъезда дома на улице Дамьет троих молодых солдат, из которых самым любимым был он. Младшие дочери вернулись в гостиную и попрощались с отцом; им не терпелось уединиться в своей комнате, чтобы снова поболтать о любви Рэдди к Денизе. Господин Эрпен остался один. Он отворил книжный шкаф и наугад вынул том. В руках у него оказалась «Лилия долины».[22] Он снова уселся в кресло и попробовал читать.

«Уступаю твоему желанию. Привилегия женщины, которую мы любим больше, чем она любит нас, состоит в том, что в угоду ей мы то и дело забываем истины, которые подсказывает нам здравый смысл».

Эта фраза погрузила его в раздумье. «Привилегия женщины, которую мы любим больше, чем она любит нас, состоит в том, что в угоду ей мы то и дело забываем истины, которые подсказывает нам здравый смысл». Как это верно! Сколько раз забывал он из-за Жермены «истины, которые подсказывает нам здравый смысл». Он вспоминал свои собственные мысли о браке — те, которых он придерживался в двадцать лет, когда женился. Он считал тогда, что муж должен быть строгим, что женщину губит прежде всего снисходительность мужчин… А сам, начиная с первой же размолвки, стал уступать.

Он снова обратился к Бальзаку: «Чтобы не видеть, как ложится на лбу морщинка, чтобы стереть с губ гримаску неудовольствия, вызванную малейшим возражением…» Ему с поразительной четкостью представилась Жермена, какою она была в тот вечер, когда впервые выезжала без него, с лейтенантом Дебюкуром. Это произошло два года спустя после рождения Денизы. Сам он заразился тогда от дочки смешной болезнью — свинкой; училище Боссюэ устраивало в помещении театра концерт, и Дебюкур пригласил на него госпожу Эрпен. Она в тот вечер тоже была ласковой и покорной, как теперь Дениза; она сказала: «Если ты недоволен, я откажусь», а он ответил, как и Денизе: «Мне не хочется лишать тебя удовольствия…» Он ждал ее до полуночи; у него был жар; от фонарей редких экипажей, проезжавших по улице, на потолке кружились очертания резных ставен. Наконец она возвратилась; вечернее платье очень шло к ней, она была обворожительна и внесла с собою в комнаты ночную свежесть. Это был первый шаг к теперешней жалкой жизни…

Он посмотрел на часы, стоявшие перед ним на письменном столе: без пяти девять. Боже! Каким долгим покажется сегодня вечер! Он чувствовал, что в груди ширится уже знакомая ему смертельная тоска. Надо читать. «В глубине души у меня похоронены незабываемые воспоминания, подобные морским водорослям, эти растения можно разглядеть в воде только в тихую погоду, но шторм выбрасывает их обрывки на прибрежный песок…» Он с трудом пробежал еще несколько страниц, потом заметил, что не понимает прочитанного. Он взглянул на часы… Двадцать минут десятого… Потом стрелка исчезла за стопкой книг, заслонявшей левую часть циферблата. То читая, то задумываясь, он поджидал мгновенье, когда стрелка покажется вновь. Пять минут одиннадцатого. Как только доносился издалека шум шагов, у него рождалась нелепая надежда; шаги приближались, слышались под окном и снова удалялись.

«Да что же это я, — подумал он, — ведь они в машине… Почему я так волнуюсь? Можно ревновать жену, но дочь… Поступки жены стали мне безразличны, а поступки дочери… Как мило она улыбнулась, оправдываясь, что уезжает; совсем как мать двадцать лет назад. Дениза — прелесть! И какая умница! Будь она юношей, она была бы таким, каким мне самому хотелось быть… И вот явится какой-то шалопай — Робинсон, или один из Кенэ, или еще бог весть кто — и отнимет ее у меня…»

Он снова взялся за книгу: «Страдая столькими недугами, я в двадцать с лишним лет был еще низкорослым, хилым и бледным…» Часовая стрелка выглянула из-за стопки книг. Пять минут двенадцатого… Послышался приближающийся шум мотора, вот он глухо загрохотал у подъезда. В двери скрипнул ключ. Донесся голос Денизы — она прощалась, благодарила. Он встал и встретил ее в передней.

— Вот как? Уже? А я-то ждал тебя только через час.

— Да… Но я заметила, когда уезжала, что вы беспокоитесь, и упросила Робинсона, чтобы он увез меня, не дожидаясь конца вечера… Он был крайне внимателен.

— Как это мило с твоей стороны, Дениза. Но я терпеливо ждал бы тебя до двенадцати, у меня была хорошая книга.

— Что вы читали?

— «Лилию долины».

На лице ее промелькнула гримаска; она сняла с себя шарф и подошла к отцу, чтобы его поцеловать. Господин Эрпен заметил, что она, как и та, другая, принесла с собою бодрящую свежесть ночи.

XVIII

В июле Дениза отправилась в Кан сдавать экзамен на бакалавра и выдержала его. Она сказала сестрам, что с началом учебного года поедет к бабушке д’Оккенвиль, вновь поступит в лицей, в класс философии, и что ни в коем случае не откажется от этого намерения. Причин для столь твердого решения было несколько.

Она страшилась чувства, которое вызывал в ней Робинсон. «Никогда, — думала она, — не испытывала я к Жаку такого чувственного влечения, не ощущала такой потребности в его присутствии. В моем отношении к Жаку всегда преобладала идея… Идеи… Восторг перед его интеллектом, представление о том, какою могла бы стать наша совместная жизнь, уверенность, что я сделаю из него человека… С Рэдди — все совсем иначе… Мне просто хочется, чтобы он был около меня; мне приятно видеть его, смотреть, как он двигается, что-то делает… Мне хотелось бы лежать возле него где-нибудь на пляже и чтобы это длилось изо дня вдень, лежать на солнцепеке, под палящими лучами, и чувствовать себя счастливой… А когда я признаюсь себе в этом — я себе отвратительна… Рэдди вызывает во мне чувство унижения перед самою собой. Надо от него бежать».

Ей казалось, что она виновата перед Жаком, и это чувство было тем острее, что и сам Жак жаловался. В каждом письме он спрашивал: «Робинсон все еще в Пон-де-Лэре?» Жак, столь презиравший все страсти, становился романтиком и ревнивцем; он писал, что если бы он утратил веру в Денизу, то все превратилось бы в ничто, он утратил бы ко всему вкус, стал бы искать смерти. Она отвечала:

«Право же, я никак не могу поверить, что представляю собою то, о чем ты говоришь. Не расстраивайся, мой маленький. Я не из тех, что меняются… Но я не могу больше видеть в твоих письмах противное слово — ревность. Ты сам говорил раньше, что не понимаешь его. И я всегда удивляюсь, отчего на тебя производит такое неприятное впечатление, когда я говорю о Робинсоне. Это неразумно для такого рассудительного человека, как ты».

Потом она объясняла ему, почему собирается уехать с улицы Карно. «Я чувствую себя в этом доме как птица в клетке. Я перехожу от письменного стола к роялю и от рояля — к письменному столу, потом возвращаюсь в свою комнату. Присутствие мамы мне так тягостно, что нет слов, чтобы выразить это. Она никак не может понять, что теперь я женщина, как и она. Она обращается со мной, словно с ребенком. Я не выношу ее.

С папиной помощью я попробовала заняться философией. Мне хочется знать, какое впечатление у тебя от Канта и Спинозы? Признаюсь, что Кант из-за категорического императива кажется мне довольно-таки неприятным. А у Спинозы мне очень нравится все, что он говорит о любви, зато его рассуждения о Боге меня раздражают. По-моему, он слишком теоретичен, абстрактен. Когда я была набожной, то совсем по-другому, чем Спиноза. Благодарю тебя за „Жизнь Ницше“, которую ты мне прислал; ты, видно, с ним неразлучен. Он и в самом деле сногсшибательный тип, как мы говорили когда-то… Но мне тяжело было читать о его безумии; рассказы о безумных всегда пугают меня. У нас идет дождь, пасмурно, капли глухо барабанят по крыше. Мне бы хотелось, чтобы эти струи растворили Жермену, как соляной столп, вызвали бы у нее ревматизм или такую зубную боль, что ей пришлось бы отправиться в Париж или, лучше сказать, в Компьень. Увы, ничего подобного не произойдет. Вслед за дождем выглянет солнце и разукрасит крыши розовыми бликами. Буря сменится штилем, и Жермена будет все такой же здоровой и крепкой. Я уже перестала бороться. Теперь я стараюсь, как ты мне всегда советуешь, смотреть на все со стороны… Но я хочу уехать. Знаешь ли ты, что Бернар Кенэ получил орден?»

«20 сентября 1916 г.

Сегодня ничего нового еще нет. Я объявила свои великие решения „обожаемой родне“. Мама сказала: „Ты с ума сошла. Кто же снова поступает в лицей в восемнадцать лет?“ Именно такого ответа я и ожидала, и он меня ничуть не тронул. Зато папа меня огорчил. Он повел меня в сад, и мы целый час кружили по лужайке. Он сказал, что, кроме меня, у него нет никого, что он тяжело болен. Я обещала часто навещать его, но сказала, что люблю тебя, собираюсь за тебя замуж, что, когда кончится война, ты будешь заканчивать образование в Париже, а мне не хочется отставать от тебя. Ты знаешь папу; он очень слабовольный; он сразу же уступил. Но меня немного мучит совесть. Сюзанна плачет; Лолотта, пожалуй, даже довольна. Она будет безраздельно царить в английском лагере. Ты был отнюдь не прав, маленький мой, дорогой, когда так беспокоился из-за Робинсона. В воскресенье он был у нас к чаю. Я ему сказала. „А знаете, Рэдди, ведь вы видите меня последний раз. Я уезжаю в Руан учиться“. Он засмеялся и сказал: „Will you really?“[23] Потом заговорил о другом. Но мне кажется, что равнодушие его напускное, и я все-таки надеюсь, что он огорчен».

«Руан, 20 октября 1916 г.

Любимый мой, женщины чудовища, но до чего же несправедливы мужчины! Только ради тебя я стремилась вырваться из Пон-де-Лэра, а ты меня этим попрекаешь! Почему ты говоришь, что теперь нам будет не так удобно видеться, когда ты будешь приезжать в отпуск? Ты станешь приезжать ко мне в Руан, а здесь я гораздо свободнее. Как можешь ты удивляться, что я готова жить где угодно, только не дома. Нет ничего ужаснее „домашнего очага“, когда он нам ненавистен. Если бы ты оказался на моем месте хоть на неделю, ты все понял бы. Знай, что я предпочитаю чувствовать себя несчастной где бы то ни было, только не дома, потому что среди чужих это естественно, а дома — нет. Здесь, на улице Дамьет, я — Дениза Эрпен; я не вещь, которую переставляют или убирают по собственному усмотрению, здесь я не для того только, чтобы выслушивать замечания. Прежде чем войти, в мою дверь стучатся. Я знаю, что здесь никто не заберется украдкой в мой стол, никто не распечатает мои письма, никто не скажет, что я должна надеть зеленую кофточку, если на мне розовая. Я тебе, кажется, говорила, что всякий раз, когда дома в мою комнату входили как в свою собственную, меня охватывало негодование… Здесь, у бабушки, я вполне счастлива. Я занимаюсь в ледяной комнате, выхожу рано утром, во мгле, ноги у меня зябнут, но все это ничего, когда на душе спокойно. А если уж очень озябну, то несколько раз обегаю бабушкин романтический садик или иду посидеть с нею, — в наше трудное время она одна пользуется привилегией топить камин. Она в который раз повторяет мне свои три рассказа. В первом речь идет о дерзости твоего деда в отношении имений моих родных с материнской стороны; тема второго — славные походы моего деда против немцев в 1871 году, а третьего — ее замужество: „Я была из Берри, твой дедушка — нормандец…“ Покончив с рассказами, она говорит: „Теперь сыграй мне свою Прелюдию“. Я играю свою Прелюдию и поднимаюсь к себе писать сочинение: „Самоубийство“. Тема восхитительная, не правда ли? Спокойной ночи! Неужели настанет время, когда я каждый вечер смогу говорить вам „спокойной ночи“ так, как мне хочется? Помнишь Ромео?

Good-night, good-night, parting is such sweet sorrow

That I shall say good-night, till it be morrow.

Я перевела эти строки. Да, сударь, перевела.

Прощай, прощай, а разойтись нет мочи

Так и твердить бы век: спокойной ночи».[24]

«Кан, 13 июня 1917 г.

Дорогой мой, экзамен сдан, дело сделано! Я признавалась тебе, что побаиваюсь устного, но славные старики оказались весьма снисходительными. Да я кое-что и знала. По истории и географии: Франкфуртский договор и Канада. По физике: колебания воздуха в трубах (помнишь, ты мне это объяснял, чертя на песке теннисного корта?). По химии — СO_2, по философии — Стюарт Милль, утилитаризм. Тут я ни в зуб, поэтому сразу же затараторила о Бентаме, да так скоропалительно, что ему не удалось меня прервать. Ничего не сказал и поставил 13. По естествознанию — кровообращение (как и у тебя!.. Я мысленно улыбнулась). Английский был моим триумфом. Мне дали перевести Диккенса, которого я знала чуть ли не наизусть, кажется, я получила высший балл. Словом, дело сделано! Теперь я могу готовиться к экзаменам и через год догоню тебя».

«Руан, 20 октября 1917 г.

Наконец-то!.. Всю неделю я провела в страшной тревоге… Даже твоя мама ничего о тебе не знала. Бедненький мой! Представляю себе: ты лежишь на белой койке, узенькой и жесткой, как кровать школьника. Будь умником! Спокойно давай себя перевязывать. Какая у тебя рана? Какой длины? Глубокая ли? Непременно ответь мне как можно точнее, с точностью до сантиметра. Бедняжка мой, ты, вероятно, не можешь даже пошевельнуться! Почему тебя отправили в Брив? В библиотеке я бросилась к географическим справочникам. Я вся пропылилась, но зря — ни слова о Бриве не нашла. Сегодня вечером поеду в Пон-де-Лэр. Я хочу повидаться с твоим отцом, когда он вернется из Брива, а также поухаживать за папой — в прошлую ночь ему было очень плохо. У него вдруг сделалось удушье. Сегодня ему, кажется, лучше, но он всех страшно перепугал. Бедный папа! Какая у него безотрадная жизнь. Не знаю, дорогой мой, принесу ли я тебе счастье, но я буду тебе беззаветно верна».

XIX

Тяжелая калитка на улице Дамьет отворилась, зазвенели колокольчики. Старуха Луиза в это время мыла крыльцо.

— Скорее, скорее, мадемуазель Дениза… К вам кто-то пришел.

— Ко мне?

— К вам, мадемуазель. Молоденький офицерик. Приветливый такой. Я хотела было проводить его к мадам, но он сказал, что предпочитает подождать вас в саду.

— Он в саду?

— Ну а где же ему еще быть? Уже целый час бродит вокруг клумбы.

Дениза вспорхнула через пять ступенек, бросила сумку в передней и распахнула дверь в сад. Под ивами, склонившись над бассейном, стоял молодой человек в военной форме. То был Жак. Она побежала к нему, кинулась в его объятия, потом взглянула ему в лицо. Вид у него был неплохой, — чуть бледный, пожалуй. Но какой он маленький и хрупкий! Она представляла его себе более мужественным.

— Жак, как я счастлива! Как ты сюда попал? Почему не предупредил заранее?

Он объяснил, что накануне получил в госпитале отпуск по болезни, а в Пон-де-Лэр сообщил, что приедет только завтра, нарочно, чтобы провести вечер в Руане с Денизой.

— Значит, ты уедешь только завтра?

— Да. Чемодан я оставил в гостинице.

— Как мило, что ты приехал ко мне прежде, чем отправиться к родителям. Значит, мы проведем вместе весь день? Чудесно! Я все время буду с тобой. Наплевать на химию, наплевать на физиологию, — все побоку!

Она повела его в свою комнату.

— Видишь, у моего изголовья — твоя фотография и твой Ницше.

Он присел на кровать и обнял ее за талию.

— Любимая! — говорил он в волнении, прижимаясь головой к ее груди… — Если бы ты только знала, как я мечтал об этом мгновении… как долго.

Он привлек ее к себе и, склонившись, стал исступленно целовать в губы. Она всем телом почувствовала его близость, испугалась и сделала движение, чтобы высвободиться.

— Подожди, Дениза. Я так долго мечтал о тебе. Другие из нашей эскадрильи, как только попадали на отдых, бегали к женщинам. А мне никого не надо, кроме тебя. Даже сегодня, проезжая через Париж, я не хотел. Только тебя.

Он смотрел на нее умоляюще и ласково. Дениза подумала, что через несколько дней он опять уедет и, быть может, уже не вернется никогда. Она поднялась, сжала теплыми руками его щеки и, вся трепещущая, долго смотрела ему в глаза.

— Слушай, любимый. Сейчас я провожу тебя к бабушке. Я скажу, что мы вместе едем в Пон-де-Лэр с поездом в шесть десять, и проведу с тобою ночь в гостинице.

Это и обрадовало и испугало его.

— Чудесно! А если твои родители позвонят?

— У бабушки нет телефона. Да и что может случиться? К тому же — будь что будет, я люблю риск!

— Так-то так, Дениза, но имею ли я право принять от тебя такую жертву? То, что ты собираешься сделать, страшно опасно. Девушка…

Она вырвалась из его объятий.

Госпожа д’Оккенвиль никак не могла понять, о чем ей толкуют.

— Что ты говоришь? Это Жак Пельто? Не родственник ли он нотариусу, который составлял брачный договор твоей мамы?

— Родственник, бабушка. Это его внук.

— Вот как!

Дениза заметила, что на лице бабушки отразились все давние обиды на мэтра Пельто: «Ноль плюс ноль дают ноль». Однако госпожа д’Оккенвиль лишь спросила:

— И он — солдат?

— Да, бабушка.

— В семидесятом году у моего дорогого Адеома была почти совсем такая же форма. Только кепи чуть повыше.

Дениза вместе с Жаком вернулась в свою комнату и побросала в чемодан кое-какие вещи. Среди них Жак заметил розовую ночную сорочку и домашние туфли. Полчаса спустя они входили в гостиницу. По дороге Жак объяснил, что снимет для нее комнату рядом со своей. Оба они были так напуганы своей смелостью, что положение оставалось неопределенным, невыясненным до конца. Дениза вздрогнула, узнав, что это та самая гостиница, где в мирное время, как говорили в Пон-де-Лэре, госпожа Эрпен каждую неделю встречалась с доктором Гереном. Они заказали обед в комнату Жака, но почти не могли есть. Они смотрели друг на друга в волнении, в тревоге. Она просила рассказать о сражении, в котором его ранили. Когда убрали со стола, она заперла дверь на задвижку и села к нему на колени. Он стал целовать ее, сначала нежно, потом с неистовой страстью.

— Ты все ворчишь, Дениза.

— Да, от радости. Бунтарка счастлива, что побеждена. Я не очень тяжелая? От меня рана не болит?

— Нет-нет, уже все зажило. Рана была пустячная.

— Где она?

Он снял китель, расстегнул рубашку и показал небольшой розовый рубец. Она поцеловала шрам и встала.

— Подожди минутку, — сказала она, — я тебя позову.

Немного погодя она крикнула из соседней комнаты:

— Дорогой!

Он бросился к ней. Она с трудом подавила в себе желание бежать, она не испытала удовольствия, только почувствовала своего рода нравственное удовлетворение от того, что преодолела брезгливость.

Около полуночи Жак заснул на плече подруги — он был еще слаб после ранения. Она старалась не шевелиться и дышала тихо, чтобы его не разбудить. Сама же она была до того взволнована и растеряна что не могла уснуть. Как-никак то, что она сделала, очень значительно. Будет ли Жак верен ей теперь, после того как она перестала быть для него девушкой, тайной? Не разочаровался ли он? Охвачен ли он тем же чувством тревоги и ожидания, что и она? Как может он спокойно спать после поступка, который должен определить всю дальнейшую жизнь? На рассвете она задремала. В полусне ей представилась монастырская часовня, аббат Гиймен, потом Сабина Леклер, идущая рядом с нею по берегу Эры.

Утром им показалось очень забавным, что они опять на том вокзале, где встретились в первый раз. Сидя около окна, рука в руке, они смотрели на хорошо знакомый пейзаж. Дениза говорила о своих занятиях:

— Вчера нам дали вскрывать селедки. Сердце у них — прелесть; маленький, очень изящный треугольник. Плавательный пузырь — перламутровый, совсем как жемчуг… Вскрывать очень увлекательно, уверяю тебя. Вам говорят: «Тут находится то-то», и вот с невероятными предосторожностями ищешь, пока не найдешь, и это всегда оказывается прекраснее, совершеннее всех ожиданий.

— Да, — ответил Жак, смотря на нее с нежностью, — это гораздо прекраснее и совершеннее всех ожиданий.

Она покраснела и сжала его руку.

— Правда? — сказала она. — Ты счастлив?

— Дениза, как ты думаешь, не следует ли мне поговорить с твоими родителями? — сказал он. — Было бы благоразумнее пожениться теперь же.

— Ох, нет, нет! Я не хочу превращать тебя в женатого студента, в студента, обремененного семьей. Это будет ужасно. Я хочу, чтобы мы оба еще несколько лет были свободны и могли учиться. Не вмешивай сюда Пельто, Эрпенов и всю Нормандию.

В Пон-де-Лэре без труда поверили придуманной им истории о том, как они встретились. В течение всего отпуска Дениза проводила время на улице Карно, и ее принимали там как невесту сына, хотя само слово это ни разу не было произнесено. Потом она вернулась в Руан.

XX

Господин Эрпен умер скоропостижно в декабре 1918 года, через несколько дней после того, как было подписано перемирие. Припадок случился ночью. Жена его находилась в Компьене, где в последний раз навещала доктора Герена, — он должен был демобилизоваться в январе, как только эвакуируют последних раненых. Эжени и Викторина сбежались на звонок, но господин Эрпен уже задыхался. Вызвали доктора Босредона, заменявшего Герена, он сказал, что, если бы больному вовремя сделали кровопускание, его, быть может, удалось бы еще раз спасти, но, как бы то ни было, дни его уже были сочтены.

Денизу вызвали из Руана телеграммой, и утром она приехала домой. Шарлотта и Сюзанна ждали ее на вокзале; они были перепуганы. Дениза чувствовала себя полной сил и решимости; она очень любила отца, но считала, что для него смерть — освобождение; сама же она должна быть непреклонной. Она удивила прислугу твердостью, с какой вошла в комнату покойного и прильнула к его похолодевшему лбу.

Часов в одиннадцать пришла госпожа Пельто — не может ли она чем-нибудь помочь? Она твердила. «Бедные девочки! Бедные девочки!» Она не решилась спросить у них, где их мать, зато в прихожей долго и откровенно говорила с Эжени; сестра Эжени служила у нее кухаркой.

— Бедные девочки! — повторила она. — Что с ними станется? Лучше бы им уехать к бабушке Эрпен.

— Ну, не думаю, — ответила Эжени. — Мадемуазель Дениза не ладит с бабушкой. Лучше уж поехать к баронессе, у той характер полегче.

Никто не знал, куда телеграфировать госпоже Эрпен. Как это часто случалось последнее время, она уехала, взяв с собой маленький саквояж. Она сказала: «Я вернусь в среду», — и не оставила адреса.

— Как же так? — удивлялась госпожа Пельто. — Не могла же она уехать, ничего не объяснив мужу, не сказав, куда едет.

— Может быть, она что-нибудь и сказала бедному мосье, — ответила Эжени, — но ведь у него теперь уж не спросишь. Да ждать осталось недолго — к двенадцати она приедет. Она всегда приезжает с поездом одиннадцать сорок пять. Господину Букто уже сказали, чтобы он ее встретил.

Она приехала к завтраку, в такси господина Букто. Эжени отворила ей и зарыдала.

— Ах, мадам.

— Что случилось?! — вскрикнула госпожа Эрпен. Она сразу все поняла, но была от природы склонна к драматическим эффектам и хотела, чтобы чувствительные сцены разыгрались по всем правилам.

— Ах, мадам, — повторила Эжени, которая тоже понимала, что ее госпожа понимает, но, как и она, предпочитала классическое развертывание событий. — Ах, мадам. Бедный мосье!

— Мосье? — повторила госпожа Эрпен. — Что с ним? Опять припадок?

— Хуже того, мадам. Ему совсем плохо.

— Боже! — проронила госпожа Эрпен, прислонившись к двери.

— Совсем плохо, совсем, — повторила Эжени.

— Он… скончался? — проговорила госпожа Эрпен, на этот раз действительно взволнованная.

— Скончался, мадам.

Госпожа Эрпен попросила, чтобы ей все рассказали. Эжени уже заготовила официальную версию, которая почти вполне соответствовала истине. Они с Викториной услышали крики, потом хрип. Так как у мосье уже бывали припадки, они сразу догадались и прибежали к нему. Бедный мосье держался за грудь и говорил: «Конец… задыхаюсь… Жермена!» Потом он откинулся навзничь. Тут прибежали в ночных рубашонках мадемуазель Лолотта и мадемуазель Сюзанна, но их не пустили, потому что было слишком страшно для детей; тело раскинулось поперек кровати, мосье лежал с открытым ртом и остановившимся взглядом.

— Мы уложили его на подушку, мадам. Стали звонить доктору Босредону… Но телефон ночью не работал. Тогда мы разбудили мужа Викторины, и он побежал за доктором, и не прошло и четверти часа, мадам, как доктор был тут. Но он сказал, что сделать ничего нельзя, что, находись он тут в самую последнюю минуту припадка, он еще мог бы пустить кровь, но что теперь уже поздно. И что, может быть, это и к лучшему.

— Да, может быть, Эжени… Он так страдал во время припадков… Боже мой! Боже!

Она заплакала. Эжени поддерживала ее.

— Я не могу войти туда в таком виде, в голубом. Эжени, принесите мне сюда, в гостиную, черное платье — не крепдешиновое, а саржевое, — и я пойду наверх. Девочки там?

— Там. Бедные малютки, они так горюют. Мадемуазель Дениза держится молодцом. Не понимаю, почему они не идут сюда. Позвать их?

— Не надо, — сказала госпожа Эрпен. — Я так взволнована. Дайте мне хоть немного подготовиться.

Пять минут спустя она поднималась, в черном платье, на второй этаж, искренне потрясенная и в то же время озабоченная тем, как ей подобает вести себя. На площадке она увидела дочерей — они стояли у двери отцовской комнаты. Госпожа Эрпен, с носовым платком в руках, направилась, чтобы поцеловать их.

— Бедные, бедные крошки! — вскричала она.

И вдруг остолбенела: все три раскинули руки, чтобы преградить ей путь.

— Вам туда нельзя, — сказала Дениза.

XXI

Когда дочери раскинули перед нею руки, чтобы не пустить в комнату, где лежал ее скончавшийся муж, госпожа Эрпен была так изумлена, что сразу не поняла смысла этого жеста, она подумала, что дети хотят избавить ее от тягостного зрелища.

— Не бойтесь, — сказала она. — Я буду так же мужественна, как и вы.

Она попробовала ласково разорвать эту хрупкую цепь.

— Незачем, — холодно ответила Дениза. — Вам туда нельзя. Вы всю жизнь причиняли ему страдания; теперь он умер, оставьте его в покое.

— Что? Что ты говоришь? — пролепетала госпожа Эрпен.

Она обернулась и бросила на лестницу тревожный взгляд; дочери сразу же поняли ее.

— Не беспокойтесь, они на кухне, — презрительно сказала Дениза. — И нам тоже вы достаточно причинили горя. Уходите.

Госпожа Эрпен с ужасом смотрела на трех маленьких черноголовых фурий.

— Да вы с ума сошли, — сказала она.

— Мы не сошли с ума, мы просто очень несчастны, и первый раз говорим вам правду.

Жермена Эрпен разразилась рыданиями. Она была в ужасе, ей казалось, что дочери чудовищно несправедливы. Она ведь действительно всю жизнь старалась любить этого несчастного человека. Он уже давно стал для нее только другом, но другом, за которым она ухаживала, которого никогда не оставляла. Конечно, очень жаль, что ее не было в минуту его кончины, но это только прискорбное совпадение. Она оставила его всего лишь на два дня, а разве у нее нет обязанностей и по отношению к тому, другому, который любит ее? Она отерла слезы.

— Дети мои, — сказала она, — прошу вас. Не будем ссориться в такую минуту, это ужасно. Вы еще слишком молоды и не можете понять всю чудовищность того, что вы затеяли. Со временем вы раскаетесь в этом, но будет уже поздно. А теперь дайте я пойду помолюсь возле вашего бедного папочки. Завтра мы все обсудим. Но не надо сиен около покойника. Бедный Луи, ведь он всегда так страшился всяких объяснений. Что он думает сейчас о нас?

Дениза с горечью отметила, что к авторитету слабовольного отца впервые взывают в его доме именно в тот день, когда он стал всего лишь холодным, бездыханным телом.

— В его комнате не будет сцен, — сказала она спокойным, но твердым голосом. — Не бойтесь, при посторонних сцен не будет. Мы знаем, что папа этого не любил. Но вам туда нельзя. Мы будем сидеть при нем по очереди. А вы оставайтесь внизу и принимайте посетителей… Придет много народу.

— Ты — чудовище! — воскликнула госпожа Эрпен.

Она поняла, что ей не сломить этих трех хрупких ожесточившихся девочек. Она в слезах вернулась вниз, в гостиную. Здесь, возле кресла, где так часто муж томительно ждал ее, прислушиваясь к шагам и к бою часов, она задумалась над будущим. Конечно, она выйдет за Жоржа Герена. Не сразу — через год, быть может, через два. Надо считаться с общественным мнением — Жорж не может им пренебрегать. Эжени ввела старую госпожу Эрпен. Та поцеловала невестку и заплакала. Она считала, что перед лицом смерти надо забыть о распрях. Однако она не удержалась и спросила:

— Вас не было при нем?

— Нет, — ответила госпожа Эрпен, прикладывая к глазам платок, — я была в Руане у мамы; она тоже, бедняжка, очень плоха. Я никогда не утешусь, что отсутствовала в этот день.

Она опять заплакала. Старая госпожа Эрпен выразила желание повидать внучек. Мать робко, опасаясь отказа, велела Эжени позвать их.

— Они не хотят оставлять его, это очень трогательно, — сказала она. — А мне приходится сидеть здесь. Надо, чтобы кто-нибудь пожертвовал собою и принимал посетителей.

Дениза и Сюзанна пришли, оставив при отце Шарлотту. Вместе с ними в гостиную вошла госпожа Кенэ. Она занимала в этой местности положение королевы и поэтому, сама того не сознавая, усвоила облик пожилых женщин королевской крови — переняла скромность их нарядов, их старомодные шляпки, манеру задавать вопросы благожелательно и высокомерно.

— Я тотчас же поспешила к вам, — сказала она. — Ашиль страшно огорчен. Он так любил вашего супруга!

В действительности же, когда зять Лекурб сказал Ашилю Кенэ: «Эрпен умер», — тут буркнул: «Вот те раз! Кто же теперь возглавит фирму?» Но переводить на общепринятый язык дикие, «суконные» обороты мужа было одной из общественных обязанностей госпожи Кенэ.

— Он очень мучился? — спросила она у госпожи Эрпен. — Вы находились при нем в роковые минуты?

— Увы, нет, — ответила госпожа Эрпен. — Я была в Руане; мамочка очень больна.

Она избегала взглядов Денизы, а та, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Теперь госпожа Эрпен могла спокойнее продолжить рассказ. Она повторила версию, сообщенную Эжени:

— Горничная и кухарка услыхали крики. Они прибежали. Бедный Луи держался за грудь и говорил: «Кончено… умираю». Последним его словом было: «Жермена». Это для меня большое утешение. Какая страшная утрата! Он всегда был для меня руководителем, опорой.

Она умолкла, а старые дамы, помолчав, невольно обратились к другой теме, которою в то время были заняты в Пон-де-Лэре все умы.

— Вы слышали, что младшая Ромийи разводится? — как бы вскользь прошептала госпожа Кенэ.

— Как же, слышала, — ответила старая госпожа Эрпен, и мрачный тон ее голоса прозвучал вразрез с живым любопытством, сквозившим в ее словах. — Слышала. Это прямо-таки невероятно. Оказывается, во время войны…

Разговор настолько оживился, что гостьи позабыли о шепоте; вдова тоже приняла в нем участие. Все три уже почти хохотали, но тут Эжени доложила о приходе госпожи Пельто. На лицах дам, словно по уговору, сразу же появилось благопристойное, скорбное выражение. Госпожа Эрпен встала навстречу вошедшей, и та долго целовала ее.

— Я уже приходила утром, — сказала она. — Какое горе! Вас не было дома?

— Увы, — ответила госпожа Эрпен, — я была в Руане у моей бедной мамочки.

Она вновь повторила принятую версию смерти господина Эрпена, а госпожа Пельто, уже слышавшая ее от Эжени, не без тайного удовлетворения отметила, что рассказы сходятся точь-в-точь. Несколько минут спустя заговорили о разводе супругов Ромийи. Когда госпожа Пельто поднялась, госпожа Эрпен сказала ей вполголоса и как нечто не имеющее особого значения, что после похорон ей надо будет повидаться с мэтром Пельто.

Дениза оставила при отце Шарлотту, а сама села писать Жаку.

«Бывают дни, когда доходишь до самого дна и тщетно отбиваешься от всего, что низменно и подло. Сегодня для меня был именно такой день. Я в отчаянии. Кроме тебя, у меня нет никого на свете. Я действительно, как говорила мадемуазель Обер, „атом, брошенный в безмерное пространство“, — жалкий крохотный атом, который терзают, мучают, попирают и люди и обстоятельства. Я никогда не думала, что можно быть до того одинокой, до того жалкой в своем одиночестве…»

В это мгновение Эжени постучалась в дверь и сказала, что мать просит ее в гостиную, приехала тетя Марта.

XXII

Уже три дня Луи Эрпен покоился на кладбище, под свежей, еще рыхлой землей. Госпожа Эрпен облеклась в траурный креп и хранила жалобно-кроткий вид. Жители городка ценили ее старания изъявлять скорбь в строгом соответствии с установленными правилами и относились к ней благожелательно. Она тщательно избегала малейшего повода к конфликту с дочерьми. Чтобы предотвратить тягостные объяснения, она выписала из Руана госпожу д’Оккенвиль: в ее присутствии девочки, при всей своей черствости, не станут высказываться свободно, а в трудные минуты старуха будет выручать ее, рассказывая о походах Адеома и о продаже замка Тюисиньоль. На шестой день, часов в десять утра, когда Жермена принимала ванну, в дверь кто-то постучался.

— Что такое? — спросила она.

— Это я, Дениза.

— Я в ванне. Что тебе? Разве нельзя подождать?

— Нет.

— Входи.

Дениза остановилась в нескольких шагах от ванны. Она была очень бледна, и эта бледность еще подчеркивалась черным платьем. Она взглянула на мать и помолчала, задержав взор на линии ее плеч. Как еще моложава эта женщина!

— Что ты хочешь? — сказала госпожа Эрпен с заметной тревогой.

— Мама, уже три дня я тщетно ищу случая переговорить с вами. Вы каждый раз уклоняетесь. Вы ставите кого-нибудь между нами. Вы избегаете разговора. Почему? Мне надо знать. Мне с сестрами необходимо принять решения.

Госпожа Эрпен машинально намыливала шею и руки.

— Какие решения? — спросила она. — Не понимаю.

— Это необходимо, мама. Вы, конечно, выйдете за доктора Герена замуж?

Госпожа Эрпен выронила мыло. Жестокая прямолинейность дочери пугала ее. Она была из числа женщин, которые не любят, чтобы о некоторых вещах говорилось все до конца.

— Но послушай, Дениза! Я тебя просто не узнаю. Ты всегда была очень тактична. Как можешь ты задавать подобные вопросы в такой момент? Уверяю тебя, я и не помышляю о замужестве, когда твой отец только что скончался.

— Значит, вы совсем не выйдете за доктора Герена?

— Этого я не говорю… Совершенно очевидно, — раз уж ты заговорила об этом, что в ваших же, твоих с сестрами, интересах, чтобы у нас дома со временем вновь появился мужчина… Благодаря вашему незабвенному папочке, который всегда мною руководил, я не привыкла заниматься делами; поэтому придется подумать о том, чтобы кто-нибудь и, разумеется, такой человек, которому можно вполне довериться, занялся нашими делами… Но об этом не может быть и речи еще очень долго… два, может быть, три года…

— Мы с этим согласны, — сказала Дениза. — Но ни я, ни мои сестры не желаем жить у господина Герена и поэтому уедем из дому.

— Дениза, ты с ума сошла! Жорж, словом, доктор Герен к вам очень расположен, если он со временем и будет жить вместе с нами, он станет для вас как бы отцом.

— Возможно. Я ничего не имею против господина Герена. Просто я не хочу у него жить. Это, думаю, мое право. К тому же, что касается лично меня, то я теперь могу учиться только в Париже. Туда я и уеду, как только выясню, на что я могу рассчитывать в материальном отношении. Сестры еще некоторое время подождут.

— Ты не будешь одна жить в Париже. Я тебе это категорически запрещаю.

— Уже месяц, как я совершеннолетняя, мама.

— Дениза, поведение твое просто постыдно. Мне не в чем упрекать себя. Я окружала вас заботой и лаской. Я пожертвовала ради вас гораздо большим, чем ты можешь знать или лаже вообразить. Быть может, жизнь у меня была и сложная, но не тебе ее судить. Твой отец был снисходительнее, или, вернее, справедливее. Он очень любил меня, — до самого конца.

— Не обольщайтесь, — вскричала Дениза, — у него была другая женщина!

Она убежала, вся дрожа. На площадке она остановилась у дверей пустой комнаты и с поразительной ясностью представила себе на отцовской подушке доктора Герена, его рыжие кудри, его розовую плешь.

«Что со мной? — подумала она. — Зачем так взвинчивать себя, раз я уезжаю. Я поступила неправильно… Но я не могла сдержаться. Я чувствовала неодолимую потребность раздавить эту женщину».

Она спустилась в сад и долго ходила вокруг клумбы, вдыхая свежий воздух, — он умиротворял ее. Потом она вернулась в дом, вошла в гостиную и машинально открыла рояль. Она коснулась клавиш, наигрывая каватину Фауста «Привет тебе, приют невинный…» Бедный папочка! В дни молодости он пел эту арию, конечно, думая о том доме, где будет жить с любимой женщиной. «Привет тебе, приют священный…» Перед ней вновь возникла квадратная бородка, склоненная набок голова, она вспомнила голос неуверенный, дрожащий, но все же полный простодушной страсти. Она подумала, много ли знала об отце мадемуазель Прота — девушка с худым лицом, так безутешно плакавшая на похоронах? «Привет тебе, приют…» Дверь медленно приотворилась, и вошла госпожа Эрпен — изумленная, шокированная. В черном платье с воротничком, обшитым белым крепом, она была хороша как никогда.

— Это ты? — проговорила она. — Нам с бабушкой просто не верилось. Значит, шесть дней спустя после смерти отца ты уже занята музыкой?.. Если у тебя, несчастная, нет сердца, то все-таки следовало бы считаться с обстоятельствами.

Днем госпожу Эрпен посетил мэтр Пельто. Она показала ему завещание, хранившееся у нее в зеркальном шкафу. В завещании все было отказано ей. Она наследовала половину общего достояния супругов, четверть в собственность, четверть в узуфрукт; кроме того, господин Эрпен просил предоставить ей в пожизненное пользование дом на улице Карно, в котором она будет жить с дочерьми. Других дарственных распоряжений не было. С помощью нотариуса госпожа Эрпен произвела кое-какие подсчеты. Ей приходилось около восьмисот тысяч франков; каждой из дочерей, ко времени совершеннолетия по сто тысяч. Возвратясь домой, нотариус сказал жене:

— Любопытно! Муж, которому она всю жизнь изменяла, не предоставил никаких преимуществ дочерям. В самом выгодном положении оказывается Герен.

— Ты думаешь, она выйдет за него? — спросила госпожа Пельто.

Он пожал плечами:

— Посмотрим. Меня больше волнует наш Жак. Пока Аристид Эрпен жив, у девочек больших капиталов не будет. Да и после.

— Ну так не надо нам соглашаться на этот брак.

— Не спеши, — возразил нотариус. — Главное — не высказывайся. Ты нынешнее поколение не понимаешь. Если не хочешь этого брака, старайся о нем не говорить.

Вернувшись к себе в кабинет, нотариус стал изучать документы супругов Ромийи и подумал, что в дальнейшем, при моральной неустойчивости современной молодежи, ему только и останется, что составлять договоры о разделе имущества.

Часть вторая

I

ДЕНИЗА ЭРПЕН — СЮЗАННЕ ЭРПЕН

«Париж, 15 ноября 1919 г.

Дорогая моя!

С тех нор как я получила твое письмецо — такое грустное, такое безнадежное, я только о тебе и думаю. Представляю себе, как ты сидишь в своей комнатке на третьем этаже этого проклятого дома. Ах, до чего мне хотелось бы вызвать тебя сюда и поделиться с тобою моим счастьем! Однако прочь лирику… („Опять напыщенность!“ — написала бы здесь на полях мадемуазель Обер…) Попробую набросать сухой и точный конспект моей жизни („Составьте план, мадемуазель Эрпен, план!“)

1. Материальные условия. Мэтр Пельто сказал, что будет высылать мне ежемесячно около восьмисот франков. После долгих поисков я нашла на улице Вожирар пансион, где за пятьсот франков мне предоставляют комнату и питание. Триста франков остается на книги, концерты, наряды (впрочем, у меня уже есть из платья все, что нужно на зиму). Думаю, что я поступила разумно.

Преимущества пансиона Вижоля: комната на шестом этаже с балконом, вид на Люксембургский сад, очень милая хозяйка, близко от Сорбонны, и четыре раза в день мне приходится пройтись по чудесному саду; наконец, по соседству у меня Жак, он снимает комнату на улице д’Асса.

Неудобства пансиона Вижоля: уродливая мебель, однообразная пища, разглагольствования госпожи Вижоля (она бывшая учительница и считает своим долгом поддерживать за столом „назидательную“ беседу, ибо у нее живет несколько студентов-иностранцев).

2. Занятия. За все лекции, которые я намерена слушать, я заплатила. Я, разумеется, занимаюсь по всем предметам, обязательным для лиценциатов: английский, французский, латынь и проч. Я добавила к ним курс эстетики, который читает Виктор Баш, — во-первых, потому, что тема этого курса — Вагнер, во-вторых, потому, что Баш слывет крамольником и посещение его лекций равносильно свидетельству о самых передовых убеждениях. А мои политические взгляды тебе известны: „За все, что против установления порядка! Все отжившее — долой!“ Что касается философии, то в понедельник я была на лекции Жане[25] и в полном восторге от него. Соседка моя была крайне озадачена, когда он сказал, что мысль — не что иное, как замедленное действие. А мне это понравилось.

3. Человеческие существа. Прежде всего, конечно, Жак. Я вижусь с ним несколько реже, чем мне хотелось бы, потому что он на юридическом, а я в Сорбонне. Зато я провожу с ним каждое воскресенье, а вчера мы ходили вместе в Опера-Комик на „Пеллеаса“[26] (у Жака он вызывает некоторое внутреннее сопротивление, зато я по-прежнему от него в восторге). В самом пансионе — несколько румынок, с одной из них я подружилась, есть канадцы, два француза.

а) Эдмон Ольман. Он представился мне, сказав, что его отец знаком кое с кем из нашей местности: с Кенэ, Леклерами и т. д. Он сын крупного нансийского банкира. „Огромное состояние!“ — почтительно говорит о нем госпожа Вижоля. Отец его хочет, чтобы сын жил по-студенчески, очень просто. Юноша застенчивый, худой, подслеповатый, но не лишен изящества (чем-то напоминает Жака, но черты лица похуже). Чуточку франтоват. Серые гетры. Модные жилеты. Но не суди худо. По вечерам он заходит ко мне поболтать. Некая тетя Фанни шлет ему из Нанси чудесные посылки — макароны и прочую земную снедь. Ольман (как и Жак) изучает право и политнауки;

б) Пьер Менико. Готовится на лиценциата, живет на стипендию. По словам Ольмана, он из Перигора, сын податного инспектора. Галстук бантом. Помятый воротничок. Отросшие вихры, потому что нет денег на парикмахера. Бычок с могучей грудью. Ольман уверяет, будто он необыкновенно умен. До сих пор еще не удостоил меня разговором. Он сказал Ольману, что я, вероятно, из разряда студентов-дилетантов. Меня это задело. Хотелось бы с ним познакомиться.

4. Отношения с Жерменой. Умопомрачительно сердечные. Ты была права. Ей так хочется верить в свою добродетельность, что она искренне забывает или отстраняет все, что может повредить тому идеальному, трогательному представлению, какое у нее составилось о самой себе. Утром я получила от нее письмо, в котором говорится: „Я рада, что ты счастлива. Я — козел отпущения, я уже не надеюсь на счастье, и если бы мне не надо было жить ради вас троих, единственное, чего мне хотелось бы, — это умереть. Сюзанна разговаривает со мною все тем же язвительным, колючим тоном, и меня это крайне огорчает. Мне кажется, ей полезно было бы пожить год вне семьи, тогда она стала бы больше ценить любовь родных и поняла бы, что в обращении с окружающими надо быть более уживчивой и мягкой“. Хорошо бы тебе поймать ее на слове и попроситься в Англию, в какую-нибудь семью или в школу. Там ты будешь свободнее и усовершенствуешь произношение.

5. Париж. Аллеи Люксембургского сада, своды темных деревьев. Их величественные кроны уходят в парижский туман, розовато-серый оттенок которого чарует меня. Парижские дома, такие своеобразные, такие типичные для девятнадцатого века. Синие черепичные крыши на фоне тяжелых дождевых туч. Колокольчики Св. Сульпиция, особенно впечатляющие своей округлостью по сравнению с острыми очертаниями нашего Руана. Деревья бульваров под дождем. Тротуары, блестящие, как мокрый пляж Безеваля. Книжные магазины, длинные, словно пароходы. Куда-то торопящиеся девушки с сумкой под мышкой. Молодые люди с непокрытой головой или в беретах. Парижская суета. Свистки полицейских. Поток машин. Звонки трамваев.

Я счастлива!

Дениза».

В письме, которое Пьер Менико в тот же день отправил своему другу Ренэ Тошпору, в Бордо, содержалась такая фраза: «Здесь есть девушка, стриженая, очень красивая; я влюблен в нее. Я не сказал ей еще ни одного слова. Здесь, в пансионе, я стал романтиком; сожалею, но это так. Я строю нелепейшие планы: проникнуть ночью к ней в комнату и изумить ее своим красноречием. Беда в том, что это увлечение привязывает меня к пансиону Вижоля, а он мне не по карману. Я купил несколько книг, уплатил хозяйке за месяц и остался всего-навсего с двумя франками десятью сантимами. Ну что ж, если вздумается сходить в „Старую Голубятню“[27] или на концерт, займу у Ольмана. Черноволосую девушку зовут Дениза Эрпен».

II

Однажды Ольман привел Менико к Денизе, и они вскоре подружились. Бунтарски настроенная (но, как то свойственно женщинам, скорее по велению сердца, чем разума), она восприняла от этого угрюмого и блестящего юноши определенные политические воззрения, законченную доктрину.

В то время многие молодые люди были разочарованы в результатах войны. Победа пробудила надежды. Лучшие из молодежи верили, что она преобразит мир. Оказавшись хозяевами положения, победители перестроят его на основе справедливости. Лига Наций возглавляемая Вильсоном, пророком и учителем, даст человечеству вечный мир. Германия, став республикой, отказавшись от заблуждений, превратится в друга Франции и духовно дополнит ее. Американские методы позволят обеспечить благоденствие бедняков путем изобилия, а не революции. В течение нескольких месяцев рабочая и буржуазная молодежь была объединена общим чувством благоговения перед героями.

Последующее разочарование оказалось тем глубже, чем радужнее были надежды. Те, что воевали, не оказались у власти. Корысть и невежество рыли между классами новые окопы. Мероприятия, которые должны были заложить основы счастья, подготавливали смуту и безработицу. Франция правая и Франция левая противостояли друг другу, преисполненные вражды. Небольшая группа студентов-социалистов, несмотря на всесильную оппозицию, устраивала собрания в честь Вильсона, потом в память Жореса. В эту группу входил и Пьер Менико. Любопытно, что из чувства дружбы за ним следовал и Эдмон Ольман, сын банкира, юноша тихого нрава. Они возвращались с этих сборищ с разорванной одеждой, причем Менико, хорошему игроку в регби, не раз приходилось бросаться в самую гущу схватки, чтобы спасти фетровую шляпу товарища.

Дениза стала неразлучна с этими молодыми людьми и вместе с ними посещала политические собрания. Она приближалась к тому возрасту, когда на смену пессимистическому отрицанию юности приходит восторженное утверждение. Для нее были важны не столько правота защищаемых принципов, сколько пыл и задор их защитников. Как ни ценил Менико Денизу, он все же неохотно брал ее с собою в рабочие кварталы. В таком окружении она смущалась, ей было там явно не по себе. «Не рассматривайте так присутствующих, — говорил он ей вполголоса. — Вы говорите, что любите их, а не умеете стать с ними на равную ногу. Вы их слишком разглядываете. Будьте проще».

Понемногу она усвоила привычку занимать место где-нибудь в самом дальнем уголке зала и сидеть там не шевелясь. Менико, как и Ольман, был преисполнен к ней глубокого уважения. Они долго не решались брать ее с собою по вечерам в монпарнасские кафе. Но в конце концов они привыкли обращаться с ней как с товарищем. Эта целомудренная дружба нравилась ей. Об ее отношениях с Жаком, отношениях совсем иных, оба они почти ничего не знали.

Каждый день, часов в пять, она из библиотеки отправлялась к Жаку. Она доставала ключ, висевший над притолокой, отпирала дверь, зажигала спиртовку, и немного погодя из коридора до нее доносились его шаги. Он входил, держа в руках коробку с пирожными, с ее любимой «картошкой», благоухавшей вином и шоколадом. Если коробка попадала под дождь, а пирожные оказывались полузамерзшими, Жак долго держал ее над спиртовкой, чтобы согреть. Они пили чай, потом ложились. По воскресеньям Дениза приходила к полудню; они завтракали в каком-нибудь дешевом ресторане, а летом — у виноторговца, за столиком, вынесенным на тротуар и отгороженным лавровыми деревцами в кадках. Потом они отправлялись в театр или на концерт или же, если ничто не привлекало их, возвращались на улицу д’Асса.

Первый год они были очень счастливы. Свобода, молодость, любовь — все казалось им упоительным. С началом учебных занятий, осенью 1920 года, их дружба стала омрачаться ссорами. Жак считал, что влияние Менико «портит» Денизу. Слово «портит» он произносил со злобой. А Дениза утверждала, что Жак становится «мещанином», страдает «светскими предрассудками». Он каждый вечер обедал у своего дяди-адвоката, и часто бывал у Тианжей, людей, принимавших по определенным дням, с которыми он познакомился в Нормандии (Элен де Тианж была одной из сестер Паскаль-Буше). Медицину он оставил и теперь изучал только право, не особенно утруждая себя. Будучи беспристрастной, Дениза понимала, что Жак не столь умен, как Менико, но он по-прежнему нравился ей. Она любила бродить с ним по Парижу в воскресные дни, когда улицы пустынны, магазины закрыты, и рассказывать, словно в супружеской беседе, о том, как она провела время в его отсутствие.

— Утром я была с Ольманом в русской церкви, — говорила Дениза. — Ты бы сходил как-нибудь. Ты не можешь себе представить, как там красиво. Маленький храм, весь позолоченный, нежные, словно неземные, напевы: хор поет без органа, на четыре голоса.

Жак, не слушая, спросил:

— Где будем завтракать сегодня?

— Пойдем в китайский ресторан. Мне там очень интересно. О чем я тебе рассказывала? Ах да, о русской церкви. Я едва удержалась, чтобы не стать на колени, как остальные. Мне хотелось плакать, плакать над ничтожеством человека.

— Ты сегодня в мистическом настроении? — бросил Жак.

Менико приучил Денизу тщательно выбирать слова и внимательно относиться к их смыслу.

— Почему в мистическом? Я просто восприимчива ко всему прекрасному… Когда я слушала их напевы, я подумала, что это мир, созданный не для мелких чувств. Я думала о тебе, о том, каким ты был, когда мы с тобой поднимались к яблоневым садам, над Руаном, в лунную ночь. Тогда у тебя были идеи.

— А теперь у меня нет идей?

— Есть, конечно, дорогой… Но все-таки тогда у тебя был порыв, восторг, которых теперь уже нет.

— Я был мальчишка, — ответил Жак. — Теперь я стараюсь желать только того, что осуществимо… «Я выработал в себе привычку преодолевать не столько мировой порядок, сколько свои желания».

— Мировой порядок… А как ты перед ним благоговеешь, перед этим мировым порядком!

— Во всяком случае, это лучше, чем быть анархиствующим мещанином… Надо знать, чего хочешь, Дениза, надо твердо выбрать жизненный путь и потом идти по нему без ропота! А следовать по этому пути и в то же время осуждать его — нет, в этом я не нахожу никакого величия.

Они сели. На столике лежал манифест, призывавший интеллигентную молодежь поддержать Китай, который терпит притеснения от западных держав. Это опять-таки дало повод к размолвке. Дениза относилась к Китаю восторженно и вообще была сторонницей защиты угнетенных стран.

— А что ты знаешь о Китае, Дениза? Ты всему веришь. У тебя не осталось ни капли критического духа.

— Это лучше, чем вообще ни во что не верить.

Он пожал плечами и заговорил о предстоящем экзамене.

— Что же ты собираешься делать, когда получишь диплом?

Он устало провел рукой по лбу.

— Еще не знаю… не решил еще.

— Отец настаивает, чтобы ты вернулся в Пон-де-Лэр?

— Да, но я ничего не обещал… Хотя, конечно, я и сам считаю, что глупо добиваться в Париже должности письмоводителя или секретаря какого-нибудь адвоката, с нищенским жалованьем, в то время как там…

— Поступай как знаешь, Жак, но только помни… Я ни за что не вернусь в Пон-де-Лэр, чтобы быть там твоей женой… Ни за что… Это не упрямство, это благоразумие. Слишком много перенесла я в этом городе. Для меня он полон призраков. Мысль, что мне предстоит провести жизнь среди этих улиц, встречать все те же лица, теперь, когда я узнала, что такое свобода… Нет, не могу… Нищета здесь, с тобою, — на это я готова…

— Так только говорится… Ты не знаешь, что такое нищета… И я не знаю, но не думаю, чтобы она особенно благоприятствовала любви… А в чем же заключается, Дениза, та романтическая независимость, о которой ты мечтаешь? Обедать в дешевых ресторанах, бывать в концертах на трехфранковых местах, носить мужскую шляпу — это твой идеал?.. Но можно оставаться таким же разумным, таким же скромным и будучи обеспеченным буржуа.

Она стала горячиться:

— Не думаю… При желании все, что угодно, можно представить в нелепом виде. И жизнь праведника покажется нелепостью, если говорить о ней так, как ты сейчас говоришь… Для меня дешевые рестораны, трехфранковые места, бегство вон из Пон-де-Лэра — это символы… Символы протеста, сопротивления… Начинается с того, что соглашаешься одеваться как другие, потом соглашаешься думать как другие, потом оказывается, что ты погиб…

— Погиб? Почему погиб? Просто-напросто ты меня разлюбила… Если бы ты меня любила, тебе было бы совершенно безразлично, где жить.

В тот день они впервые и словно по взаимному уговору после завтрака расстались, а не пошли на улицу д’Асса.

III

Вернувшись в пансион Вижоля, Дениза велела развести огонь в камине и попробовала написать Жаку.

«Жак, я одна, и на душе у меня скребутся кошки. Я вдруг потеряла надежду. Сейчас, когда я шла без тебя по Люксембургскому саду, у меня сжалось сердце при мысли о том, каким доверчивым ребенком я гуляла тут еще недавно. Да, два года назад я надеялась, что тебе суждены великие свершения. Было бы ужасно разувериться в тебе. Ты не должен довольствоваться тем, что будешь всего лишь „добрым малым“, как говорят твои родители, — говорят с улыбкой, которая меня так огорчает. Выслушай меня спокойно, Жак, я не собираюсь тебя упрекать. Но я хочу, чтобы ты жил. Понимаешь? Чтобы ты жил. Сейчас, сам того не сознавая, ты спускаешься в царство мертвых. Почему ты больше не хочешь быть сильным? Куда девалась твоя благородная дерзость? Неужели я говорю впустую? Верни свое прежнее мужество! Не отказывайся в двадцать три года от борьбы! Ты мне сейчас сказал: „Ты меня разлюбила“. Какая глупость, Жак! Нет, я люблю тебя и хочу любить всегда, но меня пугает то нравственное оцепенение, которому ты поддаешься. Твои радости перестали быть истинными радостями, твои развлечения перестали быть истинными развлечениями, и я не могу согласиться, что твоя беспечная покорность судьбе истинная мудрость. Нет!»

Это заключительное «нет» она вывела особенно энергично. Не одному только Жаку говорила она это «нет»; оно относилось и к Пон-де-Лэру, и к матери, и к напускной добродетели.

«Продолжать борьбу, — думала она. — „Борьбу против кого?“ — скажет Жак. — Против тех сил, которые искалечили мое детство…»

Тут до нее донесся шум захлопнувшейся двери, и в коридоре послышались тяжелые шаги.

— Это вы, Мени? — крикнула она.

— Я… Что это, Дениза? Вы дома? В воскресенье?

Он появился на пороге.

— Заходите выкурить папироску, Мени… А почему бы мне не быть дома в воскресенье?

— Потому что ваше исчезновенье по воскресным дням — явление столь же общеизвестное и твердо установленное, как сокрытия Венеры или прецессии равноденствий… После резкого отклонения, наблюдаемого сегодня, астрономам придется внести существенные поправки в свои расчеты.

— Не насмешничайте, Мени, и, кроме того, минутку помолчите. Одну только минутку — я закончу письмо.

Некоторое время он молча курил. Она заклеила конверт, надписала адрес.

— Вот и готово. А теперь мне хотелось бы поехать с вами куда-нибудь. Все равно куда. В «Шатер», в «Ротонду».

Он ответил колючим тоном:

— Денег нет.

— У меня есть немного… Не обижайте меня сегодня… Сегодня мне грустно.

Он возразил высокопарно:

— Не возводите свою грусть в философскую категорию! Не ищите ей определения. Грусть уже сама по себе — немощь.

— Не шутите, Мени. Вам и самому грустно. Так чего же хорохориться? Каким чудом вы сегодня не с Эдмоном?

— Эдмон на улице Альфреда де Виньи, в своем родовом поместье в замке эпохи Возрождения; замок построен в тысяча восемьсот восьмидесятом году, а в тысяча девятьсот пятом приобретен батюшкой Эдмона, именитым и могущественным сеньором Проспером Ольманом Нансийским… Там семейное сборище — тетки, дядья, двоюродные братья.

— Бедняга Эдмон!

По дороге в «Шатер» они заговорили об Ольмане. Они любили его и считали ребенком — человеком куда менее их знающим жизнь.

— По правде говоря, — заметил Менико, — я не предполагал, что богач может быть таким славным малым… Впрочем, он будет богачом бестолковым. «Нет у него к деньгам неистовой любви, что радует скупца и полнит сундуки…» Придется мне, пролетарию, растолковать ему, что за диковинная прелесть быть в год Господен тысяча девятьсот двадцатый единственным отпрыском великого Ольмана.

— Его отец и в самом деле такой могущественный человек?

— Судите сами, Дениза… Он один из немногих могущественных в наши дни, когда политические деятели зависят от влиятельных газет, а влиятельные газеты — от крупных дельцов… В разгар войны самому Клемансо[28] приходилось считаться с Ольманом. Я думаю со временем написать книжечку о подлинных источниках власти, о тех людях, которые хоть и остаются для народа неведомыми, в действительности, под прикрытием парламентской демократии, вершат судьбы мира.

Они подходили к «Шатру».

— Зайдем? — спросил он. — Простите, Дениза, но то, что я вам сказал дома, — сущая правда, у меня ни гроша.

— Знаю. У меня тоже не густо, на обед в ресторане не хватит… Но на две чашки чая с ломтиком кекса наберется… А потом вернемся домой.

Они нашли места на кожаной скамейке. Все столики вокруг были заняты молодыми людьми, которые что-то писали. Внимание Денизы и Менико привлекла пара, сидевшая справа от них: мужчина и женщина славянского типа, на вид очень бедные, смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова, с нежным и безнадежно-печальным выражением; не проходило и пяти минут, как они все так же молча склонялись один к другому и сливались в долгом поцелуе. Потом опять молча смотрели друг на друга.

— Как прекрасно такое безразличие ко всему окружающему, — тихо сказала Дениза.

— Они напоминают героев Достоевского, — ответил Менико.

— Да, очень… А посмотрите-ка вон на того негритенка в клетчатом пальто. Какие у него чудесные глаза!

Они просидели в кафе больше часа и, умиротворенные близостью стольких юных существ, пошли домой по улице Огюста Конта. Стемнело, на небе сверкали звезды. Менико, держа Денизу под руку, стал перечислять созвездия:

— Большая Медведица, Малая — это вы знаете. Неподалеку от Полярной звезды — Лебедь, Дельфин. Ниже — Орион. Как где? Вот видите там — большой ромб? Не видите? Ну как же, вот он, такой удлиненный, на небольшой диагонали — три звезды. А вот это туманное сияние — это Плеяды.

Чтобы лучше видеть, Дениза оперлась на его руку и запрокинула голову.

— Скажите, Менико, а как вы объясняете эту чудесную гармонию, это спокойное движение, словом, все это? — спросила Дениза.

— Почему «чудесную», Дениза? В этой гармонии нет ничего чудесного. Такова она есть, вот и все. Придется вас приобщить к спинозизму. Осторожнее! Смотрите под ноги, не оступитесь. А то не проникнете в тайны Вселенной. Слушайте: во Вселенной есть начала благотворные, гармоничные — например, небо, музыка, женщины, вроде вас; и есть начала вредоносные, разрушительные — например, болезни, бездарная проза, войны… Зачем же обращать внимание на одни, а не на другие? Слово «гармония» имеет смысл только для человека, но никак не для Бога. Восторгаться тем, что Бог придал Вселенной определенный порядок, говорить, что гармония миров приятна Богу, — это значит приписывать ему ограниченный ум, для которого простое понятнее, чем сложное. Теперь мысли под стать человеку, а не творцу. Для Бога, если он совершенен, диссонанс не может быть менее гармоничным, чем самое чистое сочетание звуков… Все существующее — и зло и добро — в Боге, как то доказано в «Этике», часть первая, тезис пятнадцатый, или тринадцатый, сейчас не помню.

— А сами вы спинозист, Менико?

— Иногда.

Вечер был так хорош, что они миновали пансион и прогуляли до самого обеда. Дениза с удовольствием опиралась на его руку с выступающими крепкими мускулами. К семи часам они возвратились домой. У подъезда она сказала:

— Почему у вас всегда такой насмешливый тон? Это как-то смущает, сковывает меня.

— Не будь я насмешливым, я сказал бы, что люблю вас. Но слово это недостаточно определенное, и получилась бы страшная неразбериха… А тогда что?

За столом госпожа Вижоля разъясняла румынам и канадцам политику французского правительства. После обеда Менико и Дениза пошли в ее комнату. Менико опустился в большое кожаное кресло у камина и закурил. Дениза села на локотник. Немного погодя он взял ее руку; она не отняла ее, и они сидели так, не говоря ни слова, устремив взгляд на раскаленные ядра кокса, которые сначала были ярко-красными, а постепенно стали покрываться черными прожилками. К полуночи огни погасли. Они не проронили ни слова, Дениза осторожно высвободила свою руку из руки Менико, улыбнулась ему, отворила дверь, и он ушел, так ничего и не сказав.

IV

В феврале 1921 года госпожа Эрпен вышла замуж за доктора Герена. Она возвестила об этом очень ласковым письмом. Она сообщала Денизе о «всех вопросах, связанных с наследством и оформленных мэтром Пельто», говорила о том, как она счастлива, прибавила подобающую меланхолическую фразу о «дорогом Луи» и заканчивала так:

«Видишь, я с тобой вполне откровенна, потому что считаю тебя не только горячо любимой дочерью, но и своим лучшим другом. Жорж вполне разделяет мои чувства, он поручил сказать тебе, что твои переживания ему вполне понятны и что он приложит все усилия, чтобы убедить тебя, что он входит в нашу семью с единственным намерением вам помогать и любить вас…»

В заключение она настоятельно просила Денизу присутствовать на свадьбе и тем самым доказать пон-де-лэрцам, что семья сплочена по-прежнему.

«Обряд станет гораздо трогательнее, если вы — все три — будете присутствовать».

Слово «трогательнее» привело Денизу в негодование; она вежливо, но решительно отклонила просьбу матери. Сюзанна за несколько дней до свадьбы уехала в Англию, где нашла себе место без жалованья, за кров и стол. Одна только Шарлотта поддалась уговорам. Церемония состоялась в интимной обстановке и прошла безукоризненно. Отец Турнемин предварительно провел с госпожой Эрпен и «женихом» долгую и весьма ученую беседу; во время обряда он сыграл на органе хорал Франка, токкату Баха, а к выходу молодоженов из храма — даже сымпровизировал трогательную пьесу, которую продолжал играть, уже для себя, еще долго после того, как церковь опустела. Шаферами были префект департамента Эры и Ашиль Кенэ.

После отказа старшей дочери в письмах госпожи Герен зазвучали горькие нотки, но жалобы неизменно перемежались чувствительными излияниями. Она не могла допустить, что Дениза решила никогда больше не возвращаться в Пон-де-Лэр.

«Мыслимо ли такое безразличие к родной матери, и как ты сама миришься с ним?.. Можешь приезжать, когда тебе вздумается, жить здесь месяцы и годы, ты найдешь меня все такой же, но, в отличие от совы из басни,[29] я вижу своих птенцов такими, какие они есть в действительности. Мне кажется, что ты не особенно счастлива и не особенно довольна своей жизнью, но ты сама выбрала то, что тебе было по душе; придет день, и ты поймешь, что ничто не в силах заменить кровные узы».

Далее шли жалобы на денежные затруднения. Надвигался кризис. Франк обесценивался.

«Но жизнь не затихает, напротив. Несмотря на застой, я заново обставляю свою комнату. Этим уже давно следовало заняться, Жорж находит, что обстановка у меня унылая. Мебель я обобью светлым кретоном, он теперь в моде. Один из приятелей Жоржа помог мне подыскать прелестный узор, и материя обойдется недорого».

В конце учебного года друзья отлично сдали экзамены. Менико блестяще выдержал испытание на степень лиценциата и уехал работать в горы. Жак Пельто и Эдмон Ольман получили дипломы правоведов. Дениза, тоже удостоенная степени лиценциата (несмотря на посредственный перевод с латинского); решила отправиться в Англию, навестить Сюзанну, а с сентября заняться в Лондоне английским с тем, чтобы получить соответствующий диплом. Жак собирался провести август с семьей на берегу моря, а потом приехать к ней. К концу года они стали ссориться реже, но едва только он вернулся в Пон-де-Лэр, как в его письмах к Денизе стали проскальзывать какие-то недомолвки. Он сомневался, удастся ли ему продлить каникулы еще на месяц, упоминал о «затруднениях материального порядка». Наконец выяснилась истинная, более серьезная причина.

«Я должен сообщить тебе, Дениза, нечто неприятное или, по крайней мере, такое, что тебе покажется неприятным. Но всегда предпочтительнее ясность. Отец настаивает, чтобы я принял то или иное решение, и притом немедленно. Он вызвал меня к себе в контору и сказал: „Дитя мое, я чувствую, что состарился и устал. Мне надо знать определенно — хочешь ты быть моим преемником или нет, ибо в отрицательном случае я подыщу для твоей сестры такого мужа, который сможет заменить меня. Конечно, я всегда мечтал, что преемником станет мой сын; не будь у меня сына или откажись он, я предпочел бы, чтобы дело принял мой зять, а не кто-либо чужой“. Представляю себе сейчас, Дениза: ты смеешься, или плачешь… или и то и другое вместе. Вся эта торжественность в вопросе о наследовании нотариусу должна казаться тебе нелепостью. Но ведь вся жизнь и состоит из таких забавных эпизодов. Предположим, что я откажусь. Что мне тогда делать? Наняться в секретари к какому-нибудь адвокату? Надо его еще найти. Предположим, однако, что эта задача решена. А потом что? Какая меня ждет карьера? Адвокатура? Но есть ли у меня соответствующий талант? У меня, правда, голова на плечах, зато ни малейшего красноречия. Политика? Но обладаю ли я определенными убеждениями? Ты сама знаешь, их у меня нет; ты не раз упрекала меня в скептицизме. Наука? Это бредни неопытного, ребяческого воображения: я отлично понимаю, что такое наука, но ничего не изобретаю и никогда не изобрету. Итак? Прозябать ли нам с тобой в Париже — среди той посредственности, которую ты вскоре возненавидишь, — в то время как нам предоставляется возможность занять в приятном городке господствующее положение наряду с пятью-шестью другими семьями? Слово „приятный“ приводит тебя в исступление. Ты ненавидишь, Дениза, этот городок, но права ли ты? Тебе трудно жилось здесь с матерью? Это верно, но, когда мы поженимся, положение в корне изменится. У нас будет свой очаг, и, если нам не захочется, мы можем никого не принимать. Мы сами образуем семью и изберем такой уклад, какой нам нравится. Уверяю тебя, что, вернувшись в Пон-де-Лэр, я прямо-таки удивлен и очарован тем, какие здесь хорошие люди. Во времена Бальзака провинция, пожалуй, действительно была каким-то особым миром, но теперь это не так. Женщины, живущие здесь, читают те же книги, смотрят те же пьесы, слушают те же концерты, что и парижанки. Ты презираешь мещанский снобизм, но презрение к провинциальной жизни — снобизм еще более вульгарный. „Пусть так, скажешь ты, — но меня страшат мать и отчим“. Ну так послушай же. Я и с ними повидался. Ты даже представить себе не можешь, как сердечно они о тебе отзываются. Не забывай, что Жорж Герен человек далеко не заурядный, намного превосходящий твою мать, прямодушный, со всеми обходительный. Так как же, Дениза? Решение в твоих руках. Если ты потребуешь, я брошу все это с тем, чтобы начать в Париже борьбу, заранее обреченную на неудачу. Однако вряд ли мне удастся заглушить в себе мысль, что раз ты так непреклонна, значит, ты не очень-то меня любишь».

Дениза ответила, что просит его приехать и переговорить. Он телеграфировал, что в Лондон съездить не может, а просит ее вернуться в Париж. Это тревожное ожидание отравило для Денизы последние дни пребывания в Англии, где ей сначала было так хорошо. Она часами просиживала в читальном зале Британского музея за одним из столиков, обитых клеенкой и образующих гигантские, расходящиеся лучами ряды; перед ней высилась стопка книг, но теперь она уже не могла заниматься. Ее взор блуждал по бесконечным рядам прилежных читателей, по залу, от которого веяло мудростью и славой… Шелли… Байрон… Милтон… Шекспир… Какие-то девушки, какие-то негры осторожно ступали по полу, устланному розовым линолеумом, заглушающим шум. «Неужели ненавистный городишко одолеет ее? Она не требует жить непременно в Париже; она готова последовать за Жаком в Шатору, в Мортань, в Марокко, в Китай; но она решительно отвергает притворную любовь, комедию денег, сварливую старость госпожи Ромийи, госпожи Пельто…»

Возле нее поблескивали под лучом солнца золоченые, яркие корешки Fortnightly Review.[30] «Искренна ли я? Действительно ли я стремлюсь только к нравственному спасению? А может быть, к победе? Может быть, только гордость не позволяет мне вернуться на улицу Карно — если не раскаявшейся, так, во всяком случае, смирившейся?» Рядом с ней какой-то низкорослый индус неистово листал огромную книгу и время от времени делал выписки. «Он собирается обходиться без англичан, — подумала она. — Он изучает право, чтобы изгнать английских судей… баллистику, чтобы одержать верх над английскими артиллеристами… Он читает эту книгу по аэродинамике, чтобы летать выше англичан… Может быть, и у меня такие самонадеянные намерения?» В сердце ее жило какое-то чувство, непоколебимое, как стальной брус, и она понимала, что собственными силами ей его не одолеть.

V

Лекции в Сорбонне должны были возобновиться только в начале ноября, а Дениза уже к пятнадцатому октября вернулась в Париж. Жак сообщил, что приедет в ближайшую субботу, но в последнюю минуту прислал телеграмму. «Сожалению, — писал он, — задерживаюсь домашним обстоятельствам. Непременно приеду будущей неделе. Нежно целую». Последующие дни были для Денизы днями гнева, тревоги и отчаяния. В четверг госпожа Вижоля подала ей письмо из Пон-де-Лэра.

«Не сердись, — писал Жак. — Знаю, ты будешь сердиться, но ты и представить себе не можешь, какие препятствия я встречаю здесь на каждом шагу. Здесь ссылаются на болезнь моего отца, на влияние твоих родственников, взывают к моему здравому смыслу. Нам нужно пожениться немедленно, Дениза; это единственное средство положить конец интригам, которых мы с тобой, в конце концов, оба не выдержим. Твоя мать, — я с нею повидался, — сочувствует нам и отлично понимает положение; в субботу она отправится к тебе и объяснит все, что происходит. Я очень огорчен, что сам не могу встретиться с тобой, но моя напускная покорность послужит нам на пользу больше, чем открытое сопротивление. Я тебя люблю и хотел бы, чтобы ты находилась возле меня».

«Я знала, что ты не приедешь, — с горечью отвечала ему Дениза. — Я знаю, что отныне ты будешь в Пон-де-Лэре, а я в Париже и что, если я соглашусь на это, то буду видеться с тобой урывками, раза два в месяц. Ах, Жак, Жак! Зачем же сдаваться на самом пороге жизни? Какие надежды ты возлагаешь на этот мертвый мир? Неужели тебе не терпится самому умереть? И зачем ты говоришь, что огорчен? Это так не вяжется с тем, как ты обычно действуешь в жизни! Право, я не могу жалеть тебя… Я повидаюсь с мамой и выслушаю, что она мне скажет по твоему поручению. Но у меня уже почти нет надежды. Кто бы поверил, что в один прекрасный день именно она явится посредницей между нами?»

Госпожа Герен приехала в субботу утром, около одиннадцати, и прямо с вокзала Сен-Лазар направилась в пансион. Госпожа Вижоля постучала Денизе в дверь:

— Мадемуазель Дениза! Мадемуазель Дениза! Ваша матушка приехала!

Когда Дениза отворила дверь, хозяйка шепнула ей:

— Какая молодая! И красивая!

Госпожа Герен стояла за ее спиной и, улыбаясь, нежно протягивала к Денизе руки. Ей, видимо, хотелось, чтобы встреча произошла так, словно они расстались только накануне, в самой идиллической семейной обстановке. Однако у нее вырвалось, хоть и очень добродушно:

— Ну и беспорядок же у тебя тут! Как у заправской студентки!

Потом она села в кресло Менико, у камина, вокруг которого валялось множество окурков; во время разговора она кончиком зонта то и дело отбрасывала их подальше.

— Я приехала с приятным для меня поручением. Я несколько колебалась, прежде чем принять его. Знаю, что ты не любишь, когда я вмешиваюсь в твои дела (ты не права в этом отношении, но что же с тобой поделаешь!). А тут Жорж мне сказал, что это мой долги к тому же инициатива в данном случае исходит не от кого другого, как от твоего жениха.

Слово «жених» покоробило Денизу, но она закурила папиросу и промолчала.

— Так вот, — продолжала госпожа Герен. — В среду у меня был Жак Пельто. Последнее время я замечала, что он все вертится возле нас. Он пришел, сказал, что любит тебя… Да, можешь гордиться, ты его совсем покорила; для него ты — божество; мне это напомнило, как относился ко мне твой бедный папочка, когда был женихом. Однако Жак не мог не признаться, что его родители против этого брака. Впрочем, тут нет для нас ничего обидного. Напротив, они считают нашу семью достойной всяческого уважения: я дворянского происхождения, отец твой из безупречной буржуазной семьи, и к тому же благодаря моему браку с Жоржем мы занимаем одно из самых почетных мест в городе. Как ты сама догадываешься, тут вопрос денежный. Они очень богаты. Это общеизвестно, и их сын мог бы рассчитывать на приданое вдвое, втрое больше твоего… Впрочем, на этом они не особенно настаивают. По словам мэтра Пельто, эта сторона дела уже не имеет такого значения, как раньше. Теперь не знаешь, кто будет богат через неделю. Молодыми людьми в наше время уже нельзя распоряжаться как вздумается, и к тому же позже… пусть это случится как можно позже… ты получишь… от дедушки и бабушки Эрпен… да и от матери… Надо все договаривать до конца… Словом, они понимают, что сын не хочет жениться ни на ком, кроме тебя, и я приехала с радостной вестью: они согласны назвать тебя своей дочерью… Как видишь, надеяться на это было трудно… Однако с одним условием.

— То есть как это — с условием? — вспылила Дениза.

— Нет, нет, не беспокойся. Ничего серьезного… Просто они хотят, чтобы ты помогла им убедить Жака, что в его же интересах принять отцовскую контору… Впрочем, он и сам уже убедился… Я с ним несколько раз беседовала на эту тему, так же как и Жорж; Жорж говорит, что он — само благоразумие. Только он вбил себе в голову, будто ты не желаешь жить в Пон-де-Лэре, и воображает, что, если ты откажешься, долг обязывает его обречь вас обоих на полуголодное существование где-то в другом городе. Я возразила ему, что это ребячество, что если ты его любишь, то согласишься жить там, где этого требует его профессия, и что я ручаюсь за твою рассудительность.

— Однако, мама, по какому праву вы беретесь истолковывать мои намерения? Нет, я ни за что не поселюсь в Пон-де-Лэре.

— Смотри, Дениза! Будешь упрямиться — все расстроится, и ты горько пожалеешь.

Она пристально наблюдала за дочерью; лицо Денизы стало враждебным, сжав губы, она смотрела на огонь. Госпожа Герен заговорила снова, но уже не так решительно:

— Есть еще вопрос, которого я не хотела касаться, так как хорошо знаю тебя и уверена, что все это выдумки… Но кто-то сказал господам Пельто, будто ты с их сыном в близких отношениях. Можешь себе представить, как они были ошеломлены… Я страшно хохотала.

— Напрасно. Это правда.

Госпожа Герен встала.

— Ты отдаешь себе отчет, Дениза, в том, что говоришь?

— А вы?

— Послушай, Дениза.

Но она сразу взяла себя в руки. Она обещала мужу хранить спокойствие. В конце концов, какое ей дело до упрямства дочери? Теперь ее собственная жизнь перестроена заново. С Жоржем Гереном она вполне счастлива. Она дала дочери разумные советы и тем самым исполнила свой долг. Если Дениза по глупости намерена вступить в игру, заранее проигранную, пусть делает как хочет. Почем знать, может быть, втайне, почти бессознательно госпожа Герен даже радовалась ее отказу? Так ли приятно женщине еще молодой и лишь недавно вышедшей замуж оказаться бабушкой и все время чувствовать, что в том же городе, почти рядом, живут ее внуки?

— Бедняжка, ты готовишь себе безрадостную жизнь, — молвила она. — Но поступай как знаешь.

Несколько минут они молчали, потом госпожа Герен, чтобы нарушить тягостное замешательство, предложила пойти днем в концерт. Дениза обрадовалась этой возможности отвлечься от неприятных разговоров и стала просматривать программы. Пьернэ[31] дирижировал «Неоконченной симфонией».[32]

— Помнишь. Дениза, я водила тебя на эту симфонию, когда тебе было лет семь-восемь? — сказала госпожа Герен. — Ее исполнял в Руане оркестр Турнемина. Ты была еще ребенком, но слушала как взрослая.

Дениза помнила. Этот концерт был одним из самых лучезарных мгновений ее детства.

Днем они поехали в концертный зал Шатле; когда дирижер, постучав по пюпитру, взмахнул палочкой, Дениза закрыла глаза, чтобы воскресить воспоминание детства. Первые такты она слушала рассеянно, словно издалека, и тщетно старалась вырваться из круга своих переживаний, где все было ниспровергнуто. Какой разгром! И как теперь быть? Она подумала, что ей во что бы то ни стало надо скрыться из Парижа, ибо Жак, вероятно, приедет ее уговаривать; она может не устоять и сдаться. Она уедет. Менико однажды рассказывал при ней о гостинице в горах, в швейцарской Юре, возле Верьера… Там он за ничтожную плату проводил каникулы… Она уже не слушала музыку, как вдруг из умиротворенного оркестра поднялся ласковый, все возрастающий и радостный напев. Почему эти звуки, летящие над симфонией, как безмятежная птица, так влекут душу к счастью? Мелодия реяла лишь несколько мгновений и, не завершившись, опустилась на затихавшие волны звуков. Теперь Дениза насторожилась и стала ждать нового воздушного, чарующего появления. Уже дважды со времени своей безотрадной юности — в саду с цветущими яблонями, откуда виднелись колокольни, дымки и прекрасный изгиб Эры, потом в Париже, на улице, в воскресный вечер, когда, запрокинув голову, она всматривалась в звезды, — дважды она слышала, как над бурной и печальной симфонией поднимается голос надежды, первые звуки умиротворяющей мелодии… Потом жизнь, как и оркестр, заглушила этот ласковый напев. Возникнет ли он вновь?

После первой части госпожа Герен сказала:

— Скрипки недурны… А знаешь, ведь Жорж, когда был студентом, играл в этом оркестре! Любопытно, правда?

Вечером она уехала домой.

VI

ДЕНИЗА ЭРПЕН — ЖАКУ ПЕЛЬТО

«Верьер (Швейцария), 15 ноября 1921 г.

Дорогой мой!

Я колебалась, прежде чем начать это письмо так же нежно, как бывало, — столь многое изменилось в наших отношениях. Потом я подумала, что вопреки всему, вопреки мне самой мои губы, менее рассудительные, чем разум, все еще называют тебя „моим дорогим“ и что было бы лицемерным и неестественным прикидываться равнодушной, раз этого нет на самом деле.

Пишу тебе из гостиницы в горах, в нескольких метрах от границы. Ты знаешь, что этой зимой я собиралась продолжить занятия английским в Сорбонне, готовиться к диплому, поступить в Schola.[33] Увы! Я не в силах была заставить себя прямо взглянуть в глаза жизни, совсем отличной от той, какую я создала в воображении. Работа меня увлекала, ты называл меня „восторженной студенткой“, но я была ею ради тебя, около тебя. После свидания с мамой я убедилась, что надежда вновь увидеть тебя таким, каким я тебя любила, окончательно потеряна, и мне стало ясно, что единственный выход — это бежать от воспоминаний и соблазнов. Прожив здесь, в скромной пограничной гостинице, среди снегов, в пустой комнате, одна, совершенно одна все три недели, я вновь обрела некий душевный покой и уверенность — лишенную надежд, грустно-неуязвимую, — уверенность человека, у которого не осталось ничего, кроме самого себя.

Я побеждена, Жак, побеждена тобою, в то время как надеялась тобою победить. Первое время мне хотелось умереть. Потом хотелось уступить. Теперь, благодаря уединению, обе эти слабости преодолены. Я не отрекаюсь от борьбы. Я снова становлюсь бунтовщицей. На какой срок? Не знаю. Я перестала заниматься. Я только читаю. Читаю Эпиктета, „Жана Баруа“[34] и Ницше периода Сильс Мариа, который вполне соответствует здешнему суровому, ледяному ландшафту. Я подолгу гуляю по извилистой дороге, которая идет вверх среди заснеженных полей. На первом повороте есть фонтан, полузамерзший и сплошь покрытый сталактитами, а на последнем повороте — могила молодого человека, который погиб в соседних горах. Бродя, я пересматриваю свою жизнь, она проходит передо мною, как фильмы. Она кажется мне чем-то совсем ничтожным. Думаю, что настоящая моя молодость — та, когда еще веришь в реальность какого-то сказочного мира, — миновала. И как быстро! Монастырь и горячая вера; черные фартуки в монастыре, от которых пахло щелоком и чернилами; годы, проведенные в лицее, — мадемуазель Обер, читающая нам Паскаля; поездки в вагоне под коптящим фонарем, где самой великой моей радостью было восхищаться тобой; парижские дома, белые и синие, полускрывающие небо; медно-коричневые и черные деревья Люксембургского сада и пирожные, пронизанные холодом и влагой, которые ты приносил мне к чаю. Как счастливы мы были, дорогой мой, и как я это сознавала! Я вспоминаю и свои мечты, совсем бескорыстные, простодушные, и вечера, когда я со слов Менико знакомилась с философией и верила в нее. А теперь я верю только в красоту елей, стоящих в снежном уборе.

Вчера, бродя вот так одна по занесенной снегом дороге, я снова раздумывала о наших отношениях и искренне старалась найти тебе оправдание. Но я не нахожу его. Я никогда не вернусь в Пон-де-Лэр. Это свыше моих сил. Не надейся, что я стану твоей женой, раз ты решил выбрать путь, который должен нас разлучить. Совсем не представляю себе, куда это решение приведет каждого из нас, но я хочу, чтобы ты считал себя свободным от какого-либо долга в отношении меня, исключая долга дружбы. Ты создан, дорогой мой бедняжка, для жизни разумной, ровной, размеренной. Ты не отважился, невзирая на мои мольбы, „пожертвовать жизнью, чтобы завоевать ее“. Еще весь прошлый год мне хотелось верить в тебя. Когда ты сказал, что решил покориться, я поняла, что погибла. Теперь вижу, что я всегда любила тебя в мечтах. Пойми меня правильно: я подразумеваю мечты о будущем (ибо тогда настоящее и без того было действительно прекрасно). Мне хотелось, вопреки очевидности, верить в чудо; до самых каникул я надеялась, что восторжествую в битве между твоим благосостоянием и нашей любовью. Я ошиблась, я побеждена, я остаюсь одна во мраке. Но я твердо знаю: есть поступок, есть решение, которое для меня было и будет невозможно, — это заживо похоронить себя.

Ты женишься, дорогой мой, на какой-нибудь простенькой девушке, которая потребует от тебя доступного счастья, бездумного существования и хороших детей. А я снова вскочу на коня и снова по-прежнему отправлюсь на поиски свободы и нравственного совершенства, которых, быть может, и вовсе нет. Потом пройдет еще ряд лет, и мы с тобой погрузимся оба в вечный сон или в иной мир, еще страшнее нашего. Жребий брошен.

Не отвечай мне. Не ищи со мной встречи. Жертву, которая от меня требовалась, я принесла. Не отнимай у меня мужества. Это единственное, что ты мне оставил».

Перечитав письмо, она подумала, как это не раз случалось в последние месяцы: «Мужество или гордость?» Оба чувства так тесно переплелись, что она не могла отличить одно от другого.

VII

Она прожила в Верьере, в полном одиночестве, до Рождества. Жак несколько раз писал ей; она твердо решила не отвечать. От Менико пришло два очень хороших письма, подписанных: «Студент, которому доставляло такое большое удовольствие пройтись с Вами по Люксембургскому саду». Он признавался, что любил ее, что все еще любит, но не хочет превращать безответное чувство в повод для слез и жалоб: «Я говорю о мужественном сердце и прошу у Вас прощения. Для многих женщин нет музыки более приятной, чем стенания отвергнутого ими человека. Но я ребенок, еще только вступающий на жизненную стезю, ребенок решительный, которого Вы вдохновили и который намерен идти прямой дорогой. Моя любовь к Вам должна быть здоровой, а не тяготить меня как мертвый груз…» Далее он рассказывал о своих занятиях: «И этот ребенок обеими руками протягивает Вам и предлагает Вашей прекрасной душе то, что кажется ему истиной… Сегодня, читая, я случайно набрел на мысль философа Ланьо, которая привела меня в такой безудержный восторг, что я хочу как не раз бывало прежде, поделиться с Вами моей мыслью:

„Достоверность — глубокая область, где единственной поддержкой мысли может быть действие. Но какое именно действие? Только одно — то, что преодолевает природу и создает ее, то, что формирует личность, видоизменяя ее… Следует ли творить свою жизнь вместо того, чтобы просто поддаваться ее течению? Ответить „нет“ — значит признать мир и самого себя чем-то непостижимым; это значит провозгласить хаос и утвердить его прежде всего в самом себе. А хаос — ничто. Быть или не быть. Необходим выбор“».

Выбор? Она выбрала. Она приняла вызов, она хочет творить свою жизнь, а не просто поддаваться ее течению. Что же последует далее? Родительский дом для нее закрыт велением ее гордости. Человек, в котором, казалось ей, она нашла соратника в борьбе, тоже выбрал — и выбрал хаос. Бывали вечера, когда полное одиночество, сначала умиротворяющее, становилось для нее гнетущим бременем.

За несколько дней до Рождества она, по обыкновению, часов в одиннадцать собралась на прогулку и с удивлением заметила в нижнем вестибюле прекрасный, коричневого цвета, кожаный чемодан. Перед отворенной дверью, в которую врывался снаружи ледяной воздух, стоял, спиною к ней, молодой человек в спортивном костюме — короткие штаны и гетры — и наблюдал, как переносят остальной багаж. Услышав шаги на лестнице, он обернулся: это был Эдмон Ольман. Он приветственно взмахнул руками и воскликнул:

— Ура! Здравствуйте, Дениза!

Она была так взволнована, что чуть не обняла его. Его близорукие глаза смотрели на нее ласково и весело. Дениза взяла его за обе руки.

— Как вы тут очутились, Ольман? Что за счастливая случайность?

Он рассмеялся:

— Это не случайность. Менико мне все рассказал: как вы бежали, как живете здесь в уединении, вот я и решил приехать. Но ведь я теперь помогаю отцу в работе. Он очень строгий и ни за что не отпустил бы меня раньше. Пришлось дождаться Рождества, а вас я заранее не предупредил, чтобы сделать сюрприз.

— Чудесный сюрприз!.. Вы не можете себе представить, как я рада вам! Два месяца я провела в полном одиночестве, в полной растерянности.

Они занялись устройством Ольмана. Дениза помогла ему разобрать чемоданы, разместить белье и одежду по простеньким еловым шкафам.

— Вот смешно, Эдмон! Вы привезли с собою вечерний костюм? Ох уж эти богачи! Да ведь здесь же никого нет, дорогой мой, никого, — понимаете? По вечерам сюда заходят только местные крестьяне выпить чашку кофе, поиграть в карты и — раз в неделю — потанцевать… Вы будете тут один со мною, совсем один…

— Вот именно этого-то мне и хотелось… Только я не смел надеяться.

Когда все было устроено, Дениза повела Ольмана по своей любимой снежной дорожке. Как приятно было идти, чувствуя подле себя человека, и вдыхать свежий воздух! Горный костюм придавал Эдмону Ольману мужественный вид, какого у него не было в Париже. Он рассказывал о своей новой жизни, о том, что не вполне удовлетворен ею. Отец думает только о делах и, по-видимому, не намерен делиться с ним своими планами.

— Он поручает мне работу, которую мог бы выполнять любой письмоводитель. Отец у меня старый: знаете, ему уже под семьдесят. Он женился очень поздно… Самые молодые из числа тех, кто пользуется его доверием, лет на тридцать старше меня… Я живу среди стариков… Мне скучно! Иногда все это так надоедает, что я думаю: хватит ли у меня мужества продолжать эту жизнь?

— Но так думать не надо… Вы должны продолжать, Эдмон… Представьте себе то огромное влияние, которым вы будете пользоваться со временем. Мне вспоминается разговор с Менико на этот счет, когда мы как-то вечером шли по Люксембургскому саду… Он завидовал вам… «Среди беспорядка, который царит сейчас в мире, только крупный революционер или крупный банкир, вроде Ольмана, могут еще творить великие дела…» И это верно… Конечно, я не знаю жизни, но так я предчувствую… Будь я на вашем месте, мне хотелось бы изучить Европу, тайный механизм правительств… Мне хотелось бы попытаться сделать что-то такое, чтобы люди были не так несчастны, чтобы они стали сильнее… Мне хотелось бы располагать большими газетами и влиять на общественное мнение… А вы, если потерпите несколько лет, получите все это без борьбы, просто потому, что вы родились Ольманом, — и вы еще сомневаетесь, какой путь вам избрать… Что же тогда остается делать мне?

— Я сомневаюсь потому, что я один, Дениза… Вы не представляете себе, как я одинок… Я не верю в свои силы… Иной раз мне кажется, что я не глупее остальных сотрудников отца, я не нахожу в них ничего замечательного, но они уверенно рассуждают, у них твердые мнения, а я постоянно сомневаюсь… Если бы около меня был кто-то, кто согласился разделить со мной эту пору ожидания так же разумно, как вы ее сейчас истолковали, все обернулось бы по-иному.

Она резко переменила тему:

— Посмотрите, Эдмон, как интересно растут елки на склонах горы… Они выходят из земли в наклонном положении, потом выпрямляются и тянутся к небу, словно родились на равнине.

— Да, тут сказывается влияние света и роста.

— Конечно, но, по-моему, в этом есть и нечто утешительное.

Они вернулись домой голодные и счастливые. Днем Эдмон стал расхваливать лыжи, и они решили попробовать. Дениза оказалась очень ловкой и быстро научилась спускаться с пологих горок. Менее ловкий Эдмон падал, терял лыжи в снегу, но свои неудачи принимал очень весело. Вечер был посвящен чтению вслух. В сочельник они собрались на полуночную мессу в Верьерскую церквушку. Деревня находилась в долине, ниже гостиницы, и большинство крестьян отправилось в церковь на лыжах. Дениза и Эдмон, еще недостаточно опытные, удовольствовались толстыми башмаками на шипах, а добрый хозяин-швейцарец одолжил им на этот случай фонарь. Выйдя из гостиницы, они увидели на противоположных склонах вереницы огоньков, которые, как и они, спускались к еще невидимой цели.

— Какая красота! — воскликнула Дениза в восторге. — В сущности, то же представляет собою и любая человеческая душа… Зыбкий огонек, бредущий к неведомой божественной обители, которую она предчувствует, ищет и не видит.

Эдмон держал ее под руку. Они шли по крутой тропинке, покрытой настом; Эдмон не раз терял равновесие и тогда цеплялся за нее. Служба в сельской церкви растрогала их. Дениза присоединила свой голос к голосам крестьян, исполнявших рождественские песнопения. Эдмон смотрел на ее профиль; он любовался ее красотой и особенно той непосредственностью, с какой она отдавалась своим чувствам.

— Благодарю вас, Эдмон, — сказала она, когда они снова вышли на лунный свет.

— За что? Я ничего не сделал… Я только что подумал о том, что, наоборот, даже не привез вам подарка к Рождеству.

— Вы привезли мне лучший из подарков: верную дружбу… Кроме того, вы подарили мне этот вечер. Вы не представляете себе, как благотворно для меня это настоящее Рождество среди бедняков.

Потом они долго молчали. Около гостиницы Эдмон сказал:

— Дениза, я приехал, чтобы спросить у вас… Не согласитесь ли вы стать моей женой?

Она предчувствовала этот вопрос с самого его приезда. Она боялась его.

— Благодарю также и за это, — ответила она. — Но это невозможно…

— Дениза, я отлично знаю, что вы не любите меня. Я не прошу вас меня любить. Но со слов Менико я знаю, что в вашей жизни произошла перемена. Почему же не…

— Вы очень добры, Ольман, но повторяю — это невозможно… Я была не только невестой Жака Пельто. Я три года была с ним в близких отношениях.

— Я знал это, Дениза. Я не ревную вас к прошлому, я говорю о будущем.

Они подошли к крыльцу.

— Послушайте, — проговорила она очень быстро, — позвольте мне сейчас уйти… Завтра мы поговорим.

И она скрылась.

VIII

Лестницу в гостинице обрамляли крашеные еловые перила, чуть смолистые и липкие, и каждый раз, когда Дениза бралась за них, ей вспоминалась «Вилла Колибри» в Безевале. Поэтому не раз, пока она поднималась или спускалась по этой лестнице, в ней вновь звучала мелодия, связанная с той порой, а именно «Предсуществование» Дюпарка:

Моей обителью был царственный затвор.

Как грот базальтовый толпился лес великий

Столпов…

Но когда в сочельник ночью она рассталась с Эдмоном Ольманом и побежала в свою комнату, в душе ее звучала другая мелодия, и Дениза даже напевала ее вслух, — то был дружественный, доверчивый и ласковый мотив из «Неоконченной симфонии».

Вернувшись к себе, она села на кровать и подумала: «Почему же, однако, я так счастлива?» Она повторила про себя слова Эдмона: «Дениза, я приехал, чтобы спросить у вас…» Она вновь увидела его усталые глаза, его приветливую и тревожную улыбку. «Почему я так счастлива? — опять подумала она. — Я его не люблю… И могу ли я его полюбить?» Она сняла с себя платье. Из соседней комнаты до нее донесся стук башмаков Эдмона, подбитых железом. Их разделяла тонкая еловая перегородка. Она слышала, как он дышит, как наливает воду. «Надо стараться быть искренней, — говорила она себе. — Я счастлива, потому что это реванш. Я страдала оттого, что мной пожертвовали ради посредственной карьеры. А этот готов пожертвовать ради меня семьей. Какой это, однако, смелый поступок для юноши, который робок от природы да еще находится под властью отца…»

Она завязывала шнурки пижамы и рисовала себе план жизни: сделать из Эдмона великого дельца. Она представляла себе, что станет скромной, неведомой сотрудницей мужа, будет привлекать на его сторону безразлично или враждебно настроенных людей, предпримет вместе с ним большие исследования, целью которых будет познание мира, а наградою — власть. Она легла, взяла в руки книгу, но не раскрыла ее. Почему она строит планы семейной жизни так, словно уже решилась принять предложение? Имеет ли она право выходить замуж без любви? Может быть, и имеет — при условии, что вообще откажется от любви и, главное, если честно объяснит Эдмону свои чувства. Имеет ли она право выйти за богатого человека? Да, если она воспользуется богатством только как средством. «Ловкие софизмы, внушенные желанием получить реванш», — сказал бы ей Менико. Но он был далеко, а Эдмон, предприняв эту поездку, обеспечил себе преимущества, связанные с неожиданностью и с тем, что она выбита из колеи.

«Что ж, — подумала она, укладываясь, — завтра мы обсудим все эти вопросы, а теперь надо спать». Но ей не удавалось прервать вереницу образов, теснившихся вокруг нее. Как только голова ее опускалась на подушку, ей слышались звуки минувшего: «Венецианский карнавал» и паровозные гудки на улице Карно, колокольчики на калитке бабушкиного дома; скрип ключа, которым Жак отпирал дверь на улице д’Асса… Жак… Воскресные дни — праздные, бесконечные; папироски, выкуренные в бесчисленных кафе… Пон-де-Лэр… Семейная жизнь отца, вечера, проведенные им в ожидании, его печальный взгляд… Она поклялась себе, что если выйдет за Ольмана, то будет верна ему до гроба. «Я имею право не выходить замуж, но не имею права калечить жизнь человека, который меня любит».

Часа в три, страшась бессонной ночи перед столь серьезным разговором, она приняла таблетку снотворного, которое лежало у нее на ночном столике, и наконец заснула. Ей приснился сон, часто повторявшийся с тех пор, как она жила в Верьере, особенно в те ночи, когда ей с трудом удавалось задремать. Ей представилась зима, лес, черные стволы деревьев и кусты на опушке. Сама она — лань, и за ней гонятся собаки. Одна из них, самая страшная, делает огромные прыжки и вот-вот настигнет ее, но в тот самый миг, когда Дениза уже считает себя погибшей, собака, прыгнув, без сил валится на траву. Дениза продолжает бежать, но уже спокойнее.

Проснулась она рано, услышала за стеной шаги Эдмона и встала. Иней разукрасил окно узором из папоротников. Дениза крикнула через перегородку:

— С добрым утром! Хорошо спали?

— Не сомкнул глаз всю ночь. Вы уже спускаетесь?

— Минут через двадцать.

Немного погодя они встретились в маленькой столовой, на стенах которой висели фотографии гимнастов и музыкантов-любителей. Они сидели друг против друга за стаканом кофе, к которому был подан мед, и вполголоса дружески разговаривали. Она сказала заготовленные фразы: что она не влюблена в него, что у нее только чувство большой дружбы, что она не без удовольствия представляет себе жизнь, заполненную совместным трудом, однако сомневается, будет ли это честно по отношению к нему… Он прервал ее:

— Дениза, я и не надеялся на большее. Вы предлагаете именно то, о чем я приехал вас просить. Я вполне доверяю вам. Минувшие два года мы с вами не раз говорили о браке, и я отлично знаю, как вы к этому относитесь. Если вы примете мое предложение — вы не такая женщина, чтобы не выполнить свою роль до конца, от чистого сердца. А мне хочется верить, что совместная жизнь, моя любовь…

Она смотрела на него в волнении, в тревоге.

«Могу ли я его полюбить?» — снова задавала она себе вопрос.

Потом она спросила: не воспротивятся ли его отец, родственники?

— Нет, не думаю, — ответил он. — Отец не будет препятствовать… Для него приданое не имеет никакого значения… Он и сам женился по любви… Нет, ему хочется, чтобы у меня была именно такая жена, которая заставила бы меня работать и согласилась на тот суровый образ жизни, который ему по душе… Думаю, что он будет очень рад… Тетушки, и особенно тетя Фанни, слегка запротестуют из снобизма; им хотелось бы, чтобы я женился по меньшей мере на дочери какого-нибудь герцога… Но что они могут сделать, если мы с вами придем к соглашению и отец одобрит нас?

Они толковали все утро. У Денизы создавалось впечатление, что она уже привыкает к его присутствию, к его лицу. Ей казалось, что в его близоруких глазах мелькает выражение какой-то обиды, страдания — и это нравилось ей. Часов в одиннадцать она предложила пойти погулять. Заснеженная тропинка вела прямо к солнцу. Она взяла Эдмона под руку, и непосредственность этого жеста показалась ему очаровательной.

— Теперь я хочу взять с вас одно обещание, — сказала она. — Предоставьте мне для размышлений все время, пока вы тут; я отвечу вам только в день отъезда.

— Ну конечно, Дениза, конечно.

Вернувшись в гостиницу, она ушла к себе и написала Жаку Пельто:

«Мне надо сообщить тебе кое-что, Жак, и я в большом затруднении. За последние три месяца я пережила немало тяжелых дней. Несколько раз я готова была сдаться, ответить на твои письма и даже вернуться, повидать тебя. Теперь, наоборот, я должна уведомить тебя, что, быть может, выйду замуж. Ты удивишься, но, знаешь ли, теперь любовь и брак стали в моих глазах чем-то совершенно различным. Не упрекай меня, именно благодаря тебе я на многое стала смотреть скептически и примирилась с жизнью. Раз наша мечта не осуществилась, я другой не хочу или, по крайней мере, хочу совсем иной. Моя восторженная юность оказалась растоптанной. Теперь я уже никогда не буду вполне счастлива. Тебе досталось, дорогой, все, что было во мне самого лучшего, благородного и искреннего. Пишу тебе это, думая о другом. Он приехал потому, что ты покинул меня. Ты его знаешь. Меня всегда влекло к нему чувство большой, настоящей дружбы, а также любопытство, вызванное совсем иной жизнью, какой-то иной силой. Он хочет жениться на мне. Как я поступлю? Если бы я любила, я не колебалась бы, но я не люблю. А ты? Скажи мне, кого ты любишь?»

В эту минуту за перегородкой раздался веселый голос Эдмона:

— Дениза! Не пора ли завтракать? Я умираю с голоду.

— Сейчас, дорогой, — отозвалась она.

И она заметила, что впервые назвала его «дорогой», что слово вырвалось у нее бессознательно и что, быть может, это — доброе предзнаменование.

IX

О первых трех годах замужества у Денизы Ольман сохранилось воспоминание тусклое, но все же не лишенное приятности. Она провела их вместе с мужем и его отцом частью в Нанси, частью в Париже. Она сама выразила желание жить вместе со стариком Проспером Ольманом в его особняке на улице Альфреда де Виньи. Оба семейства осуждали ее за это. Эдмон несколько раз говорил, что боится, как бы такой молодой женщине не оказался в тягость суровый уклад их дома. Дениза настояла на своем. План, предначертанный ею, требовал, чтобы Эдмон был как можно ближе к отцу и воспринял от него не только технику, но также и все секреты и тонкости дела.

Проспер Ольман предоставил молодой чете часть своего дома. Это был человек молчаливый и грузный. Он подстригался бобриком, носил старомодные усы и тем самым напоминал Денизе русских стариков генералов из романов Толстого. Единственным романтическим событием его жизни была женитьба на иностранке, с которой он встретился в Польше во время инспектирования французских фабрик в Лодзи. Она умерла в тысяча девятьсот втором году, несколько лет спустя после рождения Эдмона. Ольман жил, окруженный портретами этой женщины. Никакой любовной связи за ним не знали.

Как обычно случается во Франции, начало благосостоянию Ольманов было положено в провинции. В начале девятнадцатого века трое братьев Ольман основали в Нанси банк и содействовали созданию во Франции хлопчатобумажной промышленности, а затем развитию металлургии. Они располагали паями почти во всех крупных предприятиях Нанси, Эпиналя, Бельфора и провинции Вогез. Долгое время они являлись в Лотарингии деловыми монархами, подобно тому как семьи Кенэ и Паскалей-Буше царствовали в Нормандии. «Франция — королевство, столицей которого является республика», — писал в тысяча восемьсот сорок пятом году самый выдающийся из английских государственных деятелей. Глубокомысленные слова! Лучшие префекты Второй империи и Третьей республики действовали как прямые потомки интендантов Людовика XIV, и во многих провинциях еще в тысяча девятисотом году существовала промышленная и финансовая аристократия; она не имела доступа ко двору и поэтому была не известна Парижу, но на определенной, ограниченной территории сохраняла почти королевские права.

Около тысяча девятьсот пятого года благодаря своему уму, твердости характера и также, быть может, и удивительной активности, порожденной горем, которое отравляло ему минуты отдыха и досуга, Проспер Ольман оказался во главе огромных предприятий. Северные, вогезские, нормандские ткачи задумали в ту пору обходиться в деле закупки сырья без Америки и создать в наших африканских колониях обширные плантации хлопка. Чтобы на первых порах помочь плантаторам, требовался банк, капитал для которого фабриканты готовы были предоставить. Они предложили Просперу Ольману возглавить этот банк.

В связи с работой по организации Французского колониального банка Ольману приходилось большую часть года проводить в столице. Он оставил за собою дом в Нанси, но еще купил особняк в Париже, на улице Альфреда де Виньи; этот дом в стиле эпохи Возрождения был крайне безобразен, зато окна его выходили на парк Монсо. Доверенный Ольмана, Бёрш, сделался к этому времени пайщиком фирмы, и нансийский банк стал называться «Банк Ольмана, Бёрша и К°». Проспер Ольман вскоре понял, что хлопку из колоний будет трудно соперничать с техасским и египетским и что даже в случае успеха предприятие долгое время не будет окупаться. Поэтому Колониальный банк по его инициативе стал финансировать также и другие, весьма разнообразные предприятия, дававшие немедленный доход. Это встретило некоторое сопротивление в Совете, главным образом со стороны владельцев хлопчатобумажных фабрик, но Ольман начал скупать акции банка и покупал их до тех пор, пока большинство акций не оказалось в его руках; тогда он стал единственным хозяином дела.

Французские капиталисты, подобно китайским мандаринам и испанским грандам, делятся на разряды, и высший из них насчитывает всего лишь человек двадцать, которые либо непосредственно, либо через своих ставленников господствуют в основных административных советах, держат в своих руках финансы, торговлю и промышленность, создают видимость общественного мнения и негласно участвуют в решениях правительства, которое нуждается в них для поддержания курса франка и для завоевания доверия капиталистов.

К тысяча девятьсот двенадцатому году Проспер Ольман стал одним из тех, кого в случае финансовой паники председатель Совета министров приглашает к себе, чтобы просить совета и содействия. После войны он одним из первых понял опасность, связанную с инфляцией, и спас многие фирмы от катастрофы, переведя все их расчеты на золото. Сам он собрал большой резервный капитал и приобрел на французском рынке почти непререкаемый авторитет. Он по-прежнему жил монашески просто, вставал в семь часов, ложился в десять и, до того как у него поселилась молодая чета, обходился всего лишь одним слугою.

X

Те самые черты характера, благодаря которым человеку удается скопить огромное состояние, обычно мешают ему извлекать из этого состояния иные радости, кроме могущества и бурной деятельности. Молодые конторщики, завидовавшие богатству Проспера Ольмана, ни за что не согласились бы проводить вечера так, как проводил их этот всемогущий делец. Каждый день после обеда он уединялся в своем кабинете, освещенном одной-единственной лампой, усаживался за большой письменный стол и до десяти часов вечера просматривал документы, балансы и газеты, время от времени делая заметки. Дениза с мужем садились в кресла около этого стола, один напротив другого — с таким расчетом, чтобы свет падал на книги, которые они читали. Стараясь не мешать отцу, они хранили полное молчание. В десять часов господин Ольман прощался с ними, целовал Денизу в лоб, подавал руку сыну и уходил к себе.

Дениза безропотно приняла эту однообразную жизнь и тем самым завоевала расположение старика. Он говорил так мало, что его чувства никогда не выражались в словах. У Проспера Ольмана не было поводов для общения с сыном. Он не знал, что ему сказать, и затруднялся привлечь его к работе. Будучи властным, он мог терпеть возле себя только подчиненных, но никак не сотрудника. Дениза несколько раз решалась обратиться к нему:

— Отец, не могли бы вы иногда брать Эдмона с собой и объяснять ему дела. Ему так хочется вникнуть в них, помогать вам, но он смущается.

— А что же, дорогая, вы хотите, чтобы я объяснял Эдмону? Дела нельзя объяснить; мой отец никогда ничего мне не объяснял. Тут все зависит от терпения, труда, здравого смысла…

— Да, но ведь нужно еще получить возможность работать. У Эдмона такое впечатление, что он топчется на месте, зря теряет время, не делает ни малейших успехов.

— Каких успехов? Я ввел его в состав двух административных советов. Пусть пишет протоколы, составляет доклады. Не заставляйте его приниматься за много дел зараз. Я не люблю ни увлечений, ни чрезмерного рвения.

Такие разговоры обескураживали ее. В тех планах, которые она себе составила, предусматривалась также и пора ученичества, но она не думала, что ученичество будет столь бессодержательным и столь долгим. В первую зиму они с Эдмоном совершили поездку по восточным районам, побывали на фабриках, финансируемых Эльманами. Ее интересовала жизнь рабочих, общественные организации. Они вернулись из поездки полные идей и замыслов. Отец осудил все это.

— Никогда не вмешивайся в отношения хозяев и рабочих, — сказал он сыну. — Это не твое дело; ты банкир. Ты должен судить о деле по балансам, по отчетам… и должен хорошо знать руководящий персонал… Только и всего…

Несмотря на свое расположение к Денизе, он не любил, чтобы она по вечерам приезжала за Эдмоном в Колониальный банк. Когда она проходила по залам, молодые конторщики отвлекались от работы и смотрели на нее с веселым и услужливым видом. Еще больше, чем старика банкира, это появление женщины раздражало его компаньона, Бёрша. То был человек лет сорока с всклокоченными сросшимися бровями под вечно нахмуренным лбом. Дениза считала его умным, но грубым. Предвидя, что со временем Эдмону придется работать с ним рука об руку, Дениза попыталась было привлечь его на свою сторону. Но он относился к ней враждебно. Прежде он служил у Ольманов и поэтому предполагал, хоть и совершенно неосновательно, что они его презирают. Дениза поделилась с ним некоторыми мыслями (воспринятыми ею от Менико) насчет политической ответственности крупных банков, насчет благотворного влияния, которое они могли бы оказать на обновление Европы. Он ей ответил:

— Позвольте мне, мадам, высказать одно-единственное пожелание фирме, а именно, чтобы господин Проспер дожил лет до девяноста…

Не раз, сидя вечером в тиши темного кабинета, где слышался лишь легкий шорох карандаша господина Ольмана, делавшего пометки на полях документов, Дениза отрывалась от книги, устремляла взор вдаль и задумывалась. Счастлива ли она? Она жила в каком-то странном ожидании, как бы вне времени. Порой ей казалось, будто она — героиня какой-то сказки, что ее коснулась волшебная палочка и погрузила в сон. Неведомые чары ласково обволокли ее и скрыли от нее горести жизни. Каково-то будет пробуждение?

Явное обожание мужа трогало ее. За три года у них родилось трое детей: дочь Мария-Лора и два сына — Патрис и Оливье; оцепенение, связанное с беременностью, помогало ей выносить эту однообразную жизнь. В ее отношении к детям было, пожалуй, больше заботливости, чем материнского чувства, но они уже привязывались к ней. «В этом-то и заключается счастье?» — по-прежнему раздумывала она. Она отлично знала, что нет! Больше чем когда-либо ее томила «жажда бесконечного», о котором говорила когда-то мадемуазель Обер. Она обращала взор на Эдмона и господина Ольмана. Почему у столь сильного отца такой слабый сын? Когда стрелки часов подходили к десяти, она с тоской и отчаянием думала о комнате, обитой красным штофом, где она, не испытывая ни желания, ни наслаждения, отдастся ласкам страстного и неловкого мужа.

XI

В 1925 году все трое детей переболели коклюшем. Лето они проводили в Сент-Арну, нормандском поместье, подаренном господином Ольманом. Целых три месяца все внимание домашних было поглощено болезнью детей. Денизу умиляла кротость этих маленьких созданий и их удивительная способность быстро забывать невзгоды. Едва проходил приступ кашля — и они, как ни в чем не бывало, снова принимались за игры.

В октябре дети еще не совсем поправились. Доктор сказал Денизе, что хорошо бы отправить их на юг и продержать там до весны. Она передала его мнение свекру. Так повелось, что все важные вопросы обсуждались непосредственно Денизой и стариком, в то время как Эдмон ограничивался ролью простого свидетеля. Проспер Ольман никогда не уклонялся от этих кратких совещаний; он не без удовольствия играл роль доброго волшебника, которому дано мановением жезла устранять препятствия и вызывать из-под земли дворцы и сонмы слуг. Непринужденность снохи и его огромное состояние делали эту роль совсем нетрудной. Он молча выслушивал Денизу, обдумывал вопрос и излагал план действий, сопровождая речь решительными жестами могучей руки. Высказавшись, он считал вопрос окончательно решенным и был бы недоволен, если бы Дениза вздумала продолжить обсуждение.

— Мне кажется, доктор прав, — сказал он. — Хорошо… Так я предложу вам следующий план. С первого взгляда он вам не понравится, но потом вы убедитесь в его преимуществах… Мне представляется весьма полезным, чтобы Эдмон съездил в Африку и посетил там отделения нашего банка. Для правильного подбора служащих необходимо, чтобы он знал наших директоров и их помощников и чтобы о каждом из них имел ясное представление… Отвезите детей на юг. Моя сестра Фанни предоставит вам свою виллу в Теуле, она все равно пустует. Там у вас под рукой будут каннские врачи, превосходные специалисты. Эдмон вас там устроит, потом отправится в Алжир, и я обещаю, что к Рождеству он вернется к вам… Знаю, это ваша первая разлука, — добавил он, заметив, что Дениза хочет что-то сказать, — но она необходима и будет недолгой.

В конце октября Эдмон Ольман со всем семейством отправился в Теуль.[35] Они прибыли туда солнечным утром. Вилла тети Фанни представляла собою провансальский домик со стенами розовато-оранжевого цвета и крышей из круглой черепицы; он был так удачно расположен на вершине небольшого мыса, что с террасы видны были два ярко-синих залива, окаймленных скалистыми бухточками. Большую часть обширного земельного участка занимали сосновый лес и оливковые рощи. Денизе понравился его дикий, безыскусственный вид. Свет опьянял ее. У нее, выросшей в Нормандии, четкость южных скалистых контуров, сухой и чистый воздух вызывали в памяти легендарную Элладу. Осматривая вместе с Эдмоном маленькие пляжи, к которым вели тропинки, усеянные сосновыми иглами, она попробовала поделиться с ним своими впечатлениями. Но он казался безразличным и грустным, как всегда. Не раз уже она замечала, что Ольманы — и отец и сын — не видят природы.

Они вернулись на террасу. Дети уже завладели кучей песка и занялись игрой. Дениза была задумчива и молчала. Украдкой она посматривала на Эдмона. Вид у него был усталый. Она сознавала, что не любит его пылкой, непреодолимой любовью, но они безмятежно прожили уже четыре года, ни разу не ссорились. Почему бы этому покою чувств не сохраниться навсегда? Она уже не представляла себе жизни без Эдмона. Предстоящая разлука пугала ее. Не нарушит ли разлука действия тех чар, которые погрузили ее в сон? Не окажется ли ее хрупкое счастье всего лишь видимостью? Не рассыплется ли оно, если до него дотронуться, и не исчезнет ли как мыльный пузырь, налетевший на препятствие? Но самым странным было то, что, наряду с этой тревогой, в ней росла какая-то надежда, словно предстоящее одиночество должно было ее вернуть ей самой — Денизе, более сильной, более сложной и вместе с тем более целостной. Она снова посмотрела на Эдмона, и взгляды их встретились. Он как бы говорил: «Я знаю, конечно, что ты не можешь любить меня, что ты меня только терпишь; рядом с тобою, полной силы и огня, я скучен и безгласен; но у тебя возвышенная душа, и в данных обстоятельствах она получает возможность раскрыться во всем своем благородстве».

Дениза взглядом подбодрила его, потом откинулась на спинку кресла и потонула в лазурных небесах.

Взгляни, о небо, — вот я, переменный![36]

Возле кого ей хотелось бы смотреть на небо? Ей вновь представились полированные колышки и новенькие мешки траншей, по которым вел ее Рэдди. Рэдди? Жак? Менико? Или некий незнакомец, еще совершеннее их? Из этих раздумий ее вывел голос Эдмона. Он говорил о чековой книжке, которую оставляет в ее распоряжении, и о докторе для детей. Она приподнялась и увидела, что море все пронизано блестящими стрелами, которые вонзаются в волны, как стальная игла в черный корсаж Эжени.

Как тонких молний труд неуловимый…

— До чего все здесь напоминает «Морское кладбище», Эдмон… Что вы сказали, дорогой?

— Я говорил: что же вы будете делать в этом домике совсем одна?

— Не беспокойтесь. Я взяла с собой книги, ноты… И дети тут.

— Я ведь знаком с владельцами соседней дачи… Вилье — наш клиент, а отец — акционер нескольких его предприятий в Марокко. Не сомневаюсь, что они пожелают с вами познакомиться…

— А мне этого совсем не хочется. Я предпочитаю побыть одной. Кроме того, я слышала отзывы тети Фанни о Соланж Вилье, и все это мне не по душе.

— Да, конечно, — согласился Эдмон. — Однако, если они вас пригласят, побывайте у них хоть раз. Тетя Фанни — пуританка, и весьма возможно, что она сильно преувеличивает.

Он мгновенье помолчал в нерешительности.

— Только будьте осторожны, — добавил он. — Если у Вилье будут мужчины, не принимайте их у себя. Даже самую безупречную женщину легко скомпрометировать, если…

Она прервала его с чуть заметным раздражением:

— Что за мысли, недостойные вас, Эдмон! Право же, вы меня достаточно узнали за эти четыре года… Единственный человек, которого мне приятно видеть, — это вы… Если вам удастся приехать сюда из Орана или Туниса на несколько дней, я буду счастлива.

Он сказал, что постарается приехать, если на это согласится отец. Такой ответ слегка задел Денизу. Ей не нравилось, что Эдмон несамостоятелен, словно ребенок. Она снова задумалась. Где-то далеко, со стороны Канн, ревел гидросамолет. Она уже почувствовала себя одинокой. Ей представился тот особый миг отчуждения, когда пароход еще стоит на месте, но швартовы уже отданы и связь с пристанью уже оборвалась. Она почувствовала в одно и то же время и отчаяние и радость великих разлук. Она взглянула на бездонное небо и услышала где-то в глубине души чудесную, но неизменно прерывающуюся мелодию из «Неоконченной симфонии». Два звука-предвестника, потом неизреченное счастье, спиралями поднимающееся ввысь. К какой цели?

Вечером на перроне вокзала Эдмон обнял ее; он был взволнован, словно уезжал на войну.

— Не забывайте меня, дорогая, кроме вас, у меня нет никого…

— Перестаньте, Эдмон! Вы с ума сошли! У меня ведь тоже никого нет, кроме вас.

Они уже обо всем переговорили и теперь стояли молча, время от времени бросая друг на друга тревожный и грустный взгляд. «Это и есть счастье?» — снова подумала Дениза. Еле уловимый внутренний голос отвечал ей: «Нет».

Когда она теплой ночью возвращалась на виллу, сосны и кипарисы раскачивались под порывами ветра, и в красоте их Денизе почудилось что-то трагическое и погребальное.

XII

Лежа в шезлонге, Дениза читала роман Бертрана Шмита. За персонажами, за фразами она старалась увидеть человека, который когда-то был ее другом. Это давалось нелегко. Дениза узнавала отдельные элементы, имена, относившиеся к Руану, фразы Руайе, но все это оказывалось погруженным в какую-то более эффектную ткань, созданную новыми отношениями. После войны Бертран стал писателем и поселился в Париже. Она несколько раз собиралась пригласить его к себе. Потом думала, что Эдмон будет недоволен и что Бертран забыл о ней. Так она с ним и не встретилась.

От чтения ее отвлек шум мотора. Верхушки сосен гнулись от мистраля, на гребнях невысоких синих волн белела пена. Машина остановилась, заскрипев песком. Дениза с удивлением прислушалась. Кто бы это мог быть? Послышались голоса, потом появился Феликс и вполголоса доложил:

— Приехала госпожа Вилье, мадам… Она говорит, что мадам ее знает.

«Вот досада!» — подумала Дениза. Она вздохнула и отложила книгу.

— Скажите, что я сейчас выйду.

Войдя в гостиную, она приятно удивилась. Она ожидала увидеть накрашенную женщину, чересчур нарядную для деревни; перед ней оказалась дама еще красивая, чуть увядшая, но с виду здоровая и крепкая, в коричневом свитере и юбке из букле каштанового цвета.

— Я к вам с визитом, — сказала она, — я ваша соседка. Господин Ольман написал мужу, что вы здесь одна, с тремя больными детьми. Я приехала, чтобы узнать, не могу ли быть вам чем-нибудь полезной.

Дениза поблагодарила: детям немного лучше.

— Теперь, пожалуй, я сама не совсем здорова. Здешний климат вызывает у меня какое-то лихорадочное состояние. Пустяки, конечно, однако…

— Вы живете слишком уединенно, — сказала Соланж. — Приезжайте ко мне как-нибудь к завтраку или к обеду… Сейчас у меня очень весело, у меня гостят друзья: Робер Этьен — тот, что пишет о Марокко, и Дик Манага… Вы знакомы с ним? Очень остроумный молодой человек.

— Нет… Позвольте мне быть откровенной, — ответила Дениза. — Я приехала на юг главным образом, чтобы отдохнуть, и боюсь, что…

Соланж склонилась к ней.

— Можно и мне быть откровенной? Я боюсь, что вам дурно обо мне отзывались… Но раз уж мы по воле случая встретились, я хотела бы сразу же внести полную ясность…

Разговор стал очень интимным. Соланж объяснила, что они с мужем предоставили друг другу полную свободу и теперь они просто друзья. Она спросила, не шокирует ли Денизу такой уговор.

— Нет, вовсе нет. Каждый волен поступать по-своему, если это никому не причиняет вреда. Но все-таки я не понимаю… Почему же тогда не развестись?

— А зачем разводиться? Я отношусь к мужу превосходно, и у нас сын.

— Вы думаете, что не разводиться — значит оберегать счастье детей? — спросила Дениза. — Не знаю, как протекало ваше детство, но что касается меня, то разлад между родителями наложил неизгладимый отпечаток на всю мою жизнь.

Дениза запнулась. Она коснулась темы, говорить на которую ей всегда было очень тяжело. «Как странно, — укорял ее Эдмон, — вы добрая, но как только речь зайдет о вашей матери, вы становитесь несправедливой». Наметившаяся откровенность ободрила Соланж Вилье; она почувствовала себя непринужденнее и, попросив папироску, откинулась на диван.

«В сущности, она довольно забавная… у нее повадки большого пса», — подумала Дениза.

— На мне тоже детство оставило определенный след, — сказала Соланж. — Я была младшей, и мама очень баловала меня. Она так неловко выражала свое предпочтение, что братья и сестры меня возненавидели. Они не принимали меня в свои игры, а я с досады выдавала их шалости. Я стала «злючкой Соланж», «чумой». Меня сторонились… Уверяю вас, у меня до сих пор сохранилась боязнь, что я могу чем-то не понравиться… Да вот, например, как только я увидела вас, я подумала, что буду вам в тягость… И я из смирения, чтобы придать себе храбрости, взяла решительный тон.

— Как вы ясно отдаете себе отчет в своих переживаниях, — сказала Дениза. — Я тоже не раз испытала… правда, в совсем иной форме, чувства вроде тех, о которых вы говорите… но никогда не могла признаться в них себе самой…

— Очень долго и я не могла… Потом в Марокко я встретилась и подружилась с человеком, который помог мне заглянуть в самое себя. Впрочем, вы его увидите. Это Робер Этьен, сейчас он как раз здесь.

— Это он написал «Молитву в саду Удайа»?

— Он. Он гражданский контролер и управляет почти совсем дикой территорией неподалеку от нас… Это превосходная должность… прямо-таки королевская. Вы, вероятно, знаете, что мы половину года проводим в Марокко. Вы не представляете себе, как благотворно сказывается эта простая жизнь среди деятельных людей. Я пыталась стать вдохновительницей для лучших из них.

— Именно такою я хотела бы быть для моего мужа.

— Странно, — заметила Соланж. (Она как-то особенно произносила это слово, растягивая раскатистое «р».) — Странно, мы с вами совсем разные, и все-таки в нас есть что-то общее… Обещайте, что приедете ко мне. Вот увидите — для женщин я отличный друг. Тут нет никакой моей заслуги, просто я боюсь их… Итак, придете? Мне говорили, что вы музыкантша… У меня хороший рояль.

— Я уже полгода не притрагивалась к клавишам, — сказала Дениза. — В прошлом году я иногда еще кое-что разбирала, но после замужества я перестала серьезно заниматься. Повторять один пассаж раз по двадцать мне надоедает.

— Да, — проронила Соланж, вставая, — когда женщина не находит равновесия в области чувств, она перестает чем-либо заниматься. Мы трудимся только ради мужчин. Мы жалкие существа.

XIII

Дениза Ольман пешком отправилась к Вилье. Ее ждали к завтраку. Дорожка вилась в сосновом лесочке и соединяла два парка. Дениза шла медленно, понурив голову. Лихорадка, мучившая ее почти каждую ночь, повлекла за собою упадок сил. Красота южной природы и мягкость климата вызывали у нее чувство какой-то необъяснимой тоски.

«Странно, — думала она, отворяя белую калиточку у виллы Вилье, — я испытываю здесь то же ощущение, как на концерте или в театре, когда слишком острое наслаждение внезапно напоминает о краткости жизни…»

Утром она получила из Пон-де-Лэра письмо, которое страшно взволновало ее. Письма матери возвращали ее в мрачную обстановку детских лет и до сих пор вызывали у нее такие бурные переживания, что она никогда не решалась их распечатать сразу же. Она по нескольку часов держала их на камине и не раз брала конверт в руки словно для того, чтобы взвесить, сколько в нем содержится горя. Потом она резким движением разрывала его и читала письмо очень быстро, подобно тому как больной, зажмурившись, спешит проглотить горькое лекарство. На этот раз госпожа Герен сообщала, что Жак Пельто сделал предложение Шарлотте, что это брак «весьма подходящий во всех отношениях» и что Дениза очень помогла бы сестре, если бы отказалась в ее пользу от наследства дедушки Аристида Эрпена, который умер за несколько месяцев до того. «Не сомневаюсь, что ты согласишься, моя дорогая. Что тебе стоит? Сюзанна хочет остаться в Англии. Странная идея, но, как бы то ни было, Сюзанне ее доля наследства необходима. А ты так богата, что… Кроме того, ты должна что-то сделать и для Жака. Уверяю тебя, он, бедняга, очень страдал, когда стало известно, что ты так скоро приняла более заманчивое предложение». Дениза, разумеется, ответила, что подпишет любой документ по совету мэтра Пельто, но новость смутила ее. Почему Жак избрал Лолотту, а не какую-нибудь другую девушку? Ищет ли он в сестре нечто, что напоминало бы о ней, Денизе? Или, наоборот, Шарлотта, всегда подражавшая старшей, решила завоевать человека, который долгое время любил ее сестру?

Войдя в прекрасный сад в итальянском вкусе, она увидела возле дома небольшую компанию. Мужчины в белых брюках сидели на оранжевых холщовых качалках. Соланж встала ей навстречу.

— Здравствуйте, госпожа Ольман… Мы ждем вас, чтобы выпить коктейль… Позвольте представить вам моих трех кавалеров… Мой муж… Манага… Робер Этьен… Что желаете, госпожа Ольман: мартини, апельсиновый?

— Апельсиновый, пожалуйста. Но я, кажется, помешала вашей беседе?

— Тема была довольно мрачная, — сказала Соланж. — Эти господа толковали о смерти… Робер Этьен прочел книжечку об «искусстве умирать» и уверяет, будто в последнюю минуту люди прибегают к выражениям, свойственным их профессии. Робер, приведите примеры.

Робер Этьен, лысый и очень некрасивый, говорил, чеканя слова и как бы с презрением.

— Примеров множество, — сказал он. — Наполеон: «Голова… Армия…» Отец Буур,[37] грамматик: «Скоро умру или вскоре умру; говорят и так и эдак…» Когда над прусским королем Фридрихом-Вильгельмом I пасторы запели псалом: «Наг пришел я в мир, нагим и уйду…», король заметил: «Нет, не нагим, а в мундире…» Генрих Гейне: «Бог меня простит; прощать — его ремесло…» Но лучшее слово, сказанное перед смертью, принадлежит, пожалуй, госпоже д’Удето:[38]«Мне жаль себя…»

— Нет, оно мне не нравится, — возразил Манага, — так может сказать только скряга.

— А вы, госпожа Ольман, что скажете, умирая? — спросила Соланж.

— Что скажу? — серьезно ответила Дениза. — Я скажу: «Наконец-то!»

— Как так? — возмутился Манага. — Как так? Неужели вы, женщина с такими глазами, не просыпаетесь каждое утро с мыслью: «Как чудесно жить!»?

Она посмотрела на него внимательнее; у него было лицо решительное и смуглое, как у человека, проводящего дни на солнце, и серые, дерзкие глаза.

— Нет, — ответила она. — Я скорее пела бы каждое утро чудесную арию… кажется, Монтеверди:[39]«О, смерть, я верую в тебя…»

— Да, это Монтеверди, — сказал Робер Этьен. — «О, смерть, я верую в тебя и уповаю в тьме твоей найти…» Дивная ария!

Манага обратился к Соланж:

— Скорее налейте госпоже Ольман мартини… два мартини… три мартини… Мы должны научить ее радоваться жизни.

Робер Этьен заговорил о презрении к смерти, свойственном мусульманам. Его спокойный, чуть высокомерный голос теперь нравился Денизе. Вилье сказал, что ему тоже известен случай, когда человек перед смертью произнес слова, относящиеся к его ремеслу. И он рассказал, как некий искусный фокусник, приглашенный на детский праздник, объявил, что сейчас он сгинет. Он завернулся в широкое черное покрывало и возгласил: «Внимание! Хлоп! Исчезаю!» — и рухнул на пол. Минуты через две хозяйка дома обратилась к нему: «Послушайте, сударь, это вовсе не смешно и детям не интересно». А человек не шелохнулся. Он был мертв.

— Какая мрачная история! — воскликнула Соланж. — Что с вами сегодня? Пойдемте к столу.

За завтраком мужчины стали обсуждать финансовое положение страны, которое в то время, осенью 1925 года, день ото дня ухудшалось. Франк поддерживался только искусственными мерами. Капиталы ускользали за границу. Вилье обвинял радикалов в том, что своей неспособностью управлять государством они порождают тревожное настроение. Дениза, а также и Робер Этьен возражали ему: наоборот, впервые после войны наши отношения с Германией стали более или менее человеческими. Проведя столько времени в одиночестве, Дениза отвыкла взвешивать слова и, сама того не желая, говорила довольно резко.

— Однако вы, госпожа Ольман, совсем левых убеждений, — заметил Вилье.

— Да… А это плохо?

— Плохо, — ответил Вилье, — но такой красивой женщине, как вы, все позволено.

Он показался ей пошлым, противным, и она заговорила о другом. После завтрака Соланж предложила прогуляться; она хотела показать свои сады. Дениза с Манага вскоре оказались впереди остальных. Он стал хвалить Робера Этьена:

— Это замечательный человек, — говорил он. — Он совершенно преобразил нашу Соланж; до знакомства с ним она была легкомысленна, кокетлива, непостоянна…

— И она ему верна?

— Да, безусловно… Она восторгается им…

Потом он заговорил о ней самой:

— Какая вы грустная.

— Мне кажется, это от здешней природы, — ответила она. — В Париже у меня было отличное настроение… Я — как старое вино, на дне бутылки всегда осадок… Не надо взбалтывать. Поэтому, с тех пор как я замужем, я разлюбила путешествовать… Все прекрасное вызывает во мне тоску… такое чувство, словно жизнь не удалась. В Риме, во время свадебного путешествия, я сказала Эдмону… сказала мужу: «Увезите меня отсюда; все это великолепие внушает мне желание умереть».

Она сразу же пожалела, что была столь откровенна: «Все это правда, но зачем так говорить постороннему?»

— Вы недостаточно заботитесь о себе, — сказал он. — Вероятно, мало гуляете… Не хотите ли покататься со мной на парусной лодке? У меня лодка маленькая, шестиметровая, но все-таки приятно. Вы хороший яхтсмен?

— Не знаю, — весело ответила она, — никогда не пробовала.

— Поедемте завтра, если мистраль стихнет… Давайте, я завтра на всякий случай заеду за вами часов в одиннадцать. Если погода будет хорошая, мы поедем на лодке, а если плохая — поиграем в четыре руки… Соланж говорит, что вы музыкантша…

— А вы играете на рояле?

— Играю… Вас это удивляет?

— Пожалуй, вы скорее похожи на игрока в гольф или в теннис.

— Я и в теннис играю… Я, сударыня, занимаюсь всем, и всем — плохо, кроме любви… Итак, завтра утром я у вас?

Она согласилась, не зная, как отказать, да, впрочем, и не без удовольствия. Когда она ушла, Манага сказал Соланж:

— Ваша приятельница — довольно интересная женщина, но чертовски неврастенична.

— Неудачный брак, — сказала Соланж. — Я имела на нее виды для вас, Дик. Думаю, что вы могли бы привить ей вкус к жизни.

— А я уже кое-что подготовил, — ответил Манага. — Завтра утром я буду у нее… Вот только — через неделю возвращается Винифред, времени у меня маловато…

— Друг мой, сознайтесь, что Винифред никогда вам особенно не мешала.

Дениза возвращалась домой по тропинке под приморскими соснами и упрекала себя… На вокзале Эдмон с тревогой и нежностью говорил ей: «Не принимайте у себя мужчин, когда будете одна, дорогая… Даже самую безупречную женщину…» Она отвечала: «Что за мысли, недостойные вас, Эдмон! Право же, вы меня достаточно узнали за эти четыре года…» И вот при первом же искушении она не устояла. Потом она представила себе смуглое лицо Манага на фоне белого паруса, который сухо пощелкивает под порывами ветра, и вдруг почувствовала себя совсем счастливой, — как в те времена, когда ходила по Люксембургскому саду, весной, с книгами под мышкой.

«Не устояла, — подумала она. — А перед чем, собственно, не устояла? Я не сделала ничего дурного. Да и как было ответить иначе?»

И все же она была недовольна собою. Она пообедала, как всегда, одна, зашла в детскую проститься с детьми и рано легла спать. Перед сном она прочла несколько страниц. Но мысли ее витали где-то далеко, над волнами с белыми гребешками, и она не понимала того, что читает: «Черная кухарка у плиты с отверстиями, где рдели уголья, словно красные глаза, передвигала кастрюли, из которых поднимались тонкие струйки пара, распространяя божественный запах супа с фасолью и капустой».

Дениза опустила руки, положила книгу на колени и задумалась. Ей представилась плита Викторины, черные чугунные кружки, которые она приподнимает с помощью крючка, причем под ними оказываются раскаленные уголья, Куртегез в расстегнутой рубашке и с волосатой грудью, — он сидит за столом и поет «Не плачь, моя Сюзетта», аббат Гиймен, краснеющий от смущения: «Вы как пламя, Дениза…» В саду лаяли собаки. Она встала и подошла к окну, чтобы окликнуть их. Светила полная луна. Вокруг дома лежали темные тени кипарисов. Подальше в теплом воздухе шелестел кустарник. Когда она уснула, плита превратилась в черта, а тлеющий уголь — в его красные глаза. Ночью она несколько раз просыпалась. Занявшаяся заря принесла ей успокоение.

XIV

В конце ноября Эдмон телеграфировал из Орана, что, перед тем как отправиться дальше, заедет на три дня в Теуль. Это известие привело Денизу в ужас. Уже две недели она была любовницей Манага.

С первой же встречи он привлек к себе ее внимание. Он катал ее на яхте, научил править рулем. Одетый в синюю шерстяную фуфайку с глубоким вырезом, он составлял с ветром и брызгами воды одно целое и казался каким-то морским божеством. Когда они вышли из маленькой гавани в открытое море, он сел рядом с нею, и его блестящая, хоть и поверхностная культура увлекла Денизу. Он разъяснял теорию Эйнштейна и не знал Галилея, читал Фрейда и пренебрег Платоном, открыл Прокофьева и не удостоил вниманием Бетховена, объехал весь свет и забыл о Франции. Он ловко жонглировал ходячими истинами, которым стремительность его выпадов и блеск сравнений придавали видимость парадоксов. Он знал все сплетни, волнующие Вену, Лондон, Венецию, и очень забавно передавал их.

— Осторожно! Давайте делать поворот. Переведите румпель на ту сторону, до отказа… Только наклонитесь — парус пройдет у вас над головой… А я переброшу парус и выберу шкоты.

В совместной работе они касались друг друга, и Дениза, сначала настороженная, постепенно свыклась с этим. Объясняя, как действовать, он взял ее за талию, потом прикоснулся к груди. Тут она деликатно отстранила его.

— Оставьте… Я принадлежу к числу самых спокойных женщин… самых рассудительных.

Он рассмеялся и стал подтрунивать над ней. Он говорил о любви, как о некой приятной «технике». Когда они расставались, Манага предложил повторить прогулку на другой день, но Дениза отказалась. И хотя ее и тянуло к Соланж, она перестала бывать у нее, решив, что это благоразумнее.

Однако немного спустя воля ее оказалась сломленной. Крупная загорелая фигура Манага смущала ее, постоянно возникая в ее воображении; затем появилась Соланж. Она заговорила о малодушии, задела самолюбие Денизы.

— Вы просто смешны, — подзадоривала она. — Уверяю вас… Даже мой муж, обычно ничего не замечающий, сказал: «Госпожа Ольман — примерная девочка!» А относительно вашего мужа, так, во-первых, все это будет от него скрыто, а во-вторых, он только выиграет от того, что вы узнаете других мужчин… Не понимаю, как умная женщина вроде вас не хочет допустить мысли, что ее влечет к такому из ряда вон выходящему человеку, как Манага. Это вполне естественно. Брак — нечто уже совершенно не соответствующее нашим нравам… он должен видоизмениться… он уже видоизменился…

В конце концов Дениза согласилась поехать вечером с компанией Вилье в Канны на концерт. В результате ловких маневров Соланж Денизе пришлось возвращаться одной в автомобиле Манага. Лихорадочное состояние и музыка утомили ее. Манага, помня о первой неудаче, переменил тактику и восторжествовал. Он привез ее на их виллу, а уехал только на рассвете. В полусне, близком к бреду, Денизу одолевали тягостные размышления. Как могла она так рано, так скоро нарушить обещания, которые давала с таким воодушевлением? «Я не хотела этого, — говорила она вслух, — я не хотела». Ей вспомнилась ночь, когда она в своей комнатке в верьерской гостинице размышляла о том, имеет ли она право выйти замуж за Эдмона, не любя его. Тогда она искренне верила, что навсегда отказывается от любви; теперь такой отказ казался ей педантичным, самоуверенным, неосуществимым. «Все это только слова, — проносилось в ее мыслях, — только слова… Может ли живое, молодое существо отречься от любви?..» Девочка, лежа на ковре, рассматривает картинки с кающимися грешницами… Великая грешница… Может ли быть трех больший, чем тот, который она совершила, где участвует не только плоть, но и ум и сердце? «Я этого не хотела, — повторяла она, — я не хотела… Та похотливая женщина была не я…» Она вся горела, она откинула с себя одеяло. Потом она решила, что, по крайней мере, избавит Эдмона от страшных мук ревности. Как только он приедет, она откроет ему правду, а потом выйдет за Манага замуж, потому что любит его. Бедный Эдмон! Какой это будет для него удар! Но это все же лучше, чем повседневная, унизительная ложь. Она «перестроит свою жизнь заново», как говорят люди. Под утро она заснула, измученная, но почти успокоившаяся; ей снились какие-то черные чудища, ныряющие в волнах.

Последовали мучительные дни. Она думала, что в лице Манага встретила сильного человека, но как только она попыталась заговорить с ним серьезно и решительно, сразу же обнаружилось его ничтожество. Он по-своему любил ее; он жаждал ее близости; он восторгался ею. Но он был столь легкомыслен и беспечен, что ждать от него чего-либо положительного было невозможно. Не умея молчать, он поделился своим «успехом» со всеми местными приятелями и вместе с ними удивлялся нелепой наивности женщины, для которой любовь — трагическая страсть. Соланж пришла к Денизе, чтобы преподать ей соответствующее наставление:

— Вы не правы; вы затеваете опасную игру; Дик очень покладистый, очень милый, но никогда не следует досаждать мужчинам… Будь у вас мой опыт, вы знали бы, какие все они эгоисты… Мы имеем право быть самими собою только наедине… или в кругу женщин… Мужчина требует, чтобы мы олицетворяли собою тот тип, какой соответствует его собственному и какой нам в большинстве случаев совершенно чужд… Наш удел — либо разыгрывать комедию, либо лишаться любовников… Ничего не поделаешь, приходится с этим мириться…

Дениза сидела, опустив голову на руки, с широко раскрытыми глазами, и, видимо, не слушала рассуждений Соланж.

— Что за человек! — повторяла она. — Какое малодушие!

— Но, в конце концов, в чем же вы упрекаете его? — спросила Соланж с раздражением. — В чем его вина?

— Я упрекаю его в том, что он разрушил представление, которое сложилось у меня о себе самой, — грустно ответила Дениза. — В том, что он искалечил мою жизнь, не имея ни малейшего намерения посвятить мне свою… в том, что он легкомыслен, бестактен, морально ничтожен…

— Не понимаю вас, — возразила Соланж. — Чего же вы ждали от такого человека, как Дик? Что он разведется, чтобы жениться на вас? Этого он никогда не сделает. Я хорошо знаю всю его семью. Его отец разорился и из-за этого покончил с собой… это было году в тысяча девятьсот двадцатом. Дик всегда увлекался красивыми вещами, женщинами, дорогостоящими видами спорта и поэтому до женитьбы наделал много долгов… Во время путешествия в Соединенные Штаты он встретился с Винифред, и все сразу изменилось… Она принесла ему не только состояние, но также и свободу, счастье… Даже если бы он не любил ее, он должен чувствовать себя очень обязанным ей, а он ее искренне любит. Она прелесть — блондинка, хрупкая… К сожалению, у нее слабое здоровье; сейчас она в Швейцарии. На днях она приедет сюда… вы с ней познакомитесь.

Соланж продолжала в этом духе, не отдавая себе отчета в том, какое впечатление производят ее слова; потом, увидав растерянное лицо «прелестной госпожи Ольман», сразу замолкла.

— Что с вами? Уверяю, я никак не пойму, почему вы создаете трагедию из такой обычной истории.

— Обычной? Вы, вероятно, не говорили бы так, если бы знали, чем была для меня моя семья: три года полной искренности, прекрасной, настоящей дружбы… Бедный Эдмон!.. Нет, нет, он не заслужил такого отношения, особенно с моей стороны… он проявил ко мне такое великодушие и благородство, когда я была несчастна…

— Но он и не будет от этого страдать, если вы сами ему не скажете.

— Не думайте так. Я сама была свидетельницей того, во что превращается жизнь человека, которого опутывают ложью, который догадывается о ней, борется… Это ужасно!

Соланж поспешила уехать. Дома она застала Манага, расположившегося в одном из оранжевых холщовых кресел. Она передала ему свой разговор с Денизой: он вздохнул и воздел руки.

— Не может быть, Соланж! Это уж слишком! Помогите мне выпутаться из этой истории. Она красива, умна, все что хотите, но она сумасбродка… Подумать только! Плачет! Собирается все рассказать мужу, который приедет на днях! Умоляет меня развестись с женой! Бедняжка Винифред! Вы представляете себе, как она к этому отнесется? Право же, я ни за что не поверил бы, что в наше время еще существуют такие женщины!

— Я ошиблась на ее счет, — сказала Соланж. — Она провинциалка, и детство ее прошло в странной обстановке… К тому же она в душе религиозна. От нее этого не ожидаешь, потому что, когда она рассуждает о политике или науке, она кажется вполне свободомыслящей. Но стоит только ближе познакомиться с ней, и чувствуешь, что ее безумно тянет к святости. Это опасно — она готова спалить весь свет.

Он закурил.

— Итак, Соланж, вы толкнули в мои объятия праведницу… Что же мне с ней делать?

— Я в таком же затруднении, как и вы, дорогой мой, — отозвалась Соланж.

XV

После долгих наставлений Соланж и уговоров Манага она решила лгать. «Впрочем, — думала она, — эта ложь будет не только подлостью; она будет, кроме того, бесполезна, потому что Эдмон сам обо всем догадается». У нее создалось нелепое, но твердое убеждение, что ее поступок запечатлен на всех стенах этого проклятого дома. По вечерам, когда она оставалась одна, ей мерещилось, будто Манага сидит в кресле около камина. Она позволила ему бывать у нее, он приходил, и она опять принадлежала ему, охваченная ужасом от сознания своей беззащитности. Она его ненавидела, цеплялась за него и приводила его в ужас своим трагическим молчанием.

Накануне приезда Эдмона ей вдруг пришло в голову, что он, быть может, станет расспрашивать прислугу. В Люси она была уверена; горничная боготворила ее. А не выдаст ли ее Феликс? Когда он прислуживал за завтраком, она еле удержалась, чтобы не сказать: «Феликс, не говорите мосье, что здесь бывал господин Манага».

«Нет, нет, — думала она, заставляя себя есть, — Эдмон никогда не был подозрителен, у него никогда не бывало повода сомневаться во мне… А Феликс и Люси — оба порядочные».

Она поехала встречать мужа на вокзал и с тяжелым сердцем разыграла подобающую случаю комедию. После долгой разлуки надо было изобразить бурную радость. Это далось ей нелегко. По дороге домой, в машине, ей казалось, что кто-то следит, гонится за ней. Было мгновенье, когда ей почудилось, будто из придорожных ферм доносятся изобличающие ее голоса. Из затворенных окон странным образом вырывались направленные на нее длинные снопы света.

«Я схожу с ума? — думала она. — Ведь это свет фар, отраженный стеклами…»

Эдмон не замечал ее смущения. Он был счастлив и подробно рассказывал о поездке.

— Я хочу непременно свозить вас в Марокко, Дениза… Это такая красота! И именно в вашем вкусе! И какие там возможности для дальнейшего развития! Вот страна, где — как вы любите говорить — банкир с воображением может многое создать…

Она старательно вставляла в его рассказ реплики: «Неужели? Как интересно!» Но на самом деле она не слушала его.

— А как вы? — спросил он наконец. — Я говорю без умолку, а вы мне ничего не рассказываете. Вы не слишком скучали? Вы были у Вилье? Я им писал, просил позаботиться о вас.

— Я все уже рассказала вам в письмах, дорогой. Вилье были со мной очень любезны. Два-три раза я завтракала и обедала у них.

Дети выручили ее — они занимали отца до завтрака. Когда она увидела из окна, как Эдмон гуляет по саду с Мари-Лорой на плечах, ее охватил страх. Ей представился мол на берегу моря, бетонный парапет и сидящая на нем девочка. «Папочка, знаете, когда вас нет, к нам приходит другой…»

«Мари-Лора еще только начинает говорить», — подумала она.

Немного спустя она вышла в сад; Эдмон разговаривал с Феликсом. Она в тревоге прислушалась.

— Если желаете, я закажу для вас уху рыболову, который поставляет товар госпоже Вилье, — говорил Феликс. — Тут народ до тонкостей знает рыбу.

Все было просто, легко. Она немного успокоилась, но днем Эдмон предложил навестить господ Вилье. Она пыталась воспротивиться.

— Нет, Эдмон, мне не хочется. Вы приехали всего только на три дня, я предпочитаю побыть с вами.

— Но это будет невежливо. Я им писал. Они вас приглашали. Отец прежде бывал у них в Марокко. Он будет недоволен, если я не навещу их хоть один раз. Кроме того, они, конечно, знают, что я приехал.

— Я сама им сказала, что вы приедете, но добавила при этом, что вы человек крайне замкнутый.

— Что за странная мысль, Дениза! Я вовсе не замкнутый. Наоборот, мне очень приятно видеть людей после целого месяца деловых разъездов, и особенно людей, знающих Марокко; у нас найдется, о чем поговорить.

Он так настаивал, что пришлось уступить; она позвонила Соланж и предупредила, что придет с мужем на чашку чаю, часам к пяти. Они молча шли по усеянной иглами тропинке, ведущей к белой ограде. Этот визит был для Денизы пыткой. Она знала, что вся компания наблюдает за Эдмоном с иронией. Особенно тягостна была ей исключительная, подчеркнутая любезность, с которой относился к нему Манага.

— С мужьями следует всегда обращаться ласково, — сказал он ей как-то. — Впрочем, это народ покладистый.

Эдмон, тронутый приветливостью Манага, почти не отходил от него. Дениза сидела около Соланж и наблюдала, как они вдвоем прогуливаются по террасе и шутят.

«Он смешон, — думала она. — И не кто иной, как я, сделала смешным человека, который любит меня…»

Смотря на непринужденного, ловкого Манага, она невольно вспоминала его ласки. Она чуть ли не сердилась на Эдмона за то, что он ничего не замечает. Ей хотелось бы, чтобы он не поверил ее лжи, чтобы все понял, оскорбил, прогнал ее. Но нет, — вот он, довольный, доверчивый; он смеется, слушая болтовню соперника.

На другой день, когда они вдвоем гуляли на берегу моря, она просила Эдмона обходить крутые тропинки у обрывов, под которыми волны разбивались о розовые скалы, — какое-то странное головокружение влекло ее к пучине. После завтрака пришел Манага и предложил им прогулку на яхте. Эдмон с радостью согласился, но, как только началась качка, он побледнел и умолк. Дениза как опытный яхтсмен взялась за руль; она сама испугалась той недоброй радости, которую невольно вызывало в ней сопоставление беспомощности, слабости мужа с уверенностью и сноровкой Манага, который, с открытым воротом, бесстрашно бегал по банкам яхты, кренившейся под порывами ветра.

— Вам нехорошо, дорогой? — спросила она Эдмона с жестокой заботливостью.

— Нет, почему же… — ответил он. — Мне очень приятно.

Он совсем пожелтел.

— Внимание! — крикнул ей Манага. — Поворачиваем! Ольман, наклоните голову!

Он из-за паруса улыбался Денизе и иронически подмигивал, указывая на беднягу, а тот, склонив голову, смотрел на волны. Дениза с ужасом подумала, что наименее достойный и наименее благородный из них — ее любовник.

XVI

Она возвратилась с вокзала таким же тихим вечером, как тот, когда она уступила Манага. Полная луна заливала землю ярким светом; деревни спали в тени кипарисов; в теплом воздухе шелестел кустарник. Какие-то гигантские существа проносились над лесами и склонялись к ней, что-то шепча.

«Опять начинается, — думала она. — У меня лихорадка».

Она не могла уснуть. В эти три дня она совершала такие поступки, которые всегда вызывали у нее особое отвращение. Она лгала, обманывала, изменяла.

«Почему я не поговорила с Эдмоном? Ему было бы тяжело, зато теперь он освободился бы от меня, а я, по крайней мере, была бы честной. Может быть, написать ему?»

Но она знала, что не напишет. Она, такая сильная, вдруг почувствовала себя совсем безвольной.

На яхте она на мгновение представила себе, что муж ее упал за борт и утонул. Она вдова, богата; она выйдет за Манага. Теперь эта мысль, на миг мелькнувшая в ее сознании, казалась ей реальным преступлением. В ночной тиши до нее донесся лай фокстерьера и долгий приступ кашля Мари-Лоры. «Она задыхается… Это я убила ее!»

Она приняла большую дозу веронала, но ей все-таки не удавалось уснуть. Утром горничная, открывая в спальне шторы, сказала, что девочку всю ночь тошнило и что «показалась чуточка крови».

«Боже! Она умрет!» — мелькнуло у Денизы.

Она велела послать за доктором и встала, чтобы пойти к дочке. Надевая халат, она порывистым движением задела зеркальце, лежавшее на туалетном столике; зеркальце упало и разбилось.

— Поскорее собрать осколки, — сказала Люси. — Дурная примета…

— Замолчите! — вскричала Дениза неожиданно резко.

Потом она подумала, что это — предзнаменование и что теперь она уже не имеет права входить в детскую.

Вернувшись в буфетную, Люси сказала Феликсу:

— Не знаю, что такое с мадам, только она не в себе. Она вдруг повернулась ко мне и как-то странно на меня взглянула.

Люси была добрая, преданная женщина. Она так остро почувствовала возможность какого-то несчастья, что в течение утра несколько раз под разными предлогами входила к хозяйке. Она заставала Денизу за туалетным столиком, в полной неподвижности, с застывшим взглядом. Часов в одиннадцать она с ужасом увидела в ее руках револьвер. Эдмон дал его жене перед отъездом на юг. «Мне не хочется, чтобы вы жили в этом уединенном домике, не имея при себе оружия», — сказал он. Люси бросилась к хозяйке; та словно очнулась от какого-то оцепенения, довольно непринужденно улыбнулась и сказала:

— Не пугайтесь, Люси. Я его чистила. А вы что подумали?

После этого Феликс и Люси, посоветовавшись, решили позвонить госпоже Вилье, — тем более что у доктора им сказали, что он уже уехал из дому и возвратится только к вечеру.

Немного погодя явился Манага. Люси, поджидавшая его у входа, рассказала ему о том, что видела.

— Мне кажется, что она так разволновалась потому, что повидалась с господином Ольманом после того, как… вы понимаете… — сказала она ему с упреком. — Вдобавок, с тех пор как мадам приехала сюда, она себя плохо чувствует. Главное, вам надо бы отнять у нее пистолет.

Она доложила Денизе, что господин Манага дожидается в гостиной. Дениза все еще сидела неодетая у столика. Она ответила Люси печальным, усталым жестом. Манага вошел и ужаснулся, заметив, что она, такая стыдливая даже в минуты интимности, принимает его полуодетая, как бы не замечая этого. Он обнял ее. Сначала она не воспротивилась, потом с ожесточением отстранила его и пролепетала что-то бессвязное. Он попробовал пошутить; несколько мгновений спустя она заговорила в обычном тоне. Он сказал:

— Вам следовало бы лечь и вызвать врача. У вас начинается бред. Вероятно, от лихорадки.

— Почему вы так говорите? Разве я сказала что-нибудь несообразное?

— Нет, но все-таки… Очень прошу вас: позаботьтесь о себе.

Он вызвал Люси, взял с нее слово, что она не будет отходить от Денизы, а сам поспешил к Вилье.

— Не понимаю, что с ней творится… — сказал он Соланж. — У нее бред… Как вы думаете? Воспаление мозга? И что теперь делать? Вот история!

— Я схожу к ней после завтрака, — ответила Соланж. — Выпейте коктейль, чтобы успокоиться, Дик. На вас лица нет.

Она завела патефон и вышла. Манага и Вилье остались вдвоем.

— Вы поступили неблагоразумно, дорогой мой, — сказал Вилье. — Я осуждаю вас не за то, что вы изменили Винифред… Каждый волен поступать, как ему вздумается… Но ведь так легко выбрать женщину, которая понимает жизнь. А эту я сразу же раскусил: она восторженная, она музыкантша… Музыка, дорогой мой, это все равно что религия… Это отличная вещь, пока ее не доводят до крайности…

— Оставьте его, — сказала, вернувшись. Соланж. — Тут во всем виноватая… Возьмите стакан, Дик: я вам налила покрепче.

После завтрака Соланж побежала на виллу Ольманов и, несмотря на все свое равнодушие, была потрясена тем, что увидела. Дениза не узнала ее. Она сидела на кровати, и перед ней, очевидно, развертывалось какое-то жуткое зрелище, незримое для окружающих. Люси с трудом поддерживала ее.

— Я горю, — кричала Дениза. — Огненные глаза…

И она без конца твердила:

— Не-ис-ку-пи-мый грех… Не-ис-ку-пи-мый грех…

Соланж испугалась. При ней приехал врач. Доктор Сартони был робкий человечек с черной острой бородкой. Он был явно удивлен, растерян.

— Тут нужен специалист, — сказал он. — В Каннах есть доктор Казенав… А где же все родственники?

Он был знаком с мадемуазель Фанни Ольман, но Соланж решила, что лучше ей не сообщать.

— Муж в отъезде, — сказала она. — Он в Африке. Вызвать его?

Доктор возмутился:

— А как вы думаете, сударыня? Конечно, надо вызвать. Положение весьма серьезное. Придется принимать какие-то решения.

Соланж колебалась.

— Дело в том, что тут очень сложные обстоятельства, доктор… Можно поговорить с вами наедине?

Они спустились в гостиную, и Соланж рассказала ему все, что знала. Доктор был явно шокирован ее цинизмом. Правда, Соланж и сама чувствовала угрызения совести. Но разве она могла предвидеть, что эта женщина…

— Хорошо, доктор, я отправлю господину Ольману телеграмму. А тем временем пришлите, пожалуйста, психиатра.

Вернувшись домой, Соланж настойчиво посоветовала Манага немедленно уехать. Он слабо возражал.

— А не думаете ли вы, что мой долг — остаться возле нее? — сказал он.

— Дик, друг мой, когда он приедет, ваше присутствие только все осложнит, — ответила Соланж. — Поезжайте к Винифред. И ей гораздо лучше сейчас не приезжать сюда. История наделает много шуму.

XVII

Получив загадочную, тревожную телеграмму, Эдмон Ольман возвращался из Марокко в ужасном смятении. Он прибыл самолетом в Тулузу, а оттуда пришлось ехать до Марселя поездом, который шел довольно медленно. Спать он не мог; он с отчаянием думал о том, в каком состоянии застанет жену. Что с нею? Если речь идет о тифе, как можно предположить, судя по слову «бред», содержащемуся в телеграмме, то опасный период длится девять дней и, следовательно, он приедет вовремя. Закрыв глаза, он перебирал в памяти четыре прожитых счастливых года; жизнь без Денизы теперь представлялась ему уже невозможной. Он решил, что, если она умерла, он покончит с собою. Когда он в Каннах вышел из поезда, к нему подошел невысокий человек с черной бородкой и представился:

— Доктор Сартони. Господин Ольман? Я решил сам встретить вас, чтобы подготовить…

— К чему? — пролепетал Эдмон. — Она не умерла?

— Нет, нет, успокойтесь… Даже нет ничего угрожающего… Но у нее нервное расстройство, которое может испугать непосвященного человека.

Он употребил слово «непосвященный», чтобы уверить самого себя в своих познаниях. Он внимательно разглядывал собеседника — мужа, о котором так много слышал эти пять дней. В автомобиле он стал объяснять Эдмону принятые им меру. Он как бы оправдывался.

— Я вызвал из Канн моего выдающегося коллегу Казенава… Должен сказать, что он очень обнадежил нас… Он установил психическое расстройство с галлюцинациями, которое при нормальном течении болезни должно пройти месяца через два-три, а может быть, и раньше…

— Подождите, доктор, мне непонятно… Она… невменяема? У нее жар?

— Нет, температура у нее невысокая… но она бредит… от возбуждения… Ваш приезд может вызвать у нее благотворный шок, который ускорит выздоровление. Третьего дня она все время требовала вас. Она часами, монотонным голосом твердила: «Я хочу, чтобы за мной приехал муж… Я хочу, чтобы за мной приехал муж…» Не пугайтесь, господин Ольман, если она будет говорить что-то невразумительное, не смущайтесь этим… Признаюсь, вначале я и сам растерялся… Я терапевт и с такими случаями встречаюсь редко.

— Но в чем причина, доктор? Моя жена — женщина в высшей степени разумная, уравновешенная.

— Причины? Как знать… Это вам лучше меня объяснит доктор Казенав… Я просил его приехать сегодня днем, чтобы поговорить с вами.

Чем ближе они подъезжали к Теулю, тем больше росла тревога Эдмона. Что говорить? Что делать? Сосны и кипарисы были залиты солнцем, как в первый день их приезда. Он вспомнил щемящую грусть, охватившую его при расставании. В вестибюле был беспорядок, и уже по этому можно было заключить, что в доме беда. У лестницы Люси бросилась к Эдмону; ее синие глаза были полны слез.

— Ах, мосье… — воскликнула она. — Наконец-то! Вы спасете мадам!

— Какой ужас, милая Люси, — проронил он.

— Я пойду вперед, — сказал доктор. — Постараюсь объяснить ей, что вы приехали.

Забыв от горя условности, Люси схватила Эдмона за руку и привлекла к себе:

— Это нехороший доктор, мосье. Он только вредит мадам. Она его боится.

— Как это «боится»? — удивился Эдмон.

Но тут доктор позвал его. Дениза лежала в постели, и при виде ее Эдмон сначала почувствовал облегчение; она не изменилась; не верилось, что она тяжело больна; но, подойдя ближе, он пришел в ужас от ее бессмысленного взгляда. Словно какая-то туманная завеса опустилась на ее ясные глаза.

«Не волноваться! — внушал он себе. — С ней, разумеется, надо говорить спокойно».

И он попробовал заговорить самым непринужденным тоном:

— Здравствуйте, дорогая. Вот я наконец и приехал.

Она взглянула на него с удивлением и провела по его лицу рукой, как бы желая убедиться, что видит его наяву.

— Это вы? — проговорила она. — Правда? Это действительно вы, Эдмон?

«Надо говорить попроще, — подумал он, — как можно проще, говорить о чем-то определенном, понятном…»

— Конечно, это я, — продолжал он, — я приехал в Канны в одиннадцать пять, а до Тулузы летел самолетом.

Она ласково гладила его волосы.

Доктор жестом простился с Эдмоном и вышел. Она сказала:

— Поближе, поближе, дорогой. Мне надо вам кое-что объяснить. Вы один можете спасти меня. Этот доктор — дьявол, он хочет меня сжечь.

— Да что вы, дорогая! У вас был небольшой бред… Теперь я возле вас и все уже прошло… Это местный врач, он уже лечил тут весь дом.

— Нет, — возразила она все тем же голосом, робким и жутким. — Это он только так говорит, а на самом деле он — дьявол… По ночам он приходит сюда и раздувает тлеющие уголья… Он хочет толкнуть меня на них, но я держусь, я сильная. Вы поможете мне, Эдмон, правда? Поможете? Вы запретите ему входить ко мне?

Эдмон стал терпеливо, ласково уговаривать ее. Мгновеньями казалось, что она понимает; она говорила, улыбаясь:

— Да, вы правы, дорогой. Так что же это? Я сходила с ума? У меня был бред?

Потом она снова погружалась в свои мысли.

— Я хотела перевернуть весь мир, — говорила она, — и оказалась побежденной.

Когда вошел доктор Сартони, она приподнялась на постели, чтобы прогнать его:

— Вон отсюда! Ты не завладеешь мною… Да, я совершила тяжкий грех, но я не хотела этого, ты сам знаешь…

Она откинулась на подушки и несколько минут монотонно твердила:

— Грех неискупимый… грех неискупимый… грех неискупимый…

Эдмон долго сидел возле ее постели, хотя она, по-видимому, уже не узнавала его. Пока они находились вдвоем, она была спокойна, но стоило только войти доктору или кому-нибудь из слуг, как она приходила в смятение и ярость. Эдмон силился понять причины этого, и ему уже чудилась какая-то страшная тайна. Люси сказала, что дети просят его позавтракать вместе с ними и что она посидит с мадам. Люси была единственным человеком, присутствие которого не раздражало больную. Днем зашла Соланж Вилье, чтобы справиться о положении дел. Узнав от Феликса, что господин Ольман приехал, она не выразила желания повидаться с ним.

XVIII

Хотя ни у кого в доме не хватило жестокости и мужества открыть Эдмону истину, он мог бы узнать ее до конца в первые же часы по возвращении. Во время просветления Дениза кричала о случившемся, винила себя, просила у него прощения.

— Сударыня, — лепетал маленький доктор Сартони, — сударыня… послушайте меня. Помните наш уговор… Вы не должны ничего рассказывать мужу.

Дети, воспитательница, садовник, Люси — все, сами того не желая, давали в руки Эдмону отдельные звенья цепи.

— Как же! Разве вы, господин Ольман, не знаете?.. Во всем виновата госпожа Вилье!.. Ах, если бы вы находились здесь, то…

Но, как все люди, которым страшна чересчур мучительная истина, Эдмон по этим данным составлял версию наиболее невинную и выгодную для жены. Какой-то человек, гостивший у Соланж Вилье, стал ухаживать за Денизой; она допустила неосторожность и, быть может, влюбилась в этого негодяя; потом, не желая уступить, раздираемая противоположными чувствами, в конце концов потеряла голову.

Доктор Казенав, психиатр из Канн, которому Соланж все рассказала, приехал к вечеру и, сразу же поняв, что несчастный Эдмон ищет спасения в вымысле, не стал рассеивать его иллюзии. Казенав был старик с седой бородой; черты лица его привлекали своим спокойствием и ясностью. Прежде чем подняться в комнату больной, он переговорил с Эдмоном.

— Я не хочу быть слишком оптимистичным, но имеются все основания думать, что она вполне выздоровеет, — сказал он. — Принимая во внимание ее возраст и прочие обстоятельства, можно быть в этом почти совсем уверенным. Ей нужен только полнейший покой… Никаких волнений, никаких визитов… Ей надо поправиться физически; пусть побольше спит, и через сравнительно короткий срок она станет такою же, как была.

— И никаких следов не останется, доктор? У нее был такой ясный ум…

— Никаких следов не останется… Ее теперешнее состояние можно сравнить со сном. А ведь стоит нам только проснуться, и мы перестаем верить тому, что нам приснилось… И здесь то же самое… Конечно, прежняя причина может снова вызвать те же последствия… Но трудно допустить…

— Но что за причина, доктор? По-видимому, она боролась с каким-то сильным искушением? Почему она твердит: «Грех, который ничем не искупить»? И почему упоминает дьявола? Ведь она не верит в него…

— Не надо придавать значения тому, что она говорит. Повторяю, это — явление, похожее на сон… Если во сне вам жарко, то на основе этого ощущения вам начинает сниться какая-то жаркая страна, какая-то котельная — смотря по вашей профессии, по воспоминаниям. Госпожа Ольман воспитывалась в монастыре и для объяснения своей чисто личной тревоги она, естественно, прибегает к образам ада, сатаны. Будь она гречанкой времен Софокла, ей представлялось бы, что ее преследуют фурии.

— А она действительно очень страдает?

Доктор Казенав с жалостью взглянул на собеседника, измученного тревогой. Для него самого все это так просто!

— Она страдает, как страдают во сне… Но в то же время бред служит ей своего рода убежищем… Надо иметь в виду, что в основе такого состояния лежит, с одной стороны, физическое предрасположение, а с другой — конфликт нравственного порядка. Заметьте при этом, что в какой-то мере каждый из нас беспрерывно находится в состоянии конфликта… Мы люди честные, однако что-то провозим из-за границы без пошлины, обманываем таможню… Мы уважаем чувство дружбы, однако влюбляемся в жену друга… Как же мы выходим из положения? Нередко нам приходится жертвовать одним из двух противоречащих друг другу чувств… «К черту дружбу…» Еще чаще мы прибегаем как бы к раздвоению. Одна часть нашего существа уклоняется от уплаты пошлины, а другая вполне убеждена в своей честности… В нормальном состоянии такое раздвоение дает нам возможность вести разговор с самим собою… А при галлюцинациях одно из «я», принесенных в жертву, становится самостоятельным персонажем. Тут уже не сами вы тяготеете к чему-то, а дьявол вас увлекает и обрекает на тот или иной поступок… Пока человеку удается обманывать себя, «рационализировать» конфликт, психика его здорова… Когда же он оказывается перед столь серьезным конфликтом, что уже не находит путей для самооправдания, он ищет убежище в том, чему люди дают весьма неопределенное название: в безумии.

Спокойствие старого врача перед лицом этой ужасной драмы удивляло Эдмона, возмущало и в то же время успокаивало. Они вместе поднялись к больной. Дениза сидела в постели и находилась в возбужденном, тревожном состоянии. Доктора Казенава она встретила почтительно. В бреду она, по-видимому, связывала маленького доктора Сартони с дьявольскими силами, а Казенава — с небесными. Она сказала ему вполголоса, с великим смирением:

— Главное мое заблуждение — гордыня… Я задумала перевернуть весь мир… Вы не позволили.

Она подозвала его поближе и шепнула ему на ухо:

— Это мой муж. Я хотела его убить. Простите ли вы меня?

Доктор взял ее руку и похлопал по ней.

— Конечно, конечно, — ответил он. — Вы уже заслужили полное прощение.

Потом он вместе с Ольманом спустился в гостиную.

— Необходимо на несколько недель совершенно изолировать ее, — сказал он, — а главное, сделать так, чтобы она вас не видела. Ваше присутствие для нее вредно. Можно ее лечить и здесь, нанять двух сиделок, а то — если вы предпочтете — у меня в Каннах есть флигелек, который я могу предоставить в ваше распоряжение. Там она будет совершенно одна, у нее будет свой садик. Там я могу наблюдать за ней изо дня в день.

Когда доктор Казенав уехал, Эдмон остался один в комнате жены. Спускались сумерки. Старику доктору удалось уговорить Денизу принять хлорал (из рук Сартони она не принимала никаких лекарств), и теперь она дремала. Эдмон сидел возле нее, держа ее за руку. Комната погружалась в полную тьму. В шесть часов пришла Люси; она сказала, что собирается протопить камин, потому что ночь будет холодная. Эдмон понимал, что в глазах этой хорошенькой девушки, в глазах Соланж и всех, кого он встречал здесь со времени своего возвращения, он — трагически осмеянный муж. Но он все держал руку жены в своей руке и чутко следил за тем, как трепещет ее тело, погруженное в сон; в этом полном самоотречении, в этой безнадежной покорности он находил какую-то странную радость. Около полуночи она проснулась и узнала его:

— Это вы, Эдмон? — проронила она. — Это вы, дорогой?

Потом она заметила языки пламени, плясавшие в камине, и громко вскрикнула.

XIX

Когда Эдмон вернулся в Париж, теульская история была уже всем известна. Вилье принимали у себя множество народу; на юге люди жили праздно, следовательно, были болтливы, к тому же такого рода драма всех живо интересовала и никак не могла остаться тайной. Один лишь Проспер Ольман не стал говорить о ней с сыном, а только немедленно дал ему поручение в Лондон, потом в Голландию. Эдмон с небывалым рвением погрузился в работу, и даже самому Бёршу пришлось признать, что в этом хилом молодом человеке, пожалуй, все-таки таится Ольман. Старухи родственницы попробовали было подготовить его к мысли, что надо разъехаться с женой, развестись. Тетя Фанни, глубоко задетая тем, что ее виллу превратили в арену таких событий, проявляла особую настойчивость.

— Дитя мое, после того, что случилось, тебе уже не восстановить семейное счастье, — твердила она. — Я не верю, что такое приключение может быть единственным. Раз у женщины был любовник, значит, будут и другие… Не надо жить иллюзиями.

— Почему тетя Фанни считает, что знает меня лучше, чем я сам? — говорил Эдмон отцу. — Она все твердит: «Кроме Денизы, есть и другие женщины». А я отлично знаю, что есть только она и что только с ней я был счастлив…

Каждые две недели он ездил в Канны и говорил с доктором Казенавом. Старик по-прежнему обнадеживал. Выздоровление идет медленно, но не подлежит сомнению.

— С такими пылкими натурами легче, в них заложены силы… — говорил он. — Отупение, безразличие куда страшнее.

Но он не допускал Эдмона к жене.

— Я остерегаюсь нового кризиса, — говорил он три месяца спустя. — На будущей неделе я позволю ей вам написать.

В следующий приезд доктор передал Эдмону несколько строк, написанных Денизой. Неловкий, искаженный почерк взволновал его. Содержание было несколько бессвязное. Она просила простить ее и приехать, чтобы ее освободить. Доктор Казенав подчеркивал главным образом улучшение ее физического здоровья.

— Она пополнела на два кило. Она начинает заниматься рукоделием, вяжет. В следующий приезд я вам, может быть, разрешу повидаться с ней. Ее все еще тревожат кое-какие странные мысли, но это — как туман; это лжевоспоминания, которые рассеются сами собой.

Две недели спустя доктор встретил Эдмона радостно.

— Теперь, господин Ольман, никаких опасений у меня уже нет. Я сейчас покажу вам жену, состояние у нее вполне нормальное, — в той мере, в какой слово «нормальный» имеет определенный смысл.

Он повез Эдмона в своей машине. Дениза под руку с сиделкой гуляла в саду, по аллее, окаймленной коричневыми вазами с цветами. Внешне она не изменилась. Завидев мужа, она вскрикнула, побежала ему навстречу и обняла.

— Наконец-то! — прошептала она. — Как я ждала этого дня!

Он посмотрел на нее. Только в глазах еще заметна была какая-то тревога.

— Вы возьмете меня с собою, Эдмон? — спросила она с надеждой.

Он робко взглянул на доктора.

— Нет, еще надо подождать, — ответил тот. — Позволяю вам небольшую прогулку, но к вечеру вы должны вернуться… Недели через две, если все пойдет так же хорошо, я верну вам свободу.

Эдмон пошел за машиной. Когда он возвратился, жена была уже в шляпе; настроение у нее было веселое, и она показалась ему совсем прежней Денизой. Доктор Казенав проводил их до калитки. Начиналась весна, было уже тепло. Шофер повез их по окрестностям. Дениза стала расспрашивать об отце Эдмона, о детях.

— Ах, как он будет счастлив снова увидеть вас! — сказал Эдмон. — Он один никогда не пытался разлучить меня с вами.

Она потупилась.

— А вы, дорогой, твердо уверены, что хотите возобновить прежнюю жизнь? Уверены, что простили меня?

Он молча взял ее руку и пожал. Потом, после долгого молчания, сказал:

— А вы? Уверены ли вы, что вас не влечет к чему-то иному? Вынесете ли вы нашу однообразную жизнь?

— Если бы вы только знали, — ответила она, — сколько раз, каждый день, каждую минуту с тех пор, как я выздоровела, я давала себе клятву никогда никого больше не видеть, кроме вас…

— Я не хочу связывать вас каким-либо обетом, — возразил Эдмон.

— Вы такой добрый, мой дорогой! Выполнить обет будет очень легко.

На обратном пути она спросила:

— Где вы остановились, Эдмон? Я хотела бы посмотреть вашу комнату…

Он мгновенье колебался. Разумно ли это? Что скажет доктор Казенав? Но он не мог противостоять ей. Когда они вошли в комнату, Дениза прижалась к нему.

— Не бросайте меня, — сказала она серьезно, и в ее голосе прозвучала какая-то чувственная нотка, которой он у нее прежде не замечал.

Вечером сиделка доложила доктору Казенаву: звонил господин Ольман и предупредил, что жена осталась у него в гостинице. Доктор, что-то писавший в это время, поднял голову.

— Я так и знал, что она к нам не вернется, — сказал он.

Сиделка улыбнулась.

На другой день Ольманы вернулись в Париж.

Часть третья

I

В апреле 1931 года, после двухнедельного пребывания в России, в Париж возвратился один из высших чиновников министерства финансов Марк де Лотри. Молодой человек сделал блестящую карьеру. Он сыграл заметную роль на нескольких финансовых конференциях и в работах по созданию Базельского банка. В деловых кругах к Лотри относились с уважением, ему предлагали посты в самых недоступных административных советах. Когда стало известно, что у него создалось довольно благоприятное впечатление от СССР и что, по его мнению, пятилетний план является своего рода успехом, — это вызвало сильное волнение.

Реакции были различные. Молодые писатели-коммунисты торжествовали. На бирже и в политических сферах поднялась тревога. Уже десять лет, как банкиры и министры придерживались обнадеживающей формулы: «Коммунизм противен человеческой натуре и поэтому обречен на неудачу». И вдруг правоверный экономист, надежда французского финансового мира, изумлен, почти что восхищен! Влиятельные газеты опубликовали несколько его интервью. «Если капитализм намерен бороться, — говорил де Лотри, — он должен теперь же мобилизовать все свои силы. Еще ничто не потеряно, но необходимо проявлять больше понимания». В течение недели передовые статьи одобряли его позицию. Немного спустя стали поговаривать, что он, видимо, оказался не столь компетентным, как предполагали. Начал сказываться закон наименьшей затраты энергии. Проще было изменить репутацию человека, чем изменять европейские методы.

Баронесса Шуэн, которая уже тридцать лет давала по вторникам знаменитые обеды, славившиеся лучшей в Париже кухней, решила, что хорошо было бы устроить прием в честь Лотри. Она всегда группировала приглашенных вокруг какой-нибудь знаменитости, которая должна находиться в центре внимания, и подбирала их так, чтобы разговор был разнообразным и в то же время общим. Для госпожи Шуэн всякое событие было всего лишь темой для застольной беседы. Она дала обед по случаю вступления в войну Америки, обед по случаю перемирия. Со времени революции она еще ни разу не устраивала русского обеда. Объяснялось это отнюдь не робостью или неуменьем. Баронесса не могла принять у себя советского посла по той причине, что была дружна с несчастным великим князем Павлом. Да и принял ли бы ее приглашение посол? А вот обед с Лотри нельзя считать обедом советским. Тут получался именно тот оттенок, какого ей хотелось: обед будет оригинальным, смелым и в то же время не шокирующим. Кого же пригласить еще?

Приемы баронессы Шуэн напоминали собою некую экзотическую похлебку, которая варится беспрерывно и только время от времени пополняется новым куском мяса, пригоршней овощей и свежей водой; на обедах баронессы точно так же имелась и неизменная основа, и подвижные элементы. Незыблемую часть составлял адмирал Гарнье, который со времени кончины барона восседал напротив хозяйки дома, аббат Сениваль и ее кузен Теора, человек невыносимо скучный, но полезный в том отношении, что его можно посадить на конец стола и тем самым удовлетворить самолюбие обидчивых гостей. Переменная часть приглашенных некогда состояла человек из восемнадцати — двадцати. После того как баронессе минуло семьдесят, она стала сокращать ее до шести-семи человек из числа самых избранных. «Двенадцать — отличное число», — говорила она, как прославленный художник сказал бы: «Мне кажется, что в старости я буду писать всего лишь тремя красками». И она добавляла: «Не знаю, может статься, что в конце концов я стану приглашать только восемь, а то и шесть человек».

Обед в честь Лотри давал ей возможность блеснуть опытностью и светским тактом.

«Итак, — рассуждала она, — надо, чтобы разговор шел о финансах и о России… Хорошо будет, если кто-нибудь из мужчин станет возражать Лотри. Приглашу чету Сент-Астье; будут адмирал и Теора, и, следовательно, это поколение будет представлено достаточно… Нужен также финансист из молодых, который мог бы поддержать Лотри… Ну что ж, Эдмон Ольман? Да, конечно, Эдмон Ольман: высшие финансовые сферы, несколько сумасбродные идеи и приятная жена… Нужен министр? Тианж с женой… Молодой депутат? Монте… Дипломат? Бродский… Он поляк и должен знать русских… Какая-нибудь чета из литературного мира? Разумеется, Шмиты…»

Романист и драматург Бертран Шмит три года тому назад женился на Изабелле Марсена, вдове племянника госпожи Шуэн. Баронесса пересчитала записанные ею имена.

— Четырнадцать… Притом избыток мужчин… Постараюсь пригласить Беатрису де Вож и Соланж Вилье… они выезжают без мужей… Шестнадцать. Превосходно!

И она вызвала к себе мажордома.

II

Наверху парадной лестницы камердинер протянул Бертрану Шмиту подносик со сложенными карточками. В тот, 1931-й, год в Европе насчитывалось десять миллионов безработных, в Америке — семь миллионов; Рейхсбанк и Английский государственный банк находились накануне краха, в Испании пылала революция, в Китае — война. А у госпожи Шуэн мужчинам полагалось, как только пригласят к столу, подать даме руку и занять место в длинной веренице, шествующей в столовую.

— Госпожа Ольман… — с досадой прочел Шмит на взятой им карточке. — Изабелла, кто это госпожа Ольман?

— Это, конечно, жена банкира. Я знала его отца, старика с пышными усами, он умер лет пять тому назад. А с молодыми я никогда не встречалась…

— В таком случае — очень мило! — сказал он. — О чем мне с ней говорить? Право, мамаша Шуэн становится совсем несносной. Ведь она отлично знает, что я не люблю незнакомых…

И он проворчал, получив номерок от пальто:

— Ну нет, сюда я больше ни ногой.

Дверь отворилась. Госпожа Шуэн покинула уже довольно многочисленную группу гостей, чтобы встретить их. Долгий опыт научил ее никогда не начинать в собственной гостиной такой фразы, которую нельзя было бы немедленно прервать.

— Ах, как я рада!.. — воскликнула она. — Не так-то просто залучить вас обоих! Изабелла, душечка, ваш кавалер — Бродский, вон он, там… Вы со всеми знакомы? — обратилась она к Бертрану.

— Да нет, не со всеми. Моя дама… — он посмотрел на карточку, — госпожа Ольман… но я с ней никогда не встречался.

— Неужели? — удивилась баронесса. — А она хотела, чтобы вы были ее кавалером. Она говорит, что вы друзья детства… или по школе, кажется. Да вот она, госпожа Ольман, — продолжала баронесса, подводя его к молодой женщине, которая в это время разговаривала с Морисом де Тианжем.

Бертран Шмит отличался плохой памятью на имена и лица. Но как только он увидел эту женщину, он убедился, что знаком с нею. Он уже не раз любовался этими прекрасными, горящими глазами, всем этим обликом восторженной студентки, этими черными, коротко остриженными волосами. Он растерянно держал руку госпожи Ольман в своей и долго вглядывался в ее лицо. Она улыбнулась, и эта улыбка вдруг вызвала в его памяти желтое купе, звуки кондукторского рожка и гудки паровоза, ряды тополей, берега Сены.

— Дениза Эрпен? — воскликнул он в восторге.

— Как это мило! — сказала она. — Четырнадцать лет спустя. Ведь мы не виделись с тысяча девятьсот семнадцатого года, — добавила она для госпожи Шуэн.

— Полноте, полноте! — ответила баронесса. — Вы еще дитя. Будь я в вашем возрасте…

Ей нетрудно было прервать фразу.

— Дорогой аббат…

Аббат Сениваль входил, поправляя воротничок.

— Итак, вы супруга Эдмона Ольмана? — говорил Бертран. — Но как же я этого не знал раньше?

— Просто потому, что вы никогда обо мне не справлялись, — ответила она, смеясь. — Зато я отлично знала, что писатель Бертран Шмит — это наш Бертран, мой руанский попутчик. Я читала все ваши книги и узнала в них многое из того, что мы с вами оба храним в памяти. В «Интерференциях» маленький, аккуратный студентик — это Жак Пельто, не правда ли? Несколько раз я чуть было не написала вам… А потом думала: «Не стоит докучать ему».

— А вы? Вы меня узнали бы? — спросил он. — Я очень постарел.

— Нет, Бертран, вы немного поседели, но у вас все тот же пытливый взгляд. Скажите, эта дама, госпожа де Тианж, тоже из наших мест?

— Конечно, это Элен Паскаль-Буше. Ее муж министр чего-то или товарищ министра… У нее бывают приемы. Вы знакомы?

— Я с нею училась в монастыре Святого Иоанна… Это далекое прошлое.

Бертран Шмит подвел ее к Тианжам. Они были весьма любезны. Тианж заговорил с Бертраном о предстоящих выборах президента.

— Так что же, — спросил Бертран, — Бриан выставит свою кандидатуру?

Сразу столкнулись противоположные мнения, завязался горячий спор; присутствующие раскололись на брианистов и антибрианистов. Бертран с любопытством наблюдал, с какой простодушной резкостью Дениза, брианистка, возражала адмиралу, противнику министра. Морис де Тианж поддержал ее.

— Светские люди ничего не понимают в Бриане, — сказал он. — Бриан не чудовище и не святой… Он поэт.

Бертран коснулся руки госпожи Ольман, которая слушала, слегка склонившись вперед.

— А как ваша прекрасная матушка? — спросил он.

— Мама? Она все еще хороша собой. Вы знаете, что она вышла замуж за доктора Герена? Папа умер в тысяча девятьсот восемнадцатом… Вы об этом слыхали?

— Да, как же. Я даже писал вам тогда. Я забыл. Моя жизнь так сильно изменилась. Теперь те нормандские дни представляются мне каким-то сном. Учение о перевоплощениях вполне убедительно, только перевоплощаемся мы не в нескольких жизнях; мы в одной и той же жизни становимся разными существами.

— Кто такая госпожа Ольман? — спросила Изабелла у стоявшей с нею рядом Элен де Тианж.

— Вы ее не знаете? Это очень любопытно. Она была в том же монастыре, что и мы, но мама запрещала нам с нею играть потому, что ее мать — легкомысленная женщина… Это кажется невероятным, но в те времена в провинции строго соблюдали приличия… Впрочем, говорят, что и дочь не так уж добродетельна… Но она умница. А вот, посмотрите, ее муж — тот худой, лысый господин, который беседует с Бродским, у камина… Морис говорит, что он выдающийся финансист.

Они подошли к центральной группе; там все еще спорили о Бриане.

— А если он выставит свою кандидатуру — будет он избран, как вы думаете?

— Результаты тайного голосования всегда очень интересны, потому что они — правдивый показатель неосознанного мнения парламента, — сказал Бертран Шмит. — Тайное голосование нередко дает результаты совершенно отличные от голосования открытого, где каждый связан своим положением. При тайном же голосовании кандидат подает голос за самого себя. При тайном голосовании личные обиды играют большую роль, чем убеждения. При тайном голосовании частные интересы берут верх над спасением Европы.

— Это горькая истина, — подтвердил Тианж.

Изабелла наблюдала за мужем, который говорил с необычным для него воодушевлением. Госпожа Шуэн в десятый раз мысленно пересчитывала гостей. Четырнадцать! Недостает двоих. Нет Сент-Астье. Они несносны. Пирожки пережарятся и засохнут. Мужчины заговорили о разоружении.

— Каждый имеет право защищаться так, как считает нужным, — заявил адмирал.

Дверь отворилась, вошли Сент-Астье; она — худенькая, вся в жемчугах, он — высокомерный и приветливый.

— Кушать подано, — доложил метрдотель.

III

Госпожа Шуэн придавала беседе лишь чисто эстетическое значение. Для нее беседа представляла собою не обмен мнениями, цель которого — привести спорящих и слушающих к какому-либо полезному или правильному выводу, а симфонию, где звучат различные, порою нестройные, темы, симфонию, заканчивающуюся то эффектным разрешением, то несколькими приятными, нежными звуками. Она мало вмешивалась в разговор и лишь следила, подобно дирижеру, за исполнителями, в то время как те, не спуская с нее глаз, поджидали минуты, когда она кивком или движением пальца или вполголоса произнесенным именем подаст знак к скромному вступлению литавр, к соло гобоя или флейты. Она считала вульгарным и неуклюжим с первого же блюда обнаруживать главного гостя и разве что намекала о нем одной какой-нибудь фразой, подобно тому как Бетховен порою излагает тему симфонии в первых же тактах, а потом несколько минут отвлекает внимание побочными мелодиями. Поэтому госпожа Шуэн, дав несколько внушительных аккордов, снова допускала частные беседы до того момента, когда, по ее мнению, все обязаны будут благоговейно выслушивать анекдоты или парадоксы, которые должны служить «гвоздем» званого вечера, а на другой день — вызвать отклик во всех концах Парижа: «Говорят, вчера у баронессы Шуэн было весьма интересно».

На этот раз она предоставила Лотри беседовать с Элен де Тианж, а Бертрану Шмиту — с Денизой Ольман до тех пор, пока не подали бефстроганов, в то время как два менее значительных инструмента (а именно адмирал Гарнье и молодой депутат Монте) разыгрывали довольно мощный дуэт.

— Как же так? — говорил адмирал. — Англия и Америка хотят навязать нам определенный тип судов, потому что он для них удобен. Это абсурд. А я говорю: «Если мне вздумается строить подводные лодки, то я буду их строить». Заметьте, однако, что я отнюдь не верю в будущность подводных лодок. С развитием морской авиации они, по-видимому, потеряют всякое значение. Но тут вопрос принципиальный. Каждый у себя хозяин.

— Достоинство этих пирожков в том, что они жарятся каких-нибудь минут пять, — разъясняла госпожа Шуэн Бродскому.

— А как вы встретились с Ольманом? — спрашивал Бертран у Денизы.

— Он учился в Париже в одно время со мной… Но наша история не совсем обычна. Если приедете ко мне, я вам все расскажу.

— Конечно, приеду… И вы счастливы?

— А что значит «счастлива»? — ответила Дениза. — Муж относится ко мне превосходно… У меня дети…

Метрдотель — весь внимание — направил в разные места стола четырех лакеев с осетриной, которой сопутствовал соус с хреном.

— Кузина задумала сегодня чисто русский обед… Забавно! — обратился к Соланж Вилье Теора, сидевший в конце стола.

Соланж слушала его и скучала. Он был безобразен, зол и склонен изрекать сентенции. Ей хотелось бы сидеть около Монте; тот был похож на Робеспьера, но на Робеспьера-спортсмена, и нравился ей. Прожевывая осетрину, Теора о чем-то задумался.

— Такой обед обошелся тысячи в две, — сказал он.

— С винами и цветами? Да что вы! — возразила Соланж, опытная в этих вопросах. — По крайней мере в три.

В середине стола Лотри начинал для ближайших соседей разговор о России:

— Я отнюдь не утверждаю, что коммунистическая система лучше капиталистической… — говорил он. — Не о том речь. Я говорю только, что экономическая диктатура, ставшая возможной благодаря некоей мистике, позволила Советам организовать производство и избежать безработицы… Это факт.

— Вот как? Вот как? — воскликнула госпожа Шуэн, обращаясь к Теора и Соланж. — Вот как! Послушайте, это интересно.

— Дорогой мой, — проговорил Сент-Астье грустно и строго, — дорогой мой, такими рассуждениями вы наносите большой вред… У Советов нет безработицы по очень простой причине, которая не имеет ничего общего с коммунистической системой… Перед Советами стояла задача, да и сейчас еще стоит, создать индустрию в стране, которая до последнего времени была почти исключительно земледельческой. Им легко это делать, потому что, прибегая к американским и немецким инженерам, они используют многовековой капиталистический опыт, а низкая себестоимость у них объясняется тем, что они очень мало платят рабочим… Вот и весь их секрет… Думаете ли вы, что, скажем, в Англии коммунизм хоть в малой степени облегчил бы положение? Англия от него погибнет, дорогой мой; она держится только благодаря доходам, которые капиталисты извлекают из-за границы. Для Англии единственное средство против безработицы, позвольте вам заметить, это уменьшение заработной платы… прямое или путем инфляции.

Дениза Ольман в волнении склонилась вперед, стараясь привлечь внимание мужа.

— Мне хочется, чтобы он высказался… — сказала она Бертрану. — У него очень разумные идеи насчет оплаты труда… В одном из административных советов у него на днях вышла размолвка на этот счет с Сент-Астье… Мне Сент-Астье очень несимпатичен. А вам?

— Он человек несимпатичный, но весьма разумный, — ответил Бертран.

Госпожа Шуэн с упреком посмотрела на недисциплинированных оркестрантов.

— Вы послушайте! Интересно! — крикнула она им. — Господин де Лотри говорит, что мы все станем большевиками.

Она казалась взволнованной и довольной. Метрдотель распорядился подать четыре вазы с мороженым и сливки в серебряных соусниках.

— Я этого отнюдь не говорю, — возразил Лотри, покраснев. — Я говорю, что если буржуазия будет принимать желаемое за действительно существующее, то она погибнет… И по собственной вине. Я считаю, что сейчас, в апреле тысяча девятьсот тридцать первого года, она гораздо могущественнее, чем Третий Интернационал, но если она будет упорно придерживаться экономики, основанной на частной инициативе, имея перед собою экономику плановую, — соотношение сил может измениться.

Сент-Астье резко отказался от сливок.

— Дорогой мой, — сказал он, — если вы хотите познакомиться с плодами плановой экономики — взгляните на Германию… Ведь люди так же не в состоянии управлять мировой экономикой, как лоцман не в состоянии управлять морскими волнами… Это силы, превышающие наши возможности. Вы согласны, адмирал?

Адмирал, желая изобразить свое бессилие перед волнами, выпустил из рук ложечку для мороженого. Ольман уже несколько минут тщетно пытался вмешаться в спор. Госпожа Шуэн заметила это и, не без опаски, предоставила ему слово.

— Проще всего, — сказал он, повернувшись к Сент-Астье как к противнику, — осуждать всякую попытку управлять экономикой только на том основании, что Германия переживает в этом деле трудности. Германская промышленность занялась производством, не считаясь с потреблением. Я назвал бы это скорее недостаточным планированием, а никак не чрезмерным. Единственная надежда на спасение — это упорядочение европейской экономики.

— Пытаться упорядочить европейскую экономику? — прервал его дипломат Бродский, придав своим словам выражение комического отчаяния. — Дорогой мой господин Ольман… Это самая фантастическая и опаснейшая идея. Надо, наоборот, отказаться от всякого упорядочения и предоставить Европе полную свободу. Через несколько столетий все утрясется само собою подобно тому, как вода в конце концов нивелирует горы.

— Это фатализм, — возразил Ольман. — Старая песня… Но ведь можно же строить плотины и молы… Неужели вы в самом деле не верите, что общий план, выработанный подлинно государственными умами?..

— Величайшее заблуждение? — воскликнул Бродский. — Я уже десять лет по долгу службы бываю на всех конференциях государственных деятелей Европы и ни разу не видел, чтобы принятое решение выполнялось и чтобы была предложена хоть одна поистине созидательная идея.

— А я могу то же сказать о советах министров, — вставил Морис де Тианж.

Ольман, немного смутившись, взглянул на жену.

— Быть может, вы и правы, если имеете в виду общие идеи, — начал он, — однако конференции специалистов, как, например, совещание по зерну…

— Я присутствовал и на экономических совещаниях, — перебил его Бродский. — Могу сказать вам, как они проходят. За огромным, в большинстве случаев овальным, столом с зеленой скатертью восседают двенадцать — двадцать весьма внушительных господ — министров или послов, представляющих великие европейские державы. Эти рыцари Зеленого Стола решительно ни в чем не сведущи. Они бездеятельны, но зато и безвредны. Позади них, на простых стульях, сидят группы человек по пять — десять. Они именуются специалистами. Это люди, хорошо осведомленные в вопросах химии, стали или зерна. Они-то превосходно разбираются во всех вопросах. Но им никогда не удается сговориться друг с другом. Они страдают чванством, свойственным специалистам, то есть худшей его разновидностью, и не будь тут, во имя спасения несчастного человечества, честных невежд Зеленого Стола, — всякая экономическая конференция заканчивалась бы войной. И вот после долгих прений вступают Благие Невежды; они произносят успокоительные, туманные речи, затыкают специалистам рты и в конце концов принимают резолюцию, которая сама по себе ничего не значит, но предоставляет природе действовать, как ей заблагорассудится. Вот, дорогой господин Ольман, к чему сводится экономическое упорядочение Европы!

Госпоже Шуэн хотелось, чтобы обед закончился беседой на менее сухие темы. Она задала Лотри вопрос о семейной жизни в России, об отношении русских к любви. Он стал рассказывать о том, как в Москве целому семейству приходится ютиться в одной комнате.

— Буржуазия не умрет, она уже умерла, — говорил Бертран Денизе. — Она стала пролетарской с тех пор, как начала носить мягкие воротнички и собственноручно чинить свои автомобили, подобно тому как дворянство обуржуазилось, когда облеклось в черный фрак… подобно тому как король перестал быть королем с тех пор, как стал выезжать в Оперу без сопровождения лейб-гвардии. Класс отрекается от самого себя, как только отрекается от стеснительного церемониала и обременительных привилегий.

— Вы совершенно правы! — сказала Дениза. — Одежда создает человека. По утрам, когда я выхожу из дому пешком, в непромокаемом пальто…

— Послушайте же! — властно крикнула баронесса Шуэн. — Господин де Лотри грозится, что разместит в моей столовой двадцать кроватей… Интересно!

Беатриса де Вож, брюнетка с глазами восточного разреза, говорившими о чувственности, заметила, что революция, вероятно, принесет людям счастье, потому что избавит их от всяких ограничений.

— Каждому хочется отделаться от семьи, от определенного социального круга, — сказала она. — Нас сдерживает только малодушие, привычка. Революция каждому возвращает свободу. Вероятно, многие эмигранты тысяча семьсот девяносто первого года были гораздо счастливее нас.

Изабелла Шмит резко, с негодованием прервала ее:

— Полноте! Уверяю вас, что большинство женщин не имеет ни малейшего желания расстаться со своим домом, с семьей…

— Мне кажется, — сказал Лотри, — что в России сейчас наблюдается отрицательное отношение женщин к свободной любви, потому что это ведет к умалению их престижа.

Лакеи почтительно обносили гостей блюдами с засахаренными каштанами и шоколадом. Госпожа Шуэн, внимательно выжидая момент для заключительного аккорда, собрала в одно место свою золотую сумочку, веер из перьев и коробочку со слабительным.

IV

В гостиной группы гостей распались и заново составились — уже на основе более глубоких симпатий. В те дни, полные политических и финансовых треволнений, мужчин влекло друг к другу. Баронессе стоило немалых усилий ввести дам в группы беседующих гостей; она считала, что это необходимо, иначе вечер будет скучным. Дениза подвела Бертрана к Ольману.

— Мне хотелось бы, чтобы вы поговорили с моим мужем. Вы убедитесь, какой он умный, — сказала она ему еще за столом.

Бертран пытливо присматривался к Ольману. Черты лица у Эдмона были тонкие, взгляд — усталый; он казался озабоченным, серьезным, как бы подавленным каким-то бременем, непомерным для его хрупкого тела.

— Дорогой мой, — обратилась к нему Дениза, — вот Бертран Шмит… Вы ведь знаете — он мой друг детства… Я вам рассказывала, как мы вместе ездили в поезде в Руан и домой.

Она взглянула на мужа, как на детском празднике несколько встревоженная мать смотрит на своего застенчивого, робкого ребенка, думая при этом: «Весело ли ему?» Она спросила: «Вы хорошо себя чувствуете, дорогой? Довольны?» Отходя, она улыбнулась им.

— Меня очень заинтересовали мысли, высказанные вами за столом, — начал Бертран. — Я не предполагал, что крупные банкиры могут быть так либеральны и так смелы.

— Не желаете ли сесть, — предложил Ольман. Он вынул из портсигара папиросу и, не зажигая, стал пальцами разминать ее. — Не следует судить о взглядах крупных банкиров по тому, что я сказал; в глазах таких людей, как Сент-Астье, я — опасный утопист… Мне кажется, однако, что интеллигенция несправедлива к нашим деловым кругам. У большинства из нас мысль о наживе — далеко не единственная идея, определяющая нашу деятельность. Ведь личные потребности человека как-никак довольно легко удовлетворить. Нет, нами руководит не корысть, а чувство собственного достоинства, забота о престиже наших фирм, политические предубеждения и, что ни говорите, — в той мере, в какой это совместимо с человеческим эгоизмом, — желание быть полезным, содействовать умиротворению и восстановлению мирового равновесия.

Около них кто-то сказал:

— Бриан получит пятьсот голосов. Я видел предварительные подсчеты.

— Не знаю, представляете ли вы себе политическую роль, которую может играть банкир… — продолжал Ольман. — Обратите внимание на франко-итальянское соглашение, которое на днях будет подписано: оно подготовлено соглашением между банками… Конечно, задачи еще остаются огромные. Мы должны помочь Германии; что касается меня, я тщательно изыскиваю к этому пути. Мы можем поддержать Восточную Европу. Почему в Румынии серебро котируется в тридцать — сорок процентов, а во Франции почти ничего не стоит? Дело не в недостатке капиталов и не в отсутствии спроса на них, дело в отсутствии доверия. На нашей обязанности создать это доверие и сгладить существующую сейчас опасную разницу курсов…

— Вы скажете, что писатель — больший консерватор, чем банкир, но разве вы считаете, что доверие можно создать? — возразил Бертран. — Вы говорите о предоставлении займов европейским странам. А какую вы получите гарантию? Мне кажется, что всякая гарантия иностранного государства теряет силу в случае революции или войны.

— Согласен, но есть ли нечто такое, что не теряло бы значения в случае революции или войны? Банковские методы Сент-Астье только подготавливают большевизм, только питают его. Я стараюсь его сдержать. Я считаю капитализм вполне жизнеспособным, нужно только желание спасти его… Знаете ли, господин Шмит…

К ним подошла Дениза в сопровождении Монте. Собеседники встали.

— Простите, друг мой, что я помешала вам, — сказала она, — но господин Монте рассказывает такие интересные вещи, что мне хочется, чтобы и вы послушали… и вы тоже, Бертран.

Она положила свою руку на руку Бертрана, и этот непринужденный жест показался ему очаровательным. «Как она непосредственна», — подумал он. Ольман молча смотрел на ее руку.

— Так поясните же, господин Монте, то, что вы мне говорили… Почему, по-вашему, время уже упущено и нашу цивилизацию спасти нельзя?

— Очень просто, сударыня. Ведь в большинстве европейских стран хаос достиг таких пределов, когда какой-либо контроль становится невозможным… Не во Франции, конечно. Франция — страна удивительно уравновешенная. Достаточно взглянуть на моих дордонских избирателей; это фермеры, живущие исключительно землей; товарообмен с внешним миром сводится у них к шестистам франкам в год; они покупают одни только бакалейные товары и расплачиваются за них несколькими мешками зерна в год. Поэтому ясно, что никакой кризис не может нанести им существенного ущерба. Недавно я побывал в разных местах между Парижем и Марселем. Люди пьют, курят, обсуждают сообщения местной газеты. Нет, в настоящее время Франция не настроена революционно, но ее могут увлечь. Десять государств в Европе стоят накануне краха: Испания, Италия, Германия, даже Англия. Не забывайте, что революцию, как и войну, нельзя предвидеть заранее. Только уже после совершившегося факта историки выясняют ее причины и раскладывают их по полочкам… Случайной драки какого-нибудь шофера такси с полицейским, нескольких капель крови, волнения небольшой толпы, заминки в области финансов вполне достаточно, чтобы вызвать великие потрясения… Это может случиться хоть завтра.

— Все возможно, — согласился Бертран, — однако, как только что говорил господин Ольман, ничего рокового не случается. Революцию можно предвидеть и предотвратить.

— А зачем предотвращать? — возразил Монте. — Единственный способ найти место для нового — это разрушить старое… И как увлекательно было бы строить заново!.. Что ни говорите, для двадцативосьмилетнего депутата, вроде меня, соблазн велик. Я чувствую себя архитектором, которому говорят: «Снесите целый квартал Парижа и стройте в нем, что хотите и как хотите». Чудесно!

— Я очень боюсь образов; они порождают иллюзии, — сказал Бертран. — Построить дом и перестроить цивилизацию — задачи несоизмеримые. Для постройки дома существует определенная техника. А кому под силу воссоздать то, что созидалось веками? Вам, господин Монте, это, во всяком случае, не удастся, ибо вас и не пригласят в архитекторы. К какой партии вы принадлежите? Вы социалист?

— Радикал-социалист.

— Значит, у вас нет и тени надежды. Вы окажетесь в стане жирондистов. А архитектором будет наследник вашего наследника… Да и то…

— Ну и что ж? — возразил Монте. — А вам приятнее было бы стать Сталиным, чем Лениным?

— Этот вопрос надо задавать не мне, — ответил Бертран. — Сама идея революции мне глубоко чужда. Это не значит, конечно, что я считаю наше общество совершенным и верю в его неизменность. Напротив, я хочу, чтобы оно видоизменилось, но хочу, чтобы это совершилось без ненужных страданий. Разрушение того, что было с таким трудом создано людьми: мир, законы — представляется мне абсурдным. И зачем разрушать? Чтобы после двадцати лет страшных бедствий, от которых погибнут все, кого мы любим, прийти к исходной точке? Нет, покорнейше благодарю.

Дениза сняла руку с его руки.

— Я вас не узнаю, Бертран, — сказала она. — Прежде вы были решительнее. Я вполне согласна с господином Монте; мне представляется восхитительным все перестраивать, вдруг оказаться в поколении зачинателей, после того как целых тридцать лет ты считал, что относишься к поколению охранителей руин.

— А что делают революции? — возразил Бертран с некоторым раздражением. Ему было неприятно, что Дениза стала на сторону человека моложе его. — Чего достигли люди восемьдесят девятого года? После сорока лет гонений и войн они установили во Франции конституционную монархию, которая образовалась в Англии еще во времена Великой хартии.

— Однако не станете же вы утверждать, что русские не ввели никаких новшеств?

— Русские? В настоящий момент они открывают Америку. Через десять лет они изобретут капитализм, — сказал Ольман.

— Но вы все же согласны, что нынешний беспорядок не может долго длиться? — спросил Монте. — Вы согласны, что экономическая система, порождающая миллионы безработных, должна либо переродиться, либо уступить место другой системе? Согласны? Отлично. А знаете ли вы таких политических деятелей, которые, будучи честными и умеренными, осуществили бы большие реформы? Мне известно очень мало таких примеров. Дело в том, что великие дела творятся только чудовищами. Наполеон был чудовищем. И капиталисты ничему не научатся до тех пор, пока чудовища не заставят их отречься от власти…

Ольман мягко запротестовал:

— Напрасно вы так думаете, капиталистический мир сильно изменился… Банкир, как, например, я, считает себя своего рода чиновником, как бы доверенным своей страны. Он готов согласиться на контроль со стороны государства. Он согласен на него.

— Это вы, Эдмон, согласны, — сказала Дениза. — Вы — да, но Сент-Астье и прочие отнюдь не согласны. К чему же так говорить, когда вы сами, возвращаясь с заседаний правления, постоянно жалуетесь на то, что ваши коллеги упорно стоят на своем?

Он посмотрел на нее с грустью. Зачем же она отступается от него в самый разгар спора? И с досадой взглянул на часы.

— Дениза, не пора ли домой? — сказал он.

— Что вы, дорогой? Все это так интересно. Мне не хочется.

Изабелла Шмит подошла к ним и тоже обратилась к мужу:

— Бертран, пожалуй…

— Итак, вы обещаете? Вы мне позвоните? — сказала Дениза Бертрану Шмиту.

Баронесса, стоя у двери, разливала апельсиновую и вишневую воду. Шмиты удалились одновременно с четой Сент-Астье.

— Вы с Ольманом знакомы? — спросил Сент-Астье у Бертрана.

— Нет. Я хорошо знал его жену. Но это было пятнадцать лет тому назад… Он умница.

— Ложный ум, — возразил Сент-Астье. — Какой-то сорвиголова. Дела его, кажется, плохи. Два его африканских предприятия не сегодня-завтра лопнут, не говоря уже о том, что, по моим сведениям, у него под ударом большой капитал в Германии.

— Жена его просто сумасбродка! — резко воскликнула госпожа Сент-Астье.

— Не кричите так на лестнице, Сесиль, — остановил ее муж, — могут услышать.

V

— И что же? Вы сдержали клятву? — спросил Бертран.

После встречи на званом обеде он стал почти ежедневно после полудня приходить к Денизе Ольман. Она его принимала, уютно устроившись на диване. В окнах видны были деревья парка Монсо. На низеньком столике, стоявшем около нее, громоздились книги, и Бертран перебирал их, читая названия. Среди них были романы, которые он посоветовал ей прочесть, но она читала также и научные труды. Вероятно, Лотри посоветовал ей обратить внимание на «Economic life in Soviet Russia»,[40] а на историю византийского искусства — Бродский. Вкладом Монте, по-видимому, был «Бакалавр» Валлеса,[41] а может быть, и книга о внешней политике. Является ли кто-нибудь из них ее любовником? Этого Бертран не знал. За эти две недели она постепенно рассказала ему свое прошлое — ей было приятно, что, восстанавливая минувшее, она как бы освобождается от него; о настоящем она почти не говорила. Среди мужчин у нее было много друзей. Она их свободно принимала, даже выезжала с ними. Заставая их у себя дома вечером, по возвращении из банка, Ольман дружески их приветствовал. Бертран внимательно приглядывался к этой зыбкой почве и не мог понять ее основы.

— Вы сдержали клятву? — повторил он вопрос.

Она покачала головой.

— Зачем спрашивать? Ведь вы знаете, — ответила она.

— Ничего я не знаю… Во всяком случае, ничего определенного… В свете вам приписывают много связей.

— В том числе с вами — последние две недели.

— То-то оно и есть. А так как это неверно в отношении меня — я остерегаюсь верить в другие.

Она приподнялась, опираясь на локоть, и посмотрела на цветы.

— И хорошо делаете, что не верите, — сказала она. — Нет, все те, кого я постоянно вижу, кто заполняет мою жизнь и кого, как вы выразились, мне «приписывают», — всего лишь друзья…

После некоторого колебания она проговорила с усилием:

— Но у меня были любовники… И все же… Послушайте, Бертран, мне очень хотелось бы объяснить вам… Мне хочется, чтобы вы узнали меня лучше… Мне так надо об этом поговорить… А я могу поговорить только с аббатом или с таким человеком, как вы, потому что вы, в силу своей профессии, всегда прислушиваетесь к человеческому сердцу… Но я боюсь, «излагая», все извратить. Вам не кажется, что слова все искажают? Они так неуклюжи, так жестки по сравнению с чувствами! Мою истинную мысль не передашь; она как тот ручеек, в который попала капля бензина, — она мерцает и с каждым мигом видоизменяется… Я говорю: «Я не любила свою мать». Выходит грубо и неточно; я не любила ее, но восторгалась ею и безумно хотела любить… О моем поведении за последние пять лет можно сказать то же самое… Вам оно покажется чудовищным, а мне видны его движущие пружины… Как же сделать, чтобы и вы их увидели?

Она полуприкрыла глаза, как студентка, припоминающая доказательства какой-нибудь теоремы, и протянула Бертрану руку, которую тот взял в свою. Рука у нее была длинная, очень белая и поразительно нежная.

— Вот что я обнаруживаю в себе, когда стараюсь понять самое себя. Женщина, которую вы хорошо знаете, — Соланж Вилье, — как-то сказала мне, что из детских лет она вынесла впечатление униженности и что потом всю жизнь старалась как-нибудь возместить, как-нибудь унять эту боль… Так вот — в отношении меня это еще вернее, чем в отношении Соланж… У меня чувство униженности объяснялось тем, что мысль о недостойном поведении матери не давала мне покоя… Знаете, в прошлом году мне пришлось несколько раз беседовать с очень умным врачом — доктором Биасом; он мне сказал обо мне самой такие вещи, которые меня сначала возмутили, потому что были даже чересчур справедливы, но потом я поняла, насколько он прав. Он считает, что ребенок может расти уравновешенным и счастливым только в том случае, если между родителями нормальные отношения, то есть если отец — сильный человек, который главенствует и которому подчиняются, а мать — нежная, достойная уважения и покорная отцу… Если же, как то было у меня, дочь обманулась в отце, если со стороны матери она чувствует женское соперничество, а потом — ревность, если окружающее общество относится к ее родителям с неодобрением и насмешкой, у нее возникает чувство виновности.

— Почему — виновности?

— Потому, что она критикует самое себя и своих близких с точки зрения «посторонних»… Только не прерывайте меня, Бертран, мне и без того очень трудно… Мне стоит большого напряжения коснуться самой глубины раны… Итак, разочаровавшись в отце, в мужчине, она берет на себя осуществление мужского начала. Она противодействует матери (так было и со мной), она стремится так или иначе возвыситься над ней. Я, например, хоть и не придаю значения деньгам, все же была рада, что после замужества стала гораздо богаче мамы… Девушка начинает учиться, как мужчина, у нее появляется мужская гордость и другие мужские качества: отвага, безупречная честность… Долгое время я считала, что ищу сильного человека, который превосходил бы меня, которого я могла бы любить; но должна сознаться, что всякий раз, когда я встречала такого человека, я избегала его… или вступала с ним в борьбу… На самом деле я искала человека слабого, рядом с которым сама могла бы оказаться сильной… Вот в чем, вероятно, причина, тогда мною самой не осознанная, по которой я вышла замуж за Эдмона. По этой же причине, Бертран, я никогда не полюблю вас. Вы слишком уравновешенны, ваше искусство дает вам такую умственную свободу, что — я убеждена в этом — я вам не нужна… Когда я встретилась с вами у госпожи Шуэн, я почуяла опасность: общие воспоминания детства, ваша профессия, очень интересовавшая меня… И вот я сразу же отрезала все пути… Я могла бы разыграть перед вами роль влюбленной, а я, наоборот, рассказываю вам все, что может только отдалить вас от меня… Я обесцениваю себя в ваших глазах… Я подаю вам ключ, потому что знаю, что вы не примете его… Если бы я почувствовала, что вы протягиваете руку, чтобы завладеть им, я бы его тотчас же спрятала… И я, вероятно, поведу себя в отношении вас неприязненно… Я уничтожу вас в себе… Понимаете?

Он сидел, задумавшись.

— Полагаю, что все это сложнее, — проговорил он. — Тем не менее…

— Подождите минутку, я велю подать чай.

VI

— Тем не менее, — продолжал Бертран, — раз вы не удовлетворились мужем, который принес вам успокоение, который боготворил вас и к которому вы и теперь еще относитесь с таким явным расположением, — значит, вы, сознательно или нет, все же стремились к настоящей любви.

— Да нет, Бертран, к любви физической… Я знаю, что истинной любви не испытаю никогда… Знаю потому, что для женщины истинная любовь значит покоряться, находить счастье в покорности, а я по своему характеру не могу покоряться… Два-три раза я почувствовала, что вот-вот стану рабой, что возле этого человека я таю, расплавляюсь… И я сразу же бежала прочь…

— Зачем же? Кто унизится — будет возвышен…

— То же самое говорил, когда мне было восемь лет, священник, которого я очень любила… А я унижаться не могу. Но какой ужас: я совсем обнажаюсь перед вами. Это вас коробит?

Вовсе нет. Я восторгаюсь трезвостью вашего самосознания, вашей откровенностью. Однако я плохо представляю себе вашу жизнь. Если возлюбленные, о которых вы говорите, не были теми, кого «приписывает» вам свет, то кто же они такие?

— Не все ли равно, Бертран?

Она задумалась, и он не стал нарушать течение ее мыслей.

— Первый, — сказала она наконец, — был молодой человек, с которым я встретилась на юге, как раз у Соланж Вилье. Жалкая история! Я была одна, скучала, до этого я три года провела в мертвящей обстановке. Появился этот человек. Он был красивый, живой, веселый… Он нес с собою все, чего мне недоставало: свободу, молодость, любовь к природе… Он повез меня кататься на яхте… Он поэтично говорил о море… Мне показалось, что я влюблена. Когда я поняла, чего он хочет, я попыталась отойти от него. Тут весь кружок Вилье стал трунить надо мной. Соланж называла меня «паинькой». Я была очень самолюбива, чувствительна к насмешке… Как-то вечером в Каннах Соланж, вопреки моей воле, буквально толкнула меня в машину этого человека… Потом я заболела нервным расстройством… Хотела застрелиться… А человек-то отнюдь этого не стоил. Он оказался ничтожеством; был женат на богатой женщине и заботился только о том, как бы не скомпрометировать себя… Не знаю даже, зачем я вам рассказываю о нем. Я никогда о нем не вспоминаю… Странно…

Смеркалось. От фонаря, горевшего в парке, в темный будуар падали причудливые, пляшущие отсветы. Дениза поправила тюльпаны, стоявшие в вазе на столе.

— А потом? — спросил Бертран после долгого молчания.

— Короткие связи, — ответила она. — Я ни за что не допустила бы скандала в моем доме. Любовник, введенный в семью, напоминал бы мне историю моей матери; это вызвало бы у меня только отвращение. А остальное…

— И от ваших избранников, Дениза, вы отходили… сразу же?

— Да, почти всегда.

— И эти несчастные не пытались бороться?

— Пытались. Тот аббат, о котором я сейчас упомянула, тоже говорил мне: «Дениза, вы как пламя, вы сжигаете все, к чему прикоснетесь». Так и осталось до сих пор. На мне лежит проклятие.

— Вы были верующей в то время, когда мы с вами дружили?

— Не знаю. Я была очень верующей в детстве: потом мне захотелось стать свободной ради протеста против семьи, против окружающих. А теперь уж сама не знаю… Какая странная вещь наш мир, если он ни к чему не ведет… Как можете вы работать с мыслью о смерти?

— А я о смерти никогда не думаю. Мы не будем знать, что умерли, следовательно, смерть — не такая идея, чтобы…

— Слова, дорогой Бертран, слова, слова!.. Мы видим свое постепенное умирание, мы знаем, что умрем… Но мне хотелось бы знать, Бертран, как вы представляете себе смысл жизни. Когда мы бывали вместе прежде, говорили всегда вы. А теперь вы только слушаете. Это несправедливо.

— Позвольте рассказать вам содержание пьесы, которую я собираюсь написать. Она в какой-то мере выражает мое понимание жизни.

— Пожалуйста! Я обожаю всякие истории.

— Это не история, это метафизическая пьеса. В прологе появится человек с марионетками — седобородый великан. Он вынет из ящика кукол и, расправляя их, станет объяснять, к какой роли каждая из них предназначается. Тут будет влюбленный, ревнивец, честолюбец, бедняк, богач, революционер, консерватор, судья, преступник. В первом действии марионеток будут изображать уже живые актеры; они выйдут на сцену и станут разыгрывать пьесу, о которой в прологе говорил петрушечник; сам он теперь будет находиться на другой, верхней, сцене и оттуда будет управлять веревками, которые приводят кукол в действие.

— И на руках и ногах актеров будут веревки?

— Ну конечно, и первое действие они разыграют, жестикулируя угловато и отрывисто, как марионетки. Так же начнется и второе действие. Вдруг один из персонажей резко остановится, и зрители поймут, что он уже не подчиняется веревке. Освободившись, он разъясняет другим действующим лицам, какие безумства они собираются совершить и как этого избежать. Теперь марионетки начинают разыгрывать уже не ту пьесу, которую сочинил петрушечник, а другую, сочиненную ими самими.

— Бунт роботов против их создателя?

— Вот именно. Я и хочу показать, что все мы — роботы Господа Бога.

— Прекрасная идея, Бертран, непременно напишите эту пьесу.

— Я и работаю над ней. Уже написал первый акт. Даже название придумал: «Марионетки поняли пьесу».

— А чем кончится?

— Вот этого я еще не знаю. Думаю, что петрушечник сломает непокорную куклу и восторжествует. Ибо как-никак, а веревки-то существуют.

— И притом туго натянуты. Но вы правы, некоторые из них можно ослабить. Во всяком случае, как я вам только что говорила, сама я долгое время считала себя проклятой, а с тех пор как я решилась смелее заглянуть в самое себя, я начинаю преодолевать неумолимую судьбу.

В эту минуту в комнату вбежала девочка и сразу остановилась, смутившись при виде незнакомого господина.

— Поздоровайся, Мари-Лора. Что тебе?

— Мама, приехала бабушка из Пон-де-Лэра. Она у нас в классной и зовет вас.

Дениза с досадой покачала головой.

— Хорошо. Скажи, что я приду через несколько минут.

Она отбросила меховую накидку, вздохнула и встала с недовольным видом. Бертран улыбнулся:

— Вот и веревочка… Вы по-прежнему «одержимы» матерью. Я поражаюсь этому с самого начала вашего рассказа, и мне кажется, что вы не вполне справедливы… Я помню ее, она была обворожительна… Она допускала ошибки? Да, однако кто из нас…

— Конечно, Бертран. Но я ставлю этой женщине в вину не то, что она была эгоисткой, изменяла отцу, а то, что все это скрывала под личиной добродетели. Вы смеетесь? Право же, я не прощаю нашим предкам именно их лицемерие… Мне хотелось бы показать вам мамины письма. Погодите, я вам прочту всего лишь строчку из последнего письма. Восхитительная строчка! Подождите… Вот: «Утешением мне служит мысль, что в жизни я давала гораздо больше, чем получала сама». Великолепно, не правда ли?

— Марионетка не совсем поняла пьесу, — возразил Бертран. — Ваша матушка ждет вас. Я ухожу.

— Нет, нет, Бертран, еще нет и шести. Я имею право еще на целый час… Я пойду к ней, а вы пока возьмите книгу. Я не долго.

VII

Дениза застала мать в классной комнате за оживленным разговором с воспитательницей. При ее появлении собеседницы умолкли. Мари-Лора стояла у стола, делая вид, будто наклеивает марки, но ее растерянный вид и потупленный взор красноречиво говорили о том, что она слышала нечто такое, что сильно смутило ее. Патрис возился с заводной игрушкой на ковре.

— А вот и мама! — воскликнула госпожа Герен. — Здравствуй, дорогая… Лакей мне сказал, что у тебя гость, какой-то господин. Мне не хотелось тебя отрывать.

— Напрасно вы не вошли, — ответила Дениза. — «Господин» — самый обыкновенный, это Бертран Шмит. Вы с ним знакомы.

— Да что ты? Он у тебя бывает? Как ты с ним снова встретилась? Мы читаем его романы. Жорж находит, что они интересны, но несколько бесцветны.

— Как чувствует себя Жорж?

Госпожа Герен оживилась. Дениза подумала: «Как она его любит! Стоит только произнести его имя, и она молодеет лет на десять… Впрочем, она и в самом деле поразительно моложава».

— Жорж чувствует себя превосходно, благодарю… Он тебе кланяется. Твои сестры считают, что он к тебе неравнодушен… Ты знаешь, что он читал доклад в Медицинской академии? Не знала? А ведь об этом было в парижских газетах… Доклад из ряда вон выходящий, о детской смертности… Ты слышала, что он в Пон-де-Лэре добился снижения смертности среди детей рабочих с девятнадцати до двенадцати процентов? Результат неплохой! Господин де Тианж считает, что ему следовало бы дать орден. Префект уже хлопочет.

— А как Жак? Как Лолотта?

— Ничего. Их Дениза — прелесть… А Жак по-прежнему влюблен в тебя.

Дениза приложила палец к губам, указывая на детей. Госпожа Герен чуть пожала плечами.

— В таком-то возрасте! Что ты! Они не понимают. Я привезла им пирожных от Бельджати; они всегда говорят, что пирожные из Пон-де-Лэра вкуснее парижских. Ведь правда, малыши?

— Правда, — рассеянно и равнодушно пробурчала Мари-Лора.

Госпожа Герен поднялась с места и взяла Денизу за руку.

— Мне надо сказать тебе несколько слов.

— Ну что ж, пойдемте ко мне.

Идя по коридору вслед за матерью, Дениза опять обратила внимание на ее моложавую походку. Платье на ней было светлое, безупречного вкуса. Дениза затворила дверь и приготовилась слушать. Госпожа Герен села в кресло.

— Так вот… Ты знаешь, как я не люблю вмешиваться в то, что меня не касается… Однако сейчас я поговорила с мадемуазель… Не думай только, что она за спиной дурно отзывается о тебе; наоборот, она тебя обожает… Но из ее рассказа мне кое-что стало ясно… Ты слишком много выезжаешь, дорогая, принимаешь слишком много людей, и у тебя уже не хватает времени заниматься детьми… Мадемуазель делает все, что в ее силах, но ведь есть и такие вопросы, решать которые может только мать… У Мари-Лоры нет к лету красивых платьев… У Патриса большие способности к музыке, а он не делает никаких успехов, потому что нет хорошего педагога. Ты не обращаешь на детей должного внимания… Они от этого страдают, уверяю тебя. Ты не отдаешь себе в этом отчета, потому что и ты и твои сестры были страшно избалованы…

Дениза стоя слушала в крайнем изумлении. Она готова была ответить довольно резко. Но Бертран ждал ее; разговору о прошлом не было бы конца.

— Воспитательнице стоит только сказать мне, чего ей недостает, и я приму меры, — ответила она, решив этим ограничиться.

— Тебе придется, конечно, кое-чем поступиться, — продолжала госпожа Герен, — придется отказаться от нескольких выездов с поклонниками, но уверяю тебя, в жертвах, которые приносишь ради детей, никогда не приходится раскаиваться. Неужели ты думаешь, что я не испытываю чувства гордости, когда мне говорят, что ты — одна из королев Парижа?

— Какой вздор, мама, я вообще ничто… Я только стараюсь делать как можно меньше зла. А это задача трудная.

Госпожа Герен заговорила еще внушительнее:

— Да, очень трудная… Разве что с таким мужем, как Жорж, — тогда все становится легко. Он — чудесный, знаешь, и не только в медицине… Например, при нынешнем кризисе он ни разу не ошибся в помещении денег, ничего не потерял… А как дела Эдмона?

— Хорошо, кажется…

Госпожа Герен стала необыкновенно ласкова.

— Какая ты красавица, моя дорогая… Но вид у тебя утомленный. Хорошо бы тебе погостить несколько дней в Пон-де-Лэре, отдохнуть; все так тебе обрадуются. Мне хотелось бы видеть тебя у нашего рояля. Недавно мы с Жоржем говорили: «Никто не играет Шопена так, как Дениза…» Послушай, я хотела у тебя спросить — твои красивые скатерти с вышивкой у тебя в ходу? Мы устраиваем в понедельник званый обед на восемнадцать персон по случаю открытия ясель; будет префект. А ведь прямо-таки нелепо покупать скатерть на один раз.

— Я сейчас пришлю к вам Феликса, мама, и он вам выдаст все, что хотите… А теперь извините, пожалуйста. Бертран ждет меня уже целых полчаса один, в будуаре.

Они поцеловались.

VIII

— Уф! — вздохнула она, вновь располагаясь на диване. — Бертран, будьте добры, подайте мне накидку… Чем вы тут занимались в одиночестве? Рассматривали портрет Эдмона?

Он сел на прежнее место возле нее.

— Да, я думал о том… Дениза, я страшно бестактен…

— Вовсе нет! Я очень рада поговорить об Эдмоне… Окружающим не вполне понятна наша семейная жизнь. Мне было бы очень неприятно, если бы поведение моего мужа показалось вам недостаточно решительным; он человек очень благородный и великодушный… За десять лет совместной жизни я ни разу не заметила, чтобы он поступил мелочно. Дело в том, Бертран, что Эдмон совсем меня не знает, не знает ничего определенного. Как вы сами понимаете, ему раз двадцать приходилось ревновать меня к людям, с которыми я дружна, к вам, например.

— Ко мне?

— До чего забавны мужчины! Каждый воображает, что он — исключение и что его присутствие вполне естественно… А ведь ваше положение ничем не отличается от положения Лотри, Монте… Не раз Эдмону, ревновавшему меня к кому-нибудь из моих друзей, приходилось убеждаться, что он ошибся, что ничего нет… да ничего и не было… Он жадно собирает все, что приносит ему успокоение, и доказывает самому себе мою невиновность с таким же рвением, с каким некоторые мужья ищут доказательств измены. Мне кажется, он утвердился во мнении, что я женщина свободолюбивая, смелая, полная неожиданностей, но неспособная любить. И это уж не так далеко от истины.

— Но прежде чем прийти к такому заключению, он, вероятно, много выстрадал.

— Боюсь, что так… Но он всегда молчал… Впрочем, нет, — иной раз какая-нибудь фраза… Я рассказывала вам, как я была больна… Когда я уже выздоровела, мне однажды показалось, что я опять заболеваю. Ночью мне приснился кошмар, это была какая-то галлюцинация. Эдмон спал в соседней комнате; услышав мой крик, он прибежал… Я ему сказала: «Какой ужас, я опять вижу огонь». Он подошел, обнял меня. «Быть может, я не умею тебя любить, — сказал он, — но я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя».

— А чем заполнена его жизнь?

— Думаю, что у него есть женщины; я ревновала, но была не права: эти не в счет… Он занят главным образом делами. Он действительно стал тем, кем мне хотелось его видеть: крупным деятелем. После смерти отца он возглавляет банки Ольмана, кроме того, он директор-распорядитель Колониального банка… Я подсказала ему мысль заняться восстановлением Европы, и он учредил организацию, задача которой — прийти на помощь сельскому хозяйству Центральной Европы. Вы не можете себе представить, как удивлялись все причастные к банку, которые знали его робким, несведущим, всецело подчиненным отцу, когда он вдруг стал организатором, начал распоряжаться. Вы понимаете меня?

— Отлично понимаю. Короче говоря, он ушел в дела, как несчастный в жизни поэт уходит в свою пьесу, как писатель уходит в роман… Мне это очень интересно, потому что я сейчас увлечен идеей, что всякий деятельный человек — прежде всего поэт.

— «Увлечен идеей…» Вы все такой же, Бертран! Такой же, как прежде, в руанском поезде… Бертран, я люблю вас, то есть я хочу сказать, что никогда вас не полюблю… Но вернемся к Эдмону. Когда я убедилась, что в нем таятся способности большого дельца, я была счастлива и изо всех сил старалась помочь ему… Я находилась возле него во всех сражениях, а сражения бывали жестокие… Прежде всего в его собственном банке у него имелся противник — Бёрш, компаньон его отца, человек незаурядный; он совершенно не верил в финансовую будущность Эдмона и вообразил, что после смерти господина Ольмана станет властелином банка… Мы с Эдмоном называли его «тираном»… Мы с ним «справились»… Он из банка ушел… Но он повел против нас ожесточенную кампанию… его поддерживал тот самый Сент-Астье, с которым вы познакомились на днях… но с Бёршем мы не можем не считаться, потому что в его руках большой пакет акций Колониального банка.

Бертран встал и облокотился на камин.

— Как вы сведущи в делах!

— Я упорно изучала их… Я все такая же прилежная ученица, какой была когда-то… Я вместе с Эдмоном готовлюсь к заседаниям Совета. Я стараюсь окружить его людьми, которые могут быть ему полезны… Я говорю это не для того, чтобы придать себе значительность, но чтобы вы знали, что мы с мужем — союзники, связанные тесными, нежными, нерасторжимыми узами… Понимаете?

— Понимаю. Следовательно, вы тоже стремитесь заменить чувства деятельностью.

— Отнюдь.

— Ну как же! Смотрите-ка! У вас книга Пильняка о Волге! По-моему, это вещь незаурядная.

— Мне ее дал Монте.

— А с ним у вас какие отношения?

— Такие же, как с вами… Он меня очень интересует, во-первых, потому, что чем-то напоминает мне друга, который был у меня в молодости, — Менико; это был талантливый юноша, но карьеры почему-то не сделал… во-вторых, потому, что Монте, хоть и держится как якобинец и террорист, в сущности, очень добрый.

Зазвонил телефон.

— Дайте мне, пожалуйста, трубку… Слушаю. Ах, это вы, дорогой? Ну, что на бирже?

Бертран Шмит просматривал книги. Ему попалась фраза: «Человек всего лишь наблюдательный пункт, вокруг которого неистовствует буря».

— А как дела в Убанги? — спрашивала Дениза. — Кто? Бёрш? Ну еще бы…

Бертран раскрыл другую книгу: «Что с вами станется, если вы потеряете самого себя из виду? И к чему послужат все ваши физические и умственные терзания, если они отвлекут вас от самого себя?»

— У него был смущенный вид? — говорила Дениза. — Тем лучше… Так ему и надо! Вы должны быть довольны… А сейчас едете домой? Жду вас, мой друг… Это Эдмон, — пояснила она, вешая трубку.

IX

Май стоял великолепный. Ольманы открыли заколоченный на зиму домик в своем нормандском поместье в пойме реки Ож. Денизе нравилась эта замкнутая со всех сторон долина. Вдали возвышался лесистый холм; он скрывал горизонт, образуя высокую, длинную, плотную линию. На первом плане, слева, раскинулся яблоневый сад, спускавшийся ко дну долины; справа — большой луг, пологий склон которого подчеркивался шеренгой елей. При взгляде с террасы эти две изящные линии сходились почти в самом центре ландшафта; простота, законченность очертаний, глубокая тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием повозки и птичьим граем, — все это придавало безыскусственному пейзажу нечто глубоко умиротворяющее.

В первое майское воскресенье Ольманы пригласили в Сент-Арну нескольких друзей: Шмитов, Монте, Лотри, доктора Биаса, аббата Сениваля, две четы из финансового мира. Шмиты и аббат собирались погостить трое суток, остальные хотели возвратиться в Париж в тот же день.

Вечер стоял ясный и теплый. На террасе, залитой лунным светом, гости разбились на несколько групп. Пахло жимолостью и мятой. Бертран Шмит подошел к аббату — он очень любил его.

— Господин аббат, напомните, пожалуйста, прекрасную фразу Шатобриана,[42] которую вы так превосходно декламируете: «Луна…»

Аббат в восторге воздел руки и произнес, любовно выговаривая каждое слово:

— «Вскоре она разлила над лесами ту великую тайну грусти, о которой она часто повествует старым буковым рощам и древним побережьям морей…» Значит, вы любите Шатобриана, господин Шмит? И, подобно ему, ищете Сильфиду?

— Я долго искал ее, господин аббат. Теперь я старею; я мог бы, как наш Стендаль, написать на пряжке своих панталон: «Мне скоро сорок».

— Стендаль говорил: «пятьдесят», господин Шмит. Сорок — это еще молодость. Впрочем, старость не приносит успокоения — пример тому тот же Шатобриан, и Анатоль Франс, и Гёте… Дьявол, господин Шмит, — старик; поэтому старейте, но не сознавайте этого.

— Святые тоже старики.

— Нет, нет, вовсе нет… Наоборот, я бы сказал, что молодости куда больше присуща святость.

В долине стояла такая тишина, что слышно было журчанье реки, извилистое русло которой скрывалось за тенистыми склонами. Ослепительно яркая, почти полная луна поднималась ввысь в окружении хоровода звезд.

— Я всегда удивляюсь, — сказал аббат, — как это Гёте, любивший наблюдать светила, не ведал ощущения бесконечности. У него не было ни страха перед смертью, ни понимания греховности… Странно!

— Что же тут странного, господин аббат? Сознаюсь, я придерживаюсь того же образа мыслей. Как бояться того, что для меня непостижимо? Когда речь заходит о метафизике, мне представляется одинаково невозможным и утверждать и отрицать.

— Церковь предпочитает неведающего безбожнику и даже еретику, — ответил аббат. — Неведающий может быть полон благочестия, ему только недостает чувства бесконечного… У вас нет чувства бесконечного, господин Шмит. В этом отношении вы — как женщины; у них этого чувства не бывает.

— За некоторыми исключениями. Наша хозяйка, например…

— Наша хозяйка женщина весьма умная, но ей никогда не удавалось обрести равновесие… Она тоже ищет Сильфа и боится его найти… Жизнь ее не удалась… Почти все жизни не удаются, господин Шмит, и именно поэтому вы, писатели, создаете судьбы воображаемые. Что ж, вы правы… Я тоже порою сочиняю романы; я не пишу их, я их переживаю. Нередко, например, если у меня в течение дня оказывается минут десять свободных, когда я могу помечтать, я становлюсь третьим духовником императрицы Жозефины, в Мальмезоне.[43] Работы у меня мало. Только по воскресеньям надо отслужить мессу для слуг… Зато я иногда издали вижу императора… Однажды он обратился ко мне: «Господин аббат, вчера я читал Евангелие». — «Вот как, ваше величество?» Я беру записную книжку, заношу туда его слова. В дни разгрома и ссылки я — преданный священник, я — аббат Бертран… Да, я стал бы аббатом Бертраном,[44] духовником на острове Святой Елены… Здесь он стал бы часто беседовать со мной… Я записал бы беседы Наполеона на религиозные темы… Небесный Мемориал…[45] Что это был бы за дневник! По возвращении во Францию я, разумеется, терплю гонения со стороны духовенства, сочувствующего Реставрации; меня назначают в маленький деревенский приход и оставляют там до самой смерти… Ну что ж? Судьба моя все-таки прекрасна.

— Какая прелесть, господин аббат! Мне очень приятно, что вы любите Наполеона.

— Еще бы не любить. Но все это, к сожалению, всего лишь вымысел… А в действительности ничто в этом дольнем мире не удается, господин Шмит, ничто…

— Да нет, господин аббат, зачем же! Вспомните своего Шатобриана: «Дни очарования, восторгов, упоения…»

Дениза неслышно подошла к ним, выступив из темноты, и взяла Бертрана за руку.

— Кто это толкует здесь о восторгах и упоении?..

— Господин Шмит и Шатобриан, сударыня. Но оба они — жертвы иллюзии… Дни очарования мимолетны, их насчитываешь всего два-три, ну, десять… Зато пробуждение ужасно… Когда мне надо излечить какого-нибудь юношу от опасных желаний, я говорю ему: «Предположите, что то, чего вы желаете, — осуществилось, потом представьте себе, что за этим последует: „Я завоевал ее… Отлично… Она прекрасна… Прошла неделя… Она чуточку менее прекрасна, чем мне казалось… Прошел месяц… Она мне звонит по телефону, требует от меня писем, отнимает у меня время… Прошло два месяца… Она твердит все одно и то же… Она мне надоела. Она мне пишет… и пишет плохо…“»

— Все это так, господин аббат, но в дни упоения всего этого представить себе невозможно.

— Ах, господин Шмит, все вы, неверующие, похожи на мотыльков, которые пляшут в лучах солнца и не задумываются о том, что к вечеру их уже не станет.

— А как же иначе, господин аббат? Раз я мотылек, значит, и мысли у меня должны быть безмятежные, как у мотылька.

— Завидую вам, — сказала Дениза, — сама я, как и аббат, постоянно думаю о смерти.

— Это потому, сударыня, что вы более христианка, чем это вам кажется, — ответил аббат. — А вы, господин Шмит, вообще не имеете права быть счастливым. Искусству и религии страдания необходимы.

— Вы романтик, господин аббат.

По небу, усеянному золотой россыпью, пронеслась падучая звезда.

— Скорее загадайте желание, — сказал Бертран Денизе.

Она ответила серьезно:

— Я загадала… вернее, повторила то же, что загадала на Новый год.

— А что именно, Дениза?

Она запнулась.

— Вы очень удивитесь… Я хотела бы в этом году умереть… Да, умереть… Я еще хороша собою, я не совершила ничего дурного, непоправимого, мне страшно, что в конце концов я не удержусь…

Она сняла руку с руки Бертрана и вдруг обратилась к аббату:

— Господин аббат, мне хотелось бы поговорить с вами о дочке…

Бертран отошел от них и стал в потемках искать другого собеседника. Изабелла и Монте сидели в креслах около террасы. Он расслышал, что Монте говорит о выборах президента и о том, как он накануне посетил Бриана.

— Он принял нас и был полон добродушия и скептицизма… Мы ему сказали: «Страна хочет видеть вас у власти». «Не будем преувеличивать», — ответил Бриан. Я очень ценю его; такой простой человек!

Бертран пошел вдоль балюстрады и, пройдя несколько шагов, встретился с доктором Биасом, о котором ему часто рассказывала Дениза.

— Это вы, господин Шмит? — спросил Биас. — Вы один?

— Я только что расстался с аббатом.

— Что вам говорил аббат?

— Что говорил? Дайте вспомнить… Говорил, что я не имею права быть счастливым…

— Он прав… прав вполне… Только страдания формируют талант.

— А кто же не страдает, доктор? Вам-то это должно быть известно лучше, чем кому-либо.

— Это верно. Но я скажу так: писатель должен культивировать в себе страдания и не давать покоя своим нервам. Он выявляет лучшие стороны своего дара, только когда доводит себя до такого состояния, что уже не может не кричать от боли… только когда касается самых чувствительных струн… У меня на этот счет особая теория, и я изложу ее вам безжалостно: современные писатели не проникают в глубины народных масс потому, что недостаточно знакомы с нищетой. Страдания бедняка — вот великая трагедия, а в ваших книгах она не находит отражения. Она чувствуется в «Отверженных», порой у Бальзака, у Достоевского…

— Она нашла отражение в образе Жюльена Сореля, доктор, а он — не народный герой…

— Нет, нет, Жюльен Сорель — не настоящий бедняк…

— Доктор! — раздался чей-то голос. — Оказывается, я должен доставить вас в Париж?

Гуляющие стали собираться на освещенной террасе.

X

Комната в сельском духе, с простым убранством, ситцевыми занавесками и кроватями в стиле Директории, была не лишена приятности. Изабелла тщательно затворила за собою дверь.

— Бертран! Поцелуйте меня!

— С радостью… Но что с вами. Изабелла? Вы плачете?

— Нет, нет! Я счастлива, что наедине с вами, счастлива, что люблю только вас, счастлива, что чувствую себя так прочно.

— Никто из нас не прочен.

— Конечно, существует смерть… Я говорю о внутреннем чувстве.

Он ничего не ответил; стоя у окна, он любовался звездной ночью. Изабелле показалось, что он в дурном настроении, и она молча разделась. Он не был в дурном настроении, а был встревожен. Он думал о том, что сказал доктор Биас относительно опасности, которая таится для писателя в счастье. Дениза тоже сказала ему однажды: «Больше всего я желаю вам, Бертран, пережить драму…» На это он ответил: «Я и без того видел слишком много драм… Разве вы не знаете мудрого изречения: „Поэзия — это волнение, о котором вспоминаешь в спокойные дни“. В жизни бывает период трагический — это юность, и период размышлений о трагическом — зрелая пора». В чем же истина?

Изабелла причесывалась на ночь.

— А почему вы так сказали, Изабелла?

— Что сказала?

— Да вот сейчас вы говорили, что рады, что чувствуете себя прочно… Почему у вас возникла эта мысль?

Она подумала.

— Под впечатлением от этого вечера, от контраста между безмятежностью пейзажа, кажущимся благополучием дома и тайными драмами, которые чувствуются в нем… Ваша приятельница Дениза, неуверенная и кокетливая, в окружении всех этих мужчин… Лотри, напускающий на себя трагический вид, когда она прогуливается с Монте… Я долго разговаривала с Монте; он очень симпатичный и умный, но совсем потерял из-за нее голову, а ведь она может причинить ему только зло… Две другие пары — накануне развода… А Биас разгуливает среди этих больных и наблюдает за ними как врач… Вот я и подумала, что для меня жизнь куда проще; что у меня вы, и только вы, как был Филипп, и только Филипп… и что так лучше. Вот и все.

Он стал раздеваться.

— И действительно так — очень хорошо, — сказал он. — Но мне хотелось бы, чтобы вы больше ценили благородство совсем иного порядка, но все же неоспоримое, — благородство поведения такой женщины, как Дениза… Вы говорите: она кокетка. Нет, она не кокетка. Она женщина чувственная, неудовлетворенная, а это совсем другое дело… Но в дружбе она способна на преданность, верность, самоотверженность в такой степени, какой редко достигает женщина… Вот вам пример: недавно я, совсем случайно, узнал, что она знакома с одним из моих старых товарищей — Менико; в молодости он был своего рода гением, но, бог весть почему, его жизнь не удалась. Я раз двадцать пытался заняться им, помочь ему что-либо напечатать. Но это совершенно невозможно, он ничего не доводит до конца. Так вот, Дениза Ольман, никому о том не говоря, навещает этого человека потри раза в неделю, и, конечно, только благодаря ей он не покончил с собою… Уверяю вас, в Денизе есть нечто от святой.

— Может быть. Но есть и кое-что другое.

— Да и в святых было кое-что другое. Они обменивали земные добродетели и самоотречение на вечное блаженство; сделка была неплохая… А в Денизе я ценю то, что она старается быть искренней совершенно бескорыстно… У нее, вероятно, есть недостатки, слабости, но она отнюдь не лицемерка. И это действует на окружающих успокоительно.

Изабелла уже легла.

— А может быть, лицемерие дает превосходные результаты? Я не уверена в противном. А главное, мне кажется, что теперь мы страдаем лицемерием наизнанку. Сколько среди наших друзей я знаю таких, которые в глубине души желают жить безмятежной жизнью и портят ее только ради того, чтобы удовлетворять желания, которых у них вовсе и нет… Наконец, есть дети… Нельзя в одно и то же время гнаться за изменчивым счастьем для себя и помышлять о счастье детей. Несколько молодых женщин говорили со мной вполне откровенно. Все те, у которых были легкомысленные матери, страдали от этого.

— Так бывало прежде, Изабелла, а теперь отношения все больше и больше меняются… Теперь очень часто между матерью и дочерью устанавливаются отношения товарищеские, так что дело доходит до взаимного потворства… Да вот на днях одна англичанка рассказывала, что она рано овдовела, осталась с дочкой на руках и ради нее отказалась от любви. Когда девочке исполнилось шестнадцать лет, она спросила у моей знакомой: «Мама, а я действительно папина дочь?» — «Ну разумеется. Почему такой вопрос?» — «Потому что очень интересно оказаться дочерью кого-то другого».

— Ну, ваша девушка, вероятно, окружена весьма «вольнодумными» друзьями. Сомневаюсь, чтобы дети особенно изменились… Сегодня я, например, наблюдала за здешними. Маленький Патрис страшно ревниво относится к мужчинам, которые вертятся вокруг его матери.

— Вы преувеличиваете…

— Нет, Бертран. Нельзя в одно и то же время и увлекаться, и быть матерью. Я не принимаю всерьез и не могу жалеть женщин, которые воображают, будто можно одновременно наслаждаться и прочным браком, и свободой незамужних… Надо выбирать что-нибудь одно.

Бертран, в пижаме, подошел к окну и стал смотреть на деревья, освещенные бледным лунным светом.

«„Вскоре она разлила над лесами великую тайну грусти“, — подумал он. — Никак не запомню эту фразу».

Он обернулся.

— Я возражал вам не вполне чистосердечно. В глубине души я с вами согласен… Я верю в прочность семейной жизни и думаю, что именно эта прочность порождает истинную свободу, — даже для художника, но при условии, что он знает, что такое страдание. В сущности, жизнь и Толстого, и Флобера, и даже Пруста — как и других великих романистов — была отнюдь не романтичной… Чему вы смеетесь?

— Тому, что все вопросы вы сводите к самому себе. Да и я тоже. Все так.

Он тоже рассмеялся, потом погасил лампу. В комнату проник лунный свет. Немного погодя в темноте Бертран спросил:

— А как Ольман, Изабелла? Вы считаете его умным?

— Он очень милый, но фантазер и бука.

Бертран ничего не ответил, и вскоре ему стало сниться, что доктор Биас взгромоздился ему на живот и ни за что не хочет встать. Изабелле не спалось; она думала о том, что счастливые супруги — все равно что люди, спасшиеся при кораблекрушении и после шторма плывущие на плоту.

XI

В течение двух недель если не вся Франция, то, во всяком случае, те пять тысяч человек, которые воображают, будто вершат судьбы мира (только на том основании, что они поздно ложатся спать), разбились на два лагеря, не менее враждебных друг другу, чем во времена дела Дрейфуса. Тианжи стояли на стороне Бриана и увлекали за собою друзей — политических деятелей и писателей. Сент-Астье и их окружение действовали в другом лагере. Дениза Ольман, горячая сторонница Бриана, настойчиво и отважно высказывала в ортодоксальных салонах свою точку зрения. Ее муж вел себя сдержаннее. Он беспокоился за свои дела и опасался любого повода к беспорядку.

— Я отнюдь не против Бриана, но считаю, что ему место не в Елисейском дворце, — говорил он. — Там он будет пленником, окажется бессильным.

Накануне выборов Монте, один из главарей бриандистов, резко возразил ему.

— Если бы вы имели отношение к парламенту, то знали бы, что президент республики вовсе не лишен власти, — сказал он. — Думерг[46] в течение семи лет действительно руководил политикой Франции. Спросите у своих друзей, у тех, кто был министром; они вам расскажут, как в промежутке между сессиями Совета президент распоряжается кабинетом министров, как он по-своему истолковывает тот или иной кризис или результаты выборов. Предположим, что на будущих выборах большинство голосов получит «блок левых». Если президент не сочувствует этому, он может расчленить блок и образовать коалиционный кабинет, если же он одобряет этот блок, у него есть возможность, наоборот, укрепить его позицию, начав переговоры с социалистами. У президента совершенно та же власть и те же функции, что и у английского короля. Это не пустяк.

— Я вполне согласна с Монте, — горячо вмешалась Дениза.

— Возможна и другая точка зрения, — возразил Ольман с мягкой настойчивостью. — Бриан — человек уставший, он должен придерживаться определенного режима. Вы убьете его, если заставите ежедневно присутствовать на открытиях выставок картин.

— Ему совершенно не обязательно открывать выставки картин, — резко возразил Монте. — Прежде президенты совсем не занимались такими делами; у них было больше свободного времени, и престиж их был внушительнее. Тут то же самое, что и с поездками министров. В первые годы Республики приезд министра бывал крупным событием. А теперь министерства стали чем-то вроде футбольных команд, которые каждое воскресенье утром в полном составе отправляются куда-нибудь. Но Конституцией это не предусмотрено.

Ольман вздохнул, потом покачал головой.

— Допустим даже, что в основном вы правы, — сказал он. — В действительности же, учитывая нынешнее состояние общественного мнения, нельзя желать, чтобы Бриан был избран, потому что это расколет Францию надвое. Президент должен быть фигурой, призывающей к умеренности, должен быть сдерживающей силой, рулем, а не поводом для разногласий. Предположим, что вы добьетесь избрания Бриана; каким же будет его возвращение в Париж? Сразу же начнутся демонстрации протеста.

— Тем лучше, — возразил Монте. — Пусть только авеню Елисейских полей позволит себе устроить демонстрацию против Бриана: в следующее же воскресенье мои друзья и я сам приведем туда все окраины и пригороды… Давно пора чуточку встряхнуть страну.

— Я присоединюсь к вам, Монте, — сказала Дениза.

— Буду крайне польщен, сударыня.

— А я — буду весьма встревожен, — заключил Ольман.

Монте спросил, собирается ли она завтра в Версаль. Баронесса Шуэн приглашала ее, но ей не хочется ехать. Завтракать в обществе Сент-Астье и адмирала! Нет, результатов голосования она предпочитает ждать в Париже. Монте пообещал позвонить ей из Версаля после баллотировки, и они сговорились, что вместе отправятся смотреть въезд президента.

Следующий день она провела спокойно; она ходила пешком по Парижу. Цвели каштаны. К пяти часам она вернулась домой. Монте вызвал ее к телефону раньше, чем она предполагала.

— Позор! — сказал он. — Мы потерпели поражение… Да… Четыреста голосов… Да, я остаюсь на второй тур, но кандидатура Бриана уже даже не баллотируется… Меня повезут с собой Тианжи; не хотите ли встретиться часов в восемь на углу авеню Булонского леса и авеню Бюжо?.. Нет, обедать я не поеду… Зайдем в какое-нибудь кафе.

— Хорошо… Я приеду… Впрочем, подождите, Монте… Эдмон еще не вернулся, не знаю, где его сейчас застать… Ну ничего — оставлю ему записку.

— Но вы приедете одна?

— Разумеется.

Монте поджидал ее в назначенном месте. Он непринужденно, по-товарищески, взял ее под руку и повел.

— На вокзале Майо есть вполне приличный ресторанчик… Времени у нас достаточно. Думер[47] не может приехать раньше девяти… Мы слегка закусим, и я вам расскажу все, что произошло в ассамблее.

В прилегающие к авеню переулки прибывали войска; слышался конский топот; полицейские с плащами на руках размещались, словно стрелки, вдоль пустых тротуаров.

— Третья Республика держится крепко, — заметил Монте. — Мне говорили, будто начальник полиции сказал: «За порядок я ручаюсь в любом случае… Но если выберут одного, мне нужно две тысячи человек, а если другого — то шесть тысяч, вот и все».

Они взяли такси; шофер обернулся к ним.

— Итак, кто же? — спросил он.

— Думер, — ответил Монте.

— Вот как? А откуда он родом? Если с юга — будет хорошо.

— Старики из сената знают юг лучше нашего, — вздохнул Монте.

За обедом он рассказал, как протекало собрание.

— Атмосфера была зловещая… В кулуарах пахло изменой и затхлостью… Как только объявили результаты первого тура, вокруг Бриана образовалась страшная пустота… От этого сгорбленного старика, который вдруг остался в одиночестве в Зеркальной галерее, веяло чем-то шекспировским… Я подошел к нему; он мне сказал, стараясь казаться веселым: «Что ж вы хотите, они голосовали за своего президента».

— Сент-Астье, вероятно, торжествуют?

— Конечно; она шумела больше всех… Вопила на весь Трианон.

Они направились к авеню Булонского леса пешком; вдоль тротуаров скапливался народ. Монте где-то добыл два стула и помог Денизе взобраться на один из них. Рядом с ней стоял какой-то толстяк в очках; отстраняясь от него, Дениза оперлась на Монте. Он стал молчаливым, его охватило чувство нежности. Он думал о том, каким бы он чувствовал себя сильным, будь возле него такая женщина. Потом вспомнил свою юность, юность несчастного студента, и день, когда он пришел в этот район нарочно для того, чтобы разжечь свою ненависть к богатым, наблюдая, как женщины вроде этой вполголоса отдают распоряжения своим шоферам. Полицейские офицеры высших рангов прохаживались посреди пустой улицы. Издали послышался рокот голосов; показалась небольшая машина, сидевшие в ней двое мужчин с беспокойством смотрели по сторонам. Дениза, которую Монте поддерживал, обхватив за талию, склонилась вперед и увидела вдали приближающихся лошадей, сверканье сабель, синее облако всадников. Экипаж был так тесно обрамлен сопровождающими, что лица президента они не увидели. Вокруг раздавались приветственные возгласы. Толстяк в круглых очках крикнул, размахивая шляпой, что-то невразумительное. Все уже кончилось. Вслед за кортежем устремился поток такси. Монте на мгновенье задержался на стуле, ради удовольствия чувствовать возле себя Денизу. Человек в круглых очках обратился к ним:

— А собственно говоря, кто это проехал? — спросил он.

Дениза рассмеялась. Эта фраза весь вечер веселила их.

Им не хотелось разлучаться. Ночь стояла ясная, теплая.

— Пройдемся вокруг прудов, — предложила Дениза.

Во время прогулки Монте откровеннее, чем когда-либо, говорил о своей ненависти, о своих колебаниях и надеждах. В ней росла большая нежность, искреннее желание поддержать, подбодрить его. Эти смешанные чувства были похожи на любовь. Когда они поздно вечером вернулись в Париж, он решился поцеловать ее. Сначала она не противилась, потом ласково отстранила его.

— Нет, — сказала она, — не надо… Я не принесу вам счастья… наоборот.

Эдмон дожидался ее.

— Вы совсем безрассудны, — сказал он. — Где вы были? Я страшно волновался. Я уже хотел позвонить в полицию. Уже целый час я сижу за дверью, слежу за каждой подъезжающей машиной.

Она без особого труда оправдалась. А истина заключалась в том, что в течение этих нескольких часов она совершенно забыла о нем. Он не мог заснуть и жаловался на межреберную невралгию, которая не давала ему вздохнуть. Дениза ухаживала за ним, но думала при этом, что он жалуется главным образом для того, чтобы она занималась им.

XII

Раз в месяц Дениза Ольман приглашала к себе знакомых на музыкальные вечера. Она не любила приемов и изобрела средство, которое позволяло ей быть вежливой и в то же время избегать несносных разговоров. Эти вечера прославились в Париже как благодаря высокому уровню исполнителей, так и благодаря той непреклонной дисциплине, которую поддерживала на этих вечерах хозяйка дома.

Вечер 29 июня 1931 года был особенно изысканным — не столько в отношении музыкантов (хотя в тот вечер у Денизы была превосходная венская певица), сколько потому, что здесь собрались крупнейшие представители финансовых кругов и светского общества, — люди, весьма далекие от искусства. Причина этого заключалась в том, что большинству из них было известно, что на следующий день банк Ольмана прекратит платежи. Многим было любопытно посмотреть, как стойко встречают супруги надвигающуюся бурю; некоторые из чувства жалости хотели выразить им свое расположение; наконец, были и такие, которые решили оказать им внимание в расчете, что оно будет вознаграждено, когда благосостояние Ольманов возродится.

Разорение Ольмана было вызвано несколькими совершенно различными причинами. Сыграл тут роль и всеобщий кризис, в силу которого все предприятия находились под ударом. Но и сам Ольман допустил неосторожность. Еще в 1926 году, расставаясь с ним, его компаньон Бёрш предсказывал катастрофу:

— Молодой Ольман разорится, это ясно как дважды два четыре, — говорил он. — Во-первых, он принимается одновременно за слишком много дел. Не знаю, что его разбирает, но он ведет дела так, словно соревнуется на скорость. Когда едешь слишком шибко да к тому же неосторожно — не мудрено свихнуться. Во-вторых, у него превратные понятия о деятельности банкира. Он смешивает роль банкира с ролью пионера-новатора; он воображает, будто банк может создавать плантации, заводы. Это вздор! — кричал Бёрш, сильно напирая на слово «вздор». — Банкир существует для того, чтобы поддерживать, развивать предприятие, созданное тем или иным дельцом, специалистом в данной области, а вовсе не для того, чтобы самому быть инициатором. В-третьих, взвалив себе на плечи больше предприятий, чем он в силах финансировать собственными средствами, он вынужден пускать в оборот капиталы своих клиентов, причем он вкладывает эти капиталы в дела совсем новые, еще не окрепшие и сомнительные. А основным принципом старого господина Ольмана, настоящего банкира, всегда было не волновать мелкого капиталиста и вкладывать деньги только в такие предприятия, прибыль от которых абсолютно обеспечена. Предприятие, находящееся в руках двух-трех человек, легко может «дремать» в ожидании лучших времен. Но если в нем заинтересованы широкие круги вкладчиков, то стоит только возникнуть дурным слухам, стоит только не выплатить дивиденда в первый же год — и начинается паника, бурные собрания акционеров, затруднения с кредитом. Чтобы поддержать акции, приходится прибегать к краткосрочным вкладам, а это при малейшем потрясении рынка уж и вовсе гибель. В-четвертых, Ольман со своим сахаром, каучуком, хлопком, металлами из банкира превратился в производителя сырья и, следовательно, не застрахован от любого экономического кризиса. Но это — его дело. Пусть поступает как хочет. А я — с корабля долой!

Выйдя из дела в 1929 году, он стал играть на понижение акций Ольмана. Он, по его выражению, «шаг за шагом» добился снижения акций Колониального банка с 2200 до 215 франков. На этих операциях он нажил огромное состояние.

Диагноз Бёрша был правилен. Как и многие, вступившие в деловой мир в начале 1920-х годов, Эдмон Ольман возомнил себя искусным пловцом потому, что поплыл в момент неожиданного прилива. На первых порах робкий, он постепенно уверовал в успех любого своего проекта. К 1927 году он уже оказался столь же бессильным приостановить развитие своей активности, как в 1812 году Наполеон был не в силах ограничить свои завоевания. Когда начался европейский кризис, он задумал, отчасти в угоду Денизе, прийти на помощь многим странам. Он кредитовал на значительные суммы банки Центральной и Восточной Европы. Крах венского «Кредитанштальта» и повторное падение курса марки нанесли ему окончательный удар. Одно время он надеялся, что «План Гувера», стабилизировав рынки, спасет и его. «Это всего лишь укол камфары», — сказал Бёрш.

Для тех из гостей, которым все это было известно, вечер на улице Альфреда де Виньи представлял зрелище, полное тайного интереса. Ольман был бледен, но держался уверенно и был оживленнее обычного. Дениза, прекрасная и смелая, в гладком черном платье с брильянтовым ожерельем, спокойно рассаживала приглашенных. Близкие друзья — Бертран Шмит, Лотри, Монте — наблюдали за ней с тревогой. Гости, настроенные враждебно, как, например, супруги Сент-Астье, собирались по углам и шепотом злословили.

— Шесть тысяч на вечер накануне краха — это просто неприлично! — вопила госпожа Сент-Астье.

— Сесиль! — одергивал ее муж, показывая знаком, чтобы она говорила потише.

Многие слышали ее. Кое-кто соглашался:

— Им следовало бы отменить вечер…

Другие, наоборот, считали, что устройством вечера Ольманы доказывают свою стойкость. Пять-шесть тысяч франков — ничто при балансе в несколько сотен миллионов, да к тому же — так ли уж неотвратимо разорение? Все наблюдали за Лотри, который в качестве одного из руководящих чиновников министерства финансов, конечно, знает истинное положение дел.

Бертран Шмит долго поджидал, когда можно будет подойти к Денизе, и наконец отвел ее к роялю.

— Это правда? — спросил он.

— Да, если только не свершится чудо, а ведь вы в чудеса не верите.

— Что же с вами станется?

Она жестом приветствовала входящую пару, потом ответила вполголоса:

— Мы отдадим все до последнего франка, драгоценности, мебель; выедем из этого особняка и будем трудиться.

— Вы молодчина. Я всегда так и думал, и все же — вы достойны всяческих похвал.

— Тут нет с моей стороны никакой заслуги, — ответила она, — я вовсе не дорожу всем этим… Я владела этими вещами, но они никогда не владели мною. Не говорите со мной больше, Бертран, за нами наблюдают… Лучше помогите мне рассадить их. Мне с ними не справиться.

И действительно, в этот вечер ей никак не удавалось поддерживать ту дисциплину, которою славился салон Ольманов. Уже усевшиеся и успокоившиеся гости вдруг вскакивали с мест, чтобы послушать новости, которые шепотом передавали вновь прибывающие.

— Вы знаете, что это ее любовник? — говорила молодая женщина, указывая на Денизу и Монте.

В глубине гостиной между Лотри и Сент-Астье шел ожесточенный спор:

— Как-никак, — говорил Сент-Астье, — а глубоко возмутительно, что Гувер поставил Францию перед лицом совершившегося факта и что теперь она вынуждена отказаться от своих прав. Это просто шантаж.

— Дорогой мой, вы искажаете факты, — отвечал Лотри. — Франция была осведомлена… Я сожалею о другом, а именно, что предложение исходит не от нас. Четыре месяца назад Владимир д’Ормессон[48] предлагал то самое, на что вы сегодня соглашаетесь. А тогда вы кричали, словно он совершил какое-то преступление. В результате — мы упустили инициативу. Из-за таких, как вы, мы всегда опаздываем с капитуляцией. Мы начинаем торговаться, а в конце концов уступаем, отнюдь не спасая положения и не внушая к себе любви, а будь это сделано своевременно — так по крайней мере было бы восстановлено доверие…

— Чье доверие? — возразил Сент-Астье. — Нельзя дурачить французов и не делать различия между долгом, который, в сущности, не что иное, как расходы, связанные с войной, и репарациями, которые являются возмещением за все то, что у нас разрушили… Никак не могу согласиться…

— Довольно, довольно, Лотри! — воскликнула Дениза, стоя между рядами стульев. — Сядьте, прошу вас, и помогите сесть другим…

В гостиную вошла певица. Все умолкли. Госпожа Ольман объявила:

— «Утро» Рихарда Штрауса.

Музыка на время умерила страсти. Раза два послышался шепоток, и сразу же к говорившим обернулось несколько возмущенных лиц. Сильный, свободно льющийся голос производил впечатление той благородной уверенности, которая внушает слушателям чувство покоя и радости. Раздались громкие аплодисменты. Дениза, привстав, обернулась к слушателям и объявила:

— «Bist du mit mir»,[49] — Баха.

Полилась неторопливая, спокойная, трогательная мелодия. Теперь уже никто не шептался. Ольман жадно слушал, подперев рукою усталое лицо.

Bist du mit mir, geh’ ich mit Freuden

Zum Sterben und zu meiner Ruh’…[50]

«Да, — думал он, смотря на тонкий профиль жены. — Я без страха встречу и разорение и смерть, если ты будешь со мною…»

Дениза тоже мысленно относила слова этой песни к себе и Эдмону. Она отлично понимала, что он должен чувствовать в эти минуты.

«Как несчастье возвышает человека! — думала она. — Я давно уже не была так довольна собою, как теперь».

Ach, wie vergnügt wär’ so mein Ende,

Es drückten deine schönen Hände

Mir die getreuen Augen zu![51]

«Будь ты со мной, я с радостью пойду навстречу смерти и покою». Песня подходила к концу. Дениза повернулась, чтобы взглянуть на Эдмона. Лицо его выражало отчаяние. Она улыбнулась ему. Бертран Шмит, наблюдавший за ними, заметил ее улыбку. «В этой чете она — сильнейшая», — подумал он.

Пока исполнялся следующий романс — то был «Король-пастух» Моцарта, — он размышлял о том, как странно в ней сочетаются женское очарование и мужская сила.

После концерта гости направились в столовую. Госпожа Сент-Астье рьяно, с каким-то мстительным негодованием пересчитывала пирожные, словно это были миллионы, похищенные у пайщиков Колониального банка.

XIII

Людская злоба — а ей нет границ — в значительной степени состоит из зависти и опасенья. Несчастье обезоруживает ее; поэтому люди, страдающие оттого, что никто их не любит, находят в катастрофах, как узколичного, так и общественного характера, горькую радость: такие катастрофы, принижая их, даруют им своего рода отпущение грехов. Когда тридцатого июня в Париже разнеслась весть о том, что Ольманы разорены, что Ольман созвал кредиторов, передал в их распоряжение все, чем он располагал, вплоть до драгоценностей и небольшого личного капитала жены, что Дениза обратилась к друзьям с просьбой подыскать ей какую-нибудь должность, чтобы она могла зарабатывать на жизнь, — это вызвано мощную волну сочувствия, и даже те, кто — как Сент-Астье — содействовали их разорению, стали изыскивать возможности спасти их.

За последнее столетие промышленные и финансовые круги пережили немало периодически возникавших кризисов, но кризис, начавшийся в 1929 году, оказался небывало глубоким и во многих отношениях отличался от предыдущих. Отличие это заключалось прежде всего в том, что он носил политический характер и что правительство (даже когда в состав его входили далеко не социалистические деятели) постоянно вмешивалось в события с целью поднять или поддержать деятельность частных капиталистических предприятий. В связи с крахом Колониального банка и банка Ольмана некоторые члены парламента проявили особую настойчивость. Аргументы, которые они приводили, были весьма убедительны. Нельзя допустить разорения многих промышленников восточных районов, которые были связаны с банком Ольмана и теперь тоже потерпят крах. Нельзя допустить и того, чтобы колониальные вкладчики, среди коих много туземцев, усомнились в кредитоспособности Франции. Министерство финансов одобрительно относилось к задуманной коллективной помощи крупных банков и дало указание Французскому банку принять участие в соответствующих мероприятиях.

Монте с первого же дня занялся этим вопросом со свойственной ему неукротимой энергией и привлек к хлопотам нескольких депутатов своей группы, хотя на первых порах они и были настроены враждебно. Кое-кто порицал его за эту активность: его дружба с госпожой Ольман была общеизвестна. «Салоны и женщины погубили не одного молодого радикала, которые, как и вы, приехали в Париж безупречными», — строго сказал ему старик Ферра, депутат от департамента Эн, к которому Монте был преисполнен уважения. Такие упреки огорчали его.

После переговоров в министерстве он сразу поехал к Денизе. Он застал ее совсем спокойной и подробно рассказал все, что узнал.

— Дело идет туго… Министерство здесь ни при чем, и сам министр, и его сотрудники настроены благожелательно, а вот банки артачатся… Утром Лотри созвал представителей крупнейших фирм. Он говорит, что никогда еще в таком вопросе не встречал столь упорного сопротивления.

— Но почему же? Ведь сам Эдмон такой благожелательный человек.

— В том-то и дело… Я старался выпытать что-нибудь у Лотри и из его слов почувствовал, что все враждебно настроенные люди находятся под влиянием одного и того же человека.

— Бёрша?

— Вот именно… Бёрш, как вам известно, весьма могуществен; во время снижения курсов он очень умело маневрировал; теперь в его распоряжении не только огромное состояние, но несколько финансовых газет. Если он будет продолжать игру на понижение так же последовательно и решительно, как до сих пор играл на понижение акций Ольмана, — то любая попытка спасти банк потерпит неудачу… Именно этот аргумент и приводят финансисты в ответ на призывы Лотри: «Жертва окажется бесполезной; мы бросим в бездну двести — триста миллионов, а через три месяца положение банка опять будет таким же, как сейчас. Вот если бы господин Бёрш стал на нашу сторону — тогда другое дело; если же он считает делом чести погубить предприятие, то он достаточно силен, чтобы добиться своего, и в таком случае все наши усилия напрасны».

— Ну и как же?

— После их отъезда Лотри позвонил Бёршу и просил его заехать для переговоров. Бёрш велел ответить, что он болен, но Лотри знает, что это неправда. Следовательно, тут явное нежелание. Я приехал предложить вам следующее: хотите, я сам съезжу к Бёршу… Не знаю только, достаточно ли я влиятельная фигура в его глазах… Впрочем, со слов кое-кого из наших общих знакомых я знаю, что мои последние выступления в парламенте его заинтересовали.

Дениза долго размышляла.

— Как бы то ни было, Монте, вы — молодчина! Однако мне пришла в голову другая идея… Не поехать ли к Бёршу мне самой?

— Это рискованно. Кроме того, ваш муж не согласится.

— Если я поеду, то без его ведома. Преимущество тут, мне кажется, в следующем: мое обращение, обращение женщины, предпринятое по собственной инициативе, не будет носить официального характера и, если окажется неудачным, от него можно отречься. А если поедете вы, член парламента, то вы рискуете скомпрометировать себя в глазах человека, который со временем может быть вам полезен. Уж лучше предоставьте мне попытать счастье.

Он минуту подумал.

— Хорошо. Но действуйте быстро, до представления баланса осталось всего два дня. Позже все будет гораздо сложнее.

— Я поеду сегодня же.

Монте закурил папиросу и притих. В окно доносились крики детей, игравших в парке. Монте встал. Дениза заметила, что он очень взволнован и старается скрыть это.

— Как только повидаетесь с Бёршем, позвоните мне, — холодно сказал он.

— Разумеется. Благодарю вас, Монте.

Днем она поехала к Ольману в Колониальный банк. Высокие бронзовые ворога с украшениями в виде стилизованных пальмовых ветвей были заперты. Приходилось идти через привратницкую. Она застала мужа за необыкновенно дружественной беседой с Сент-Астье.

— Дениза, — обратился он к ней, — мне хотелось бы, чтобы и вы тоже сказали Сент-Астье, как мы тронуты его отношением.

— Дорогой мой, мы ведь все солидарны, — возразил Сент-Астье.

Пока мужчины разговаривали, Дениза листала справочник. «Б… Ба… Бе… Бёрш (Альфред); кавалер таких-то орденов… авеню Гоша, 44 (VIII округ), телефон Карно — 13–95».

«Оказывается, это совсем рядом, — подумала она, — пойду сейчас же, а если не застану дома, попрошу назначить мне время и место…»

— Не буду вам мешать, Эдмон, — произнесла она вслух. — Мне надо еще кое-куда заехать, буду вас ждать дома… До свиданья, сударь… Кланяйтесь госпоже Сент-Астье.

Накрапывал дождь. Она подняла воротник непромокаемого пальто и отправилась пешком, заложив руки в карманы. В тот день ей вздумалось одеться по-студенчески, и она, сама не зная почему, чувствовала себя независимой и сильной. Невидимое солнце опоясывало темные тучи огненной каймой. Что она скажет Бёршу, если застанет его дома? Она не видела его уже лет пять-шесть; ей представились его мохнатые сросшиеся брови, громкий голос. Она шла мимо больницы Божон. Какой-то человек с трясущимися руками читал вывеску: Консультация по нервным болезням. Что она скажет? Ей вспомнились экзамены: надо было ждать вопросов и не терять хладнокровия. Бёрш будет, конечно, очень суров. Она заранее готовилась быть стойкой. Лечебница для собак. У подъезда остановилась толстая дама с болоночкой на руках; в ушах у нее виднелись серьги с огромными жемчужинами; она была взволнована, словно мать, ребенку которой только что сделали операцию. Как проста жизнь. Посторонним крах банка, вероятно, кажется событием трагическим. А что это в действительности? Какие-то хлопоты, какая-то прогулка пешком. «Кланяйтесь госпоже Сент-Астье…» Магазин игрушек напомнил ей о том, что скоро именины Мари-Лоры. Что ей подарить? Она остановилась у витрины и стала разглядывать кукольную мебель, чайный сервизик, сумочку. Долго ли она еще будет в состоянии покупать своим детям игрушки? Она вышла на авеню Гоша; гроза прошла, и швейцары выходили на сырые тротуары, словно улитки на аллеи парка. Бёрш жил в большом доме в стиле 1880-х годов; арку над подъездом поддерживали коринфские колонны. На лестнице, отделанной мрамором шоколадного цвета, был расстелен сине-желтый ковер с крупными разводами, превосходно гармонировавший со старомодными витражами. Она из аскетизма не воспользовалась лифтом и позвонила у двери, еще не отдышавшись. Слуга, отворивший ей, был, видимо, в нерешительности. Он не знает, дома ли мосье; он спросит. Дениза дала ему свою визитную карточку.

XIV

Распахнулась кожаная портьера. Дениза увидела сросшиеся брови Бёрша. Он встретил ее весьма любезно, однако не скрыл удивления. Она вдруг почувствовала себя легко и стала объяснять причину своего визита:

— Я по несколько необычному поводу… Я это и сама понимаю… И каков бы ни был результат, прошу вас сохранить это в тайне, потому что муж не знает, что я здесь… Вот что хотела я вам сказать… Все, с кем мы встречаемся в последние дни, — и финансисты, и политические деятели, — видимо, считают, что ради общего блага надо поддержать предприятия моего мужа… В то же время все утверждают, что без вашего участия или, по крайней мере, без вашего нейтрального отношения восстановление (кажется, они так это называют) невозможно. И я подумала, что проще всего, поскольку я с вами знакома, узнать о ваших намерениях у вас лично…

Бёрш принял печальный, строгий и глубокомысленный вид, какой принимают богачи, когда у них просят денег.

— Мадам… благодарю вас за откровенность, — ответил он. — Она мне по душе. Я буду так же откровенен. Все финансисты, с которыми вы виделись, считают, что предприятия господина Ольмана надо поддержать? А я придерживаюсь иного мнения.

— Однако… — начала она.

Его широкая рука с короткими пальцами оперлась на стол.

— Позвольте, мадам. Вы очень умны, я знаю, но у меня есть некоторый опыт, и я могу кое-что вам разъяснить в этом вопросе… Почему возник кризис? Потому, что слишком много и без достаточных оснований кредитовали, поддерживали искусственный уровень цен и тем самым поощряли выпуск продукции, значительно превышающий спрос. Что может приостановить развитие кризиса? Ликвидация избыточных производителей, — тех, которые наименее способны к борьбе. Все предыдущие кризисы изживались именно таким путем. Наступает момент, когда, как выражаются, рынок оказывается «оздоровленным» и когда крепкие организмы, устоявшие против эпидемии, вновь получают возможность нормально дышать… Хорошо. Что же предлагают ваши друзья? Что вообще делают последние два года? Спасают то, что нежизнеспособно. Это напоминает такого лесничего, который ни за что не соглашается спилить хотя бы одно дерево… Теперь стоит только какому-нибудь субъекту натворить всякого вздора, отправляются к председателю Совета министров и говорят: «Не может ли правительство оказать помощь?..» А что получается в результате? Получается, что кризис продолжает развиваться… Как это отразится на будущем? Вот как: люди совершенно утратят способность самостоятельно управлять своими делами и правильно размещать капиталы… Да и зачем им заботиться? Никто никакой ответственности уже не несет. Тут можно провести сравнение с человеком, у которого болит печень; представьте себе, что врач даст такому больному лекарство, благодаря которому он перестанет чувствовать припадки… Что из этого получится? Больной будет наедаться всякой дряни, а в один прекрасный день — крышка! Так вот, мадам, я — пассажир корабля, именуемого «Капитализм», и у меня нет ни малейшего желания видеть, как этот корабль потонет.

Дениза, по обыкновению, слушала, как внимательная ученица.

«Неисправима! — думала она. — Как только мне начинают излагать какую-нибудь теорию — я перестаю рассуждать…»

— Отлично понимаю, — сказала она, — но дела моего мужа…

Тяжелая рука вновь опустилась на стол.

— Ваш муж, мадам… простите меня за резкость… Я его хорошо знаю. Это порядочный человек, труженик, но человек, не умеющий ответить: «Нет». Это человек, не умеющий, взглянув на счет дебитора, сказать: «Больше ни гроша!» Он не обладает ясным умом, это ум, осложняющий самое простое дело множеством грандиозных и невыполнимых затей… Это фантазер; он усеял Африку плантациями без единого деревца, гостиницами без постояльцев, рафинадными заводами без сахара, копями, непригодными для эксплуатации, которыми он увлекается только потому, что они туземные… А ведь залежей, которые могут прокормить рабочую силу, состоящую из рабов, недостаточно для питания большого современного предприятия… Я ничего не имею против вашего мужа, мадам, но он — поэт, а не делец… Кроме того, мадам, позвольте вам сказать, поскольку он ваш муж… и это для него большое счастье, ибо вы очаровательны, но в то же время и большое несчастье, потому что у вас тоже имеются идеи, политические и иные… Вы не раз оказывали ему весьма плохие услуги… Кредитование Германии, займы Восточной Европе… Я помню, с чего это началось, я тогда еще работал в банке… Эти идеи исходили от вас.

— Да, конечно… Но разве я была так уж не права, господин Бёрш? Разве не следовало что-то предпринимать? Какая нам будет польза от того, что удастся сохранить во Франции относительно спокойный островок, если нас захлестнет, затопит всеобщий шторм? Если все вокруг погибнет, неужели вы думаете, что мы уцелеем?

— Мадам, — возразил Бёрш, — я избегаю обсуждать такого рода вопросы с женщинами… Однако, если хотите знать мое мнение, то — нет, не надо было ничего предпринимать, во всяком случае, в сфере экономической, потому что здесь все грандиозные планы терпят крах. Ничем нельзя подменить общественное мнение и труд людей. Америка и Англия оказали сквернейшую услугу Германии, внушив ей иллюзию кредита… Восстановление Германии? Да, это дело чрезвычайно важное. Да, я сочувствую ему. Но это дело самих немцев — и никого более. Вне этого — нет спасения.

Он посмотрел на часы.

— Напрасно я заговорила об этой стороне деятельности Эдмона, — сказала она. — Она вас не может интересовать. Вопрос, который я хотела задать вам, идя сюда, проще… Согласитесь ли вы занять нейтральную позицию, если министерство сделает попытку «восстановить» банк Ольмана?

Бёрш смягчился; он рад был, что высказал свою принципиальную точку зрения женщине, которая некогда была его противницей.

— Вы сами понимаете, что мне отнюдь не доставляет удовольствия быть свидетелем того, как терпит крах старинная фирма, носившая одно время мое имя, — ответил он. — Кроме того, в одном пункте вы вполне правы: если ликвидацию произвести миролюбиво, это будет для всех гораздо выгоднее. Я ознакомился с балансом; капиталы вложены также и во многие промышленные предприятия, а такое предприятие — завод, оборудование — всегда представляет какую-то ценность, какой-то «х». Если предприятие приостановить — оно сразу превращается в лом, и тогда при ликвидации можно получить лишь десять или пять процентов.

Она почувствовала, что надо молчать и ждать. Он снова положил руку на стол и взглянул на часы.

— Вот что, — сказал он в заключение, — передайте Лотри, что завтра утром я заеду к нему… Может быть, удастся сговориться.

Выйдя от Бёрша, Дениза прошлась по парку Монсо. На скамейках сидели старики с газетами в руках. Дети играли в лошадки. Самые маленькие строили из песка крепости. Ей вспомнился сад Сольферино в Руане, по которому она проходила, возвращаясь из лицея на улицу Дамьет. Жизнь идет своим чередом. Она посмотрела на часы. До обеда еще два часа. Она подозвала такси и поехала к Менико, своему любовнику.

XV

Банк Ольмана был спасен. Все уцелевшие банки волей-неволей выделили требуемые миллионы. Министерство финансов опубликовало сообщение, в котором приветствовало это «единодушное проявление солидарности». Личное состояние Эдмона Ольмана почти целиком пропало, но так как его поведение в дни кризиса было безупречным, кредиторы сами предложили ему остаться во главе нескольких предприятий; поэтому образ жизни семьи Ольманов, и прежде довольно скромный, почти не изменился.

Июль стоял дождливый, прохладный, и Париж был окутан печалью и мглой. Безработица росла. Вслед за германской маркой у финансистов стал вызывать тревогу фунт стерлингов. Сильнейшие грозы покрывали аллеи Булонского леса жесткими белыми градинами. Дениза Ольман попросила Бертрана Шмита сходить с нею в кино. Они отправились на американский фильм. Грузовики с пивом мчались ночью по какой-то нью-йоркской улице, под эстакадой надземной железной дороги. Раскрывались огромные ворота тюрем. Револьверные выстрелы — легкие, сухие — почти совпадали с ритмом джаза. Шумела ярмарка, волны разбивались о скалы, грохотали самолеты. Бандиты в смокингах, высунувшись из роскошных автомобилей, обстреливали девушек пулеметной очередью. В антракте Дениза и Бертран разговорились.

— Если бы вы только знали, до чего я устала, — говорила Дениза. — В дни волнений мне на минуту показалось, что моя жизнь наконец-то приобретет какое-то величие. Правда, уверяю вас, мне было удивительно радостно бороться рядом с мужем. Я почти что желала полного разорения, которое заставило бы меня и детей зажить обыкновенной, суровой жизнью… А потом ничего не случилось. Никогда ничего не случается. Как говорит противный Бёрш: «Теперь всех спасают». Даже крушение и то становится чем-то посредственным, умеренным. Меня по-прежнему приглашают на обеды. Бёрш присылает мне цветы. Эдмон смиренно соглашается находиться «под наблюдением». Он рад тому, что разорение сблизило нас, как некогда сблизила болезнь… А мне хочется куда-то бежать, действовать, жить. Увезите меня куда-нибудь, Бертран!

— Я бы с удовольствием, — ответил он. — Да ведь это продлилось бы лишь недели две.

— Почему?

— Потому, что вы меня не любите; потому, что я люблю Изабеллу; потому, что…

— Вот видите — и вы, как все, рассчитываете, прикидываете… А впрочем, вы правы.

У них за спиной мужчина и женщина вполголоса толковали о ревности.

— Думаешь, что тебя обманывают, — говорила женщина, — а оказывается, что нет; тогда проникаешься доверием, а вот это-то доверие и обманчиво.

Бертран обернулся. Женщина была красивая.

— Суть дела в том, что я ничем никогда не удовлетворюсь, — продолжала Дениза. — Я инструмент, поврежденный еще с детских лет. Освобожусь ли я когда-нибудь от состояния внутренней неустойчивости? Обрету ли когда-нибудь равновесие? У меня такое ощущение, будто я пружина, которая получила толчок, заколебалась и уже не может остановиться.

На экране мелькали рекламные фильмы. Бутылки с вином разговаривали. Волшебные жидкости мыли автомашины. Пилюли очищали гигантские кишечники.

— Чем было вызвано первое потрясение? — продолжала Дениза. — Забыла. А первое, которое запомнилось, произошло так. Мы, все три девочки, жили с мамой в Безевале… Как-то ночью я услышала, что она поет. Я подошла к окну. Около нее я разглядела незнакомого человека, того, за кем она теперь замужем… С того вечера я перестала быть счастливым ребенком.

Сосед Бертрана говорил:

— Безработные? Ах, старина, их сколько угодно и во Франции, как повсюду. Только у нас их называют рантье. Так изящнее.

— А последнее мое большое разочарование, — продолжала Дениза, — это финансовый крах Эдмона. Я верила в Эдмона. Он казался мне смелым, великодушным… Он таким и был, но под моим влиянием он стал играть роль, для которой не был создан. Да, во всей этой истории я страшно виновата!

— Дорогая Дениза, вы не вполне последовательны, — возразил Бертран. — Вы за него вышли потому, что он был существом слабым и мог стать орудием в ваших руках. Не упрекайте же его за сделанный вами выбор.

— Да, вы правы. Я и говорю: расшатанность, неуравновешенность. Это неизлечимо… Я повредила людям, которых люблю, потому что у меня мучительная жажда деятельности, и я стараюсь ее утолить, заставляя этих людей действовать… Помните, Бертран, какое желание я высказала как-то вечером, на террасе Сент-Арну, при вас и аббате? Я была права… Тогда мне и следовало бы умереть.

— Вовсе нет, все гораздо проще, чем вы думаете, — ответил Бертран. — Вы ищете любви, вы ее не знаете, вы принимаете за нее множество других явлений и гонитесь за ними, а как только достигнете одно из них, вы убеждаетесь, что ошиблись. Вот вся ваша история.

— Вы так думаете?

Зал опять погрузился в темноту. Рычал лев, просунув голову в обруч. В Пиренеях по дороге неслись лошади. Послышался удар биты по мячу — где-то в Аргентине играли в поло. Самолеты обволокли американский флот белым непроницаемым туманом. Разглагольствовал какой-то министр. Пропела птичка. Вертелся глобус.

XVI

Обычно Ольманы переезжали в Сент-Арну в июне. В 1931 году они отправили туда детей, а сами из-за финансовых затруднений и плохой погоды задержались в Париже. Они уехали только в конце июля, да и то с большим трудом. Всех их друзей, как и их самих, видимо, удерживала в Париже какая-то непреодолимая сила. Казалось, что в дни великого потрясения всей цивилизации люди, сознавая грозящую человечеству опасность, нуждаются друг в друге. Шмиты остались в городе, Тианжи — тоже. Дениза каждый вечер говорила с детьми по телефону. Мари-Лора жаловалась:

— Мамочка, что же вы совсем не приезжаете… Обещайте, что приедете на мои именины, второго августа.

— Второе число — воскресенье, — сказала Дениза мужу. — Надо непременно съездить. Мне не хочется огорчать детей. Поедемте в Сент-Арну в субботу, а если вы к тому времени еще не успеете закончить все дела, можете возвратиться в Париж в понедельник.

Когда они приехали, оказалось, что маленький Оливье немного простудился и лежит; зато Мари-Лора и Патрис встретили их с восторгом. Дети веселились, чувствовали себя непринужденно. Патрис был занят главным образом собачкой Микет, которую ему недавно подарил садовник.

— Мама, Микет хворала, но сама виновата. Знаете, чего она сделала? Она ест всякие гадости, внутренности животных…

— Не говори: «Чего она сделала». Надо говорить: «Что сделала».

— Знаете, папа, она по ночам охотится, она зубами убивает зайцев… Садовник сам видел. Он устроил всем нам по садику…

— Да, но мы в садиках еще совсем не работали, и они заросли сорной травой… — вставила Мари-Лора. — Мамочка, вы не забыли про пирог ко дню моего рождения и про девять свечек?

Дениза не забыла. Она привезла и подарок. Ей хотелось, чтобы этот торжественный день, даже в год тяжелых испытаний, остался в памяти дочери радостным событием. Погода стояла прекрасная. Коричневые и белые коровы, пасшиеся на залитых солнцем лугах, искали прохлады на опушках леса. Дениза с удовольствием села на террасе, но детская болтовня быстро ее утомила. Она завидовала женщинам, которые, как Элен де Тианж, могут часами играть в прятки, в бирюльки и находить в этом удовольствие. Воспитательницы говорили о Денизе: «Она не любит своих детей». Это было неверно; она все сделала бы для них, но в их присутствии она чувствовала себя чужой, ей не хватало терпения.

— Знаешь, Мари-Лора, — сказала она, — сегодня вечером к нам приедут господин Шмит и господин де Лотри. Завтра они будут на твоем праздничном обеде. Ты заказала то, что тебе хочется?

У них установился такой обычай, что каждому ребенку в день его именин предоставлялось право заказать обед по своему вкусу.

Из отворенного окна донесся бесстрастный голос:

— На нью-йоркской бирже… начало вялое… Индекс акций…

— Это папа включил радио, — пояснил Патрис.

— Эдмон! — крикнула Дениза. — Не надо! Дайте себе хоть здесь отдохнуть!.. Достаньте, пожалуйста, мою книгу.

Он выключил приемник, принес ей книгу, взял газету и уселся против нее. В Сент-Арну, наедине с Денизой, в окружении детей, он чувствовал себя счастливым. Она стала было читать:

«Поступки некоторых людей отзываются на многих тысячах человек подобно тому, как пертурбации и изменения среды оказывают влияние на всех живущих…»

Патрис подозвал свою собачку:

— Микет! Микет! Не смей это трогать! Вот противная! Микет, сюда!

«Всякому существу непременно нужно мучить другое», — подумала Дениза.

«Как явления, таящиеся в природе, способствуют образованию града, тайфуна, радуги, эпидемии, так явления интеллектуального порядка воздействуют на миллионы людей, подавляющее большинство которых принимает их точно так же, как принимает прихоти неба, моря, земной коры. Ум и воля…»

В гостиной раздался звонок.

— Телефон! — молвила она с досадой. — Париж не хочет оставить нас в покое… Подойдите, Эдмон.

Он вошел в дом и тотчас же вернулся.

— Это вас, — сказал он холодно. — Мужской голос.

— Вероятно, Лотри или Шмит не могут приехать.

Она встала, подошла к аппарату. Мари-Лора лежала на ковре в углу гост иной и рассматривала картинки в старом иллюстрированном журнале. Дениза взяла трубку. Звонил Монте. Она удивилась. Парламент был распущен на каникулы.

— Слушаю! Да, понимаю, — говорила она. — Я думала, вы в Перигоре.

— Нет, я в Париже, на сутки. Мне непременно надо повидать вас. У меня неприятности… Провести с вами вечер будет для меня большим утешением.

— Очень сожалею, но это совершенно невозможно, — отвечала она. — Дети страшно огорчатся.

Она взглянула на Мари-Лору; та молчала, погрузившись в журнал, и даже не подняла голову.

— Послушайте, Монте, — продолжала Дениза, — чего же проще… Приезжайте вы сюда. У нас будут только свои — Лотри, Шмиты.

— Нет, нет, — возразил он, — это совсем не то. Я не в состоянии участвовать в общем разговоре. Я хочу видеть только вас. Умоляю — приезжайте, хотя бы на один вечер…

— Не могу.

— Я думал, вы великодушнее. Дети будут при вас все лето.

Она уже колебалась.

— Но вы сами виноваты, — сказала она. — Зачем было выбирать именно этот день? Вы же знаете, что в субботу вечером мы почти всегда в Сент-Арну.

— Нет, в последнем письме вы говорили, что никак не можете решиться уехать из Парижа. А я примчался из дордонской глуши специально, чтобы повидаться с вами. Представьте себе мое разочарование, когда ваш швейцар сказал, что вы уехали… Ну, прошу вас… Только на один вечер…

— Но у нас весь дом заперт.

— Приезжайте в гостиницу.

— Нет, Монте, этого я не могу.

Она посмотрела в окно. Эдмон делал вид, что читает, но, несомненно, прислушивался. Жужжали насекомые. Птичка с красной грудкой опустилась на газон и что-то клевала. В деревенской тишине слышался скрип повозки, направляющейся к какой-то ферме. Дениза представила себе осунувшееся лицо Монте, искаженное желанием и тоской.

— Ну хорошо… Алло? Слушаете? Сегодня никак не могу; я жду к себе Лотри и Шмитов. Если я уеду, это будет совершенно необъяснимое невежество. А завтра я уеду отсюда после обеда и проведу с вами вечер. Довольны? Где же мы встретимся? Где? Хорошо. Хорошо, около восьми… Нет, по железной дороге… Да… Разумеется… До завтра.

Она повесила трубку и вышла на террасу, намереваясь объяснить мужу сложившиеся обстоятельства. Но он уже встал с кресла:

— Я, надеюсь, не так понял? — сказал он. — Вы не обещали Монте приехать завтра вечером в Париж?

Она собиралась говорить с мужем ласково и деликатно, но его резкий выпад понудил ее насторожиться.

— Почему? — спросила она сухо.

— Потому, что это совершенно немыслимо… Мы только что приехали сюда, у нас до понедельника гости…

— Вы с ними и останетесь.

— Право же, Дениза, вы безрассудны… Не воображайте, что я позволю вам провести ночь одной в Париже…

— А вы не воображайте, что я стану просить у вас позволения…

— В таком случае я поеду вместе с вами.

— А это уж совсем нелепо и невозможно… Нельзя же оставить здесь гостей одних. Наконец, я еду в Париж, чтобы повидаться с Монте, он расстроен, у него большие неприятности, и он хочет видеть меня, а не вас…

— Да, но вы сами рассудите, Дениза… Неужели вы думаете, что я допущу, чтобы вы поехали к этому человеку?

Она уже вышла из себя:

— Да, думаю. Я не делаю ничего дурного. И для вас, и для меня Монте оказался безупречным другом, вы это отлично знаете. Теперь он в беде; не в моих привычках отказывать друзьям, когда они нуждаются в помощи. Хотите вы этого или не хотите, а я поеду, и поеду одна.

— Где вы будете ночевать?

— В гостинице… Или у нас.

— Там все заперто.

— Привратнице не так уж трудно будет приготовить мне постель.

Тут с ревом прибежал Патрис:

— Мамочка! Микетку стошнило мне прямо на руки!

— Вы обещаете мне ночевать у нас? — спросил Ольман.

Она увидела перед собою детей. Мари-Лора побледнела. Дениза сделала мужу знак, чтобы он замолчал.

— Please stop this… The children are listening…[52] Что ты говоришь, Патрис?

— Микетку стошнило мне на руки!

— А кто виноват? — возразила брату Мари-Лора. — Ты ее кормишь мясом по четыре раза в день, а садовник тебе запретил.

— Неправда! Неправда! Вот я вам скажу, чего она сделала… Она копалась в помойке.

— Довольно, перестань! — сказала Дениза. — Поди попроси мадемуазель, чтобы она вымыла тебе руки одеколоном. И не говори: «Я вам скажу, чего она сделала». Говори: «Я скажу, что она сделала». Понял?

XVII

Чтобы положить конец пререканиям, она пошла вместе с детьми наверх; проходя через буфетную, она распорядилась:

— Люси, приготовьте мне чемодан на завтра, часам к трем. Я поеду в Эвре к поезду шесть тридцать девять. Положите только розовый халат, пижаму, смену рукавчиков и воротничок… Платьев не надо, я в понедельник вернусь…

Вдруг она осеклась: в зеркальце, висевшее на стене, она увидела Мари-Лору. Девочка стояла у нее за спиной и слушала, понурив голову.

— Что ты тут делаешь, Мари-Лора?

— Я жду Патриса, мамочка. Он моет руки.

— Жди его внизу. Или поиграй с Оливье.

— Хорошо, мамочка… А вы в самом деле хотите уехать?

— Только на одну ночь, милочка, и не сегодня, а завтра.

— А завтра я именинница.

— Вот поэтому я и поеду только вечером. А на твоем именном обеде я буду.

Мари-Лора насупилась.

— Вечером я тоже буду именинницей, — заметила она.

Потом она крикнула брату:

— Пат, когда вымоешься — возьми велосипед, прокатимся до конца аллеи.

И ушла, не взглянув на мать.

День прошел тягостно. Дети куда-то исчезли и явились только к чаю. Эдмон был бледен, молчалив и открывал рот только для того, чтобы пожаловаться, что его опять «схватило». Последнее время он считал себя больным, упоминал об аневризме, о грудной жабе. Врачи говорили, что сердце у него в порядке, а явления, на которые он жалуется, — нервного происхождения. Шмиты и Лотри приехали вместе в седьмом часу; они сразу же поняли, что попали в напряженную обстановку и что надо вести себя очень осторожно. Вскоре дети пришли, чтобы попрощаться перед сном. Дениза была с ними ласковее обычного, зато они еле поцеловали ее, а «спокойной ночи, мамочка» произнесли чуть слышно.

Начинало смеркаться. В Сент-Арну сумерки напоминали вечера на морском берегу. Гряда огненно-красных облаков окружила холмы. Зажглась первая звездочка. На террасу доносился аромат жимолости. Дениза завела патефон и поставила «Pea-Nut»[53] — модную в тот год песенку, которая ей очень нравилась. Мужчины молча курили. Изабелла, полная любопытства и иронии, старалась разгадать тайну этого напряженного вечера. Бертран сказал:

— Мне хочется пройтись. Составьте мне компанию, Дениза.

— Тогда наденьте пальто или накиньте испанский шарф, — сказал ей Ольман.

Лотри пошел в гостиную, чтобы выключить патефон. Изабелла осталась одна с Ольманом. Они заговорили о воспитании детей. Изабелла сказала, что ее сын Ален не любит читать. Патрис такой же. Это поколение техников. Потом Ольман попробовал — очень нерешительно — подготовить Изабеллу к завтрашней поездке Денизы.

Вечером Шмиты в своей комнате обсуждали положение.

— Это просто невероятно! — говорила Изабелла. — Завтра в пять она уедет, оставив нас с мужем… Вот уж действительно — не церемонится.

— Она мне все объяснила, — ответил Бертран. — У нее особые причины, и я ее отлично понимаю.

— Какие причины?

— Я не могу сказать, она доверилась только мне.

На другое утро, когда горничная пришла в спальню Денизы, чтобы открыть шторы, она сначала убедилась, что господин Ольман в ванной, на другом конце коридора, а потом подошла к кровати:

— Со мной приключилась беда, мадам, — сказала она. — Но я не виновата. Я тут ни при чем.

Дениза приподнялась в испуге.

— Что такое?

— Вчера вы мне велели приготовить пижаму и розовый капот… Я не стала откладывать дела на сегодня, когда и без того много хлопот с гостями; после обеда я выгладила вещи, завернула в папиросную бумагу, и все было готово. А сегодня — открываю чемодан, чтобы положить туда дорожную аптечку, и что же я вижу? Сплошное черное пятно. Кто-то вылил целый пузырек чернил прямо в чемодан!

— Чернила? Но кто же мог сделать такую гадость?

— Я вам скажу, мадам. Тут не может быть сомнения… Это дети. Потому что чернила черные, а во всем доме только они такими пишут. И у вас, и у господина Ольмана, и у нас на кухне чернила синие… Да и мадемуазель, которой я это показала, говорит, что она заметила, как дети вчера весь день что-то замышляли и сговаривались.

Дениза, сильно побледнев, вскочила с постели.

— Мадемуазель следовало бы предупредить меня, — сказала она. — Надеюсь, она не говорила с детьми на этот счет?

— Нет, мадам, ведь они еще спят. Но они свое получат, мадемуазель их накажет.

— Скажите ей, что я решительно запрещаю говорить с ними об этом. Или нет, подождите. Я сама приду.

— А что же мне приготовить вам в дорогу?

Дениза подумала, подошла к окну, отдернула занавески. Начинался прекрасный летний день.

— Не знаю, Люси… Кажется, теперь я уже не поеду. Соедините меня с гостиницей на набережной Вольтера, в Париже. Впрочем, нет. По воскресеньям принимают телеграммы?

— Да, до двенадцати.

— В таком случае перенесите сюда телефон… и приготовьте мне ванну.

Оставшись одна, она продиктовала телеграмму:

— Париж, набережная Вольтера, гостиница… Монте… Нет, мадемуазель: те… те… Теодор, Элен… Монте… Да, так… Вопреки искреннему желанию приехать задерживаюсь непреодолимыми препятствиями… Нет, два последних слова вычеркните… Просто: задерживаюсь… простите… привет… Подпись: Д… Да, одна буква… Д… Дениза. Все. Повторите, пожалуйста.

Воскресенье прошло еще более уныло, чем суббота. Дети, что-то затаившие и недовольные, ждали расспросов и удивлялись, что старшие молчат. Денизу дважды вызывали к телефону:

— Вас просят, мадам. Из Парижа.

Она распорядилась перенести аппарат в спальню и уходила разговаривать туда, подальше от любопытных. В одиннадцать часов она повела детей к обедне; Изабелла пошла вместе с ними; приходский кюре произнес проповедь на тему о супружеских обязанностях. Мари-Лора внимательно слушала; Патрис играл фуражкой и наблюдал за младенцем, который, как ни старалась мать успокоить его, все порывался расплакаться.

Лотри и Шмит, оставшись на террасе, обсуждали международные дела.

— Что это? Провал капитализма? — говорил Лотри. — Быть может, будущим историкам наша эпоха раздутых займов покажется эпохой странного безумия? Быть может, они будут судить о ней, как мы теперь судим о системе Лоу? Или, наоборот, тогда покажется наивным наше стремление поддержать золотую валюту?

— Мне скорее думается, что это провал демократии, — ответил Бертран. — Возраст правительств определяется возрастом финансов, подобно тому как артерии определяют возраст человека. Абсолютную монархию подрывали личные траты королей и плохая организация сбора податей. А демократия еще уязвимее, потому что она перерождается в демагогию и расточает богатства страны ради привлечения избирателей. Она парализована, потому что не может действовать быстро. Конгресс Соединенных Штатов — самое нелепое и самое громоздкое установление, какое только мог себе представить столь деятельный народ. И даже у нас…

Тут к ним присоединился Ольман; он спросил, хорошо ли они спали. Он казался счастливым, успокоившимся.

— Вы знаете, что Дениза решила не уезжать? Не хочет расставаться с солнцем и друзьями.

— Ура! — воскликнул Лотри. — Вот приятная новость! Я не вполне согласен с вами, — продолжал он, обращаясь к Бертрану. — Это провал не демократии вообще, а определенной ее разновидности — демократии парламентской. Мне кажется, что профессиональные корпорации будут отныне играть в государствах все большую и большую роль. Внутри каждой корпорации будет необходим строгий контроль. Биржевые агенты его и сейчас уже осуществляют. Банки…

— Ну, если вы завели разговор о банках, я лучше пойду встречать детей, — сказал Ольман.

Он направился по тропинке, ведущей к церкви.

— Это Монте просил ее приехать в Париж? — негромко спросил Лотри. — Она сама вам сказала?

— Сама, — ответил Бертран. — Не знаю, почему она раздумала… Я почти что жалею об этом. Такое беззаветное понимание дружбы…

Они умолкли — за углом террасы показалась группа женщин и детей. Патрис, бежавший впереди, стал подзывать собачку:

— Микет!

Мари-Лора подошла поздороваться с Бертраном Шмитом, с которым она особенно дружила; она была очень оживленна.

— Здравствуйте, лентяи, — сказала Дениза. — Вам подали все, что нужно? Лотри, можно у вас на минутку отнять Бертрана? Мне надо ему кое-что сказать.

Она увела Бертрана Шмита к розарию.

— Мне необходимо поговорить с вами, — сказала она. — Я в отчаянии… Эдмон вам сказал, что я решила не ехать? Монте звонил сегодня уже три раза. Он резко упрекает меня, говорит, что я веду себя с ним, как пустая кокетка, обвиняет меня в мещанской трусости и отсутствии благородства. Эдмон ничего не понял в этой истории, но хорохорится как победитель и доводит меня до исступления… А главное — дети…

Она рассказала историю с чернилами.

— Понимаете, я в ужасе от мысли, что могу причинять детям страдания, какие переживала сама… Эта мысль не дает мне покоя… Я знаю, по вашей теории, теперешних детей такие вещи не волнуют… Это, может быть, и верно в отношении подростков, — да и то я не уверена. Но это, во всяком случае, неверно в отношении детей… Я перехватила несколько взглядов Мари-Лоры. Девочка уже начинает осуждать меня… И вот я между ней, мужем и Монте… клянусь, это невыносимо!

— Ну так съездите куда-нибудь, — сказал он. — Когда все идет из рук вон плохо, отлучка почти всегда приносит облегчение.

— Да, но куда ехать? Буду ли я в Версале или в Тамари — Эдмон теперь все равно станет думать, что я поехала к Монте. Знаете, куда я поехала бы, не будь у меня таких тягостных воспоминаний? В Пон-де-Лэр. Мама настойчиво зовет меня в каждом своем письме.

— Вот и отлично, поезжайте в Пон-де-Лэр, — сказал Бертран. — Это может оказаться для вас гораздо благотворнее, чем вы думаете. Для человека нервного губительно хранить в душе страх перед каким-то домом, каким-то человеком. Надо развеять призраки, идя прямо на них. Обращайтесь с собою как с конем, который не хочет взять барьер… В таких случаях прибегают к стеку.

Она отвела ветку, свесившуюся над тропинкой.

— Осторожнее, Бертран… Глаза… Пожалуй, вы правы… Да, если достанет мужества — поеду в Пон-де-Лэр… Что ни говорите, я совершенно больна от этой истории с детьми… Я ведь так остерегалась именно этого. По этим соображениям я их и держала почти круглый год в деревне… Помните, Бертран: «Марионетка поняла пьесу»? Да, но какая от этого польза бедной марионетке? Ведь ей все равно играть предназначенную роль.

— Во всяком случае, частично… А говорил я вам, что придумал для своей пьесы эпилог?

— Нет. Какой?

— Благодаря героическим усилиям марионетки все же разыграли свою собственную пьесу и, плохо ли, хорошо ли, то ли применив силу, то ли проявив полное безразличие, избавились от веревочек петрушечника. Занавес опускается. Когда он взвивается вновь, зрители опять видят петрушечника: он вернулся на нижнюю сцену и с полным безразличием заботливо укладывает кукол в ящик и объявляет следующее представление… Как по-вашему — удачно?

— Печальный конец!

— Чем печальный? Естественный. Всех нас одолеет смерть, но существование свое мы можем сделать благородным или подлым, — в зависимости от того, насколько мы окажемся мужественны и тверды. К тому же моя пьеса не вполне соответствует действительности. В реальной жизни веревочки не видны, а петрушечник безразличен; так легче.

— Мне нравится ваш оптимизм, Бертран; в нем есть что-то безнадежное, и это мне по душе. Вы прыгаете в пустоту и говорите при этом: «Все превосходно». Иной раз мне кажется, что я последую вашему примеру, буду жить сегодняшним днем, прыгать…

Они шли вдоль небольшого пруда, где плавали утки. Бертран смотрел на двойной след, остававшийся после каждой птицы, — на зыбкий угол, стороны которого расходились, все расширяясь, до самого берега. Он остановился, подобрал камешек и бросил его в воду. От него пошли кругообразные волны, разбегавшиеся далеко-далеко, пока не терялись из виду; они бороздили отражения деревьев в воде горизонтальными, параллельными, трепещущими линиями, потом слабели и замирали. Вода вновь стала гладкой. Дениза, следовавшая за жестом и за мыслями Бертрана, встретила его взгляд и улыбнулась.

XVIII

Путь от Парижа до Пон-де-Лэра, — столь знакомый, — показался совсем коротким. Какой-то плешивый толстяк попробовал разговориться с Денизой. Он сказал, что по профессии он дирижер, собирается в Англию, а недавно приехал из Египта. Его жена гораздо моложе. У них маленький сын. Ему грустно расставаться с ними. Дениза слушала рассеянно, хотя рассказ и трогал ее. На реке, за тополями, виднелись ползущие гуськом баржи. Наедине с незнакомцем, в тесном купе, она чувствовала себя восхитительно свободной. Как мало требуется, чтобы спастись от судьбы! Немного мужества. Небольшой переезд по железной дороге. Из соседнего купе в отворенную дверь доносились обрывки разговора:

— Он открывает рот не больше пяти-шести раз в год и только для того, чтобы возвестить о каком-нибудь несчастье…

Дениза попыталась заняться чтением. У нее была книга о Чехове.

«Какая странная судьба у героев Чехова! Они до крайнего предела напрягают свои внутренние силы, но никогда не достигают внешних результатов. Все они вызывают у нас жалость. Такая-то нюхает табак, одевается черт знает как, ходит нечесаная, распускается; такой-то всем недоволен, ворчит, пьет и приводит в отчаяние окружающих. Все эти люди рассуждают и действуют вкривь и вкось. Они не умеют, — я сказал бы даже: не желают — приноровить внешний мир к своим потребностям».

Из коридора вновь донеслось:

— За ним числится две тысячи семьсот двадцать пять летных часов… В этом отношении он весьма привлекателен. Но его отец и младший брат с ним не в ладах. Он считает их кретинами. И не скрывает этого.

Дениза представила себе эту семью, ее драму. Потом опять стала читать:

«Невозможно спокойно размышлять и пытаться предвидеть будущее. Надо биться головой об стену не переставая. К чему это приведет? И вообще приведет ли к чему-нибудь? Начало это или конец? Не есть ли это новый способ созидания, созидания нечеловеческого, ex nihilo.[54] „Не знаю“, — отвечает старик профессор своей воспитаннице Кате, которая бьется в рыданиях. „Не знаю“, — отвечает Чехов всем плачущим, всем страдающим. Книга о Чехове должна заканчиваться следующими словами — и только ими: „Смирись, мое сердце; спи уготованным тебе животным сном“».

Она закрыла книгу и задумалась.

«Почему „животным“? — думала она. — Бертран тоже сказал бы: „Не знаю“, но он добавил бы: „Я могу попытаться кое-что узнать…“ „Смирись, мое сердце; спи уготованным тебе животным сном…“ Да, иногда надо спать, как животное, все забыть, возродить в себе животное. Но разве не бывает пробуждений? Побед?»

Она смотрела на овраги в окрестностях Пон-де-Лэра, на меловые кряжи и зеленые холмы, где ей знакома каждая тропинка, и у нее росло такое чувство, будто она накануне пробуждения, будто она вот-вот достигнет вершины, с которой, после долгого подъема, после мучительных усилий и разочарований, уму откроется какая-то великая истина.

«Что за истина?» — думала она, дивясь своей собственной радости.

Колеса застучали громче. Поезд шел по мосту перед самым городом. Дениза поднялась, убрала книгу в саквояж и стала смотреть в окно. Каждую ферму, каждый дом она здесь знала по названию или по имени владельца.

Колеса заскрипели, поезд замедлял ход.

— Пон-де-Лэр!

На перроне стояла госпожа Герен, взволнованная и улыбающаяся.

— Какой приятный сюрприз! — воскликнула она. — Ты не представляешь себе, до чего нас обрадовала твоя телеграмма! Дай саквояж шоферу. У меня машина господина Букто… Наша понадобилась Жоржу. Господин Букто, возьмите у мадам Ольман саквояж. Знаешь, Жорж безумно занят, — говорила она, пока Дениза доставала билет, чтобы предъявить контролеру (то был уже не прежний толстяк, встречавший пассажиров словами: «Добро пожаловать, уважаемые, добро пожаловать!»). — Теперь он главный врач больницы… Господин де Тианж думает, что четырнадцатого июля он получит орден… Да, кстати! Твоему другу Монте следовало бы заняться этим. Он у тебя еще бывает? Мы читали его речь о Женевском соглашении. Жорж говорит, что хорошо, но несколько туманно… Садись. Нас на улицу Карно, господин Букто.

Город казался мертвым. От одной кучи мусора к другой бродили собаки. Машина поехала по улице, вдоль которой тянулась стена фабрики Кенэ. По тротуару торопливо шел, прижав локти к телу, очень пожилой человек со свежим цветком в петлице. Это был господин Лесаж-Майль. Куда он бежит? Возле тротуара бурлил желтый ручеек. Из труб поднимался дым; раскаленный воздух дрожал от глухого грохота станков.

— Фабрики работают не в полную нагрузку, — сказала госпожа Герен. — Кризис. Но Жорж говорит, что не следует уж очень-то жаловаться… Я пригласила на сегодня дочек Бернара Кенэ, чтобы ты с ними повидалась… Ну, разумеется, и Жака с Лолоттой.

— У вас хорошие отношения с Кенэ?

— Что за вопрос, Дениза! У меня хорошие отношения со всеми. Госпожа Пельто говорит, что я провидение нашего города. Дамы просили меня председательствовать в обществе защиты материнства и младенчества. Кстати, можно тебя записать членом-благотворительницей?

— Викторина и Эжени все еще у вас?

— Конечно… Ты, вероятно, знаешь, что Эжени уже давно замужем за камердинером Жоржа. Сейчас он на улице Конвента, там у Жоржа кабинет для приема больных.

— А где это улица Конвента? Я что-то забыла.

— Ты и не можешь ее знать, она раньше называлась улицей Сент-Этьен… Уж этот наш муниципальный совет!.. Мы оставили за собой оба дома. На улице Карно Жоржу неудобно, нет места для операционного зала. Ультрафиолетовые лучи, рентген — все это на улице Конвента.

Машина остановилась на углу улицы Карно. Кирпичный дом казался угрюмым и сонным. На другой стороне, около закусочной, шел рабочий в фуражке; он обернулся. У подъезда стояла Эжени; она поседела, но была одета все в такую же кофту со стоячим воротничком, обшитым белым кантиком. В лиф была по-прежнему вколота иголка с кусочком нитки.

— A-а! Вот и мадемуазель! Как приятно видеть мадемуазель Денизу!

— Почему же мадемуазель? — весело заметила госпожа Герен. — Я приготовила для тебя твою прежнюю комнату, думала, что тебе это будет приятно.

Госпожа Герен и Дениза поднялись по узкой винтовой лестнице; за ними следовала Эжени с чемоданом; в одном месте на стене еще виднелась царапина, прочерченная гробом господина Эрпена.

«Она права, — думала Дениза, вдыхая еле уловимый запах карболки, — мне приятно будет ночевать в моей комнате. Странно! Я была так несчастна в этом доме… А может быть, именно потому и приятно, что я была тут так несчастна?»

Госпожа Герен вошла в комнату вместе с нею.

— Давай, я разберу твой саквояж. Что у тебя тут? Пижама? Ты спишь в пижаме? Ты не считаешь, что это неженственно?

Где-то вдали прогудел паровоз. На мгновенье в Денизе вновь ожило детское чувство, желание, чтобы эта женщина ушла, чтобы ее оставили одну. Потом все это показалось ей призрачным и смешным.

— Я говорила тебе, что Жак и Лолотта придут к обеду? Они тоже очень рады твоему приезду… Жак и Жорж очень дружны, особенно после того как Жорж спас его от воспаления легких… Книги я положу на ночной столик. Что ты привезла? «Женщина у окна»…[55] «Контрапункт»…[56] Тебе это нравится? Знаешь, Жорж полюбил твоего Пруста и меня увлек. Он каждый вечер, если не занят, читает мне вслух… У него страшно много визитов; даже коллеги приглашают его на консилиумы… А ведь известно, как завистливы доктора… Кажется, машина подъехала… Вероятно, это он. Я пойду вниз, если это он, я тебя позову.

Она ушла.

«Как она его любит!» — снова подумала Дениза.

Потом она растянулась на своей девичьей постели. Пробило шесть. Куранты на училище Боссюэ сыграли «Венецианский карнавал». Они так надолго задержались между двумя фразами, что уже думалось: будет ли продолжение?

XIX

Румяный цвет лица и длинные седые волосы, ниспадающие локонами, как у некоторых английских государственных деятелей, придавали Герену весьма величественный вид. Он встретил Денизу приветливо; в его тоне прекрасно сочетались уверенность, сдержанность, расположение и галантность.

— Добро пожаловать, — сказал он.

Пожимая ее руки, он внимательно всматривался в ее лицо, словно врач, который ищет симптомов и убеждается в полном выздоровлении пациента.

— Ну как? День прошел интересно? — спросила у него госпожа Герен.

— Очень. В больнице я сделал операцию по поводу непроходимости кишечника и, кажется, спас беднягу… Потом ездил на консилиум в Лувье к девочке Белуен… Лейкемия. Тут уж ничего не сделаешь.

Они втроем вошли в гостиную; доктор поместился в большом кресле.

«Бедный папочка, — подумала Дениза, — у него не было такой непринужденности, властности, силы…»

Около семи, к обеду, приехали Жак и Шарлотта. В отношении трапез Герены придерживались провинциального распорядка. Дениза и Шарлотта расцеловались. На Жака Дениза смотрела с удивлением: он очень потолстел, она едва узнавала его.

«И этот человек был моим первым любовником?» — спрашивала она самое себя.

Эта мысль, как и чувство страха перед матерью, теперь показалась ей совсем чуждой. Жак смущался и старался скрыть это под напускной веселостью. Денизе показалось, что Шарлотта наблюдает за ними. Потом она подумала, что ошибается. Жак, наверно, ничего не сказал жене. «Он был славный малый».

Появление семейства Кенэ, нарушив семейный круг, ослабило напряженность, которая становилась почти тягостной. Бернар тоже постарел, но иначе, чем Жак. Он был сухопарый, загорелый, однако наметившиеся морщинки уже бороздили его лицо. Зато Ивонна, наоборот, стала тоненькой и почти красивой. Между молодыми супругами Пельто и Кенэ завязалась беседа на местные темы; на другой день они собирались играть в бридж, а в воскресенье — вместе отправиться в Руан на гольф. Дениза была счастлива, когда доложили, что кушать подано.

— Викторина решила приготовить все твои любимые блюда, — сказала госпожа Герен. — Обед получится несколько странный, и я прошу прощения, но ей уж очень хотелось… Будет твой любимый шоколадный торт.

— Какая досада, мама! Мне из-за печени нельзя шоколаду.

— Ну, скушаешь немножко, ничего. А то бедная Викторина совсем расстроится. Как медицина? Разрешает? — добавила она, обращаясь к доктору.

— Конечно, — ответил он. — Приятные воспоминания — лучшее лекарство.

За столом прислуживали его камердинер и Эжени. Ивонна Кенэ заговорила о сыне; ее спросили, думает ли она сделать из него фабриканта и унаследовал ли он резкость деда Ашиля и Бернара.

— Не знаю, передаются ли по наследству профессиональные склонности, — сказал Бернар.

— Отнюдь нет, — ответил доктор. — У публики самые превратные понятия о наследственности. Никакая черта, приобретенная человеком в жизни, не передается наследственно. Вы можете вдвоем жить голышами под солнцем Африки, стать черными, как негры, а дети у вас все равно родятся белые.

— Конечно, — поспешил вставить Жак. — Это теория Вейсмана, Однако…

«Жак хочет мне доказать, что мозги у него еще не совсем заржавели», — подумала Дениза.

— Однако… — продолжал он, — куры за два поколения отлично научились остерегаться автомобилей.

— Нет, — возразил доктор, — каждое поколение кур учится этому у предыдущего поколения, подобно тому как Бернар получил от деда устную традицию и пример.

— Неужели вы, Бернар, такой же суровый, каким был ваш дедушка? — сказала госпожа Герен. — Бедный Луи его безумно боялся.

— Бернар? Еще бы! — ответила его жена. — Он страшно похож на своего деда.

— Дениза, видишь? Вот твоя запеканка из макарон, — сказала госпожа Герен с нежностью.

— Почему страшно? — не без досады возразил Бернар. — Я убедился, что нельзя руководить большой фабрикой, не придерживаясь строжайшей личной дисциплины. Скромный образ жизни, огромный запасный фонд, ограниченное известными рамками производство… Без этого погибнешь в нынешних кризисах. Некогда существовал великий экономист, а именно Иосиф, библейский Иосиф, который рассказал историю о тучных и тощих коровах… Между тем большинство людей забывает, что за тучными годами неизбежно следуют скудные.

Дениза с удовольствием наблюдала за ним; ей нравилось его энергическое лицо, резковатый голос.

— А вы не думаете, Бернар, что, если бы общество было лучше организовано, можно было бы уравнять коров?

Он презрительно покачал головой:

— Что вы хотите сказать? И в повседневной своей работе, и на войне я убедился в одной истине, а именно: для действия нет правил, нет абсолютных доктрин, надо исходить из возникающих препятствий… Только так… И это будет правильно в любые времена. Никогда человечеству не удастся отдыхать в каком-то раю — капиталистическом или советском — и думать: «Наконец-то мы располагаем окончательным, незыблемым методом». И я добавил бы: тем лучше, иначе станет чертовски скучно.

Доктор поддержал его:

— Вы совершенно правы, Бернар, и ваши слова вполне применимы также и к медицине, которая представляет собою один из видов действия… Одни болезни удается вылечить, другие нам не поддаются… Выдумывают вакцины; микробы к ним приспосабливаются. Борьба человека с природой не прекратится никогда. Именно это-то и прекрасно.

— Дениза, вот твой цыпленок с маслинами, — сказала госпожа Герен.

Раздался телефонный звонок; кто-то звонил очень настойчиво. Эжени шепотом доложила госпоже Герен, что вызывают госпожу Ольман. Дениза пошла к аппарату. Говорил ее муж. Он рассказал о детях. У Мари-Лоры немного поднялась температура — 37,8; ничего серьезного, но он надеется, что Дениза скоро вернется. Биржа? Плохо, вяло. А как она? Хорошо ли проводит время?

— Отлично. Представьте себе, мне очень весело… Люди здесь очень интересные. Разговоры, достойные тетушки Шуэн… Нет, надолго я не задержусь. До скорого свидания, дорогой.

Она повесила трубку.

XX

После обеда завязался оживленный разговор. Дениза долго беседовала с Бернаром Кенэ, пригласила его побывать в Париже. Потом она попыталась непринужденно, как прежде, разговориться с Шарлоттой, но сестры быстро впали в искусственный тон. То, что у них было общего, теперь умерло. Часов в девять доктор предложил помузицировать.

— Мне хочется, чтобы вы познакомились с поразительными успехами вашей мамы, — сказал он Денизе. — Мы играем почти каждый вечер. Вы изумитесь.

Госпожа Герен весело встала, принесла пюпитр, скрипку. Потом, остановившись перед этажеркой с нотами, спросила почти благоговейно:

— Что мы сыграем, Жорж?

— Что хочешь… Может быть, Франка? Сонату ля мажор? В воскресенье ты аккомпанировала превосходно.

Госпожа Герен стала искать сонату в стопе нот. Слушатели с печально-почтительным видом расположились в креслах. Едва сев, Бернар Кенэ мысленно перенесся на фабрику; губы у него шевелились; пальцы, барабаня по локотнику, пересчитывали тюки шерсти или деньги. И вон на склонилась вперед, оперлась подбородком на руку и смотрела на Денизу, стараясь представить себе ее жизнь, занятую, как говорили, бесчисленными романами. Жак тоже не сводил глаз с Денизы и, видимо, хотел перехватить ее взгляд. Чего искал он? Одобрения? Сожаления? Думал ли он о юном теле, над которым ему первому довелось одержать победу? О том, как она тихо мурлыкала, защищаясь или выражая радость после наслаждений любви? Шарлотта наблюдала за мужем. Дениза с интересом любовалась прекрасной парой, какую представляли собою ее мать и отчим. Стоя перед пюпитром, сосредоточенный, с высоко поднятым смычком, с белоснежной шевелюрой, он казался воплощением сдержанной мощи и благородного ума. Госпожа Герен, которую Дениза видела только в профиль, вся светилась любовью и покорностью. Она подняла на мужа взор, улыбнулась и, склонившись над клавиатурой, начала играть.

«Какая уверенность! — с первых же тактов подумала Дениза. — Чувствуется, что в эту игру, в эту душу внес порядок мужской ум».

Музыка покорила ее; она с восторгом слушала диалог рояля и скрипки. Помогая друг другу, перебрасывая один другому тему, как друзья-жонглеры, вместе подхватывая ее, поднимая чем дальше, тем все выше и выше, два инструмента как бы сотрудничали в каком-то общем, возвышенном созидании.

«Какая красота!» — снова подумала Дениза.

Ей представлялось, что эта соната — образ такой любви, о какой она мечтала; это слияние, гармония, диалог, мужественное усилие двух существ, которые любят друг друга и стремятся поднять жизнь до героических высот.

«Как они понимают друг друга», — опять подумала она, когда рояль и скрипка, слившись воедино, стали подниматься ввысь в чудесном мощном порыве. Она сравнивала жизнь матери со своей. Зачем она так осуждала ее? «Какие мы с сестрами были жестокими… И как она все это забыла… „Вы были очень избалованы“ — это ее слова».

Денизе представились три ожесточившиеся девочки, раскинувшие перед дверью худенькие ручки, чтобы остановить эту ласковую, прилежную женщину, которая сейчас, словно старательная школьница, склонилась над клавиатурой. «В чем заключалось ее преступление? — думала она. — Она любила этого человека — сильного, блестящего, достойного любви. Она не любила моего отца, который был добрый и слабый». Дениза представила себе господина Эрпена возле этого же рояля, со склоненной набок головой; он робким голосом пел каватину Фауста, и ее пронзила острая боль, словно смычок коснулся чувствительной струны где-то в самой глубине ее существа. «Бедный папочка!.. Ей не следовало бы причинять ему страданий. А я — я разве не мучаю Эдмона?»

В тот вечер, когда она выезжала с Монте, Эдмон ждал ее, бледный, встревоженный… Эдмон был в отчаянии в Сент-Арну… Мари-Лора совсем помрачнела… Угрызения совести… Музыка развеяла их. «Как странно, — думала она. — Я столько выстрадала здесь из-за этого человека и этой женщины, а сейчас, пятнадцать лет спустя, я взираю на них равнодушно, даже сочувственно… Воспоминания, долгое время окрашенные в трагические тона и столь тягостные, что становились невыносимы, теперь как бы отделились от меня, стали безобидными… То, что было мучительным и живым настоящим, превратилось в мертвое прошлое… Проступки, которые сводили меня с ума от стыда и горя! Мертвое прошлое! И конечно, то настоящее, от которого я сейчас бежала, — трудное, темное, — со временем превратится в нереальное прошлое, уснет… А Эдмон станет старым мужем, который порою будет мне изменять, и я с нежностью буду ухаживать за ним… И тогда уже другие трудности покажутся мне ужасающими, непреодолимыми… Но их тоже со временем умиротворит смерть». Ее охватил какой-то необыкновенный покой. Вершина достигнута, отсюда виден весь горизонт. Рояль и скрипка уносили ее вместе с собою в безмятежный мир, где все конфликты разрешены. Она с удивлением заметила, что музыка кончилась. Отчим и мать повернулись к ней и ждали ее слова. Она заговорила, но сама не понимала, что хочет сказать. Она была слишком взволнована. Доктор заботливо и ловко, как хирург, убирал скрипку в футляр.

— А теперь, — обратился он к жене, — ты должна спеть.

— Да что ты, Жорж!.. Ведь я старуха… и не пою уже года три… С тех пор как у меня был бронхит.

— Я знаю, что голос у тебя все тот же, — возразил Жорж. — У тебя просто страх. И как раз сегодня подходящий случай, чтобы его преодолеть. Дениза, помогите мне уговорить!

— Хорошо, спою, — ласково сказала госпожа Герен, — но с условием, чтобы мне аккомпанировала моя милая дочка… Как в прежние времена.

Дениза стала отказываться; она теперь совсем не играет, у нее ничего не получится. Все обступили ее, стали упрашивать. Вдруг она поняла, что ей и самой хочется играть. «Не уклоняйтесь от страданий», — говорил доктор Биас. «Бередите свои раны», — говорил доктор Биас.

— Будь по-вашему, — сказала она матери, — но и я поставлю условие: спойте «Предсуществование» Дюпарка.

— «Предсуществование»? — удивилась госпожа Герен. — Пожалуйста. Но почему?

Дениза напряженно всматривалась в лицо матери. Было очевидно, что ей это название ничего не напоминает. Доктор тоже был удивлен, но отнесся к выбору Денизы благожелательно, не придавая ему особого значения. Госпожа Герен долго отыскивала ноты, потом вернулась торжествующая: нашла! Дениза сняла с рук кольца и положила их на рояль.

— Ты хорошо видишь? — спросила госпожа Герен. — Лучше сними абажур, а то я теперь с трудом читаю текст.

Ноты, пролежавшие лет двадцать в сыром шкафу, пожелтели и покрылись пятнами.

— Посмотрите, как Дениза похожа на мать, — сказал вполголоса доктор, склонясь к Бернару.

Мощный голос запел:

Как грот базальтовый толпился лес великий

Столпов…

Денизе вспомнились запах земли и прелой герани, девочка в длинной ночной сорочке, широкий рыжий затылок сидящего человека, тихий рокот волн, набегающих на песок, и шелест страниц. Но по мерному биению сердца, по спокойным и уверенным движениям рук она поняла, что рана уже не кровоточит, что она затянулась.

В катящихся валах всех слав вечерних лики

Ко мне влачил прибой…

Следовать за этим голосом, поддерживать его, соревноваться с ним в силе и красоте доставляло ей какое-то физическое удовольствие, острую радость.

«Превосходная музыкантша», — подумала она.

Вдали прогудел паровоз.

notes

Примечания Е. А. Гунста

1

Безеваль (или Ульгат) — курорт на берегу Ла-Манша.

2

Ты непослушная девочка… Я пожалуюсь маме (англ.).

3

Куда же это она запропастилась? (англ.)

4

Поторапливайтесь (англ.).

5

Боже милостивый! (англ.).

6

Детей нужно питать. Я не могу морить их голодом! (англ.)

7

Слова из романса Дюпарка «Предсуществование» на стихи Бодлера. (Перевод Вячеслава Иванова.)

8

Кольбер Жан-Батист (1619–1683) — выдающийся французский государственный деятель.

9

Сен-Симон, герцог Луи (1675–1755) — автор известных «Мемуаров».

Господин (Monsieur) — титул старшего брата французского короля.

10

Жюль Ферри (1832–1893) — французский государственный деятель, способствовал колониальной экспансии Франции в Тунисе, Тонкине (Вьетнаме) и Конго.

11

«Венецианский карнавал» — опера Амбруаза Тома (1857).

12

«Ифигения» — имеется в виду опера Глюка «Ифигения в Авлиде» (1774) или его же опера «Ифигения в Тавриде» (1779).

13

«Король города Ис» — опера Эдуара Лало (1823–1892) на сюжет бретонской легенды о королевстве Ис, затопленном океаном в IV веке.

14

«Ивовый манекен» — роман Анатоля Франса (второй том «Современной истории», 1897). Герой романа, господин Бержере, переживает ту же драму, что и Луи Эрпен: ему изменяет жена.

15

Монахини покинули его в 1905 году… — в связи с принятием закона об отделении церкви от государства.

16

Паскаль Блез (1623–1662) — французский философ и математик. Здесь цитируется отрывок из его «Мыслей» (III, 194).

17

Верден — город в восточной Франции; в 1916 году выдержал десятимесячную осаду немцев.

18

Прощайте, мистер Рэдди.

Счастливый путь, сестричка Низ (англ.).

19

— Рэдди, с вашей стороны просто свинство не пригласить и меня.

— Мне очень жаль.

— Ничего вам не жаль, вы счастливы, что будете с Денизой вдвоем в вашем противном крошечном авто (англ.).

20

Название танца (англ.).

21

Доброй ночи, мистер Ловелас. Приятно веселиться, Дениза! (англ.)

22

«Лилия долины» — роман Оноре де Бальзака. Отдельной книгой был издан впервые в 1936 г., позднее вошел в состав «Человеческой комедии» («Сцены провинциальной жизни»).

23

В самом деле? (англ.)

24

Перевод Б. Л. Пастернака.

25

Жане Пьер (1859–1947) — французский психолог, один из основоположников экспериментальной психологии.

26

«Пеллеас», то есть «Пеллеас и Мелисанда» (1902) — опера Клода Дебюсси на сюжет одноименной пьесы Метерлинка.

27

«Старая Голубятня» — театр, основанный в Париже в 1913 году.

28

Клемансо Жорж (1841–1929) — председатель Совета министров Франции в 1917–1920 годах.

29

…в отличие от совы из басни… — В басне Лафонтена «Орел и Сова» хвастается перед Орлом красотой и прелестью своих птенцов.

30

Двухнедельного обозрения (англ.).

31

Пьернэ Габриэль (1863–1937) — французский композитор и дирижер.

32

«Неоконченная симфония» — имеется в виду Восьмая симфония Шуберта.

33

Школу (лат.).

Школа (Schola Cantorum) — музыкальное училище, основанное в Париже в 1896 году.

34

«Жан Баруа» — роман Роже Мартен дю Гара (1913).

35

Теуль — курорт на Средиземном море, около Канн.

36

Строки из стихотворения Поля Валери «Морское кладбище». (Перевод С. В. Шервинского.)

37

Буур Доминик (1628–1702) — французский литератор, иезуит, автор «Заметок о французском языке»; ратовал за чистоту языка и совершенство стиля.

38

Госпожа д’Удето Элизабет, графиня (1730–1813) — была близка к кругам энциклопедистов. Руссо говорит о ней в IX книге своей «Исповеди».

39

Монтеверди Клаудио — итальянский композитор (1567–1643).

40

«Экономическую жизнь Советской России» (англ.).

41

Валлес Жюль (1832–1885) — французский писатель. «Бакалавр» — вторая часть его трилогии «Жак Вентра».

42

Шатобриан Франсуа-Ренэ (1768–1848) — французский писатель-романтик. Аббат цитирует его знаменитое описание лунной ночи в девственном лесу Северной Америки (из повести «Атала»).

43

Мальмезон — поместье под Парижем, где жила императрица Жозефина после развода с Наполеоном.

44

Аббат Бертран. — Аббат Сениваль хочет сказать, что он был бы так же беззаветно предан Наполеону, как генерал Бертран, который последовал за свергнутым императором на о. Эльбу и на о. Св. Елены, а в 1840 году перевез его останки во Францию.

45

Мемориал — дневник, который вел на о. Св. Елены секретарь Наполеона Лас Каз, записавший беседы с императором и его суждения по самым различным вопросам.

46

Думерг Гастон (1863–1937) — президент Франции с 1924 по 1931 год.

47

Думер Поль (1857–1932) — президент Франции, избранный в 1931 году; был вскоре убит.

48

Владимир д’Ормессон (1888–1973) — французский писатель, дипломат, член Французской Академии.

49

«Будь ты со мной» (нем.).

50

Будь ты со мной — я с радостью пойду

Навстречу смерти и покою… (нем.)

51

Ах, как радостна была бы для меня кончина,

Если бы ты закрыла мне глаза

Своими прекрасными руками (нем.).

52

Перестаньте, пожалуйста… Дети слушают… (англ.)

53

«Земляной орех» (англ.).

54

Из ничего (лат.).

55

«Женщина у окна» — роман французского писателя Дриё Ла Рошеля (1930).

56

«Контрапункт» — роман английского писателя Олдоса Хаксли (1928).

Table of Contents

Андре Моруа Семейный круг

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания Е. А. Гунста

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56