- Жорж Сименон

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- notes

- 1

- 2

Жорж Сименон

«Красный свет»

I

Он называл это «войти в туннель» — выражение, которое придумал для себя и никогда не употреблял в разговорах, особенно с женой. Он точно представлял, что оно означает и что такое «находиться в туннеле», но странное дело: оказываясь там, он не желал себе в этом признаться, разве что на несколько секунд, да и то слишком поздно. Он нередко пытался установить задним числом тот момент, когда туда вошел, но этого ему не Удавалось.

Сегодня, к примеру, начиная уик-энд перед Днем труда, он был в прекрасном настроении. Так случалось и прежде. Так случалось, однако, и тогда, когда уикэнд заканчивался довольно скверно. Впрочем, предполагать, что такой конец неизбежен, не было никаких оснований.

В пять он вышел из конторы на Медисон-авеню и три минуты спустя встретился с женой в маленьком баре на 45-й улице: она пришла раньше и, не дожидаясь его, заказала себе мартини. В едва освещенном зале сидели всего несколько завсегдатаев. По правде сказать, он не заметил ни одного знакомого лица: в эту пятницу люди с еще большей поспешностью, чем в другие, устремлялись к поездам и машинам, увозившим их к морю или за город.

Дождя еще не было, но с утра, а вернее, уже три дня, тучи так плотно обложили небо и воздух стал так влажен, что бледно-желтое солнце просматривалось как сквозь матовое стекло. Бюро погоды обещало грозы в отдельных местах и похолодание к ночи.

— Устал?

— Не очень.

Летом, когда дети были в лагере, они встречались здесь каждый вечер в один и тот же час, садились за стойкой на одни и те же табуреты, и Луи обслуживал их, подмигнув вместо приветствия и не дожидаясь заказа.

Разговор они начинали не сразу. Один протягивал другому сигарету. Иногда Ненси придвигала к нему вазочку с арахисом, иногда он предлагал ей маслины, и они рассеянно поглядывали на тусклый прямоугольный экранчик телевизора, висевшего довольно высоко в правом углу бара.

— Успеешь принять душ до отъезда?

Такая уж у нее манера заботиться о муже. Она никогда не забывала спросить, не устал ли он, вглядываясь при этом в него, как вглядываются в прихворнувшего или просто слабенького ребенка. Его это тяготило. Он знал, какой сейчас у него «привлекательный» вид: рубашка прилипла к телу, на подбородке отросшая за день щетина, и на дряблой от жары коже волоски кажутся особенно темными. Жена наверняка уже заметила влажные круги под мышками.

Это тем более досадно, что сама она так же свежа, как утром, когда уходила из дома. Ни за что не заподозришь, что она целый день провела в конторе, — ее можно принять за одну из тех женщин, что встают часа в четыре пополудни и впервые появляются на людях не раньше шести.

Луи осведомился:

— Едете за детьми?

Стив кивнул.

— В Нью-Гэмпшир?

— Нет, в Мэн.

Сколько же в Нью-Йорке и его предместьях родителей, которые сегодня вечером помчатся на север за чадами, отдыхающими в каком-нибудь лагере? Сто тысяч? Двести? Возможно, больше. Надо посмотреть газеты — где-нибудь в конце полосы опубликована точная цифра. А ведь, кроме того, есть малыши, которые провели лето у бабушек и теток в деревне или на берегу моря.

Так всюду — от океана до океана, от канадской границы до мексиканской.

На экране телевизора гражданин без пиджака, с очками в толстой черепаховой оправе, от которых ему вроде как было еще жарче, непререкаемо и мрачно вещал:

— Национальный совет по безопасности движения предусматривает сегодня появление на дорогах от сорока до сорока пяти миллионов автомобилистов. Вероятное число жертв катастроф со смертельным исходом оценивается на период до конца понедельника в четыреста тридцать пять человек.

И перед тем, как уступить место рекламе пива, скорбно заключил:

— Постарайтесь не оказаться среди них. Будьте осторожны.

Почему 435, а не 430? Или 440? Всю ночь, а потом еще завтра и послезавтра эти предупреждения будут повторяться между обычными программами и под конец станут похожи на спортивный репортаж. Стив вспомнил голос диктора в прошлом году, когда они воскресным вечером возвращались с детьми из Мэна:

— В настоящее время, несмотря на столкновение самолетов над Вашингтонским аэропортом, увеличившее общее число жертв на тридцать два человека, оно все еще ниже предсказанной экспертами цифры. Но будьте осторожны: уик-энд не кончился.

Не заказать ли второй мартини, колебался Стив. Обычно они с Ненси пили по одному, кроме тех случаев, когда обедали в городе, а потом отправлялись в театр.

Отчего бы и нет? Только чтобы взбодриться и не из-за жары, а просто так. Или, вернее, потому, что это не обычный уик-энд. Когда они вернутся из Мэна, лето и каникулы скоро забудутся, пойдет зимняя жизнь, день начнет уменьшаться, из-за детей ему придется сразу после конторы спешить домой — словом, существование усложнится: никаких отклонений от заведенного порядка.

Разве из-за этого не стоило пропустить стаканчик? Он не сказал ни слова, не шевельнулся, не подал знака Луи, и все-таки Ненси, прочитав его мысли, соскользнула с табурета:

— Расплачивайся! Пора ехать.

Его не оскорбил ее тон. Разве что слегка огорчил или задел. Неудобно перед Луи: он прекрасно все понял.

До стоянки, где они парковали машину днем, им нужно было пройти всего две улицы; минуешь 3-ю авеню, и можно считать, что воскресенье уже наступило.

— Хочешь я поведу? — предложила Ненси.

Он отказался, сел за руль и направился к Кингсборобридж, где машины шли впритык одна к другой.

Метров через двести он увидел на обочине, у самого тротуара, перевернутый автомобиль, на асфальте сидела женщина, вокруг толпились люди, а полисмен в ожидании «скорой помощи» силился ликвидировать образовавшуюся пробку.

— Нет смысла выезжать слишком рано, — сказала Ненси, вытаскивая из сумочки сигареты. — Час-другой, и основной поток схлынет.

Настроение у Стива оставалось хорошим. Не испортилось оно и когда они заехали к себе в Скоттвилл, новый жилой район в центре Лонг-Айленда.

— Ты не против, если поедим холодного?

— Так даже лучше.

С возвращением детей дом тоже изменится. Летом Стив всегда испытывал ощущение пустоты, словно у них с Ненси не было никакой причины оставаться здесь вдвоем, находиться в той или другой комнате, и они часто задумывались, чем заполнить свободные вечера.

— Готовь сандвичи, а я сгоняю за сигаретами.

— Зачем? Вон возьми в буфете.

— Заодно, чтобы не терять времени, заправлюсь горючим и маслом.

К его удивлению, она не возразила. Он действительно остановился у станции обслуживания. Пока проверяли давление в камерах, он влетел в итальянский ресторан, решив пропустить стаканчик виски прямо у стойки.

— Шотландское?

— Нет, ржаное.

Ржаного он не любил. Просто выбрал то, что покрепче: ночью ему наверняка не представится больше возможности выпить — им ведь много часов катить по автостраде.

Можно ли считать, что тогда-то он и вошел в туннель? Он выпил всего два стаканчика — не больше, чем когда они ходили в театр, и Ненси пила то же, что он. Тем не менее, когда Стив вернулся, она окинула мужа подозрительным взглядом:

— Сигареты купил?

— Ты же сказала, что в буфете есть. Заправился, давление проверил.

— Сигареты купим по пути.

Сигарет в доме не оказалось: Ненси или ошиблась, или нарочно соврала ему.

Он направился в ванную, но жена остановила его:

— Душ примешь после еды, пока я мою посуду.

Она, конечно, не командовала, но строила совместную жизнь на свой лад, словно иначе и быть не может.

Он не прав. Он сознавал, что не прав. Выпив стаканчик-другой, он начинал смотреть на жену иными глазами, и его раздражало даже то, что обычно казалось в порядке вещей.

— Прихвати-ка твидовую куртку и плащ.

У дома напротив сосед прилаживал к машине прицеп с лодкой, а его жена, с лицом, покрасневшим от недавнего пребывания на солнце, в светло-голубых шортах, обтягивавших широкие бедра, стояла на тротуаре с удочками.

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

— Мне не терпится увидеть, не подрос ли опять Ден.

В прошлом месяце я убедилась, что он вытянулся, а ноги стали на вид еще более тощими.

— Возраст такой.

Ничего необычного не произошло. Он принял душ, оделся, потом жена напомнила, что надо выключить электрический счетчик в гараже, и в свою очередь проверила задвижки на окнах.

— Выносить чемоданы?

— Проверь, хорошо ли они заперты.

Несмотря на ветер и затянутое тучами небо, он сел за руль в уже пропитанной потом рубашке, хотя только что надел чистую.

— Едем той же дорогой, что в прошлый раз?

— Мы же зареклись ездить по ней.

— И все-таки она самая удобная.

Меньше чем через четверть часа они увязли в каше из машин, которые то с необъяснимыми задержками, то с почти бешеной скоростью тысячами двигались в одном направлении.

В начале Меррит-Паркуэй их впервые застала гроза.

Еще не окончательно стемнело, и машины включили только задний свет. В направлении на север они шли по три в ряд между белыми полосами; в обратном их, естественно, было намного меньше. Слышались лишь постукивание дождевых капель по стальным крышам салонов, однообразный плеск под колесами, откуда взлетали струи воды, да надоедливый скрип стеклоочистителей.

— Ты уверен, что не устал?

— Вполне.

— Хорошо бы тебе встать в третий ряд.

— Попробую.

— Не сейчас. За нами идет какой-то псих.

В темноте за стеклами мчавшихся машин возникали лица, и на всех читалось одинаковое напряжение.

— Сигарету?

— С удовольствием.

Когда он сидел за рулем, она всегда подавала сигарету уже зажженной.

— Радио включить?

— Как хочешь.

Приемник ей пришлось сразу же выключить: он трещал из-за грозы.

Поддерживать разговор уже не стоило: непрерывный шум вынуждал повышать голос, и это быстро утомляло.

Устремив взгляд прямо перед собой, Стив искоса поглядывал на бледный в сумерках профиль Ненси. Несколько раз осведомился:

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

Однажды она добавила:

— А ты?

— О детях, — отозвался он.

Не правда. На самом деле он тоже не думал ни о чем определенном. Точнее, жалел, что удалось встать в третий ряд: теперь перестроиться будет трудно — жена обязательно спросит зачем. А ведь сейчас, когда они съедут с автострады, вдоль дороги пойдут бары. Было ли хоть раз, чтобы, отвозя или привозя детей, он не сделал несколько остановок и не пропустил на каждой по стаканчику? Только однажды, три года назад; накануне у них с Ненси произошла ужасная сцена, измучившая обоих, и уик-энд неожиданно превратился во второе свадебное путешествие.

— Грозу, кажется, проскочили.

— Тебе не холодно?

— Нет.

Воздух посвежел. Стив чувствовал, как рукав рубашки вздувается на локте, высунутом из окна машины.

— А тебе?

— Пока нет. Попозже надену плащ.

Почему время от времени у них появляется потребность переброситься несколькими словами? Чтобы успокоить себя? Но что же тогда их страшит?

— Гроза прошла. Попробую включить приемник.

Зазвучала музыка. Ненси протянула мужу новую сигарету, откинулась на спинку сиденья и тоже закурила, пуская клубы дыма над головой.

— …Специальный выпуск автоклуба штата Коннектикут.

Они находились в Коннектикуте, миль за пятьдесят от Нью-Лондона.

— Уик-энд перед Днем труда унес свои первые в Коннектикуте жертвы. Сегодня вечером, в девятнадцать сорок пять, на перекрестке Первой и Сто восемнадцатой дороги в Дарьене машина, управляемая Мак-Кильеном из Нью-Йорка, столкнулась с грузовиком некоего Роберта Остлинга. Мак-Кильен и его пассажир Джон Роу погибли. Водитель грузовика не пострадал. Десять минут спустя в тридцати милях от места происшествия машина, ведомая…

Он повернул переключатель. Жена открыла рот, собираясь что-то сказать, но промолчала.

Обратила ли она внимание на то, что он — как можно незаметней для нее — сбросил газ?

Он не испытывал ни волнения, ни страха. Только нервы натянуты: с обеих сторон навязчивый шум колее» через каждые сто метров навстречу несутся фары, и тебе кажется, что ты в плену у этого потока и не в силах выскользнуть из него ни влево, ни вправо и хотя бы снизить скорость; в боковом зеркале отражается тройная цепочка огней следующих за тобой — бампер к бамперу — машин.

Справа замелькали неоновые вывески — единственные признаки жизни, если не считать бензоколонок. Не будь их, могло бы показаться, что широкое шоссе повисло над бесконечностью, где только мрак и безмолвие. Невидимые города и селения притаились где-то вдалеке, и лишь расплывчатый красноватый отблеск на небе изредка позволял догадываться об их существовании. Рестораны и бары, возникавшие в темноте через каждые пять — десять миль, да красные, зеленые, голубые буквы над ними — реклама различных марок пива — вот и все, что напоминало вблизи о реальности мира. Стив шел теперь во втором ряду. Он перестроился потихоньку, так что жена ничего не заметила. Потом, воспользовавшись неожиданно возникшим интервалом между машинами, скользнул в первый ряд.

— Что ты делаешь?

Он чуть не проскочил мимо бара с неоновой вывеской «Маленький коттедж» и, спохватившись, затормозил так резко, что задняя машина круто вывернула и из нее вылетел целый залп брани. Водитель даже показал ему через окно кулак.

— Мне в туалет, — объяснил Стив самым обычным тоном, остановившись на лужайке. — Пить хочешь?

Так случалось нередко. Она ждала его в машине.

Распахнув дверь, он сразу почувствовал себя другим человеком. Остановился, осмотрел зал, погруженный в оранжевую полутьму. Бар походил на любое такое же придорожное заведение и мало чем отличался от бара Луи на 45-й улице: тот же телевизор в углу, те же запахи, те же отражения в зеркалах.

— Сухой мартини с лимонной цедрой, — сказал он, когда бармен повернулся к нему.

— Простой?

— Двойной.

Не задай ему бармен вопрос, он, вероятно, ограничился бы простым. Но, пожалуй, стоит взять двойной: жена вряд ли даст ему снова остановиться.

Стив нерешительно посмотрел на дверь туалета, для очистки совести направился туда и прошел мимо очень смуглого человека, который говорил по телефону, прикрывая трубку рукой. Голос у него был хриплый.

— Да. Повтори ему, что я тебе сказал, и все. Он поймет. Кому я говорю — поймет! Перестань морочить мне голову.

Стиву хотелось бы задержаться и послушать, но мужчина, не прерывая разговора, следил за ним недобрым взглядом.

Он вернулся в бар, двумя глотками осушил стакан, нащупал в кармане мелочь. Промолчит ли Ненси и теперь? Разве недостаточно, что он не может из-за нее задержаться здесь на несколько минут, посмотреть на людей, малость встряхнуться?

Не вошел ли он только что в туннель? А может, находится в нем с самого отъезда из Лонг-Айленда? Он этого не ощущал. И считал себя самым трезвым человеком на земле: во всяком случае, такое мизерное количество спиртного не может на него подействовать.

Почему же тогда он чувствовал себя смущенным, виноватым, когда подошел к машине и распахнул дверцу, не глядя на жену? Она ни о чем не спросила. Опять молчит!

— Уф! Полегчало, — процедил он сквозь зубы и включил мотор.

Ему показалось, что на шоссе стало просторнее, а ритм движения замедлился, и это ощущение было таким явственным, что он обогнал несколько машин, ехавших действительно слишком медленно. Даже «скорая помощь», промчавшаяся навстречу, не насторожила Стива: все его внимание было поглощено возникшими впереди странными огнями, а затем белыми столбиками ограждения.

— Объезд, — спокойно, пожалуй, чересчур невыразительно объявила Ненси.

— Вижу.

— Влево.

Стив покраснел: он чуть было не свернул направо.

— Сколько ни ездим по этой дороге — вечно объезд, — проворчал он. — Неужели нельзя ремонтировать шоссе зимой?

— Под снегом? — все тем же тоном спросила она.

— Ну осенью! Во всяком случае, не тогда, когда на дорогах сорок миллионов автомобилистов.

— Ты проскочил развилку.

— Какую еще развилку?

— Ту, где указатель «К автостраде».

— А как же остальные, те, что позади нас? — съязвил он.

За ними и впрямь шли машины. Правда, их было меньше, чем прежде.

— Не все же едут в Мэн.

— Не беспокойся. В Мэн я тебя доставлю.

Через минуту он торжествовал: они выехали на магистраль.

— Ну, убедилась? А ты мне про указатель!

— Это не дорога номер один.

— Посмотрим.

Сама уверенность жены, спокойствие, с которым она ему отвечала, доводили его до белого каления. Он не унимался:

— Ты же никогда не ошибаешься, так ведь?

Она промолчала, и это еще больше обозлило его.

— Отвечай! Выкладывай, что у тебя на уме.

— А ты не забыл, как мы однажды дали крюк в шестьдесят миль?

— Зато оторвались от основной массы машин.

— Случайно.

— Послушай, Пеней, если хочешь ссориться, говори прямо.

— Вовсе не хочу я ссориться. Просто пытаюсь определить, где мы находимся.

— За рулем я. Сделай одолжение, не вмешивайся.

Она смолкла. Он тоже не узнавал дорогу, на которую они выехали: полотно ее сузилось, покрытие стало хуже, бензоколонки исчезли. В небе опять погромыхивала гроза.

Не спеша Ненси вытянула из перчаточного ящика карту и включила подсветку приборного щитка.

— Мы где-то между Первой и Восемьдесят второй; номера дороги не разобрать, но ведет она к Норчиву.

Ненси пыталась прочесть надпись на указателе, внезапно возникшем из мрака, но опоздала: редкие огни поселка уже остались позади, и теперь машина шла лесом.

— Ты в самом деле не хочешь повернуть назад?

— Нет.

Держа карту на коленях, она закурила сигарету, но ему не предложила.

— Бесишься? — спросил он.

— Я?

— Да, ты. Сознайся, бесишься, и только потому, что я, на свое несчастье, взял в сторону и нам приходится делать объезд в несколько миль… Но, насколько помнится, совсем недавно ты сказала, что времени у нас предостаточно.

— Осторожно!

— В чем дело?

— Ты чуть не въехал на откос.

— Значит, не умею вести машину?

— Я этого не говорила.

И тут, неизвестно почему, его прорвало:

— Может быть, и не говорила, зато я скажу кое-что, и тебе полезно будет раз навсегда запомнить мои слова, милочка.

Самое интересное: он даже не знал, что ей сейчас выложит. Просто подбирал что-нибудь поувесистей, покатегоричней: жену давно пора осадить.

— Понимаешь, Ненси, ты жуткая зануда и, пожалуй, единственная, кто этого не замечает.

— Будь добр, следи за дорогой.

— Хорошо. Буду следить за дорогой, буду вести машину плавно и осторожно, чтобы не сбиться с пути.

Надеюсь, понимаешь, о каком пути я говорю?

Ему казалось, что он нашел очень точную, ослепительно неопровержимую формулу. Словом, сделал чуть ли не открытие. Все плохое в Ненси объясняется в конечном счете тем, что она всегда идет прямым путем, не позволяя себе никаких отклонений.

— Не понимаешь?

— А так ли это необходимо?

— Что? Так ли необходимо знать, что я думаю? Господи, да ведь это же помогло бы тебе сделать над собой усилие и понять наконец окружающих, а значит облегчить им жизнь. Например, мне. Не уверен, впрочем, интересует ли это тебя.

— Ты не позволишь мне сесть за руль?

— Ни в коем случае. Допусти на минуту, что можно думать не только о себе и пребывать убежденной в своей правоте, а хоть раз посмотреть на себя в зеркало и задаться вопросом…

Он старательно пытался выразить то, что испытывал и чувствовал все, как ему казалось, одиннадцать лет их брака. Такое случалось с ним не впервой, но только сегодня он — это было его твердое убеждение — сделал открытие, которое поможет ему все объяснить. Должна же Ненси наконец понять! Может быть, поняв, она научится видеть в нем мужчину?

— Разве есть что-нибудь нелепей жизни, похожей на поезд, который неизменно следует по одной и той же колее, по тем же рельсам? Так вот, сейчас на шоссе мне показалось, что я поезд. Другие машины останавливаются где угодно, из них выходят мужчины, им не надо просить разрешения выпить кружку пива.

— Ты пил пиво?

Поколебавшись, он предпочел откровенность:

— Нет.

— Мартини?

— Да.

— Двойной?

Он бесился: почему он обязан ей отвечать?

— Да.

— А до этого? — с пристрастием допрашивала пеней.

— До этого?

— Да, до отъезда?

— Не понимаю.

— Что ты пил, пока заправлялся?

На этот раз он солгал:

— Ничего.

— Ну-ну.

— Не веришь?

— Очевидно, двойной мартини подействовал на тебя сильней, чем обычно.

— По-твоему, я пьян?

— Так ты обычно разговариваешь, когда выпьешь.

— Я говорю глупости?

— Не знаю, но меня ты ненавидишь.

— Почему ты не хочешь понять?

— Что?

— Что это не правда, что я тебя люблю и был бы с тобой совершенно счастлив, если б ты обращалась со мной как с мужчиной.

— То есть давала тебе напиваться во всех придорожных кабаках?

— Вот видишь.

— Что?

— Ты выискиваешь самые обидные слова. Нарочно все раздуваешь. Разве я пьяница?

— Нет. За пьяницу я никогда бы не вышла.

— Часто выпиваю?

— Нет, редко.

— Даже не каждый месяц. Может быть, раз в три месяца.

— Что же тогда с тобой?

— Со мной ничего не было бы, не смотри ты на меня как на последнего подонка всякий раз, когда мне хочется хоть на один вечер вырваться из привычной колеи.

— Она тебя тяготит?

— Я этого не сказал… Возьми, к примеру. Дика. Дня не проходит, чтобы он не лег спать в лучшем случае полупьяным. А ты все-таки считаешь его интересным парнем. И разговариваешь с ним всерьез, даже когда он под мухой.

— Во-первых, он мне не муж…

— А во-вторых?

— Перед нами грузовик.

— Вижу.

— Помолчи минутку. Мы подъезжаем к перекрестку, и я хочу прочесть, что написано на указателе.

— Тебе неприятно говорить о Дике?

— Нет.

— Жалеешь, что вышла не за него, а за меня?

— Нет.

Они снова очутились на шоссе с двухрядным движением; машины шли значительно быстрее, чем при выезде из Нью-Йорка, и яростно обгоняли друг друга. Ненси включила радио — вероятно, надеясь заставить Стива замолчать. Передавали последние известия — было 23 часа.

— …Полиция полагает, что бежавший прошлой ночью из уголовной тюрьмы Синг-Синг[1] Сид Хэллиген, которого до сих пор не удалось задержать…

Ненси выключила приемник.

— Зачем ты выключила?

— Думала, тебе неинтересно.

Да, передача его не интересовала. Он никогда не слышал о Сиде Хэллигене, не знал даже, что накануне из Синг-Синга бежал заключенный. Радио навело его лишь на одну мысль — он вспомнил о человеке с неподвижным и злобным взглядом, который, прикрыв ладонью трубку, звонил в баре по телефону. Все это ерунда. Важно одно: она выключила радио, не спросив его. Именно такие ничтожные мелочи…

О чем шла речь, когда она прервала их спор? О Дике Лоуэле, женатом на подружке Ненси, — обеим парам случалось иногда провести вечер вместе.

Вздор! Зачем спорить? Разве Дика заботит мнение жены? Он, Стив, сам во всем виноват — вечно боится, как бы Ненси чего не подумала, вечно ждет ее одобрения.

— Что ты делаешь?

— Как видишь, останавливаюсь.

— Послушай…

Выглядел бар довольно невзрачно, машины, стоявшие перед ним, были как на подбор — старые, сильно изношенные; именно поэтому Стив и выбрал его.

— Если ты выйдешь, предупреждаю: дальше поеду одна, — отчеканила Ненси.

Он вздрогнул как от удара. С минуту недоверчиво смотрел на нее, но жена выдержала его взгляд. Она оставалась такой же подтянутой, как при отъезде из Нью-Йорка. «Не баба, а консервированный огурец», — грубо подумал он.

Возможно, все кончилось бы ничем и он сдался бы, но тут Ненси добавила:

— Доберешься до лагеря автобусом.

Он почувствовал, что губы его кривит недобрая усмешка, протянул руку, вытащил ключ зажигания и, невозмутимый, как Ненси, сунул его в карман.

Такого с ними еще не случалось. Но отступать Стив не мог. Ее пора проучить — он убежден в этом.

Стараясь не глядеть на жену, он вышел из машины, захлопнул дверцу и возможно более твердым шагом направился к бару. На пороге обернулся, посмотрел назад, но она не шевельнулась, за стеклами был виден лишь ее бледный профиль.

Он вошел. Лица, искаженные в табачном дыме, как в кривых зеркалах ярмарочного балагана, повернулись к нему, и, опустив руку на стойку, он почувствовал, что она липкая от спиртного.

II

На те несколько секунд, что он шел от двери до стойки, разговоры смолкли. Гул, только что наполнявший комнату, стих внезапно, как оркестр: никто не тронулся с места, все лишь проводили вошедшего глазами — без враждебности, без любопытства и, казалось, без всякого выражения на лице.

Как только он оперся ладонью о стойку, а бармен протянул волосатую руку за грязной тряпкой и вытер прилавок, жизнь возобновилась, и Стивом вроде бы перестали интересоваться.

Атмосфера произвела на него впечатление: этот бар сильно отличался от обычных придорожных заведений.

Вероятно, неподалеку расположен поселок или небольшой городок, возможно, завод: здесь говорили с разными акцентами, и рядом со Стивом на стойку облокотились два негра.

— Что будем пить, приезжий? — осведомился бармен.

Насмешки в вопросе не чувствовалось. Тон был дружелюбный.

— Ржаное, — буркнул Стив.

Нет, на этот раз не потому, что оно — самое крепкое: просто, заказав шотландское, он сразу выделился бы из общей массы. Он не намерен надолго оставлять Ненси одну. Но и вернуться к машине слишком быстро тоже нельзя, иначе он потеряет преимущества занятой им позиции.

Он слегка стеснялся проявленной им непреклонности.

Еще немного, и ему станет стыдно, хотя в глубине души он убежден, что вправе так поступать, а жена заслуживает урока. Из-за нее он почти не бывал в подобных заведениях и теперь жадно вдыхал острый запах спиртного, посматривал на темно-зеленые стены, украшенные старыми лубочными картинками, и неопрятную кухню, за открытой дверью которой женщина с падавшими на лицо прядками седых волос чокалась с двумя другими женщинами и мужчиной.

Над стойкой висел большой телевизор старого образца, но дрожащие, словно испещренные штрихами изображения на экране напоминали кадры очень давних фильмов, и никто ими не интересовался. Вокруг горланили.

В углу за стойкой, ни на кого не глядя и прижавшись щекой к щеке, сидела влюбленная парочка неопределенного возраста, безмолвная и неподвижная, как на фотографии.

Ненси этого никогда не понять. Он и сам затруднился бы объяснить, что ей следует понимать. Она вообразила, что он остановился тут, чтобы выпить; это не совсем так, но Ненси ни за что не поступится своей убежденностью, позволяющей ей всегда напускать на себя вид человека, который кругом прав.

Он на нее не сердился. Подумал, не плачет ли она, чего доброго, одна в машине, вытащил из кармана доллар и положил на прилавок. Пора уходить. Он пробыл в баре минут пять. На экране крупным планом показали четырехлетнюю девчушку, скорчившуюся в шкафу, рядом с метлами и ведрами, но слов диктора Стив не расслышал; затем этот кадр сменился изображением магазина с разбитой витриной.

Стив взял сдачу и собирался уже повернуться, как вдруг кто-то коснулся пальцем его плеча и медленно проговорил:

— Еще стаканчик за мой счет, дружище.

Это был сосед справа, на которого он не обратил внимания. Мужчина сидел один, опершись локтями на стойку, и когда Стив взглянул на него, в свою очередь, посмотрел на Стива с какой-то слишком нарочитой твердостью. Выпил он, должно быть, крепко. Язык у него заплетался, движения были такими осторожными, словно он опасался потерять равновесие.

Стива подмывало уйти, объяснить, что его ждет жена.

Мужчина, угадав его мысль, повернулся к бармену, указал на два пустых стакана, и тот подал Стиву знак, который означал: «Можно не отказываться!» — или, пожалуй, даже: «Лучше не отказываться».

Это не буйный пьянчуга. Да и пьянчуга ли вообще?

Рубашка белая, такая же чистая, как у Стива; волосы светлые, аккуратно подстриженные; загорелое лицо подчеркивает голубизну глаз.

Не сводя глаз с партнера, он поднял стакан; Стив чокнулся и залпом выпил.

— Благодарю, но моя жена…

Продолжать он не посмел: его остановила улыбка, скользнувшая по губам собеседника. Впечатление было такое, что этот мужчина, молча и в упор смотревший на него, знает все, понимает его как брат, читает по глазам его мысли.

Он, конечно, пьян, но в его опьянении чувствуется ироническая и горькая просветленность человека, достигшего Бог весть каких высот мудрости.

Стиву не терпелось вернуться к Ненси. В то же время он боялся обидеть этого парня, которого совершенно не знал и который на вид был почти одного с ним возраста.

Он повернулся к стойке и распорядился:

— Повторим.

Ему хотелось заговорить, но он не находил нужных слов. Что до соседа, то молчание его не смущало, и он продолжал с удовлетворением рассматривать Стива, словно они давние друзья и в словах уже не нуждаются.

Лишь когда сосед попытался дрожащей рукой зажечь сигарету, Стиву стало ясно, насколько тот пьян. Мужчина это заметил, усмехнулся, и его взгляд как бы сказал:

«Конечно, набрался. Даже слишком. Ну и что?»

Этот взгляд был настолько выразителен, что Стиву стало неудобно, словно его при всех раздели догола.

«Знаю. В машине ждет жена. Закатит тебе сцену. Ну и что?»

Может быть, он также угадал, что у них в Мэне двое детей в лагере? И дом на одном из участков Лонг-Айленда стоимостью пятнадцать тысяч долларов с рассрочкой на двенадцать лет?

Их связывает нечто общее, какое-то душевное родство, которое Стиву хотелось бы определить поточнее.

Но мысль, что жена ждет уже десять с лишним минут, может быть, даже четверть часа, приводила его в панику.

Он расплатился за виски, которым угостил незнакомца, неловко протянул руку, и тот пожал ее, глядя Стиву в глаза с такой настойчивостью, словно хотел сообщить некую тайну.

Стива проводили тем же безмолвием, какое воцарилось при его прибытии; так и не посмев обернуться, он распахнул дверь и увидел, что снова идет дождь. Отметил про себя, что перед баром стоят преимущественно небольшие грузовики, пробрался между ними к своей машине и растерянно остановился: жены в ней не было.

Сначала он решил, что Ненси вышла размять ноги, и стал осматриваться. Гроза и ливень прекратились, бодряще и ласково моросил мелкий прохладный дождик.

— Ненси! — вполголоса окликнул он.

Насколько видел глаз, на обочинах шоссе не было ни одного пешехода. Стив уже собирался вернуться в бар, объяснить, что произошло, и, может быть, позвонить в полицию, как вдруг, наклонившись к дверце, заметил на сиденье клочок бумаги. Страничка из записной книжки, рука Ненси:

«Еду автобусом. Счастливого пути!»

Ему захотелось вернуться в бар и на этот раз выпить с незнакомцем в свое удовольствие. Изменить намерение его побудило скопление огней метрах в пятнадцати впереди. Очевидно, там перекресток, где останавливаются автобусы, и жена безусловно пошла в этом направлении.

Возможно, он еще успеет догнать ее.

Стив повел машину, на ходу оглядывая обочины дороги, окаймленной, насколько можно было разглядеть в темноте, полями и пустырями.

Никого не заметив, он доехал до перекрестка и остановился у кафетерия, за стеклами которого виднелись ослепительно белые стены, металлическая стойка, несколько закусывавших посетителей.

Стив вбежал и осведомился:

— Остановка автобуса здесь?

Хозяйка, добродушная брюнетка, накладывая на тарелки горячие сосиски, ответила:

— Если вам на Провидено, вы опоздали. Пять минут как ушел.

— Вы не заметили молодую женщину в светлом костюме? Вернее, в габардиновом плаще.

Тут он вспомнил, что плаща в машине не было.

— Нет, к нам она не заходила.

Отчетливо сознавая, что смахивает на сумасшедшего, он все так же непроизвольно и возбужденно выскочил наружу. Он не стал узнавать, где находится, не посмотрел даже на карту, а вскочил в машину, резко дал газ и помчался по мокрой дороге.

Обычно автобусы делают не больше пятидесяти миль в час, поэтому он решил догнать ушедшую машину и ехать за ней до ближайшей остановки, а там упросить Ненси пересесть к нему и даже уступить ей, если она захочет, место за рулем.

Он не прав. Она тоже, но, как всегда, в этом не признается, и дело кончится тем, что он попросит прощения. Стив включил стеклоочистители, прибавил газу, и леденящий ветер, взъерошив ему волосы, заскользил по его затылку: два оконных стекла были опущены.

Не исключено, что в эти минуты, напряженно всматриваясь во мрак в надежде разглядеть задние огни автобуса, Стив не раз говорил вслух сам с собой. Он обогнал десятка полтора машин, и по крайней мере две из них резко отвалили в сторону при его приближении. От цифры 70 на спидометре Стива бросало в жар, и ему, пожалуй, даже хотелось, чтобы за ним погнался полицейский мотоцикл; на этот случай он сочинил целую историю: жена, которую надо во что бы то ни стало настигнуть, дети, ожидающие в Мэне. Как при таких обстоятельствах не нарушить правила?

Он проскочил другой, окруженный бензоколонками и залитый светом перекресток, где разветвлялись две дороги. На первый взгляд обе казались одинаково оживленными. Стив не сбавил скорость, чтобы выбрать нужное направление, и лишь миль через пятнадцать сообразил, что снова сбился с пути.

Еще недавно он готов был поклясться, что находится в Род-Айленде. Как и когда он повернул обратно? Стив ничего не понимал, но факт оставался фактом: он едет назад. На указателе стояло — Патмен, а это городок в Коннектикуте.

Состязаться с автобусом в скорости больше нет смысла. Теперь у Стива сколько угодно времени.

Его подмывало разыскать бар, где он недавно побывал, но вряд ли это удастся. Не важно, найдутся другие, сколько угодно других: он ведь теперь вроде как холостяк, никому не обязан отчетом и может останавливаться где захочет.

Досадно одно: не придется поговорить с тем парнем, что дотронулся пальцем до его плеча и угостил ржаным.

Стив по-прежнему убежден: они поняли бы друг друга.

Они не только однолетки, но и на вид-то одинаковы: оба светлокожие, оба блондины; пальцы, длинные, костлявые, с квадратными подушечками на концах, — и те похожи.

Интересно, этот тип из деревни или вырос в городе, как Стив?

Опыта у него, пожалуй, побольше. Явно не женат, а если и женат, то не слишком считается со своей половиной. Стив не удивился бы, узнав, что у незнакомца тоже есть дети, но он бросил их, как и мамашу.

Он, должно быть, дока в таких делах. Во всяком случае, не боится опоздать к девяти утра в контору, а вечером не попасть вовремя домой, чтобы отпустить приходящую няню.

Ведь когда Бонни и Ден не в лагере, то есть большую часть года, первым возвращается со службы и занимается ими не Ненси, а он, Стив. У жены ответственный пост — она правая рука мистера Шварца из фирмы «Шварц и Тейлор». Ее патрон появляется в конторе между десятью и одиннадцатью, затем у него почти ежедневно деловой завтрак, после чего он работает до шести-семи вечера.

Угадал ли этот человек из бара? Или просто прочел на лице у Стива? Чему тут, впрочем, удивляться? Поживешь вот так долгие годы, и у тебя обязательно появится соответствующее выражение.

А машина? Зарегистрирована она, правда, на его имя, но по вечерам возвращается на ней в Скоттвилл не он, а жена. У той на все объяснение найдется. Нужно, видите ли, считаться с ее положением в фирме: у нее такая ответственная должность, что, когда родились дети и Стив предложил жене уйти с работы, сам м-р Шварц не поленился приехать к ним и уговорить Ненси вернуться.

Стив освобождался ровно в пять. Сразу мчался к метро на Лексингтон-авеню, кое-как протискивался через толпу, сходил в Бруклине и бежал на остановку, чтобы не пропустить автобус, который останавливается возле их дома.

Отнимало это минут сорок пять, не больше, но Аиду, негритянку, присматривавшую за детьми после школы, он заставал уже в шляпе. Она дорожила временем. Им все дорожат. Только его время ничего не стоит.

«Алло! Это ты? Я задерживаюсь. Буду не раньше семи — половины восьмого. Покорми, пожалуйста, детей и уложи спать».

Стив был сейчас на дороге № 6, милях в десяти от Провиденса, вряд ли больше, но ему пришлось сбавить скорость: он попал в поток машин. О чем думали за рулем мужчины, которых он видел? В большинстве случаев рядом сидели жены. Кое у кого на заднем сиденье спали дети. Ему казалось, что он всюду ощущает томительную скуку, свойственную залам ожидания; порой до него доносились обрывки музыки или нарочито внушительный голос диктора.

Ему хотелось выпить кружку холодного пива, но теперь, когда его ничто не удерживало, он не спешил с выбором. Последний бар оставил у Стива нечто вроде ностальгии; он решил найти такой же другой и проезжал не останавливаясь мимо слишком современных зданий с чересчур броскими вывесками.

Его обогнал полицейский джип с включенной сиреной, потом «скорая помощь», следом за ней вторая, а еще чуть дальше он, как и вся вереница машин, перешел на малую скорость, огибая два автомобиля, буквально взгромоздившихся друг на друга.

Он успел заметить мужчину в такой же белой, как у него или незнакомца из бара, рубашке, с растрепанной шевелюрой и кровоподтеками на лице. Мужчина объяснялся с полицейским, указывая рукой куда-то в пространство.

Сколько смертельных исходов предсказывали эксперты на этот уик-энд? Стив только помнит: 435. Значит, он не пьян. Недаром же он давал семьдесят миль в час — и ни малейшей поломки.

В душной полутьме автобуса, среди забывшихся тяжелым сном пассажиров, Ненси наверняка пожалеет о своем решении. Соприкасаясь с толпой, она всегда испытывает нечто вроде брезгливости. Сейчас ее безусловно подташнивает от запаха пота и фамильярности попутчиков. Зайди жена за ним в бар, ей там тоже было бы не по себе. Она, видимо, не чужда снобизма.

Стив отъехал на милю-другую от места аварии, из-за которой создалась пробка, и лишь тогда затормозил у края дороги, где почти бок о бок стояли два здания: крикливо размалеванная гостиница с фиолетовой неоновой вывеской и одноэтажный деревянный дом, подделка под старинную бревенчатую хижину с незастроенным участком для стоянки машин перед входом.

Дом он и выбрал. А вот еще одно доказательство того, что он не пьян: он не забыл вытащить ключ зажигания и выключить фары.

На первый взгляд бар не казался таким невзрачным, как предыдущий. Изнутри он тоже был стилизован под бревенчатую хижину: деревянные, закопченные годами стены, толстые потолочины, полки с оловянными и фаянсовыми кувшинами, небольшая коллекция ружей времен Революции.

Хозяин, шарообразный человечек с лысым черепом и в белом фартуке, сохранил легкий немецкий акцент. За стойкой высилась бочка с насосом, пиво разливали в огромные кружки.

Стив помедлил, нашел себе место у стойки и молча указал хозяину на насос. Потом обвел глазами зал, словно кого-то ища.

Может быть, сам того не сознавая, он и впрямь кого-то ищет. Вместо телевизора здесь ярко-желтая с красным радиола, блестящие рычаги которой меняют пластинки с завораживающей медлительностью. Одновременно с радиолой за стойкой работает портативный коричневый приемничек — очевидно, для развлечения хозяина: как только выдается свободная минута, тот наклоняется к нему и слушает.

Стив большими глотками, как человек, истомленный жаждой, выпил пиво, утер рот рукой и сразу, не колеблясь, бросил:

— Ржаного.

Он сел боком на табурет и уперся локтями в стойку, точь-в-точь как незнакомец из того бара.

У Стива такие же голубые глаза, только чуть темнее, такие же широкие плечи, такие же вздувающие рукава бицепсы.

Теперь он пил не торопясь, прислушиваясь к разговору двух мужчин справа. Они были пьяны. Здесь все были более или менее пьяны, и по временам откуда-то доносился взрыв смеха или звон разбитого об пол стакана. Он жадно ловил обрывки передаваемых по радио сообщений. Снова последние известия. Диктор перечислял несчастные случаи. В одном была виновата молния — ударила в дерево, и оно рухнуло на проходящую машину.

Потом пошла политика, но Стив не услышал: ему вдруг захотелось дотронуться до плеча соседа слева и по возможности тем же голосом, с тем же непроницаемым лицом, что его недавний собутыльник, бросить: «Еще один за мой счет, дружище».

Оно и понятно: его сосед тоже, видимо, одинок. Только в отличие от предыдущего этот не выглядит пьяным и кружка пива перед ним на три четверти полна.

Да и физически он другого типа. Брюнет, удлиненное лицо, бледная матовая кожа, черные глаза; пальцы, которыми он время от времени вынимает сигарету изо рта, на редкость худые и гибкие.

Когда Стив вошел, он посмотрел на него и сразу же отвел глаза. Потом полез за очередной сигаретой, обнаружил, что пачка пуста, слез с табурета и сходил к автомату за новой.

Тогда-то Стив и заметил, что на соседе очень большие грубые фермерские башмаки, заляпанные грязью и дисгармонирующие с его обликом. Он был без пиджака и галстука, в одной хлопчатобумажной рубашке и темных брюках на широком ремне.

Несмотря на тяжелую обувь, походка у него была по-кошачьи мягкая. По дороге к автомату и обратно он никого не задел, потом с сигаретой в зубах вновь забрался на табурет и метнул быстрый взгляд на Стива, уже раскрывшего рот, чтобы заговорить.

Стиву было просто необходимо с кем-нибудь перемолвиться. Раз уж Пеней так себя повела, эта ночь принадлежит ему. Благоприятный случай, который, может быть, никогда не повторится! Кстати о Ненси: только бы не забыть, пока голова еще ясная, позвонить Кинам часов в пять-шесть утра. К этому времени жена уже приедет в лагерь. Как и в прошлые два раза, Кины забронировали для них комнату или, на худой конец, койку в одном из бунгало: в уик-энд перед Днем труда бессмысленно искать ночлег в окрестностях. И в окрестностях, и в других местах. На всей территории Штатов везде одно и то же.

— Сорок пять миллионов за рулем! — негромко усмехнулся он. Нарочно, чтобы привлечь внимание соседа. — Сорок пять миллионов как с цепи сорвавшихся мужчин и женщин на дорогах!

Собственные слова неожиданно ошеломили его, и он призадумался, не переставая поглядывать на черноволосого парня слева.

— Такого ни в одной другой стране не увидишь!

Четыреста тридцать пять покойников в понедельник вечером!

Наконец он отважился на жест, «который ему так хотелось сделать, и осторожно коснулся плеча мужчины.

— По стаканчику со мной, а?

Тот обернулся, не удостоив его ответом, но Стива уже понесло: он подозвал хозяина, прильнувшего к приемничку, и поднял два пальца.

— Два.

— Чего два?

— Спросите, что он выпьет?

Молодой человек отрицательно покачал головой.

— Два ржаного, — упорствовал Стив.

Он не обиделся: недавно он тоже не ответил на любезное предложение незнакомца.

— Женат?

Обручального кольца на пальце соседа не было, но это еще ни о чем не говорило.

— А у меня жена и двое детей. Девочке десять, парнишке восемь. Оба в лагере.

Сосед слишком молод, чтобы иметь детей такого возраста: ему года двадцать три — двадцать четыре, не больше. Наверно, даже не женат.

— Из Нью-Йорка?

Он добился-таки своего: тот мотнул головой.

— Здешний? Из Провиденса? Или Бостона?

Опять неопределенный, но вряд ли утвердительный кивок.

— Чудно, конечно, только я тоже не люблю ржаного.

А ты? Сомневаюсь, есть ли такие, что вправду его любят. — Стив осушил стакан и указал на нетронутый стакан соседа. — Не хочешь? Ну, тебе видней. Мы живем в свободной стране. Я не обижусь: бывают дни, когда я и сам капли в рот не возьму, хоть озолоти меня. Это уж так случилось, что нынче вечером я дую ржаное. Случилось, и все тут. По правде говоря, во всем жена виновата.

В другое время Стив сам, разумеется, держался бы подальше от человека, который вот так разоткровенничался. Время от времени он отдавал себе в этом отчет, и ему становилось стыдно. Но он тут же опять убеждал себя, что эта ночь — единственная в его жизни и это непременно нужно растолковать соседу с осунувшимся лицом.

А может, тот в самом деле не пьет, потому что болен?

Цвет лица у него землистый, нижняя губа судорожно подергивается, от чего зажатая в зубах сигарета то и дело вздрагивает. Стив подумал даже: а вдруг незнакомец — наркоман? Это огорчило его. Наркотики, будь то марихуана или героин, внушали ему ужас.

— Если ты холост, то, может, никогда и не задавал себе одного вопроса. А это самый важный вопрос. Люди болтают о разных высоких материях, а вот о нем заговорить не смеют. Возьмем, к примеру, мою жену. Прав я или виноват?..

Начал он неудачно и сразу потерял мысль. Впрочем. это была не главная мысль: она хоть и касалась женщин, но лишь косвенно. То, что он пытался объяснить, было сложно, очень сложно и настолько зыбко, что он не надеялся вторично поймать нить своих рассуждений.

Порой на языке у него вертелся добрый десяток фраз, в голову лезли десятки мыслей, но стоило ему открыть рот, как он разом представлял себе почти непреодолимую трудность поставленной перед собой задачи.

Стив пришел в отчаяние.

— Хозяин, еще стаканчик.

И чуть было не взорвался, увидев, что тот колеблется — налить или нет.

— Разве я похож на пьяницу? Разве я из тех, кто учиняет скандалы? Я тихо-мирно беседую с молодым человеком…

Виски налили, и он удовлетворенно хмыкнул:

— Так-то лучше. О чем это я толковал? Ах да, о женщинах и колее. Вот наша исходная точка. Запомни ее.

Женщины, они против дороги, понятно? Им подавай колею. Что ж, тем лучше. Они знают, куда идут. Еще девчонками понимают, чего хотят: их провожают до дома, целуют, а они уже о подвенечном платье думают, верно?

Впрочем, я не хочу сказать о них ничего дурного.

Просто констатирую факт — таковы они от природы.

Женщина — колея…

Мужчина — дорога…

Потому как, что бы ни делал мужчина, тут у него… — Стив убежденно ударил себя кулаком в грудь и тут же запутался в лабиринте своих рассуждений. Точные слова — вот чего ему особенно не хватало.

«Мужчина…» — напрягаясь, повторял он про себя.

Стив силился объяснить, что нужно мужчине и чего его лишают из-за непонимания. Это-то и есть самое трудное. Речь не о том, чтобы хватить лишний стакан ржаного, как съязвила бы Ненси. Велика важность! Виски здесь ни при чем. Важно другое — например, такая ночь, как сегодня, когда сорок пять миллионов автомобилистов вырвались на дорогу. Это надо понять, а чтобы понять, необходимо сойти с рельсов.

Так он и поступил, войдя в первый бар. Где бы еще он встретил такого человека, как тот, с которым он познакомился и которому ничего не пришлось объяснять? Уж конечно, не у себя в конторе. В конторе компании «Международный туризм» торгуют тысячами миль и полетных часов, путешествиями в самолетах-люкс, билетами в Лондон, Париж, Рим, Каир. В любой уголок Земного шара.

Каждый клиент торопится. Каждому крайне важно отправиться немедленно. И подавно не у Шварца и Тейлора, торгующих рекламой на страницах журналов, радио— и телевременем, щитами, которые устанавливаются вдоль дорог. Даже не у Луи, куда такие клиенты, как он, забегают к пяти, словно на водопой, чтобы взбодрить себя сухим мартини.

Ему вдруг захотелось мартини. Но он знал, что хозяин откажет, а ему неприятно нарываться на отказ перед новым незнакомцем.

— Понимаешь, одни с них сходят, другие — нет.

И все тут!

Он по-прежнему говорил о рельсах, но больше это не уточнял. Случалось, даже проглатывал лишние слова — может быть, потому, что их трудно произносить.

— Этой ночью я с них и сошел.

Прежний его знакомец тоже сошел с них, и, без сомнения, окончательно. Как, вероятно, и человек, который в первом баре, прикрывая трубку рукой, передавал по телефону нечто таинственное.

Ну а этот? Стиву ужасно захотелось задать ему вопрос, ободряюще подмигнуть, заставить его рассказать о себе.

Он не работает ни в конторе, ни на ферме — это очевидно, несмотря на грубые башмаки. Возможно, шатается с пустым карманом по дорогам, «голосует» и, если повезет, едет на попутных машинах. Понимает ли он, что в этом нет ничего зазорного? Скорее, напротив!

— Завтра увижу детей.

При этой мысли Стива затопила нежность. Он расчувствовался, у него защемило сердце, и неожиданно ему показалось, что он предает Бонни и Дена. Он постарался мысленно представить их себе, но образ получился расплывчатым, и Стив вытащил из кармана бумажник: сейчас он взглянет на карточки — они всегда при нем.

Он подсунул пальцы под водительское удостоверение, достал фотографии и наклонил голову как раз в тот момент, когда сосед положил на прилавок монету и направился к двери. Незнакомец проделал это невероятно быстро, словно походя, и Стив не сразу сообразил, что произошло.

— Ушел? — удивился он, повернувшись к хозяину.

— Скатертью дорога.

— Вы его знаете?

— И знать не хочу.

Стива покоробило: содержатель такого бара, а тоже катится по рельсам. Конечно, перебрал он, Стив, а не сосед — тот даже не допил пиво; тем не менее со Стивом обращаются уважительно — видят, значит, по лицу, что человек степенный, воспитанный.

— Ваши ребята? — полюбопытствовал хозяин.

— Мои. Сын и дочь.

— Едете за ними в деревню?

— В лагерь Уолла-Уолла в Мэне. Там два лагеря рядом: один для мальчиков, другой — для девочек. Миссис Кин занимается девочками, а ее муж Гектор, похожий на старого бойскаута…

Хозяин слушал внимательно, но не Стива, а радио.

Хмурил густые брови, крутил ручки приемника, добиваясь лучшей слышимости, и злобно поглядывал на радиолу, музыка которой заглушала все другие звуки.

— …поочередно проскользнул — еще не установлено, каким образом, — через три полицейских кордона, и около одиннадцати вечера его видели в угнанной машине на дороге номер два. Он ехал в северном направлении…

— О ком это? — спросил Стив.

— Будьте осторожны: преступник вооружен, — закончил диктор и объявил:

— Следующий выпуск последних известий в два часа пополуночи.

Заиграла музыка.

— О ком это? — настаивал Стив, хотя не имел к тому никаких оснований.

— О парне, удравшем из Синг-Синга и запершем девочку с плиткой шоколада в шкафу.

— Какую девочку?

— Дочку фермеров из Кроутен-Лейк.

Озабоченный хозяин больше не обращал на него внимания: он искал глазами кого-либо трезвого, с кем можно посоветоваться. Потом направился в угол, где за столом в обществе двух женщин пили пиво двое уже немолодых мужчин, похожих на подрядчиков-строителей.

Из-за музыки Стив не слышал, что они говорят. Они указывали на опустевший табурет рядом со Стивом; одна из женщин, сидевшая вблизи автомата для продажи сигарет, казалось, что-то вдруг вспомнила; хозяин, покачивая головой и нерешительно посматривая на телефон, висевший на стене, выслушал ее объяснения и наконец подошел к Стиву.

— Вы ничего не заметили?

— Что именно?

— Татуировки у него на запястье.

До Стива не сразу дошло, о ком его спрашивают.

— У кого?

— У парня, которому вы предложили выпить.

— Он отказался. Но я не в обиде.

Хозяин пожал плечами и посмотрел на него так, что Стиву это не понравилось. Пожалуй, лучше уйти — спиртного все равно больше не подадут, а поболтать здесь не с кем.

Он положил пятидолларовый билет прямо на мокрую стойку, поднялся, слегка покачиваясь, и бросил:

— Получите.

Одновременно удостоверился, что никто на него не смотрит косо, — он бы этого не потерпел.

III

Когда он неторопливо, вразвалку шел к выходу, на губах его играла благожелательная и покровительственная улыбка сильного человека, затесавшегося среди слабых. У него было такое ощущение, будто он великан.

Двое мужчин, стоя к нему спиной и перешептываясь, загораживали проход. Он отстранил их широким жестом, и, хотя оба были с ним почти одного роста, ему показалось, что он выше их на голову. Мужчины даже не возмутились. Стив не искал с ними ссоры, он ни с кем не хотел ссориться, и если на пороге все-таки обернулся, то не затем, чтобы бросить вызов.

Он не спеша закурил и почувствовал себя хорошо.

Воздух приятно освежал лицо. По гладкому асфальту, одинаково шурша шинами, неслись автомобили. Он подошел к своей машине, которую припарковал на неосвещенной части стоянки, открыл дверцу. Все его поразительно раскованные движения, все, что он видел и делал, — все доставляло ему внутреннее удовлетворение.

Опускаясь на сиденье, он увидел, что на месте, которое должна бы занимать Пеней, расположился мужчина.

Несмотря на темноту, Стив сразу узнал удлиненный овал лица, темные глаза и не удивился ни тому, что обнаружил его здесь, ни тому, чем это могло быть чревато.

Он не попятился, не заколебался, не принял оборонительную позу, а уселся поудобней, привычно подтянул брюки, захлопнул дверцу и положил руку на переключатель скоростей.

Потом, не ожидая, пока незнакомец заговорит, и скорее продолжая беседу, чем спрашивая, бросил:

— Так это ты?

Смысл этих слов был не тот, что обычно. Стив как бы поднялся на несколько ступеней выше повседневности, жил сейчас в какой-то сверхреальности и поэтому изъяснялся кратко, уверенный в себе и в том, что будет понят.

Сказав: «Так это ты?» — он вовсе не спрашивал своего пассажира, ему ли он недавно предложил в баре выпить.

И тот не заблуждался на этот счет. Вопрос означал:

«Ты — парень, которого ищут?»

На самом деле все было даже сложнее. Непонятным для себя путем он объединил в трех словах разрозненные, почти бессознательные впечатления, накопившиеся за вечер, в законченную, ясную, убедительную картину.

Гордясь как своей проницательностью, так и хладнокровием, Стив недрогнувшей рукой вставил на место ключ зажигания — он повернет его после ответа попутчика.

Нет, это не покорность. Он не желает выглядеть покорным. Но и не станет возмущаться, как сделали бы хозяин бара или женщина вроде Ненси. Паниковать — и подавно. Он не испытывал страха и понимал это. В свой черед спутник все понял и ответил ему уважением — недаром же он просто, без лишних слов и уверток спросил:

— Они опознали меня?

Вот таким Стив и представлял себе разговор двух настоящих мужчин, встретившихся на большой дороге.

Никаких лишних слов. Каждая реплика не менее значительна, чем самые пространные рассуждения. В большинстве случаев люди слишком много говорят. Но разве Стиву пришлось разглагольствовать, чтобы сосед в первом баре понял, что перед ним не обычный служащий, как можно было предположить?

Теперь этот незнакомец выбрал именно его машину.

По радио передавали, что он вооружен. Прибегнет ли он к оружию? К угрозам?

— Хозяин, кажется, подозревает, — ответил Стив.

Любопытно! Сейчас он припоминает подробности, которым прежде не придавал значения. Он твердо знает: речь шла о беглеце из Синг-Синга. Фамилию он забыл: память у него не на имена — лишь на цифры, особенно на номера телефонов. Фамилия, как и у него самого, оканчивалась на «ген».

Сообщалось еще о происшествии на ферме возле озера, о маленькой девочке, запертой с плиткой шоколада в шкафу. Перед Стивом отчетливо возник образ девчушки, и он вспомнил, что впервые увидел ее на экране телевизора.

Тогда же показали разбитую витрину магазина и говорили о дороге № 2. Верно?

Будь он пьян, разве все это запомнилось бы?

— Какие приметы указали?

— Речь шла о татуировке.

Стив по-прежнему терпеливо ждал знака завести мотор, словно всю жизнь предвидел, что такой час наступит. Он был доволен не только оказанным ему доверием, но и тем, как держится сам.

Разве он не сказал недавно, что эта ночь — его?

— Вести можешь?

Вместо ответа он дал газ и осведомился:

— Провидено объедем проселками?

— Жми по магистрали.

— А если полиция?..

Мужчина повернулся и взял с заднего сиденья коричневую клетчатую куртку и соломенную шляпу, прихваченные Стивом в дорогу. Куртка была ему широка в плечах, но он надвинул шляпу на глаза и привалился в углу, как уснувший пассажир.

— Скорость не превышай.

— Понятно.

— Главное, не лезь под красный свет.

Ясное дело: не хочет, чтобы им сели на хвост.

— Как все-таки тебя зовут? — спросил Стив.

— Сид Хэллиген. Да про меня в каждой передаче долдонят.

— Слушай, Сид, а если на кордон напоремся?

Он шел со скоростью сорок пять миль в час, как и другие, доверху забитые вещами машины с семьями.

— Следуй за остальными.

Стив впервые находился в подобном положении и все-таки не нуждался в указаниях. Он чувствовал себя таким же умудренным, как его первый голубоглазый знакомец в баре, тот, что похож на него.

Прежде всего, в такую ночь останавливать все машины по всем дорогам Новой Англии и проверять пассажиров одного за другим просто немыслимо: создастся огромная пробка. Полиции остается одно — заглядывать в машины, особенно те, где сидит один человек.

А их двое.

— Повезло! — сказал он.

Он возобновит разговор позже, за Провиденсом. Тогда, в «бревенчатой хижине», он правильно сделал, что не обиделся на молчание соседа. До сих пор тот неизменно держался с ним запросто, по-товарищески.

С дороги приходилось не спускать глаз. Поток встречных машин увеличился. На каждом шагу начали возникать перекрестки, в низине засверкали огни большого города.

— Дорогу знаешь? — прозвучал голос из темноты.

— Ездил по ней раз десять, самое малое.

— В случае, если полиция остановит…

— Ты уже говорил.

— Надеюсь, догадываешься, что случится, если ты вздумаешь…

Для чего повторять одно и то же? И незачем держать руку в кармане. Видимо, там пистолет.

— Я ничего не скажу.

— Ладно.

Стив будет даже огорчен, если им не встретится полицейский патруль. Всякий раз, видя вдали неподвижные огни, он думал: «Наконец-то!» Но все получалось иначе, чем он предполагал. Вскоре расстояние между машинами сократилось. Они пошли впритык друг к другу и наконец совсем остановились. Насколько хватал глаз, впереди застыла нескончаемая вереница автомобилей. Как это бывает в очередях, они время от времени делали рывок в несколько метров, потом снова останавливались.

— Они?

— Да.

— Нервничаешь?

Стив пожалел о сорвавшемся слове, но ответа не последовало. В какую-то минуту, когда они очутились у придорожного бара, Стиву захотелось пропустить стаканчик, но он не осмелился подать Сиду такую мысль.

Несмотря на прохладу, Стив чувствовал, что покрывается противным потом; пальцы его безостановочно постукивали по баранке.

Неподвижная фигура Хэллигена, притулившегося в углу в позе спящего человека, то утопала в темноте, то ярко освещалась огнями бензоколонок или баров. Несмотря на длинное лицо, череп у него был крупнее, чем казалось: ему подошла шляпа Стива, хотя тот считал, что у него большая голова.

— Сигарету хочешь?

— Нет.

— Стив закурил. Руки у него дрожали, как у мужчины в первом баре, когда тот зажигал сигарету, но у него, Стива, это, безусловно, только нервы, точнее, нетерпение.

Он не боится. Просто ему не терпится, чтобы все поскорее кончилось.

Теперь он видел, как полиция организовала проверку.

Дорогу перегородили белыми турникетами, через проход между которыми могла пройти лишь одна машина в каждом направлении; это создавало затор, и, хотя фактически автомобили не останавливались, а шли на малой скорости, полисмены в форме успевали заглянуть в салон через дверцу.

За Провиденсом все, конечно, прекратится: там искать не будут — слишком далеко.

— Что это за история с девчушкой?

Хэллиген не ответил. Видно, сейчас не время. Стив вернется к этому позднее. Вернется и к объяснениям, которые начал давать Сиду в «бревенчатой хижине».

Если не поймет даже такой человек, как Сид, значит, никто не поймет.

Всегда ли Сид был таким? Случилось ли это само собой, без всяких усилий с его стороны? Наверно, он был очень беден. Когда детство проходит в перенаселенном предместье, где вся семья ютится в одной комнате, а мальчишка уже в десять лет вступает в гангстерскую шайку, характер закаляется быстрее.

Может, Сид и сам этого не понимает?

— Давай вперед!

Затем, когда они снова остановились, Сид поинтересовался:

— Бак полон?

— Наполовину.

— На сколько хватит?

— Миль на полтораста.

Недурно бы сейчас взбодриться ржаным, чтобы удержаться на достигнутом уровне. Временами его блаженное состояние, его уверенность в себе грозили вот-вот развеяться, в голову назойливо лезли неприятные мысли. Если, к примеру, их задержат вдвоем, в его невиновность ни за что не поверят, и детективы, сменяя друг друга, не давая ему ни глотка воды, ни сигареты, учинят многочасовой допрос. У него отберут галстук и шнурки от ботинок. Вызовут Ненси для опознания мужа.

Впереди осталось всего три машины, и тут ноги у Стива настолько обмякли, что, когда настала его очередь, он не сразу смог нажать на акселератор.

— Постарайся не дышать в лицо.

Хэллиген произнес эти слова уголками рта, не шевелясь и по-прежнему сохраняя позу спящего человека.

Машина подошла к турникету. Стив собрался было затормозить, но полисмен, бросив беглый взгляд внутрь, знаком показал ему: «Давай жми!» Кончено. Дорога, точнее, улица, спускавшаяся к городу, который им предстояло пересечь, была свободна.

— Ну вот! — с облегчением выдохнул Стив, доведя скорость до сорока миль.

— Что — вот?

— Проскочили.

— Видишь знак: «Не свыше тридцати пяти»? Едем на Бостон. Знаешь, где дорога?

— Мы уже на ней.

Они проехали ночное кабаре, освещенное красным светом. Стиву опять захотелось выпить, но он и в этот раз не заговорил с Сидом, только раскурил сигарету.

— Спятил?

— А что?

— Ты за баранкой или где? Правой стороны держаться не можешь?

— Виноват.

Верно! Сам не зная отчего, он вдруг повел машину кое-как. Пока они не миновали кордон, он чувствовал себя таким же сильным и уверенным в себе, как при выходе из «бревенчатой хижины». Теперь тело его словно расслабилось, контуры набегающих улиц утратили четкость. На одном из поворотов он чуть было не влетел на тротуар.

В голове тоже все путалось, и Стив дал себе слово, что, как только они выберутся на магистраль, он попросит у Сида разрешения выпить. Неужели тот его остерегается? Разве он не доказал, что ему можно доверять?

— Уверен, что не перепутал дорогу?

— Внизу я заметил указатель с надписью «Бостон».

И с внезапным беспокойством он спросил:

— А тебе куда?

— Дальше. Не твое дело.

— Мне в Мэн. Там меня жена с детьми ждет.

— Двигай и помалкивай.

Они проехали предместье, и по обеим сторонам дороги, вдоль которой неслись, набирая скорость, редкие машины, вновь воцарилась тьма.

— Нужно заправиться, пока бензоколонки не закрылись.

Стив согласился. Его подмывало задать попутчику вопрос, один-единственный вопрос: «Ты мне доверяешь?»

Он хотел, чтобы Сид верил ему, знал, что его не предадут.

Но вместо вопроса он сказал:

— В большинстве случаев люди боятся.

— Чего? — процедил Сид, снимая шляпу и закуривая сигарету.

Стив искал ответа. Это должно быть одно-единственное слово: правдивы только такие ответы. Это казалось ему настолько ясным, что он приходил в ярость от неспособности выразить свою мысль.

— Не знаю, — сдался он наконец.

И тут же, испытывая такое чувство, будто его осенило гениальное прозрение, добавил:

— Люди тоже не знают.

А вот Сид Хэллиген не боится. Он, видимо, никогда не испытывал страха; потому-то Стив и относится к нему с уважением.

Сложения Сид и то не слишком крепкого, а вот оказался один на большой дороге да еще, разумеется, без гроша в кармане, и полиция трех штатов охотится за ним уже третьи сутки. У него ни жены, ни детей, ни дома, вероятно, даже друзей нет, и все-таки он продолжает свой путь в ночи. Понадобился пистолет — он разбил витрину и добыл оружие.

Случалось ли ему задавать себе вопрос, что думают о нем люди? В баре он облокотился о стойку, заказал кружку пива и не пил его, выжидая случая отправиться дальше, готовый скрыться, как только по радио опять передадут его приметы и соседи начнут подозрительно коситься.

— Сколько должен был отсидеть в Синг-Синге?

Хэллиген вздрогнул, но не из-за вопроса, а потому что стал засыпать и голос Стива разбудил его.

— Десятку.

— А сколько отбыл?

— Четыре года.

— Угодил туда совсем молодым?

— В девятнадцать.

— А до этого сидел?

— Три года в исправительной колонии — За что?

— Угон машин.

— А десятку?

— Угон машин и вооруженное ограбление.

— В Нью-Йорке?

— На дороге.

— Откуда ехал?

— Из Миссури.

— Оружие применил?

— Если бы я стрелял, меня отправили бы на электрический стул.

Год назад Стив был свидетелем вооруженного ограбления средь бела дня на Медисон-авеню. Вернее, видел его эпилог. Напротив конторы Стива был банк с монументальным порталом. В начале десятого, когда Стив стал созваниваться с аэропортами, на улице оглушительно зазвенел звонок — сигнал тревоги в банке. Прохожие застыли, почти все машины остановились, полисмен в мундире, на бегу расстегивая кобуру, ринулся к порталу.

Через короткий до смешного срок полисмен вышел на улицу в сопровождении охранника в банковской униформе, подталкивая перед собой двух очень молодых парней, чуть ли не подростков. Те были в наручниках, но, несмотря на это, закрывали лицо. Из магазина фототоваров, что напротив, кто-то выскочил и защелкал фотоаппаратом.

Как по волшебству, словно сцена была спланирована заранее, у тротуара затормозила полицейская машина с включенной сиреной.

С минуту молодые люди неподвижно стояли в одинаковой позе на фоне величественного подъезда, одинокие среди далеко отхлынувшей толпы. Когда их наконец увезли, Стив подумал, что, прежде чем они вновь увидят улицы и тротуары, пройдет самое меньшее лет десять.

Стива не покинуло воспоминание о запертой в шкафу девчушке: она напоминала ему Бонни, хотя Бонни было уже десять.

— Зачем ты запер ее?

— Она орала, соседи могли всполошиться. А мне нужно было время, чтобы убраться из поселка. Связать ее, как мать, я не хотел: боялся сделать ей больно. Нашел в буфете плитку шоколада и сунул ей, потом впихнул ее в шкаф, уговаривая не бояться, и запер дверцу на ключ.

Я старался не пугать девчонку и силу к ней не применил.

— А к матери?

— Вот заправочная станция, она еще открыта. Остановись и залей бак.

Привычным движением Сид надвинул шляпу на лоб, сунул руку в карман и забился в угол.

— Деньги есть?

— Да.

— Пошевеливайся.

Заправщик, не глядя на них, подошел к цистерне, отвинтил колпак:

— Сколько галлонов?

— Сколько влезет.

Они сидели молча, не шевелясь. Потом Стив протянул заправщику десятку.

— Бутылки холодного пива случайно не найдется?

Сид в своем углу не решился возражать.

— Пива нет. Маленькую, может, и раздобуду.

Стив так боялся, что спутник не даст ему выпить, что, взяв в руку плоскую бутылку, тут же раскупорил ее, поднес к губам и глотнул прямо из горлышка сколько мог.

— Спасибо, старина. Сдачи не надо.

— Далеко едете?

— В Мэн.

— Движение уже затихает — все-таки ночь.

Они опять тронулись. Немного погодя Стив спросил:

— Выпить хочешь?

Он задал вопрос тем же тоном, каким задал бы его Ненси, — словно признавая свою вину и оправдываясь.

Хеллиген не ответил. Ему не нужно пить. Во-первых, это для него опасно. Во-вторых, в допинге он не нуждается.

Объяснить ему это? А почему бы нет? Миндальничать с ним ни к чему, а времени у них довольно: впереди длинная дорога, по краям которой, насколько хватает глаз, тянутся леса.

— Тебе случалось напиваться?

— Нет.

— Тебе после этого худо?

— Просто не тянет.

— Значит, тебе это не нужно, — отрезал Стив.

Он посмотрел на Сида и понял, что его слова не доходят до попутчика. Тот, должно быть, выбился из сил.

В машине он казался еще бледнее, чем в баре, и, очевидно, с трудом удерживался, чтобы не заснуть. Удалось ли ему хоть раз поспать после побега?

— Спишь?

— Нет.

— А хочешь?

— Потом высплюсь.

— Обычно я тоже не пью. Разве что стаканчик с женой после работы в те дни, когда мы с ней возвращаемся домой вместе. В другие вечера у меня нет времени — дети.

Он вроде бы уже рассказывал про детей, ожидающих его по вечерам, и про негритянку Аиду, которую чаще всего застает на пороге в шляпе, отчего ему всегда кажется, что она подозревает его в намеренном опоздании.

А может, он просто выдумывает? Сейчас, когда у него под рукой бутылка, Стив все видел в розовом свете.

Он нащупал ее на сиденье — нет, не для того, чтобы приложиться: ему надо только удостовериться, что она на месте. Но попутчик сухо бросил из темноты:

— Не смей!

А Сид-то покатегоричней Ненси.

— Следи за дорогой.

— Слежу.

— Неважно ведешь.

— Хочешь, чтоб я прибавил газу?

— Хочу, чтобы тебя не мотало из стороны в сторону.

— Не доверяешь? Но после стаканчика я всегда веду увереннее.

— После одного — может быть, у», — Я не пьян.

Почему Сид, если тот ему не доверяет, не сядет за руль сам? Ответ Стив нашел мгновенно, и это лишний раз доказывало, что, промочив горло глотком виски, он не лишился ясности мысли.

Даже если они не наскочат на новый кордон, не исключено, что для проверки документов их остановит патруль. Полисмен же обычно наклоняется к машине со стороны водителя и, как в Провиденсе, не станет вглядываться в спящего человека.

Похолодало. Воздух пропитался сыростью. Часы на приборной доске стояли вот уже несколько месяцев, а вытащить свои из кармана Стив почему-то не решался. Он попробовал подсчитать, сколько прошло времени, но запутался, открыл рот с намерением что-то сказать и промолчал.

Он не знал, что хочет сказать. Будь у него возможность хоть на минуту остановиться, он достал бы габардиновый плащ, лежащий на заднем сиденье или в багажнике. Стив стал зябнуть в одной рубашке, но из чувства приличия не мог потребовать у Сида свою куртку.

— Куда собираешься податься?

Задавать этот вопрос не следовало: он мог насторожить Хэллигена. К счастью, тот не расслышал: несмотря на всю свою волю, он-таки заснул и слегка посапывал, ровно дыша полураскрытым ртом.

Правой рукой Стив ощупывал сиденье, пока не натолкнулся на бутылку, пробку которой из осторожности вытащил зубами, и в три приема, задерживая дыхание, осушил ее до дна: ему же наверняка больше не дадут пить. Лицо его запылало, глаза помутнели.

Он тщательно воткнул пробку в горлышко, положил бутылку на прежнее место и убрал руку с сиденья, как вдруг машину резко занесло и начало подбрасывать. Отпустив акселератор и дав тормоза, Стив успел ее выровнять, и она, еще несколько раз подпрыгнув, остановилась на обочине.

Все произошло так неожиданно, так быстро, и он был настолько ошеломлен, что не обратил внимания на Сида и опешил, увидев направленное на него дуло пистолета.

Лицо Сида ничего не выражало, но всем своим видом он напоминал животное, изготовившееся к схватке.

— Покрышка, — пролепетал Стив, лоб которого сразу взмок.

Пролепетал не столько из-за пистолета, а просто потому, что едва мог говорить. Язык у него так заплетался, что слово «покрышка» прозвучало совершенно неразборчиво. Он попробовал выдавить другие:

— Прокол… Я ненарочно…

Не выпуская из рук оружия, Сид молча включил подсветку панели, схватил бутылку, поднес ее к лампочке, с отвращением осмотрел и швырнул в окно.

— Выходи.

— Хорошо.

Стив никогда не предполагал, что алкоголь окажет на него такое сокрушительное действие. Чтобы вылезти из машины, ему пришлось уцепиться за распахнутую дверцу.

— Есть запасное колесо?

— В багажнике.

— Давай быстрей.

На негнущихся и в то же время дрожащих ногах Стив направился к багажнику: он знал, что рухнет как подкошенный, если не сдвинется с места. Особенно опасно ему сейчас наклоняться: сильно кружится голова. Запор багажника оказался для него слишком тугим и сложным, и открыть его пришлось Сиду.

— Домкрат найдется?

— Должен быть.

— Где?

Он не знает, он больше ничего не знает. Что-то в нем надломилось. Ему хотелось опуститься на траву на обочине и заплакать.

— Ну?

Нужно превозмочь себя любой ценой. Если он не проявит доброй воли, Хэллиген запросто его прикончит.

Автомобили возникали рядом с интервалом в две-три минуты. Остальное время они с Сидом были одни, только над головой чуть слышно шелестела листва.

Хэллиген может без всякого для себя риска убить Стива, а труп оттащить в чащу, где его обнаружат не раньше чем через несколько дней, особенно если лес находится далеко от поселка. Поколеблется ли Сид убить человека? Вряд ли. Только что, говоря о девчушке, он утверждал, что не причинил ей боли и не хотел ее пугать, а как он поступил с матерью? Теперь Стив больше не осмелится расспрашивать его ни о ней, ни о чем бы то ни было.

Он держал в руке домкрат. Полетело правое заднее колесо, и рядом с ним, не опуская оружия, стоял Сид.

— Сменить сумеешь?

— Сумею.

Чтобы не наклоняться, он опустился на колени, потом на четвереньки и начал устанавливать домкрат, как вдруг почувствовал, что его выворачивает, бессильно вытянул руки вперед и рухнул наземь, икнув:

— Извините.

Сознания он не потерял. И не стой рядом Хэллиген с пистолетом, ощущение не было бы даже неприятным.

Все в Стиве ослабло, тело и голову словно выпотрошили, он был теперь не способен к малейшему усилию, и ему оставалось одно — положиться на судьбу и ждать.

А вдруг он заснет? Ну и что? Нечто подобное он испытал всего раз в жизни, как-то вечером, когда они принимали у себя друзей и он пил из всех бокалов подряд. Когда они с Ненси остались одни, он упал в кресло, вытянул ноги, с огромным облегчением вздохнул и блаженно улыбнулся: «Кончено!»

Хотя о том, что было дальше, он в основном знал из рассказов жены, у него все-таки создалось впечатление, что некоторые эпизоды он запомнил и сам. Ненси заставила его выпить кофе, большую часть которого он пролил, потом нюхать нашатырный спирт. Говоря с ним резким, командирским тоном, она помогла ему подняться, но он все время валился в кресло, и Ненси в конце концов потащила мужа на закорках, так что ноги его волочились по ковру.

«Я не хотела, чтобы дети утром застали тебя в гостиной и увидели, как ты валяешься в кресле».

Ей удалось его раздеть, натянуть на него пижаму.

А вот Хэллиген дотащил его за руку до откоса и бросил там в густой траве.

Глаза у Стива были открыты, он не спал. Он понимал, что происходит, слышал, как вполголоса ругается его спутник, орудуя скрипящим домкратом.

Не стоит портить себе кровь: в любом случае он в его власти.

Беззащитный, как новорожденный младенец. Слово его позабавило. Он несколько раз мысленно повторил:

«Беззащитный!» Наконец он заметил, что лежит головой в крапиве, и с трудом сел.

— Не двигаться!

Он не пытался отвечать. Он знал, что скорее сдохнет, чем выдавит из себя хоть слово. Напрягшись, он еще мог шевелить губами, но звук получался не сильнее, чем у засорившегося свистка.

Разве он не объявил, что это его ночь? Жаль, что здесь нет Ненси — вот бы посмотрела на него. Правда, она ничего бы не поняла. Впрочем, будь она с ним, ничего бы и не случилось. Сейчас они уже приехали бы в лагерь.

Он не знал, который час. Ему теперь и знать не нужно.

Ненси не решилась бы разбудить м-с Кин. Ее зовут Гертрудой. Когда м-р Кин откуда-нибудь издалека зовет жену, на весь лагерь разносится: «Гертруда-а-а!»

Кина зовут Гектор. Детей у них нет. Кин носит шорты цвета хаки, придающие ему вид мальчишки-переростка; на шее у него всегда висит маленькая труба — ею он созывает лагерных ребят. Он играет с ними во все игры, лазит на деревья, и, чувствуется, делает это не ради заработка и не по обязанности, а потому, что это его забавляет.

А Сид — экое невезение! — все еще бьется над колесом. Видимо, ужасно злится и сквозь зубы бормочет ругательства.

Намерен ли он его убить? Впрочем, это ему ничего не даст, а лишь рано или поздно приведет на электрический стул, как он сам недавно выразился.

А может, бросит его здесь? Стив пожалел, что не надел плаща: он стал мерзнуть.

Раз ему все-таки удается не заснуть, он, пожалуй, еще соберется с силами. Хотя голова у него была как свинцом налита, он не позволял себе закрыть глаза и впасть в беспамятство. Если бы не распухший, словно парализованный язык, он сумел бы повторить все, что наговорил за вечер. Может, не по порядку, но все же сумел бы.

Он был убежден, что не наболтал глупостей. В сущности, он все время гнул свое и ни о чем теперь не жалеет.

Ни о чем, кроме плаща, и еще о том, что вовремя не спросил о судьбе матери той девчушки. Он убежден, Сид ответил бы. При тех отношениях, которые между ними сложились, у него не было оснований скрывать от Стива что бы то ни было. К тому же обо всем уже сообщали по радио.

Вероятно, Ненси все еще в автобусе. Как она устроится, очутившись в Хэмптоне? Оттуда до лагеря еще миль двадцать плохой дороги вдоль моря. Как она поступит, если не достанет такси, а хэмптонские гостиницы, что вполне возможно, окажутся переполнены?

Сбросив твидовую куртку, чтобы легче было работать, Сид уже затягивал гайки. Поставил запасное колесо на место, запер багажник, но не потрудился сунуть туда продырявленную покрышку. Машина-то не его!

Стиву было интересно, что собирается делать Хэллиген. Он, кажется, в затруднении, вид у него озабоченный. Наконец, надев куртку, тот подошел к откосу. Стал над Стивом, долго смотрел на него, потом наклонился и беззлобно, как бы для очистки совести, отвесил ему две пощечины.

— Теперь подымешься?

Стиву не хотелось вставать. Пощечины не вывели его из приятного оцепенения, и он равнодушно смотрел на попутчика.

— Пробуй!

Стив легонько покачал головой. Он не успел прикрыть лицо рукой и получил еще две затрещины — Ну а теперь?

Он встал — сначала на четвереньки, потом на колени; губы его шевелились, но слов было не разобрать.

— Не бей меня!

Почему он думал о девчушке и улыбался? Положение-то — хоть плачь! С помощью Хэллигена он добрел до машины и плюхнулся на сиденье, но не туда, где место водителя.

IV

Еще не раскрыв глаз, он уже удивился своей неподвижности. Он не успел еще ни вспомнить, как ехал в машине, ни сообразить, где может сейчас находиться, но инстинкт подсказывал ему, что в этой неподвижности есть нечто неестественное, даже угрожающее.

Вероятно, Стив слегка пошевелился и оттого почувствовал острую боль в затылке, словно тело пронзили тысячи иголок. Он решил, что ранен, чем и объясняется тяжесть в голове.

Он готов был поклясться, что ни минуты не спал, и не мог понять, чем объясняется провал в памяти: он же ни на секунду не переставал ощущать ровное движение машины.

Сейчас, однако, это ощущение утрачено. Он или ранен, или болен. Из боязни узнать правду, которая обязательно будет безрадостной, Стив оттягивал встречу с ней, вновь и вновь силясь впасть в бесчувственное состояние.

Ему это почти удалось, и тело опять начало погружаться в оцепенение, когда совсем рядом так пронзительно, как он никогда еще не слышал, загудел клаксон и мимо, со свистом разрезая воздух, промчалась машина.

Почти сразу за ней прошел грузовик с провисшей цепью, которая, ударяясь об асфальт, дребезжала, словно дюжина колокольчиков.

Ему показалось, что он слышит перезвон настоящих колоколов, но только очень далеко, дальше, чем щебет птиц и свист дрозда, но это, должно быть, просто плод воображения, такой же, как неестественно голубое небо, где повисли два сверкающих облачка.

А запах моря и сосен тоже плод воображения? А шорох в траве, который он принял за прыжки белки?

Он пошарил вокруг рукой в надежде коснуться шелковистой травы, но нащупал лишь изношенную ткань, которой покрывают сиденья в машине.

Он внезапно, с вызовом раскрыл глаза, и его ослепил небывало яркий утренний свет.

В интервалах между машинами, всякий раз обдававшими его струей свежего воздуха, наступала тишина, нарушаемая лишь пением птиц, и Стив растрогался, убедившись, что рядом с ним действительно побывала белка: теперь она сидела на середине золотистого ствола сосны и поглядывала на человека быстрыми круглыми глазками.

Теплые испарения летнего дня окутывали землю дымкой, она преломляла солнечные лучи, и они с такой силой били Стиву в глаза, что голова у него закружилась и он ощутил во рту тошнотворный привкус виски.

В машине, кроме него, никого не было, и сидел он за рулем, а не на месте пассажира, на которое рухнул, когда влез в автомобиль. Шоссе было широкое, гладкое, блестящее, как бы нарочно проложенное для триумфаторов, и белая разметка делила его на три полосы в каждом направлении; по обочинам до самого горизонта тянулись сосновые леса, а справа над ними, там, откуда, очевидно, рукой подать до белой каймы прибоя, набегающего на песчаный берег, раскинулось перламутрово-синее небо.

Он попытался распрямить скорченное тело, но сверлящая боль вновь пронизала его затылок со стороны открытого окна, и, даже не ощупав кожу, он убедился, что не ранен. Его просто продуло. Рубашка до сих пор была влажной от ночной сырости. Он нашел в кармане сигарету и раскурил, но вкус у нее был такой мерзкий, что Стив заколебался — не бросить ли, но все же не сделал этого. Держа ее в зубах, вдыхая дым, а потом привычным движением отбрасывая окурок, он чувствовал, что возвращается к жизни.

Прежде чем вылезти, он дождался интервала между машинами, шедшими не так, как вчера на выезде из Нью-Йорка или минувшей ночью, а спокойно и равномерно. На всех номера штата Массачусетс, водители и пассажиры одеты в светлое: мужчины в полосатых рубашках, женщины в шортах, некоторые в купальниках. На верхних багажниках — клюшки для игры в гольф и байдарки. Идут машины, видимо, из Бостона и направляются к ближайшим пляжам.

Воздух был теплый, но Стив никак не мог согреться.

Ни твидовой куртки, ни габардинового плаща он так и не нашел. В чемодане у него была другая куртка, полегче.

Обогнув машину, он открыл багажник, и лицо его выразило изумление и разочарование.

Тоска, охватившая его в это утро, была беспредельной, почти комической. Чемодан исчез, но, прежде чем его унесли, оттуда вытряхнули вещи Ненси: белье, сандалеты, купальник — все это валялось вперемежку с инструментом. Несессер, в котором помимо прочего лежали его расческа, зубная щетка и бритвенный прибор, тоже исчез.

Он даже не пробовал осмыслить случившееся. Он был только очень опечален и дорого бы дал, чтобы события не приняли столь мерзкий оборот.

Захлопнув багажник, он заметил, что спустило правое заднее колесо. До сих пор он не задумывался, отчего машина остановилась на обочине.

Прокол был на том же колесе, что и в первый раз. Ничего удивительного: запасная покрышка настолько старая, что он и не собирался отдавать ее на вулканизацию.

Он ничего не слышал. Хэллиген не потрудился разбудить его, а если и пытался, не смог. Да и зачем? Он унес чемодан, для облегчения выбросив из него женские тряпки, и предосторожности ради, чтобы остановившаяся на обочине машина не привлекала внимания, перетащил Стива на водительское место.

Нет ли поблизости какой-нибудь маленькой железнодорожной станции? А может быть, Хэллиген просто «проголосовал» на шоссе? Чемодан в руке внушает доверие к человеку.

В конце шоссе, у самого горизонта, виднелась озаренная солнцем красная кровля; то, что сверкает ниже нее, — это, конечно, заправочные колонки. Туда далеко — полмили, если не больше. Чувствуя себя не в силах одолеть такое расстояние, он встал рядом со своей потерпевшей аварию машиной и повернулся влево, поднимая руку перед каждым проходящим автомобилем.

С полдюжины не остановились. Наконец какая-то красная автоцистерна притормозила, водитель знаком показал ему — прыгай на подножку — и на ходу открыл дверцу.

— Прокол?

— Да. Там станция обслуживания?

— Похоже.

Стив чувствовал, что весь побелел: от толчков грузовика его тошнило и голова раскалывалась от боли, словно по ней били молотком.

— Далеко до Бостона? — спросил он.

Рыжий детина за рулем недоуменно и даже чуть подозрительно уставился на него.

— Вам в Бостон?

— Собственно говоря, в Мэн.

— Бостон в пятидесяти милях сзади. Сейчас мы в Нью-Гэмпшире.

Они подъехали к строению, действительно оказавшемуся станцией обслуживания. Совсем рядом был кафетерий.

— По-моему, чашка кофе чертовски пойдет вам на пользу.

Дело ясное. Каждому видно, что он с похмелья. Во всех проезжающих в столь ранний час машинах сидят люди, которые провели ночь в постели, недавно побрились, переменили белье.

Он чувствовал себя грязным даже внутри. Движения его не обрели еще обычной четкости, и, когда, выходя из кабины, он распахнул дверцу, ему было стыдно, что у него дрожат руки.

— Желаю удачи!

— Благодарю.

Он даже не предложил водителю сигарету. Продолжай идти дождь, будь погода пасмурной и ветреной, ему, пожалуй, было бы не так тяжело. Но новенькая станция обслуживания сияла безупречной чистотой, заправщики щеголяли в белоснежных фартуках. Он подошел к одному из незанятых.

— У меня авария. Машина недалеко отсюда на шоссе, — выдавил Стив таким унылым тоном, каким говорят разве что нищие.

— Пройдите в контору к хозяину.

Ему пришлось пройти мимо открытой машины, где трое молодых людей и три девицы в шортах уже лакомились трубочками с мороженым. Они с интересом посмотрели на Стива: одежда измятая, на лице щетина. Когда он вошел в помещение, в углу которого громоздились новые покрышки, хозяин в жилетке и с сигарой во рту подождал, пока заговорит посетитель.

— У меня авария. Машина в полумиле отсюда в направлении на Бостон. Прокол.

— Я пришлю вам человека. Это займет самое меньшее час.

Стив увидел телефонную будку, но решил повременить со звонком — сначала он выпьет кофе.

Он не сердился на Хэллигена за его бегство, понимая, что у того не было выбора. Но он не мог простить Сиду разочарования, которое тот вызвал в нем.

Если вдуматься, ему стыдно за себя, особенно теперь, когда в памяти начали восстанавливаться отрывочные воспоминания о том, что лучше бы забыть навсегда.

— Ключ зажигания при вас?

— Нет, в машине.

Брякнув это, он сообразил, что ничего толком не знает, так как последним вел машину не сам. Что если Хэллиген захватил ключ с собой или просто забросил в кусты?

— Вы, надеюсь, подождете здесь?

— Да. Я ехал всю ночь.

— Из Нью-Йорка?

— Да.

Что означает недоуменная мина хозяина? Очевидно, он убежден, что добраться сюда из Нью-Йорка можно побыстрее чем за ночь и что Стив не раз останавливался по пути.

Стив счел за благо ретироваться.

«Ты же мне как брат!»

Эти слова, лейтмотив его ночных разговоров, казались ему сейчас особенно унизительными. А тогда, забившись в угол, утопая в темноте, он, должно быть, блаженно улыбался. Доказывал попутчику, что счастлив, как никогда в жизни.

Может быть, он все-таки наболтал меньше, чем воображает? Во всяком случае, делал он это занудным голосом, еле ворочая тяжелым, одеревеневшим языком.

«Как брат! Тебе этого не понять!»

Почему, выпив, он неизменно внушает себе, что его никому не понять? Не потому ли, что наружу, поражая и пугая его, вырывается нечто скрытое в тайниках души, такое, чего он не знает и не хотел бы знать в обычное время?

Он предпочитал думать, что это не так. Нет, это невозможно. Он говорил о Ненси. Он много думал о ней — не как муж или любовник, но как незаурядная личность, которой до мелочей известны истинные мотивы человеческого поведения.

«Она живет жизнью, какой хотела, какую сама себе создала. Что ей до того, что я…»

Он не сразу решился войти в кафетерий, опасаясь, как бы там его опять не стали разглядывать с головы до пят.

В помещении находились большая подковообразная стойка с привинченными к полу табуретами, кофейные автоматы из хромированного металла и кухня.

— Желаете позавтракать?

Он уселся за стойку. Официантки были в белых форменных платьях и наколках. Все три свеженькие, миловидные.

— Прежде всего дайте кофе.

Нужно позвонить в лагерь, но Стив пока что не осмеливался. Подняв глаза, он поразился: на электрических стенных часах уже восемь утра.

— Часы идут? — спросил он.

Молодая веселая девушка задорно отпарировала:

— А по-вашему, который час? Вам все кажется, что еще вечер?

Какая, однако, здесь чистота! Запах яичницы с беконом, смешанный с ароматом кофе, напомнил ему их дом в Скоттвилле весной, когда утреннее солнце проникает в кухню. Столовой у них нет. Перегородка на уровне окна делит кухню пополам. Так уютнее. Дети, с заплывшими от сна глазами, выходят к завтраку в пижамах, и у мальчугана в этот час мордашка какая-то странная, словно черты лица стерлись за ночь. Сестра дразнит его:

— Ты похож на китайца.

— А ты… Ты… Ты… — заводится малыш, так и не находя достаточно обидного ответа.

У них дома тоже чисто, светло. И весело. С чего взял он все то, что рассказал или вроде бы рассказал Хэллигену?

Тогда он видел только его профиль да сигарету в зубах, которую тот, словно боясь заснуть, заменял новой, как только старая догорала.

— Вот ты настоящий мужчина!

Это профиль самого обаятельного человека на свете, казалось ему.

— Только что ты мог запросто убить меня.

И самое ужасное, теперь он припоминал, что несколько раз его прерывал презрительный голос:

— Заткнись!

А ведь он так старательно, хотя и не отчетливо выговаривал слова!

— Ты мог бы бросить меня на дороге. Если ты не поступил так из боязни, что я выдам тебя полиции, ты не прав. Ты плохо обо мне судишь. Мне обидно, что ты плохо обо мне судишь.

Сейчас ему приходится стискивать зубы, чтобы не взвыть от злости, от бешенства. Все это говорил он! Не кто-нибудь другой, а именно он.

— В сущности, я тоже настоящий мужчина, хотя и знаю, что с виду не такой.

Мужчина! Мужчина с большой буквы! Это было как наваждение. Неужели он так боялся показаться иным?

Все у него путалось — колея, дорога, жена, уехавшая на автобусе.

— Я дал ей полезный урок. Когда я вышел из бара и увидел в машине записку…

Сид посмотрел на него и — Стив в этом почти уверен — улыбнулся, насколько помнится, единственный раз за ночь.

Не надо просто об этом думать. Иначе он будет не в силах позвонить Ненси. Он не решил еще, что ей скажет. Поверит ли она, если у него хватит мужества и он во всем признается? Насколько он ее знает, она наверняка позвонит в полицию, хотя бы в надежде вернуть унесенные Хэллигеном вещи. Она терпеть не может ничего терять, чего-нибудь лишаться и однажды заставила его проехать обратно три с лишним мили: в магазине ей недодали двадцать пять центов сдачи.

Не исключено, что он рассказал Сиду и об истории с двадцатью пятью центами. Он ничего больше не знает, не хочет знать. Он пил кофе маленькими глотками, но горячая жидкость, приобретая в желудке ужасный привкус, вновь подступала к горлу и наполняла рот горечью.

Опасаясь рвоты, он вынужден был выпить воды со льдом и посмотрел, где находится туалет, — вдруг ему туда срочно понадобится.

Стив знал, что принесло бы ему облегчение, но боялся этого лекарства. Стакан виски мгновенно взбодрит его.

Одна беда: через час ему потребуется второй, затем третий и так далее.

— Ну как? Решили, хочется вам есть или нет?

Он попробовал отшутиться:

— Еще не решил.

Официантка все поняла и бросила на него насмешливый взгляд.

— Кофе не проходит?

— С трудом.

— Если вам потребуется что-нибудь покрепче, в ста метрах отсюда, за гаражом, торгуют спиртным. Четвертый раз за утро даю адрес, а комиссионных не получаю.

Разумеется, в таком состоянии пребывает не он один.

Тысячи, нет, десятки тысяч людей на дорогах чувствуют себя сегодня утром не в своей тарелке.

Он положил монету на стойку и по аллее, обсаженной соснами, направился к группе домиков. Он предпочел бы выпить стаканчик в баре — он был уверен, что этим и ограничится, но бара поблизости не оказалось, и ему пришлось купить целую бутылку.

— Маленькую виски, — сказал он.

— Шотландского?

От ржаного у него остались слишком дурные воспоминания, чтобы пить его и сегодня.

— С вас доллар семьдесят пять.

Он поднес руку к левому карману брюк, и она застыла, равно как взгляд: бумажника там не было. Стив, видимо, побледнел еще больше, если это было возможно, потому что торговец осведомился:

— Вам худо?

— Ничего. Просто забыл в машине…

— Деньги?

Стив опустил руку в правый карман и несколько успокоился. У него была привычка совать туда бумажные доллары, предварительно свернув их трубочкой. Хэллиген не обшарил этот карман, и Стив насчитал шесть долларов. Ему потребуются деньги для расплаты на станции обслуживания. Но, возможно, там примут чек?

Он счел за благо уйти в лес, но и там сделал всего два глотка — ровно столько, чтобы взбодриться. Сразу почувствовал себя увереннее, опустил бутылку в карман, снова попробовал закурить, и теперь сигарета не вызвала в нем отвращения. Обернувшись, Стив убедился, что не ошибся, когда недавно ему показалось, что он вдыхает морской воздух: море было поблизости. Искрящееся и спокойное, оно виднелось среди темно-зеленых деревьев.

В желтой песчаной низине полыхал алый пляжный зонт.

Что отвечать, если ему учинят допрос в полиции?

Над морем парили чайки, их белые грудки блестели в небесной синеве, но он старался не смотреть на них: они напоминали, что Бонни и Ден ждут его на другом пляже, не менее чем в семидесяти милях отсюда. Как объяснила их мать его отсутствие?

Опустив голову, он медленно шел к станции. Насчет полиции можно пока не беспокоиться: она вряд ли установила, что это он подвез Сида.

Несчастье его в том, что он всегда все усложняет.

Объяснить кражу чемодана и вещей совсем нетрудно.

Признаться, что выпил, все равно придется. Ненси это уже знает. Пил в нескольких придорожных барах — в каких, уточнять не надо. Выйдя из одного, обнаружил, что чемодан и запасное колесо исчезли.

Что касается опоздания со звонком, он объяснит, что там, где он застрял из-за прокола, телефонная линия была повреждена грозой и восстановлена только сейчас.

Это нередко случается.

Он почти обрадовался придуманному им выходу из положения. Нужно смотреть фактам в лицо. Любому человеку почти ежедневно приходится идти на мелкие компромиссы. Подуспокоило его и то, что машина уже стояла на гидравлическом приемнике. Один из механиков заправлял камеру в покрышку.

— Ваша? — поинтересовался он, заметив, что Стив наблюдает за его работой.

— Да.

— Вы порядочно проехали после прокола.

Стив предпочел промолчать.

— Вас хочет видеть хозяин.

Стив направился в контору.

— Шину кое-как залатали. Если спешите, машина будет готова через несколько минут. Но если вам далеко ехать, я советовал бы задержаться. Покрышка лопнула сантиметров на двадцать. Камеру пришлось заменить.

Стив чуть было не распорядился поставить новую покрышку, решив расплатиться чеком, но вовремя вспомнил о еще одном следствии кражи бумажника. Никто на дороге не примет чека, не удостоверившись в личности предъявителя. А его водительские права и прочие документы находились в бумажнике. В банк тоже не позвонишь: сегодня суббота. До этой минуты ему даже казалось — вероятно, из-за хорошей погоды, — что уже воскресенье.

— Мне недалеко, — промямлил он.

Входя в гараж, Стив обещал себе, что сходит перекусить, как только осмотрит машину. Ему хотелось есть: после спиртного желудок успокоился. Он пытался прикинуть, сколько денег у него останется, во что обойдутся ремонт и новая камера.

А если у него не хватит? Если ему не дадут уехать, не расплатившись?

— Сейчас вернусь.

— Как вам угодно.

Он предпочел позвонить из кафетерия, а не из конторы: хозяин, неизвестно почему, внушал ему робость.

— На этот раз яичницу с беконом?

— Нет. Еще раз кофе.

Мелочь у него нашлась. Зайдя в кабину, он попросил телефонистку соединить его с номером 7 в Попем-Бич.

Это был номер Кинов. Соединили не сразу.

Если жена беспокоится о нем, она должна находиться поблизости от кабинета Гертруды Кин и, возможно, сама снимет трубку. Повернувшись к стене, Стив поднес бутылку к губам и сделал глоток, ровно столько, сколько надо, чтобы прочистить горло: голос у него сейчас более хриплый, чем обычно.

— Лагерь Уолла-Уолла слушает.

М-с Кин. Голос ее так соответствовал всему облику, что Стиву почудилось, будто он видит ее на другом конце провода.

— Миссис Кин? Это Стив Хоген.

— Как поживаете, мистер Стив? Где вы? Мы ждали вас этой ночью, как вы предупреждали, и я оставила ключ под дверью бунгало.

Прошло некоторое время, прежде чем он сообразил, что означает эта фраза, и, сдерживая нарождающийся страх, спросил:

— Моя жена у вас?

— Разве она не с вами? Нет, мистер Стив, она не приехала. Утром к нам прибыли три семьи, все из Бостона. Послушайте, отсюда я вижу вашу Бонни; она сильно загорела, белокурые косички совсем выцвели.

— Скажите, миссис Кин, вы точно знаете, что моя жена не в лагере? Не остановилась ли она у мальчиков?

— Муж сказал бы мне — он только что здесь был.

А вы где?

Он не посмел признаться, что сам этого не знает: ему даже не пришло в голову спросить, как называется ближайший городок.

— Я на шоссе, приблизительно в семидесяти милях от вас. Вы не знаете, когда автобус приходит в Хэмптон?

— Ночной скорый?

— Да.

— Он проходит в четыре утра. Не хотите же вы сказать, что ваша жена…

— Минутку. Допустим, она приехала в Хэмптон в четыре утра. Могла она найти какой-нибудь транспорт, чтобы добраться к вам?

— Конечно. Местный автобус. Он останавливается у нас в половине шестого.

Стив даже не заметил, что вытащил из кармана грязный платок и вытирает им лоб и щеки.

— Вы знаете хэмптонские гостиницы?

— Их всего две: отель «Мэн» и «Амбассадор». Надеюсь, с миссис Хоген ничего не случилось? Позвать вам Бонни?

— Не сейчас.

— Что ей передать? Она смотрит на меня в окно.

Видимо, догадывается, что я разговариваю с вами.

— Скажите, чго мы застряли в пути и запаздываем.

— А если приедет ваша жена?

— Передайте, что я звонил. Все в порядке. Чуть позже позвоню еще.

Руки у него дрожали, колени тоже. Он опять обратился к телефонистке:

— Отель «Мэн» в Хэмптоне, будьте добры.

Через несколько секунд голос ответил:

— Опустите тридцать центов.

Он услышал, как провалились монеты.

— Отель «Мэн» слушает.

— Скажите, не останавливалась у вас этой ночью миссис Ненси Хоген?

Фамилию пришлось повторить по буквам, потом ждать какое-то время, показавшееся ему бесконечным.

— Эта дама прибыла вчера вечером?

— Нет. В четыре утра скорым автобусом.

— Простите, у нас нет ни одного клиента, приехавшего этим автобусом.

Он истратил еще тридцать центов и вызвал «Амбаесадор».

Под фамилией Хоген там тоже никто не числился, и последний постоялец прибыл в половине первого ночи.

— Не слыхали, скорый этой ночью не попал в аварию?

— Конечно нет. Об этом бы уже говорили и утренняя газета напечатала бы. Я как раз ее читаю. К тому же автобусный парк напротив и…

Стиву пришлось выйти из кабины — он задыхался в ней. Даже улыбка официантки причиняла ему боль. Где ей понять? Она просто мило подтрунивает над ним.

— Решились наконец?

Как узнать, что произошло с Ненси? Он бессознательно уставился в чашку с кофе. В эту минуту он любил жену, как никогда еще не любил. Он отдал бы руку, ногу, десять лет жизни, чтобы она была здесь и он мог попросить у нее прощения, умолять снова улыбнуться, быть счастливой, обещать, что теперь она всегда будет счастлива.

Одна, ночью, захватив с собой только сумочку, Ненси ушла к огням на перекрестке. А тогда лил дождь — вспомнил он и представил себе, как она шлепает по лужам и машины, проносящиеся по шоссе, обдают ее грязью.

Плакала ли она? Неужели она чувствовала себя несчастной лишь оттого, что ему захотелось выпить? Ключ зажигания он вынул без всякого дурного умысла. Это была просто мгновенная реакция, нечто вроде шуточного ответа на ее угрозу забрать машину и уехать одной.

Сделала бы она это или нет?

Стив знал, что, несмотря на внешнюю суровость, Ненси добра. Но не любил себе в этом признаваться, особенно после стаканчика.

«В такие минуты ты меня ненавидишь, так ведь?»

Он клялся ей, что нет, что это всего лишь вспышка, нечто вроде ребячьего бунта.

«Нет! Я это знаю. По глазам вижу. Ты смотришь на меня так, словно жалеешь, что связал свою жизнь с моей».

Не правда! Нужно отыскать ее во что бы то ни стало, выяснить, что с ней стряслось. Он с мучительным беспокойством спрашивал себя, куда обратиться: ему без всяких на то оснований втемяшилось, что Ненси в Хэмптоне.

— Разменяйте, пожалуйста, доллар. Мне нужно позвонить.

Можно подумать, что официантка — ясновидящая!

Она насмешливо осведомилась:

— Потеряли кого-нибудь?

И он, дурак, чуть не расплакался перед ней от этих слов.

Девушка, видимо, сообразила, в каком он состоянии, и другим тоном торопливо добавила:

— Извините.

Телефонистка уже узнавала его по голосу.

— С кем соединить теперь?

— С полицией Хэмптона, штат Мэн.

— С окружной или городской?

— С городской.

— Опустите тридцать центов.

Он навсегда запомнит стук падающих одна за другой монет.

— Полиция слушает.

— Я хочу узнать, не случилось ли чего с моей женой.

Она этой ночью должна была приехать в Хэмптон скорым автобусом.

— Фамилия?

— Хоген. Ненси Хоген.

— Возраст?

— Тридцать четыре года.

Стива всегда удивляло, что Ненси на два года старше его.

— Приметы?

Теперь он убежден, что стряслось несчастье. Раз у него спрашивают возраст и приметы Ненси, значит, они нашли ее труп и, прежде чем сказать ему это, хотят удостовериться.

— Рост средний, светлая Шатенка, английский костюм фисташкового цвета.

— Такой у нас нет.

— Вы уверены?

— У нас в участке сегодня только пьяная старуха. Еле стоит на ногах, утверждает, что какой-то неизвестный избил ее и…

— А в больницу вы никого не отправляли?

— Минутку. Сейчас проверю.

Стив не поддался искушению выпить глоток виски.

Как ни смешно, его удержал тот факт, что на проводе полиция.

— Автомобильная катастрофа. Муж и жена. Муж умер, но фамилия другая.

— Больше ни с кем ничего?

— Только острый приступ аппендицита у одной девочки. Она местная. Если с вашей женой что-нибудь случилось за городом, вам лучше позвонить шерифу.

— Благодарю.

— Пожалуйста.

Телефонистка не скрыла, что слышала разговор.

— Соединить с шерифом?

— Да, — неразборчиво буркнул он, и девушка напомнила:

— Тридцать центов.

Шериф тоже ничего не знал о Пеней. Автобус пришел точно по расписанию, без происшествий и через десять минут отправился дальше.

Дозвонившись до автобусного парка, Стив в конце концов выяснил, что этой ночью ни одна женщина не сошла в Хэмптоне. И если он, предварительно убедившись, что официантка не смотрит в его сторону, опять повернулся лицом в глубь кабины и глотнул из бутылки, то, честное слово, лишь в надежде унять дрожь в руках и коленях. Перед тем как выйти из кабины, он — его же не мог никто услышать! — даже позвал вполголоса:

— Ненси!

Он не представлял, что делать дальше. Если бы хоть знать, как называется место, где жена покинула его!

Перед его глазами ожил и бар, и особенно тот, похожий на него, Стива, пьяный блондин, которого он именовал братом. В такие минуты подобные вещи просто не могут не вспомниться. Он видел также участок дороги до пережрестка, пустырь, где, кажется, различал фабричные строения. Это было где-то не доезжая Провиденса, но потом Стив столько раз брал в объезд, что уже не мог сказать, сколько туда — двадцать или пятьдесят миль.

Тогда он не обращал внимания на дорожные указатели!

Вселенная представлялась ему бесконечной автострадой, по которой мимо красных и синих огней баров стремительно несутся сорок пять миллионов автомобилей. Это его ночь — убежденно рычал он.

— Плохие новости?

Он вернулся, сел на свое место и посмотрел на официантку глазами потерянного ребенка. Она больше не улыбалась. Стив догадался, что она сочувствует ему. И, смущенный тем, что доверяется молоденькой незнакомой девушке, выдавил:

— Жена.

— Несчастный случай?

— Не знаю. Пытаюсь выяснить. А ответить толком никто не может.

— Где это произошло?

— Тоже не знаю. Не знаю даже, что произошло.

Вчера вечером мы в хорошем настроении выехали из Нью-Йорка за детьми в Мэн. Где-то, почему — не важно, жена решила ехать дальше автобусом. — Он опустил голову и не заметил, что взгляд официантки стал пристальнее.

— Вы видели, как она села в автобус?

— Нет. Я был в баре метрах в пятистах от перекрестка.

Он больше не стеснялся. Ему просто необходимо поделиться с кем-либо.

— Как называется место — не помните?

— Нет.

Она понимала причину его забывчивости, но это было ему безразлично. Если бы сейчас от него потребовали публичного покаяния, он не задумываясь принес бы его немедленно.

— Это было в Коннектикуте?

— Во всяком случае, до Провиденса. Я, наверно, на всю жизнь возненавижу этот город. Я много часов кружил вокруг него.

— В какое время ночи?

Он беспомощно пожал плечами.

— Ваша жена — светлая шатенка, на ней зеленый костюм и замшевые туфли того же цвета?

Он так стремительно вскинул голову, что у него заломило в затылке.

— Откуда вы знаете?

Она достала из-за стойки местную газету, а он, протянув за ней руку, опрокинул чашку с кофе, которая упала на пол и разбилась.

— Пустяки.

И тут же, чтобы успокоить его, официантка добавила:

— Она жива. И вне всякой опасности, если, конечно, тут пишут о ней.

Самое удивительное, что четверть часа тому назад в гараже он видел грузовичок, с которым прибыли бостонские газеты, хотел купить одну, а потом забыл.

— Вот здесь, на последней полосе, — сказала официантка, наклонившись над ним. — Там печатают последние известия за ночь.

Коротенькая заметка была озаглавлена: «Неизвестная женщина — жертва покушения на шоссе».

V

«Около часа ночи у дороги № 3, вблизи поворота на Пенничак, найдена без чувств женщина лет тридцати.

Судя по изорванной одежде и ране на голове, она подверглась нападению. Ее доставили в больницу Уотерли, но дать показания она пока не в силах. Состояние удовлетворительное.

Приметы: рост 1 м 65 см, кожа светлая; зеленый костюм и замшевые туфли того же, но более темного цвета, приобретены в универсальном магазине на Пятой авеню в Нью-Йорке. Сумочки на месте преступления не обнаружено».

Девушке пришлось отойти от стойки, чтобы обслужить пожилую чету, подъехавшую в открытом кадиллаке. Мужчина лет семидесяти держался очень прямо. Загорелое от пребывания на свежем воздухе лицо, белый шерстяной костюм и бледно-голубой галстук, седые, шелковистые, как у жены, волосы. Спокойные, улыбающиеся, оба вели себя в кафетерии с такой же утонченностью, как в салоне: изысканно вежливо обращались к официантке, оказывали друг другу знаки внимания. Так и хотелось представить их себе в просторном загородном доме, окруженном безупречно подстриженными «лужайками; они покинули его, чтобы навестить внуков: в пакетах, громоздившихся на обтянутом красной кожей сиденье машины, явно лежали игрушки. Прожив лет тридцать — тридцать пять вместе, они не разучились влюбленно улыбаться друг другу и соперничать во взаимной заботливости.

Стив, опустив газету на колени, даже не заметил, что пристально разглядывает эту пару, пока официантка, записав заказ в блокнот, не вернулась к нему. Ему нечего было ей сказать. Ему нечего было сказать кому бы то ни было, кроме Ненси. Ему нужно одно: чтобы кто-нибудь поддержал его хотя бы дружеским взглядом, и он ждал девушку, оправдывая себя тем, что у него нет мелочи для телефона.

Когда официантка поставила бекон на плитку для подогрева, он тихо пояснил:

— Это про мою жену.

— Я так и подумала.

— Еще раз разменяете?

Он протянул два доллара, и она дала ему пригоршню десятицентовиков.

— Выпейте сначала кофе. Налить горячего?

— Благодарю.

Кофе он выпил, скорее, из признательности, чтобы доставить ей удовольствие, затем направился в кабину и закрылся.

Телефонистка, еще ничего не слышавшая, узнала его по голосу и удивилась:

— Опять вы? Этак и разориться недолго!

— Дайте больницу Уотерли в Род-Айленде.

— Кто-нибудь заболел?

— Жена.

— Извините ради Бога.

— Не за что.

Он слышал, как она говорит:

— Алло! Провидено?.. Дайте больницу Уотерли… Поживей, милочка, это крайне срочно.

Ожидая соединения, телефонистка вновь обратилась к нему:

— Несчастный случай? Это ее вы пытались найти в Мэне?

— Да.

— Алло! Больница?.. Не вещайте трубку.

Он не обдумал, с чего начать. Все было так непривычно, что он поневоле терялся.

— Я хотел бы поговорить с миссис Хоген, миссис Ненси Хоген.

Он повторил фамилию по буквам, дежурная повторила в свой черед и кого-то спросила:

— Ты ее знаешь? В списках такой нет.

— Посмотри в родильном.

— Не надо, мисс, — вмешался Стив. — Мою жену ночью ранили на дороге и отвезли в вашу больницу.

— Обождите. Здесь какое-то недоразумение.

Он не предполагал, что даже теперь, когда Ненси нашлась, с ней будет так трудно связаться.

— Тут действительно недоразумение, — подтвердили ему после долгого ожидания. — С одиннадцати вечера больница переполнена и мы никого не принимали. Койки стоят даже в коридорах.

— Но в газете написано…

— Минутку. Возможно, ей оказали первую помощь в приемном покое, а потом отправили в другое место.

В такой уик-энд другого выхода нет.

Он услышал в трубке сирену «скорой помощи». Видимо, со двора больницы.

— Позвоните в Нью-Лондон. Обычно мы отправляем туда…

Дежурная не договорила — ее позвал мужской голос.

Стив, уверенный, что телефонистка не отключилась, спросил:

— Слышали?

— Да. Они там с ног сбились. Соединить вас с Нью-Лондоном?

— Пожалуйста. Ждать долго?

— Не думаю. Опустите сорок центов.

Он вдруг почувствовал такую усталость, что попросил бы официантку позвонить вместо него, если бы осмелился. Ночью он видел машины «скорой помощи» и потерпевших, которые ожидали их прибытия на дороге, но, разумеется, не подумал, каково родственникам вроде него, когда, пытаясь навести справки, они сталкиваются со всякими несуразными сложностями.

— Нью-лондонская больница слушает.

Он задал тот же вопрос, что и звоня в Уотерли, Дважды повторил фамилию по буквам.

— Вы не знаете, она не в хирургическом отделении?

— Не знаю, мисс. Это моя жена. Она подверглась нападению на дороге.

Внезапно он понял, насколько глупы его вопросы.

Ненси не может значиться под своей фамилией: газета же сообщила, что личность ее не установлена.

— Вы слушаете? В списках ее фамилии наверняка нет.

— Под каким же именем она зарегистрирована?

— Ни под каким. О случившемся я только что узнал из газеты.

— Возраст?

— Тридцать четыре года. На вид не больше тридцати.

В газете тоже указано: тридцать.

Придется опять вызывать Уотерли: там ведь искали на Хоген. Правда, ему разъяснили, что после одиннадцати вечера в больницу никто не поступил, но в приемном покое могли ошибиться.

— Очень сожалею, но у нас в таком состоянии никого нет. Прошлой ночью нам не раз пришлось направлять «скорую» в другие больницы.

Он подождал, пока телефонистка снова ответит ему.

— Еще раз дайте Уотерли.

Ей, видимо, было неудобно напоминать, что в аппарат нужно опустить деньги. Стив отпил глоток. Не для удовольствия и не из пристрастия к спиртному. В душной кабине у него начала кружиться голова, а приоткрыть дверь он не решался, стесняясь докучать людям своим несчастьем.

— Простите, что надоедаю, мисс, но я только сейчас сообразил, что жена не может быть записана под своей фамилией.

Он объяснил почему, пытаясь поставить все точки над «i». Лоб у него взмок. От рубашки разило потом.

Неужели он явится к Ненси в таком вот виде, даже не побрившись?

— Нет, мистер, не значится. Я тщательно все проверила. А вы обращались в Нью-Лондон?

Обескураженный, он повесил трубку. Официантка, с которой он поделился результатом розысков, посоветовала:

— Почему бы вам не обратиться в полицию?

У него осталось два доллара. Ремонт машины придется оплатить чеком. В такой ситуации ему не решатся отказать.

— Мне очень неловко, но я попрошу еще мелочи.

Он чувствовал себя совершенно уничтоженным, шел, опустив плечи, понурив голову.

— Полиция города Пенничак?

Звучный голос, ответивший ему, заполнил кабину:

— Что вам угодно?

Он все объяснил. В который раз?

— Сожалею, старина, но это не по моему ведомству.

Я здесь один. О чем-то похожем слышал, но произошло это за пределами нашей общины. Побывайте у шерифа или в полиции штата. По-моему, скорее всего, этим занялась полиция штата. Их люди патрулировали всю ночь. Звоните в Лаймстоун, номер триста тридцать семь.

С той минуты, как он обратился в полицию, Стив не переставал видеть профиль Сида Хэллигена с прилипшей к губе сигаретой.

— Да… Да… В общем, я в курсе… Лейтенанта, который непосредственно занимался этим делом, сейчас нет.

Вернется через час… Что? Вы муж?.. Назовите вашу фамилию, я запишу. «X» как Хэмфри. «О» — как?.. Да. Вы были на месте происшествия? Нет?.. Вам ничего не известно?.. Предполагаю, что ее отвезли в больницу Уотерли…

Там ее нет? Вы уверены? А в Лейкфилд звонили? Прошлой ночью было столько работы, что людей размещали всюду, где удастся…

После Лейкфилда, где тоже ничего не знали, Стив чуть не отказался от дальнейших звонков, но все-таки решил испытать последний шанс. Ему назвали больницу в Хейуорде, почти в том же секторе.

Он едва осмелился повторить уже привычные слова, казавшиеся теперь такими глупыми.

— К вам не поступала ночью женщина, подвергшаяся нападению на дороге?

— Кто говорит?

— Ее муж. Я прочел утреннюю газету и убежден, что там пишут о моей жене.

— Где вы находитесь?

— В Нью-Гэмпшире. Она у вас?

— Если это женщина, раненная в голову, да.

— Могу я с ней поговорить?

— К сожалению, нет. Телефон проведен только в одиночные палаты.

— Полагаю, подойти к аппарату она не может?

— Вряд ли. Впрочем, подождите. Спрошу у дежурной по этажу.

Наконец-то он ее нашел! Их разделяет еще миль сто двадцать, но он по крайней мере знает, где она. Будь она мертва, ему бы сказали. Во всяком случае, регистратор приемного покоя пришла бы в замешательство. Его огорчило, что Ненси не в отдельной палате. Он представил себе полдюжины коек, выстроившихся вдоль стены, стонущих больных.

— Алло! Вы слушаете?

— Да.

— Ваша жена подойти не может. Врач запретил ее беспокоить.

— Как она?

— Ничего.

— Пришла в себя?

— Если вы немного подождете, я соединю вас со старшей сестрой: она хочет поговорить с вами.

Снова голос, но уже пожилой; тон более официальный, чем у регистратора:

— Мне сказали, что вы муж нашей больной.

— Да, миссис. Как она?

— Хорошо, насколько возможно в ее состоянии.

Час назад врач опять осматривал ее и подтвердил, что череп цел.

— Ранение тяжелое?

— Больше всего она страдает от перенесенного потрясения.

— В сознание пришла?

Пауза. Сестра явно колебалась, что ответить.

— Доктор прописал вашей жене полный покой и запретил допрашивать ее. Перед уходом дал ей лекарство, и она проспит несколько часов. Назовите, пожалуйста, вашу фамилию.

В который раз сегодня он произносит ее по буквам?

Неужели в последний?

— Адрес, номер телефона… Лейтенант из полиции, приходивший рано утром, просил нас записать эти данные, если кто-нибудь явится ее опознать. Он заедет в течение дня.

— Я сейчас же выезжаю. В случае, если жена проснется, будьте добры, скажите ей…

Что ей сказать? Что он приедет? Больше говорить нечего.

— Рассчитываю быть у вас часа через три-четыре.

Точно не знаю. Еще не смотрел по карте.

И почти умоляющим тоном добавил:

— Нельзя ли перевести ее в одиночную палату? Разумеется, я за все заплачу…

— Дорогой мистер, будьте довольны и тем, что мы нашли для нее койку.

Внезапно беспричинно у него по щекам потекли слезы, и он с неуместной горячностью выпалил:

— Благодарю вас, миссис. Позаботьтесь о ней.

Когда он вернулся к стойке, официантка молча поставила перед ним яичницу с беконом:

— Вы должны подкрепиться.

— Она в Хейуорде.

— Знаю. Я слышала.

Он не предполагал, что говорил так громко. Другие тоже слышали — на него смотрели с сочувственным любопытством.

«Не поехать ли мне сначала за детьми? Нет. Это отнимет часа три, самое меньшее, да и в больницу их везти не стоит. Что я буду там с ними делать?»

Нужно достать денег. У него нечем расплатиться за завтрак; кроме того, потребуется горючее.

— Ничего, если я расплачусь через несколько минут? Я должен разменять чек на станции, где оставил машину.

Он казался себе своего рода спекулянтом. Все любезны и доброжелательны с ним, потому что жена его подверглась нападению на дороге и попала в больницу.

По причине все того же несчастья с Ненси он, не колеблясь, может заговорить о чеке. В конторке, где темной колонной возвышались покрышки, мужчина с сигарой смотрел на него с возрастающим интересом, по мере того как Стив объяснял:

— Я должен срочно выехать в Хейуорд. Бумажник я потерял, и документов при мне нет, но вы найдете мою фамилию и адрес в машине.

— Сколько вам нужно?

— Право, не знаю. Двадцать долларов? Сорок?

— Советую захватить запасное колесо и поставить новую покрышку.

— Это займет немного времени?

— Десять минут. Где, вы сказали, ваши дети?

— В лагере Уолла-Уолла в Мэне, у мистера и миссис Кин.

— Почему бы вам не позвонить им?

Стив чуть было не отказался, но сообразил, что владелец станции обслуживания нашел способ удостовериться в его личности. Он вошел в кабину, оставив дверь открытой.

— Вы у другого аппарата? — удивилась телефонистка.

На этот раз в лагере ответил муж м-с Кин.

— Говорит Стив Хоген. Я должен сообщить вам, мистер Кин… Жена была ранена по дороге. Я разыскал ее. Еду в Хейуорд… Нет. Не зовите детей к телефону. Не говорите им ничего. Скажите только, что мы приедем за ними через день-два. Это не слишком вас обременит?

Что?.. Не знаю… Ничего не знаю, мистер Кин. Пусть они не подозревают, что мать ранена.

Пока он заканчивал разговор, мужчина с сигарой извлек деньги из ящика и, предварительно пересчитав, положил на стол.

— Выписывайте на сорок долларов, — сказал он.

Мужчина пристально следил, как клиент заполняет чек, и Стив смущенно спрашивал себя, сохранились ли у хозяина сомнения в его честности. Только у двери тот опустил ему руку на плечо:

— Положитесь на меня! Через десять минут машина будет в порядке.

Твердые, как клещи, пальцы продолжали сжимать плечо Стива.

— Ночью вы ехали не вместе с женой?

Избегая долгих объяснений, Стив ответил отрицательно.

— Мой механик удивился, найдя среди инструмента женское белье.

Значит, с той минуты, как багажник открыли, за ним наблюдали, ему не доверяли. Что они вообразили и в чем его подозревали? Появись в это время полиция, на него, чего доброго, донесли бы!

— Это белье жены, — буркнул он вместо объяснения.

Машин на шоссе становилось все больше, и теперь среди них попадались автомобили из Нью-Йорка. Это вторая волна. Она состоит из тех, кто не любит разъезжать по ночам и отправляется рано утром в субботу.

Будет и третья: продавцы и продавщицы магазинов — субботним утром они еще работают, и уик-энд начинается для них лишь в полдень. Сорок пять миллионов автомобилей!..

Когда Стив прощался с официанткой, взявшей его под свое покровительство, она в ответ на благодарности простодушно брякнула:

— Не очень гоните! Будьте осторожны. И загляните с женой ко мне, когда поедете за детьми.

Стив был сейчас так изнурен, что ее напутствие мгновенно внушило ему страх перед шоссе, запруженным тысячами машин, шины которых назойливо шуршали по асфальту.

Сиденье рядом с ним было свободно. Обычно его занимала Ненси. Стив редко ездил без нее. В отличие от пожилой четы из кадиллака разговаривали они мало. Он мысленно представил себе, как после первых же миль жена привычным жестом включает радио. Весной и осенью, когда вся семья отправлялась на длинную воскресную прогулку, дети размещались сзади, но почти никогда не сидели — им больше нравилось стоять, облокотившись на спинки передних мест. Дочка располагалась за ним, и Стив затылком ощущал ее дыхание. Категоричная и самоуверенная, она без умолку болтала обо всем и ни о чем — о проезжающих машинах, о мелькавших за стеклами пейзажах, и лишь снисходительно пожимала плечами, если братишка пытался высказать свое мнение.

«Скорей бы их в лагерь!» — случалось вздыхать им с Ненси, когда, оглушенные, они возвращались с таких экскурсий.

Наступало лето, они оставались одни, но так этим и не пользовались.

Сейчас ему было настолько странно, что рядом нет Ненси, что он испытывал стыд. Поглядывая на пустое сиденье, он вызывал в памяти образ Хэллигена, который занимал это место ночью, и пальцы Стива вздрагивали от нетерпения. Ему необходим глоток виски, иначе он начнет нарушать правила. Он должен выпить — хотя бы для собственной безопасности. Он был так возбужден, что все время боялся потерять управление и столкнуться с машинами из другого ряда.

Он выждал момент, когда никто не мог его увидеть, и поднес бутылку к губам. Ненеи и та бы поняла и одобрила его. После той ночи, когда ей пришлось раздеть и уложить мужа в постель, а утром он был похож на привидение, она сама принесла ему стакан виски в ванную:

«Пей. Это тебя взбодрит».

Он поклялся себе: что бы ни случилось, он не войдет ни в один бар и не остановится для покупки новой бутылки.

Как Стив ни торопился, он не давал больше пятидесяти миль в час и тормозил, как только загорался желтый свет. Проезжая Бостон, он думал, что заблудился, — дорогу там обычно указывала жена, но каким-то чудом благополучно пересек город и выскочил на нужную дорогу, по которой, сам того не зная, мчался прошлой ночью.

Стив не смог обогнуть Провидено, удививший его своим чистым и веселым видом. Зато потом ему уже не пришлось ехать вчерашней дорогой мимо баров, куда он заглядывал накануне: шоссе спускалось прямо к заливу.

Будет ли его допрашивать лейтенант, о котором упомянула старшая сестра? Поинтересуется ли тем, что он делал ночью? Придется ли объяснять, почему он не был с женой в момент нападения? Самое простое — сказать. правду хотя бы отчасти, сослаться на размолвку. Бывают ли семьи, где никогда не вспыхивают подобные ссоры?

Кому из мужчин не случается перебрать?

Самое поразительное, что, когда Ненси покинула машину, он не был пьян. Возможно, «вошел в туннель», как он выражается, выпил достаточно много, чтобы сорвать раздражение на жене, но, не уйди она, наверняка ничего бы не случилось. Они бы грызлись всю дорогу. Он жаловался бы, что она не обращается с ним как с мужчиной, упрекал бы, как всегда в таких случаях, что она предпочитает семье контору Шварца и Тейлора.

Это несправедливо. Не вернись она на работу после рождения детей, они не купили бы дом, даже с рассрочкой на двенадцать лет, и машины у них тоже не было бы. Им пришлось бы жить на окраине, как на первых порах совместной жизни.

Все это Ненси разъясняла ему спокойным тоном, немного более бесстрастным, чем обычно, и слегка поджимая крылья носа: так она всегда делает, когда говорит что-либо неприятное.

И все же факт остается фактом: она счастлива у себя в конторе, где занимает важный пост и пользуется уважением. Когда Стив, например, звонит ей, телефонистка на коммутаторе неизменно отвечает:

— Минутку, мистер Хоген, сейчас проверю, свободна ли миссис Хоген.

Случается, добавляет даже, сверяясь с записями:

— Позвоните, пожалуйста, чуть позже — миссис Хоген на заседании.

Несомненно, вместе с м-ром Шварцем. За Ненси он, вероятно, не волочится. У него жена — бывшая манекенщица и одна из красивейших женщин Нью-Йорка, имя которой каждую неделю фигурирует в газетной хронике.

М-р Шварц исключительно заботится о своей внешности, но Стив, несколько раз встречавшийся с ним, находит его отвратительным.

Между м-ром Шварцем и Ненси ничего нет — в этом он убежден. Тем не менее всякий раз, когда Ненси говорит: «Макс только что сообщил мне…» — он как бы получает пощечину.

Дают, скажем, новый спектакль. Ненси категорически заявляет: «Пьеса гроша ломаного не стоит. Макс вчера смотрел».

Неужели он снова начинает ныть? Забыл, что Ненси ранена, что она в больнице? Он даже не посмел спросить у сестры, куда ее ударили в голову и, главное, не обезображена ли она.

В надежде отвлечься и заставить себя ни о чем не думать он включил радио, но пропустил передачу мимо ушей и не сразу сообразил, что, вероятно, не очень-то прилично слушать песни, направляясь к изголовью больной жены. У него щемило сердце при мысли о детях, оставленных в лагере. Он совершенно не представлял себе, когда сможет съездить за ними. Кины закрывают лагерь на зиму — они проводят ее во Флориде.

После первого указателя с надписью «Хейуорд» его снова охватило лихорадочное нетерпение. Ему оставалось всего миль пятнадцать по шоссе, забитому машинами, которые погрузятся затем на самоходный автомобильный паром, идущий на острова. Воспользовавшись вынужденной остановкой, он нырнул под приборную доску, допил бутылку и выбросил ее в кювет.

Побреется и купит белье он позже. На башенных часах при въезде в город уже двенадцать, и он потерял еще несколько минут, пока выбрался из потока машин, увлекавшего его к парому.

— Будьте добры, скажите, как проехать к больнице.

Ему ответили, но по дороге он вынужден был вторично справиться у прохожих. Больница оказалась квадратным трехэтажным зданием из розового кирпича.

Сквозь окна виднелись койки. На всех пяти автомобилях, стоявших во дворе, были специальные медицинские номера; из «скорой помощи» осторожно выгружали носилки.

Он разыскал вход для больных и посетителей, нагнулся к справочному окошку и представился:

— Я Стив Хоген. Недавно звонил вам из Нью-Гэмпшира по поводу жены.

Регистраторов, одетых в белые халаты, было две.

Одна, с любопытством поглядывая на Стива, названивала по телефону; другая, пухленькая и рыжеволосая, протараторила:

— Вряд ли вас сейчас пустят. Посещение больных от двух до семи.

— Но…

До расписания ли в таком исключительном случае, как у него?

— Старшая сестра сказала мне…

— Посидите минутку.

В холле было шесть человек, в том числе два негритенка в воскресных костюмчиках. Они сидели не шевелясь. На Стива никто не обращал внимания. За окошечком слышались голоса. По всем этажам разыскивали врача, имени которого Стив не разобрал, и, когда тот наконец подошел к телефону, его срочно вызвали в приемный покой — без сомнения, к больному, только что доставленному «скорой помощью».

Все было таким же белым, светлым, чистым, как в кафетерии, солнце проникало через все оконные и дверные проемы, в углу десяток букетов и корзин с цветами ждали, пока их разнесут по палатам.

Стива удивило, что он теперь более спокоен, чем четверть часа тому назад в машине. Все вокруг тоже сохраняли спокойствие. По коридору, поглядывая на собравшихся, проехал старик в белой больничной пижаме, скорчившийся в коляске на красных резиновых колесах, которую он приводил в движение тощими ручками. Отвислая нижняя губа придавала его лицу инфантильное и вместе с тем хитрое выражение. Осмотрев всех поочередно, он развернул коляску и возвратился в палату.

Не о Стиве ли на этот раз справлялись по телефону?

Он не решился спросить, чувствуя, что никакие слова ничего здесь не изменят.

— Вы спуститесь? Нет? Проводить его наверх?

Регистратор, говорившая по телефону, посмотрела через стекло на Стива и лишь потом ответила на вопрос:

— Трудно сказать… Так себе.

Почему он «так себе»? Значит ли это, что он не кажется слишком возбужденным и его можно пропустить?

Девушка положила трубку и знаком подозвала Стива к окошку.

— Поднимитесь, пожалуйста, на второй этаж. Старшая сестра вас встретит.

— Благодарю.

— Направо, в конец коридора. Подождите там лифт.

По дороге он со всех сторон видел открытые двери, мужчин, женщин, лежащих или сидящих на койках; некоторые устроились в креслах, у других специальный блок фиксировал в нужном положении загипсованную ногу.

Никто, казалось, не испытывает страданий, не проявляет недовольства или нетерпения.

— Простите, мисс, — обратился он к сестре. — Где тут лифт?

— Вторая дверь. Сейчас придет.

Действительно, тут же вспыхнула красная лампочка, которую он сперва не заметил. Врач в халате и шапочке, с висящей на груди белой маской посмотрел на Стива и первым вошел в кабину.

— Второй этаж.

Вид у седого старого лифтера был еще более равнодушный, чем у остальных, и, по мере того как Стив углублялся в больницу, он все больше утрачивал свою индивидуальность, способность мыслить и реагировать.

Он вблизи от Ненси, под одной крышей с ней, может быть, через несколько секунд увидит ее и все-таки почти о ней не думает. В нем образовалась какая-то пустота, и он способен лишь покорно следовать чужим указаниям.

Коридоры второго этажа сходились крестом, в центре которого он увидел длинный стол и седую сестру в очках, сидевшую за ним над книгой для записей; на стене перед сестрой была доска с приколотыми к ней карточками; рядом с книгой стоял штатив с пробирками, заткнутыми ватой.

— Мистер Хоген? — не отрывая глаз от своих записей, осведомилась она, после того как он добрую минуту простоял перед ней.

— Да, миссис. Как себя…

— Присядьте.

Сама она встала и направилась в один из коридоров.

Какое-то мгновение Стив надеялся, что она пошла за Ненси, но сестра, видимо, навещала другую больную. Она вернулась, неся пробирку с ярлычком, и поставила ее в штатив.

— Ваша жена не проснулась. Возможно, проспит еще некоторое время.

Почему он счел себя обязанным одобрительно кивнуть и признательно улыбнуться?

— Если угодно, подождите внизу. Когда ее можно будет видеть, я вас вызову.

— Она очень страдала?

— Не думаю. Как только ее обнаружили, было сделано все необходимое. На вид она женщина крепкая.

— Она никогда не болеет.

— У вас есть дети, не правда ли?

Тон, каким был задан вопрос, удивил Стива, но он послушно, как школьник, ответил:

— Двое.

— Большие?

— Дочери десять, сыну — восемь.

— Вчерашний день вы провели вместе?

— Нет. Мы с ней работаем в разных частях Нью-Йорка.

— Но вечером вы с ней встретились?

— Проехали вместе часть пути.

— Когда увидите ее, не забывайте, что она испытала сильное потрясение. Кроме того, она еще будет под действием снотворного. Старайтесь не нервничать и не говорить о вещах, которые могут ее взволновать.

— Обещаю вам. А она…

— Что — она?

— Я хотел спросить, приходила ли она в сознание?

— Дважды, но не полностью.

— Заговорила?

— Нет еще. По-моему, я уже сообщала вам это по телефону.

— Простите.

— Спуститесь в холл. Я только что велела позвонить лейтенанту Марри, что вы здесь. Он, конечно, захочет вас видеть.

Она встала, и ему пришлось последовать ее примеру.

— Можете спуститься по лестнице… Сюда.

Как и внизу, все двери были раскрыты; дверь в палату Ненси, вероятно, тоже. Стив хотел уже попросить разрешения хоть на минуту посмотреть на жену, хотя бы глянуть из коридора на ее койку. Но не посмел. Толкнул указанную ему стеклянную дверь и очутился на лестнице, которую подметала уборщица. Внизу еще раз заблудился, прежде чем оказался в холле, откуда уже исчезли негритята. Он подошел к окошку и сообщил:

— Мне велели обождать здесь.

— Знаю. Лейтенант приедет через несколько минут.

Он сел. Во всей больнице он один был в грязной, измятой рубашке и небрит. Стив пожалел, что не привел себя в порядок до прихода в больницу: здесь он больше сам себе не хозяин. Он мог купить бритву, мыло, зубную щетку, зайти, например, в автобусный парк — там есть умывальные комнаты для пассажиров.

Что подумает о нем лейтенант Марри, увидев его в таком состоянии?

Тем не менее у него хватило смелости раскурить сигарету — кто-то другой тоже курил, — а потом напиться ледяной воды из автомата. Он пытался обдумать вопросы, которые ему зададут, подготовить подходящие ответы, но не мог собраться с мыслями. Как и сидящая рядом женщина, он лишь пристально смотрел в окно, на дерево, неподвижный контур которого на фоне синего неба и застывшего полуденного воздуха наводил на мысль о вечности.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, зачем он здесь, что произошло с ним со вчерашнего дня и даже кто он, собственно, такой. Неужели у него действительно двое детей в лагере в Мэне, причем дочка уже большая, и дом за пятнадцать тысяч долларов в Лонг-Айленде, а во вторник у гром — через три дня! — он сядет на свое место за барьером бюро «Международного туризма» и часами будет давать справки клиентам по нескольким телефонам сразу?

Отсюда это представлялось немыслимым, нелепым.

Словно подчеркнув нереальность происходящего, где-то неподалеку тишину разорвал пароходный гудок; посмотрев в другое окно, Стив увидел над крышами черную трубу с красной полосой и отчетливо различил струю белого пара.

Пароход отплывал в море, то самое море, которое он видел утром между соснами в Нью-Гэмпшире и на берегу которого играли сейчас Бонни и Ден, недоумевая, почему родители не приехали за ними.

Старшая сестра как будто не обеспокоена состоянием Ненси. Осталась бы она такой же спокойной, если бы Ненси была при смерти? Сколько человек умирает за неделю в больнице? Говорят ли об этом вслух? Не сообщат ли ему в конце концов: «Дама из седьмой палаты скончалась ночью»? Умерших, должно быть, выносят через другие двери, чтобы не тревожить больных.

На гравии аллеи, скрипнув тормозами, остановилась машина. Стив не встал — у него просто не хватило мужества. Ему хотелось спать, в глазах покалывало. Он слышал шаги, был убежден, что идут к нему, но оставался на месте.

Лейтенант в мундире полиции штата, в начищенных до блеска сапогах и с такой же гладкой загорелой кожей, как у старика из кадиллака, быстро пересек холл, заглянул в окошечко, и регистратор пальцем указала на Стива.

VI

Направляясь к старшей сестре, Стив не заметил табличку «Директор» на первой двери по коридору налево.

Как и другие, она была открыта. В кабинете работал лысый мужчина в одной рубашке, и лейтенант бросил ему тоном хорошего знакомого:

— Можно ненадолго занять конференц-зал?

Директор узнал его по голосу и, не оборачиваясь, молча кивнул. В конференц-зал вела следующая дверь.

Там царил золотистый полумрак: сквозь деревянные рейки опущенных жалюзи проникали лишь тонкие лучики света. На стенах пастельного тона висели фотографии почтенных пожилых мужчин, вероятно основателей больницы. В центре комнаты, окруженный десятью креслами со светлой кожаной обивкой, стоял длинный стол с такой отполированной поверхностью, что в нее можно было глядеться, как в зеркало. Дверь в коридор, по которому время от времени проходили сестра или больной, тоже была распахнута.

Лейтенант сел в конце стола, спиной к окну, вытащил из кармана блокнот, раскрыл его на чистой странице и нажал стержень шариковой ручки.

— Садитесь.

В холле он лишь мельком взглянул на Стива и ограничился тем, что знаком велел следовать за ним. Сейчас тоже не проявил к нему особого интереса: что-то записал мелким почерком наверху страницы, взглянул на наручные часы и сделал отметку в блокноте, словно ему было очень важно знать, когда начался допрос.

Это был человек лет сорока, атлетического сложения, с некоторой склонностью к полноте. Сняв и положив на стол кепи с твердым козырьком, он показался Стиву моложе и не столь внушительным из-за коротко подстриженных рыжеватых волос, вьющихся, как шерсть ягненка.

— Ваша фамилия Хоген, не так ли?

— Да, Стивен Уолтер Хоген. Обычно меня зовут Стив.

— Место рождения?

— Гровтон, штат Вермонт. Отец был коммивояжер, продавал химические товары.

Непонятно, для чего он это добавил. Может быть, потому, что всякий раз, когда он говорил, что родина его — Вермонт, люди перешептывались: «Значит, из фермеров»[2].

Нет, отец у него не фермер, а дед был даже помощником губернатора. Вот у Ненси отец действительно канзасский фермер и потомок ирландских иммигрантов.

— Местожительство? — бесстрастно продолжал лейтенант, склонившись над блокнотом.

— Скоттвилл, Лонг-Айленд.

Окно было раскрыто, и в зал, где они занимали лишь ничтожную часть монументального стола, восемь кресел вокруг которого оставались свободны, все-таки проникал воздух. Его освежающая струя смягчала жару, но Стив предпочел бы закрыть дверь — хождение взад и вперед по коридору отвлекало его. Впрочем, не ему сейчас предлагать это.

— Возраст?

— Тридцать два. В декабре будет тридцать три.

— Род занятий?

— Сотрудник бюро «Международный туризм» на Медисон-авеню.

— Давно работаете там?

— Двенадцать лет.

— Значит, поступили туда девятнадцати лет?

— Да. Сразу после двух курсов колледжа.

— Полагаю, вы уверены, что ранена именно ваша жена? Видели ее?

— Нет, меня не впустили. Тем не менее я убежден, что это она.

— По описанию в газете ее внешности и одежды?

— И по месту, где это произошло.

— Вы были там?

На этот раз лейтенант поднял голову, но его взгляд, как бы случайно обращенный на Стива, остался равнодушным. И все же Стив покраснел, заколебался, проглотил слюну и наконец выдавил:

— Дело в том, что возле бара я ненадолго выходил из машины и…

Его прервали жестом.

— Думаю, нам лучше начать сначала. Сколько лет вы женаты?

— Одиннадцать.

— Возраст жены?

— Тридцать четыре года.

— Тоже работает?

— В фирме «Шварц и Тейлор», Пятая авеню, шестьсот двадцать пять.

Стив старался отвечать точно, постепенно отказываясь от мысли, что все эти вопросы не имеют значения.

Лейтенант ненамного старше его. На пальце у него обручальное кольцо, дети тоже, наверно, есть. Насколько Стив может судить, заработок у них приблизительно одинаковый, тип дома и семейного уклада тот же самый.

Почему же Стив в его присутствии чувствует себя таким скованным? За истекшие несколько минут в нем проснулась робость, которую он в школьные годы испытывал перед учителями, а теперь испытывает перед своим хозяином и от которой не может отделаться в отношении м-ра Шварца.

— Дети есть?

— Двое — мальчик и девочка.

Следующего вопроса Стив не стал дожидаться.

— Дочке десять, сыну восемь. Оба провели лето в Мэне, в лагере Уолла-Уолла у мистера и миссис Кин.

Вчера вечером мы поехали за ними.

Он был бы благодарен за улыбку, за любой одобрительный жест. Однако лейтенант только записывал, и Стив, не зная, что он пишет, тщетно пытался разобрать через стол перевернутые буквы. Этот человек не угрожал, не был ни угрюм, ни груб. Он, вероятно, тоже устал: всю ночь патрулировал, ни на минуту не прилег. Но он хоть принял ванну и побрился!

— В котором часу вы выехали из Нью-Йорка?

— В пять с минутами, самое позднее, в пять двадцать.

— Заехали за женой к ней на службу?

— Нет, мы, как обычно, встретились в баре на Сорок пятой улице.

— Что вы пили?

— Стакан мартини. Потом заехали домой поесть и взять вещи.

— Еще что-нибудь пили?

— Нет.

Врать Стив побаивался. Чтобы успокоиться, он напомнил себе, что дает показание не под присягой. Он не понимал, почему его так дотошно допрашивают: он же находился здесь лишь для опознания жены, на которую совершено покушение.

Он пришел в еще большее смятение, увидев за дверным проемом старика в коляске: тот смотрел на Стива, и на его парализованном лице с отвислой губой было такое выражение, словно он втихомолку посмеивается.

А вот лейтенант не обратил на это внимания.

— Вы, конечно, захватили одежду дня на два? Вы это подразумевали под словом «вещи»?

— Да.

Разговор только начался, и первый же с виду простой вопрос ошарашил Стива.

— В котором часу вы покинули Лонг-Айленд?

— Часов в семь, половине восьмого. Вначале из-за пробок ехать пришлось медленно.

— Какие отношения у вас с женой?

— Отличные.

Он не посмел сказать: «Мы любим друг друга», — его ответы заносятся в блокнот. Тем не менее это сущая правда.

— Где вы остановились в первый раз?

Стив даже не попытался схитрить.

— Точно не знаю. Где-то сразу за Меррит-Паркуэй.

.Названия места не помню.

— Жена пошла с вами?

— Нет, осталась в машине.

Кроме Сида Хэллигена, ему скрывать нечего. А то, что произошло у него с Сидом, к жене отношения не имеет: он встретил его гораздо позже покушения.

— Что вы пили?

— Ржаное.

— И все?

— Да.

— Двойное?

— Да.

— С какого момента вы начали ссориться?

— Собственно говоря, мы не ссорились. Я знал, Ненси недовольна, что я остановился выпить стаканчик.

Вокруг них такое спокойствие и тишина, что кажется, будто они живут в выдуманном мире, где ничто не имеет значения, кроме поступков и жестов некоего Стива Хогена. Конференц-зал с его длинным столом выглядит странным судилищем, где нет ни обвинителя, ни судьи, а есть лишь чиновник, записывающий показания, да глядят со стен семь давно умерших попечителей, представляющих здесь вечность.

Стив не возмущался. Ни на минуту не поддался соблазну встать и заявить, что все это никого не касается, он свободный гражданин и скорее ему принадлежит право требовать отчета у полиции, допустившей, что на дороге какой-то неизвестный совершил покушение на его жену.

Напротив, он силился объясниться:

— В таких случаях у меня легко портится настроение.

И я, в свою очередь, начинаю попрекать жену. Так, наверно, бывает во всех семьях.

Лейтенант не улыбался, не поддакивал, но продолжал лишь равнодушно записывать, как будто решающее слово не за ним.

Сестра, которую Стив еще не видел, остановилась в коридоре, постучала о притолоку, чтобы привлечь к себе внимание:

— Вы скоро придете к раненому, лейтенант?

— Как он?

— Ему переливают кровь. Он пришел в себя и утверждает, что может описать сбивший его автомобиль.

— Попросите сержанта — он в моей машине — записать показания и сделать все необходимое. Я загляну чуть позже.

Он возобновил допрос:

— Итак, в баре, где вы остановились…

— В котором? — поспешил уточнить Стив: в любом случае к этому вопросу вернутся.

— В первом. Вам не довелось завязать там знакомство с кем-нибудь из соседей у стойки?

— В первом — нет.

Стив заранее был унижен тем, что неизбежно последует. Все его поступки, которые казались такими обыденными и невинными накануне, когда по меньшей мере миллион-другой американцев пили в придорожных барах, приобретали теперь другой характер даже в его собственных глазах, и он провел ладонью по щекам, словно покрывавшая их щетина являлась признаком его виновности.

— Жена грозила уйти от вас?

Он не сразу понял всю важность заданного вопроса.

Отдает ли лейтенант себе отчет, что Стив не спал всю ночь, предельно устал и лишь с большим трудом улавливает смысл обращенных к нему слов?

— Только когда я вторично решил остановиться, — сказал он.

— А до этой поездки?

— Не помню.

— Говорила она с вами о разводе?

Стив взглянул на собеседника с внезапно вспыхнувшим гневом, нахмурился, стукнул кулаком по столу.

— Об этом и речи никогда не было. Куда вы клоните?

Я выпил лишний стаканчик, хотел добавить. Мы обменялись несколькими более или менее обидными фразами. Жена предупредила, что, если я опять оставлю машину и зайду в бар, она поедет дальше без меня.

Гнев его понемногу перешел в горестное недоумение.

— Вы в самом деле подумали, что она всерьез хотела от меня уйти? Но тогда…

Подобное предположение открывало перед ним такую перспективу, что он не находил слов для выражения обуревавших его чувств. Это хуже всего, что он мог себе представить. Если лейтенант так тщательно записывает его ответы, если он сохраняет равнодушный вид и не выражает ему сочувствия, которое проявляют к любому мужчине, у которого тяжело ранена жена, значит, он вообразил, что это Стив…

Забыв про открытую дверь, Стив возвысил голос, однако без возмущения: он был слишком подавлен и поражен, чтобы возмущаться.

— Вы и впрямь так подумали, лейтенант? Но посмотрите же на меня, посмотрите мне в лицо и скажите: разве я похож на…?

Он действительно знает, на кого похож, а самому себе, наверно, кажется еще страшнее: глаза слезятся, веки набрякли, на лице двухдневная щетина, рубашка грязная.

Изо рта несет перегаром, пальцы, как только он снимает руки со стола, начинают дрожать.

— Спросите Ненси. Она подтвердит вам, что никогда…

Стиву пришлось сделать паузу, перед тем как повторить вопрос: он задыхался.

— Вы впрямь подумали такое?

И он откинулся на спинку кресла, сломленный, утративший силы и желание защищаться. Пусть делают с ним что хотят. Впрочем, Ненси им сейчас скажет…

Но вот другая ужасная мысль оледенила его, укрепилась в нем, вытеснила все остальные. Что если Ненси не придет в сознание?

Почти обезумев, он смотрел на лейтенанта: тот щелкнул ручкой и с расстановкой проговорил:

— По причине, которую я сейчас вам изложу, нам уже с десяти утра известно, что вы не покушались на жизнь своей жены.

— А до десяти?

— В нашем деле следует проверять все версии, ни одной не отвергая априори. Успокойтесь, мистер Хоген.

В мои намерения не входит волновать вас каверзными вопросами. Вы сами делаете скоропалительные, чисто субъективные выводы… Если бы ссоры, подобной той, что произошла этой ночью, были частыми, не исключено, что ваша жена могла бы подумать о разводе. Только это я и хотел сказать.

— Такие ссоры случаются у нас даже не каждый год.

Я не пьяница, даже не тот, кого называют любителем выпить.

Лейтенант встал и закрыл дверь: на этот раз к ней подошел и прислушался к разговору ребенок. Когда Марри вернулся, Стив, размышлявший о том, что же произошло в десять утра, спросил:

— Грабитель задержан?

— Мы поговорим об этом через несколько минут.

Почему, когда вы все же сделали остановку перед вторым баром, ваша жена не уехала на машине, как она грозила?

— Потому что я спрятал ключ зажигания в карман.

Поймет ли, наконец, лейтенант, как просто все это вышло?

— Хотел ее проучить, думал, что она заслуживает урока: Ненси часто бывает слишком самоуверенной.

А после двух стаканов, особенно ржаного, которое на меня плохо действует, все представляется в черном свете.

Он защищался неубедительно, сам уже не веря в то, что говорит. О чем еще будут его спрашивать? Он предполагал, что единственный щекотливый для него вопрос — Хэллиген, но о том речь до сих пор не зашла.

— Вы знаете, в котором часу вышли из машины?

— Нет. Часы на приборном щитке давно не ходят.

— Жена не говорила вам, что все равно уедет?

Ему необходимо сосредоточиться. Он больше не помнит, как все было.

— Нет, вряд ли.

— Вы не уверены?

— Нет. Погодите. Мне кажется, упомяни жена про автобус, я поверил бы, что она способна на нем уехать, и не допустил бы этого. Теперь-то я не сомневаюсь: не допустил бы. Но тогда я подумал об автобусе, лишь увидев огни на перекрестке. Да, вот еще. Припоминаю, что, не найдя Ненси в машине на неосвещенной стоянке, я стал звать ее.

Про записку, оставленную Ненси на сиденье машины, он забыл.

— На соседние машины внимания не обратили?

— Минутку.

Он хотел проявить добрую волю, помочь полиции в меру своих сил.

— Мне показалось, что там были в основном старые драндулеты и грузовички. Если только они стояли возле этого бара.

— Бар называется «У Армандо»?

— Возможно. Имя мне что-то говорит.

— Вы узнали бы его?

— Вероятно. Там еще в правом углу от стойки телевизор.

О девчушке, запертой с плиткой шоколада в шкафу, Стив предпочел не упоминать.

— Продолжайте.

— В баре было много народу — и мужчин, и женщин.

Одну пару вижу как живую: сидят себе неподвижно и молчат.

— Никого особенно не приметили?

— Нет.

— С кем-нибудь говорили?

— Сосед предложил мне стаканчик. Я хотел отказаться, но хозяин знаком показал, чтобы я соглашался; человек уже сильно пьян, начнет настаивать, возможно, поднимет скандал. Сами знаете, как это бывает.

— Вы его тоже угостили?

— По-моему, да. Во всяком случае, вероятно.

— Говорили с ним о жене?

— Не исключено. Но, скорее, о женщинах вообще.

— Про ключ ему рассказали?

Стив был изумлен, он больше ничего не соображал.

Намерения у него были самые благие, но он уже сбился с толку: излияния перед Хэллигеном и разговор с голубоглазым блондином, даже воспоминания о барах — все смешалось у него в памяти. Адски болела голова — ее словно в тисках сжимали. Рубашка прилипла к телу, и он чувствовал, что от него дурно пахнет.

— Вы не заметили, этот человек вышел раньше вас?

— Уверен, что нет. Я ушел первый.

— Никаких сомнений на этот счет?

Он дойдет до того, что вскоре ни в чем не будет уверен.

— Могу поклясться, первым ушел я. Как сейчас вижу: расплатился, иду к двери, у порога обернулся. Сосед еще был на месте.

— А жены в машине не оказалось?

— Именно так.

В дверь постучали. Вошел сержант в форме и дал понять начальнику, что хочет с ним поговорить. Видна была только одна его рука: другую он держал за спиной, словно в ней предмет, который Стив не должен видеть.

Лейтенант поднялся из-за стола, они вышли за дверь и пошептались. Марри вернулся один и молча бросил на стол платье и белье — вещи Ненси, найденные в багажнике их машины.

Раз обыскали автомобиль, стоящий на больничном дворе, значит, Стива в чем-то подозревают.

Лейтенант как ни в чем не бывало снова сел.

— Мы остановились, — все тем же равнодушным то» ном продолжал он, — на том, что, выйдя из бара «У Армандо», вы убедились: жены нет.

— Я позвал ее, уверенный, что она где-то неподалеку — вышла размять ноги.

— Дождь шел?

— Нет… Да…

— Вблизи стоянки никого не заметили?

— Никого.

— Уехали сразу?

— Увидев недалеко перекресток, я вспомнил угрозу Ненси и подумал об автобусе. В начале вечера мы разминулись с ночным скорым. Вот это и надоумило меня.

Я ехал медленно, приглядываясь к правой обочине в надежде догнать Ненси.

— Вы не увидели ее?

— Я никого не увидел.

— Сколько времени вы пробыли в баре?

— Минут десять, самое большее четверть часа.

— А не дольше?

Стив жалко улыбнулся своему мучителю.

— Я был в таком состоянии… — горестно пролепетал он.

Он еще с трудом сознавал, что разыскал Ненси, что она в двух шагах от него и он скоро увидит ее, заговорит с ней, может быть, обнимет. Но пустят ли его к жене?

Самое удивительное — он не сердился на полицейских, не возмущался, а чувствовал себя по-настоящему виноватым.

И — какая жестокая ирония судьбы! — именно теперь ему вспоминались обрывки речей, которые, еле ворочая языком, он держал перед Сидом Хэллигеном. Начал он с колеи, конечно, с колеи и дороги, затем перескочил на тех, кто боится жизни, потому что они не настоящие мужчины.

«Так вот, понимаешь, люди выдумывают всякие правила, которые именуют законами; они называют грехом все, что их пугает в других. Вот в чем суть, старина. Если бы они не дрожали, а были настоящими мужчинами, не нужно было бы ни полиции, ни судов, ни пасторов, ни церквей, не нужны были бы банки, страхование жизни, воскресные школы, светофоры на перекрестках. Разве такой парень, как ты, не презирает все это? Вот ты сидишь рядом со мной и смеешься над всеми. Сотни людей ищут тебя на дорогах, повторяют твое имя в каждой радиопередаче. А что делаешь ты? Ведешь себе мою колымагу, покуриваешь и говоришь им: „Дерьмо!“

В действительности Стив излагал все это еще более длинно и путано; он вспоминал теперь, что прямо-таки вымаливал у попутчика хоть слово, хоть знак одобрения, но Хэллиген явно не слушал его. Разве что, не выпуская изо рта сигареты, лишний раз бросил: «Заткнись!»

Утром Стив дал себе слово попросить у Ненси прощения. Но, оказывается, ответствен он не только перед Ненси, а перед всем миром, воплощенным в лейтенанте с рыжеватыми вьющимися волосами, который имеет на него, Стива, свои права.

— Доехав до перекрестка, я обратился в кафетерий на углу. Хозяйка была за стойкой, она вам подтвердит.

Я первым делом спросил, не видела ли она мою жену.

— Знаю.

— Она вам сказала?

— Да.

Он никогда не предполагал, что настанет день, когда любой его поступок приобретет вдруг такое важное значение.

— А сказала она вам, что именно сообщила мне, когда ушел автобус?

— Конечно. Вы сели в машину и, по ее выражению, рванули с места как бешеный.

При этих словах лейтенант впервые слегка улыбнулся.

— Я рассчитывал догнать автобус и упросить Ненси ехать со мной.

— Догнали?

— Нет.

— Ас какой скоростью шли?

— Иногда превышал семьдесят. Удивляюсь, как меня не оштрафовали.

— Просто чудо, что вы не попали в аварию.

— Да, — признал, понурившись, Стив.

— Чем вы объясните, что на такой скорости не догнали автобус, который делает максимум пятьдесят миль в час?

— Заблудился.

— Вы знали, куда ехали?

— Нет. До этого, вечером, когда жена еще была со мной, я свернул не на ту дорогу, но затем мы выбрались на магистраль. Оставшись один, я стал кружить.

— Без остановок?

Что делать? Наступила минута, которой он опасался с тех самых пор, как раскрыл глаза в машине на краю сосняка. Утром, сам не зная почему, он решил, что ничего не скажет. Разумеется, стыдился признаться Ненси в своих отношениях с Хэллигеном. Хотел также избежать длительного допроса в полиции.

Хочешь не хочешь, он подвергался этому допросу уже около часа и, недоумевая, как его угораздило попасть в зубья полицейской машины, мысленно вновь представлял себе, как еще довольно беззаботно — недаром же он успел тогда разглядеть фотографии пожилых господ — вошел вслед за лейтенантом в зал с длинным столом.

В тот момент он предполагал, что все сведется к формальностям. Поэтому вначале говорил больше, чем его спрашивали. Теперь он казался себе затравленным зверем. Дело шло уже не о Ненси, не о Хэллигене, а о нем самом, и он вряд ли удивился бы, если бы ему сказали, что на ставке его жизнь.

Тридцать два, почти тридцать три года Стив был порядочным человеком, ни разу не покинувшим привычной колеи, о которой так неистово разглагольствовал ночью: послушный сын, хороший ученик, служащий, муж, глава семьи, домовладелец в Лонг-Айленде, он никогда не нарушал закон, никогда не представал перед судом и каждое воскресенье отправлялся утром с семьей в церковь. Счастливый человек, он обладал всем необходимым.

Откуда же вылезало все то, о чем он так пылко рассуждал после лишнего стаканчика, начиная нападать сперва на Ненси, потом на общество в целом? Ему было просто необходимо выплеснуться. Этот бунт неизбежно возобновлялся и всякий раз протекал одним и тем же образом.

Но ведь если он действительно верит в то, что говорил, если это составляет суть его личности, его характера, то разве не продолжал бы он мыслить точно так же, проснувшись на другой день?

На другой день, однако, первым его чувством неизменно был стыд, сопровождаемый смутным страхом, словно он сознавал, что проявил неуважение к кому-то или чему-то, прежде всего к Ненси, у которой просил прощения, а также к обществу, силе более неопределенной, но способной призвать его к ответу.

Вот этого ответа от него сейчас и требовали. Его еще не обвиняли. Лейтенант ни в чем его не упрекал — лишь задавал вопросы и записывал ответы, что, с точки зрения полиции, оказывает гораздо более устрашающее действие; потому-то он и не сказал ни слова, бросив вещи Ненси на стол.

Что мешало Стиву чистосердечно признаться во всем, не дожидаясь, пока его заставят?

На этот вопрос он не осмеливался ответить. К тому же все теперь запуталось. Не будет ли подлостью и трусостью выдать Хэллигена после всего, что произошло между ними нынче ночью?

Стив все больше убеждался, что стал его сообщником.

Так гласит закон. Он не только не попытался задержать Сида, но даже помог ему скрыться, и сделал это не под дулом пистолета.

Не следует, правда, забывать, что это была его ночь!

Утром, обзванивая гостиницы, больницы, полицию, он ни словом не упомянул о беглеце из Синг-Синга.

У него оставалось несколько секунд для выбора. Лейтенант не торопил его, ждал подчеркнуто терпеливо.

Какой он задал последний вопрос?

— Без остановок?

— Нет, я сделал еще одну.

— Помните, где?

Стив молчал, не сводя глаз с золотистых бликов на столе: он был уверен, что лейтенант обдумывает причину его молчания.

— В баре типа бревенчатой хижины.

Марри не отставал:

— Где?

— Не доезжая Провиденса. Рядом с гостиницей.

Почему он почувствовал, что атмосфера разрядилась?

Чем его ответ мог помочь лейтенанту, который внезапно посмотрел на него глазами не чиновника при исполнении служебных обязанностей, а — как показалось Стиву — просто человека?

Он был растроган. Такими же глазами на него смотрели и утром: официантка в кафетерии, равно как участливая телефонистка, видела в нем лишь человека, которому сообщили плохое известие. Они не знали, как он провел ночь. Подозрения возникли только у хозяина станции обслуживания. Кстати, не решился ли все же мужчина с сигарой сообщить о них в полицию? Вполне допустимо. Стив не дал ему убедительного объяснения насчет беспорядка в багажнике, где инструмент обычно не валяется вперемежку с женским бельем. Не сказал он также, где и как потерял бумажник и документы.

Все возможно, и сейчас он уже не сомневался, что лейтенант был полностью в курсе дела еще до того, как они с ним уселись на разных концах длинного стола, вокруг которого осталось восемь незанятых кресел.

Лейтенант тоже казался теперь не таким бесстрастным: он с одного взгляда сообразил, что Стив готов расколоться.

— Он сам назвал себя? — спросил Марри, словно не сомневаясь, что его поймут.

— Не помню, сам или нет. Минутку.

Стив улыбался, почти посмеиваясь теперь над своими страхами.

— У меня в голове все перемешалось… Нет, это я его спросил… Да, я почти уверен, что догадался обо всем, когда обнаружил его в машине: о нем как раз сообщили по радио.

Стив словно выплыл на поверхность. Он глубоко вздохнул и с досадой посмотрел на дверь: в нее опять постучали.

Старшая сестра второго этажа обратилась не к Стиву, а к лейтенанту, которого, видимо, тоже знала:

— Доктор говорит, что он может подняться.

Она подошла к Марри, наклонилась и зашептала ему на ухо. Он отрицательно покачал головой, и сестра снова что-то повторила.

— Слушайте, Хоген, — заговорил наконец лейтенант. — До сих пор я не имел возможности сообщить вам некоторые факты. Отчасти по вашей вине. Вначале я должен был…

Стив знаком показал, что понимает. Выложи он все сразу, с этим давно было бы покончено, и теперь он находил свое упорство нелепым.

— Жена ваша вне опасности. В этом врач уверен. Тем не менее она в шоке. Как бы она себя ни вела, что бы ни говорила, вы должны сохранять спокойствие.

Стив не очень представлял себе, что скрывается за этими словами, и, чувствуя в горле комок, послушно ответил:

— Обещаю вам.

Он знал только одно: сейчас он увидит Ненси, и ощущал холодок в спине, следуя за сестрой по коридору, лейтенант шел сзади, стараясь не стучать сапогами.

Они поднялись не на лифте, а по лестнице, дошли до пересекающихся крестом коридоров. Потом Стив так и не смог вспомнить, повернули они вправо или влево.

Они прошли мимо трех открытых дверей, но он старался не заглядывать внутрь. Из четвертой палаты вышел врач, подал знак сестре, что все в порядке, внимательно посмотрел на Стива и пожал руку лейтенанту.

— Как поживаете, Билл?

Эти слова запечатлелись в памяти Стива, как если бы означали нечто чрезвычайно важное. Ноги у него подкашивались. Он насчитал слева вдоль стены всего три койки, а не шесть, как представлял себе утром. На той, что у окна, сидела и читала старуха. Другая женщина, с заплетенными в косы волосами, полулежала в кресле; третья, казалось, спала и тяжело дышала. Ни в одной из них он не узнал Ненси. Она была по другую сторону палаты, где стояли еще три койки, одну из которых скрывала от Стива дверь.

Когда он увидел жену, он произнес ее имя сначала шепотом, потом повторил его громче, стараясь придать голосу веселые нотки, чтобы не напугать Ненси. Он не понимал, почему она смотрит на него с таким откровенным ужасом, что сестра сочла нужным погладить ее по плечу, приговаривая:

— Вы же видите, ваш муж здесь. Он счастлив, что разыскал вас. Все будет хорошо.

— Ненси! — позвал Стив, не в силах больше скрывать тревогу.

Он не узнал ее взгляд. Бинты, обматывавшие голову до бровей и закрывшие уши, вероятно, изменили ее лицо — оно было до безжизненности белым, а бескровные губы показались Стиву иными, чем раньше. Он никогда не видел их такими тонкими, такими по-старушечьи сжатыми. Стив был готов ко многому, он мог и должен был предвидеть, что Ненси изменилась, но он не ожидал увидеть такие глаза: в них застыл страх перед ним, и Ненси внезапно отвела их.

Тогда он шагнул вперед и осторожно взял одну из рук, покоившихся на одеяле.

— Ненси, маленькая, прости меня.

Ему пришлось наклониться, чтобы расслышать ее ответ.

— Замолчи… — сказала она.

— Я здесь, Ненси. Все хорошо. Доктор уверен, что ты скоро поправишься. Мы…

Почему она все время отказывается смотреть на него и отворачивается к стене?

— Завтра я съезжу за детьми в лагерь. С ними все в порядке. Ты увидишь их…

— Стив!

Она как будто хочет, чтобы он наклонился к ней поближе.

— Да, я слушаю. Я так счастлив, что разыскал тебя.

Знаешь, как я ругаю себя за глупость!

— Тише!

Да, она хотела говорить, но сначала ей пришлось перевести дух.

— Тебе сказали? — спросила она, и Стив увидел, как слезы брызнули у нее из глаз, а зубы сжались с такой силой, что он услышал, как они скрипнули.

Сестра коснулась его руки, словно подсказывая ответ, и Стив пробормотал:

— Конечно, сказали.

— Ты когда-нибудь простишь меня?

— Но, Ненси, я же сам прошу у тебя прощения, это я…

— Тише! — повторила Ненси.

Она медленно повернула голову и посмотрела на Стива, но, когда он наклонился, чтобы прижаться губами к ее лицу, вдруг оттолкнула мужа слабыми руками и вскрикнула:

— Нет, нет, не могу!

Он обескураженно выпрямился, и вошедший в эту минуту врач заторопился к изголовью ее койки, а сестра шепнула:

— Уходите! Сейчас ее лучше не трогать.

VII

Все произошло словно на другой планете. Ему не пришло в голову ни задать вопрос, ни принять какое-либо решение, ни проявить малейшую инициативу, и он, вероятно, не удивился бы, если бы кто-нибудь прошел сквозь него, как проходят сквозь призрак.

Положив руку на плечо Стиву, лейтенант вел его в конец коридора, где было окно, и им приходилось прокладывать себе дорогу через людской поток, который как по сигналу наводнил этаж: женщины, мужчины, принаряженные дети, многие с цветами, фруктами, коробками конфет.

— Допрашивать ее сейчас, при посетителях, бесполезно, — сказал лейтенант; ни с того ни с сего он стал обращаться к Стиву так, словно обязан ему отчетом или нуждается в его согласии. — В любом случае самое разумное — дать ей прийти в себя. Выяснить с ней единственный существенный в данный момент вопрос я попросил врача.

Старшая сестра, к которой у каждого был разговор, больше не занималась ни Ненси, ни им. Лейтенант протянул Стиву пачку сигарет, поднес спичку.

— Подождите, пожалуйста, меня здесь — я только взгляну на раненого. Это сэкономит нам время.

Три минуты или час — не все ли равно, сколько теперь ждать? Присев на подоконник, Стив смотрел в пространство не более заинтересованно, чем если бы перед ним был аквариум, в прозрачной воде которого шныряют рыбки, и не понимал, что ободряющие знаки, подаваемые старшей сестрой, относятся к нему.

Врач вышел из палаты, посмотрел в оба конца коридора, чему-то, казалось, удивился и направился к сестре.

Та бросила ему несколько слов, указала на лестницу, и врач, в свою очередь, исчез за стеклянной дверью.

Молодая женщина в больничном халате медленно расхаживала по коридору от палаты к палате, опираясь на мужа; она держала за руку маленькую девочку и восторженно улыбалась, словно внимая неземной музыке. Всюду были люди. Они говорили, входили и уходили, жестикулируя без видимой причины, и когда лейтенант, появившись у стеклянной двери над лестницей, сделал Стиву знак подойти, тот с облегчением направился к Марри: теперь ему не нужно думать, куда себя деть.

— Доктор, как и я, полагает, что вам лучше не видеться с женой до вечера или завтрашнего утра. Окончательно он скажет в семь, когда осмотрит ее. Если хотите, едем со мной: мне надо вернуться на службу, но прежде я должен позвонить.

Он подошел к аппарату на столе сестры, стоя заказал разговор, а Стив все ждал и ждал: у него и в мыслях не было прислушиваться к тому, что говорит лейтенант. До него доносились лишь отдельные слова, и он в них не вдумывался.

— Да, как мы и предполагали… Так точно… Сейчас еду.

Стив последовал за ним по лестнице, коридору первого этажа, холлу и, наконец, больничному саду, аллеи которого были забиты машинами.

У него кружилась голова от солнца, от шума и движения толпы. Вокруг все бурлило. Он машинально опустился на заднее сиденье полицейской машины, лейтенант сел рядом, захлопнул дверцу и скомандовал водителю-сержанту:

— В полицию!

Мимоходом Стив заметил свою машину, утратившую привычный вид: казалось, она больше не принадлежит ему. Улицы, по которым они проезжали, кишели народом: преобладали обнаженные до пояса мужчины в шортах и дети в цветных купальниках; повсюду ели или посасывали трубочки с мороженым, раздавались автомобильные гудки, девушки громко смеялись, запрокидывая голову или повисая на руке спутника, и громкоговорители как бы раскидывали пестрый музыкальный шатер над всей этой сумятицей.

— Может быть, хотите купить себе рубашку-другую?

Автомобиль остановился у магазина, где по обе стороны от входа висели разные предметы для пляжа.

У Стива еще хватило соображения попросить две белые рубашки с короткими рукавами, назвать свой размер, положить в карман сдачу и снова сесть в машину, где ждали его оба спутника.

— У меня в кабинете есть бритва и все необходимое.

Там вы сможете привести себя в порядок. Если я не поеду с вами в больницу, вас подбросит одна из машин. Боюсь только, вам будет трудно найти номер в гостинице.

Они выехали из города, и везде вдоль дороги стояли ларьки и палатки, где торговали разной едой и мороженым. Лейтенант дождался, пока шоссе станет настоящим шоссе, обсаженным с обеих сторон деревьями.

— Вы поняли? — обратился он к Стиву, когда счел момент подходящим.

Стив услышал слова, но понадобилось некоторое время, прежде чем они наполнились для него смыслом.

— Что понял? — спросил он в свой черед.

— Что произошло с вашей женой?

Стив с трудом сосредоточился, покачал головой и признался:

— Нет.

И тихо добавил:

— Можно подумать, что она меня боится.

— Это я подобрал ее на обочине прошлой ночью, — продолжал его попутчик еще более приглушенным голосом. — Ей повезло: неподалеку от места, где она лежала, с людьми из Уайт-Плен случилась авария. Они услышали стоны. Я патрулировал в нескольких милях оттуда, мне радировали из управления, и я оказался там раньше «скорой помощи».

Почему лейтенант говорит так неестественно? Он словно рассказывает все это лишь для того, чтобы оттянуть время. В их разговоре появился какой-то фальшивый тон. Стив, тоже думая не то, что говорит, спросил:

— Она очень страдала?

— Она была уже без сознания — потеряла много крови. Вот почему она выглядела такой бледной, когда вы ее увидели. Первую помощь ей оказали на месте.

— Сделали укол?

— Да. Делал, кажется, санитар. Потом пришлось искать больницу, где есть свободные койки, и мы объездили четыре, прежде чем…

— Знаю…

— Я просил поместить ее в отдельную палату. Оказалось — нельзя. Вы же сами могли убедиться… А допрашивать ее в присутствии других больных неприятно.

— Да.

Он все еще видел перед собой расширенные от ужаса глаза Ненси и по-прежнему не решался задать главный вопрос: за ними образовался целый кортеж. Их машина шла быстро, другие, заметив полицейскую эмблему, резко замедляли ход и пристраивались в хвост. Проезжая мимо какого-то ресторана, лейтенант предложил:

— Не хотите чашку кофе?

Стив отказался: у него не хватит решимости выйти из машины.

— Впрочем, кофе есть и у нас. Понимаете, Хоген, ваша жена так испугалась, увидев вас, лишь потому, что считает себя ответственной за случившееся.

— Но ведь ключ унес я. Ненси это прекрасно знает.

— И все-таки она сама ушла от вас, хотя на шоссе было пусто и темно.

Стив не знал, зачем лейтенант взял его с собой. Он не задумывался над этим. Он был только удивлен, что такой человек, как Марри, положил ему руку на колено. А тот, глядя в сторону, сказал еще более невыразительным голосом:

— Преступник напал на нее не только для того, чтобы вырвать сумочку.

Стив повернулся к нему и, нахмурив лоб, напрягая взгляд, чуть слышно произнес:

— Вы хотите сказать, что…

— Ее изнасиловали. Врач подтвердил нам это в десять утра.

Стив не шевельнулся, не задрожал, не сказал ни слова.

Он окаменел — перед ним возник трагический образ Ненси. Не важно, какие слова произносит сейчас лейтенант.

Он прав, что продолжает говорить. Нельзя, чтобы их захлестнуло безмолвие.

— Как подтверждают изорванная одежда и ссадины на теле, ваша жена мужественно защищалась. Тогда насильник оглушил ее, ударив по голове тяжелым предметом — куском свинцовой трубы, гаечным ключом или рукояткой пистолета, и она потеряла сознание.

Они выбрались на автостраду, которую Стив уже видел в близком — или далеком? — прошлом, проехали по ней несколько миль, и машина остановилась у кирпичного здания, где помещалась полиция штата.

— Я думал, по дороге об этом легче сказать. А теперь пойдем ко мне в кабинет.

Стив не мог говорить. Как лунатик, он проследовал через комнату, где толпились люди в форме, и вошел В указанную ему дверь.

— Одну минутку… Вы разрешите?

Его оставили одного: то ли потому, что лейтенант должен был отдать распоряжения, то ли из деликатности.

Но Стив не заплакал, как, вероятно, предполагал Марри, не сел, не сделал ни шага, а лишь раскрыл рот и попытался произнести: «Ненси».

Но звука не получилось. Приближение мужа испугало Ненси. Она стыдится за себя, готова была просить у него прощения!

Дверь открылась, вошел лейтенант, неся два картонных стаканчика с кофе.

— Сахар уже положен. Надеюсь, пьете с сахаром?

Они выпили кофе.

— Если все пойдет хорошо, через час-другой мы его возьмем.

Марри снова вышел, на этот раз оставив дверь открытой, почти сразу же вернулся с картой такого крупного масштаба, какой Стив никогда еще не видел, и расстелил ее на столе. Отдельные перекрестки, стратегические, так сказать, точки Мэна и Нью-Гэмпшира поблизости от канадской границы, были обведены красным карандашом.

— Приблизительно в миле от того места, где он был вынужден оставить машину и бросить вас на дороге, его подобрал шофер грузовика и подвез до Эксетера. Оттуда…

Внезапно обретя голос, Стив перебил:

— О чем это вы еще?

Он почти кричал, и тон его был угрожающим, словно Стив требовал от собеседника: «А ну-ка повтори, что ты сказал».

— Я говорю, что в Эксетере он нашел…

— Кто нашел?

— Хэллиген. Сейчас он в квадрате…

Лейтенант протянул руку, чтобы пальцем указать место на карте, но Стив резким движением отвел ее:

— Я не спрашиваю, где он. Я хочу знать, это он?..

— Я думал, вы давно поняли.

— Вы не ошибаетесь?

— Нет. Я точно знаю это еще с утра, когда предъявил фотографию бармену «У Армандо». Он его безоговорочно опознал. Хэллиген ушел из бара в тот момент, когда вы находились там.

Сжав кулаки, стиснув челюсти, Стив пристально смотрел на лейтенанта и словно ожидал новых доказательств.

— Мы напали на его след в той «бревенчатой хижине», где он пил с вами. Там же нам описали вас и вашу машину.

— Хэллиген! — повторил Стив.

— Только что в больнице, пока вы ждали в коридоре, а я прошел к раненому, врач по моей просьбе предъявил фотографию вашей жене. Она его тоже опознала.

Помолчав, лейтенант добавил:

— Теперь-то понимаете?

Что он понимает? Слишком много для одного человека надо ему понять.

— Сегодня в девять утра владелец станции обслуживания в одном маленьком местечке Нью-Гэмпшира позвонил в полицию и сообщил номер вашей машины, который мы уже знали от бармена «бревенчатой хижины».

Шла ли полиция по его следу, отмечая путь Стива красным карандашом, как делает сейчас с Сидом Хэллигеном?

— Хотите побриться? — спросил лейтенант, открывая дверь в ванную. — Ясно одно: за побег ему грозили пять — десять лет к прежнему сроку. Теперь это — электрический стул!

Стив захлопнул дверь и согнулся вдвое: он обеими руками держался за живот, тело сотрясала икота, на глазах выступили слезы.

Рядом, за стенкой, он слышал разговор лейтенанта по телефону, потом шаги нескольких человек и гул голосов — в кабинете началось совещание.

Прошло много времени, прежде чем он смог умыться холодной водой, намылить лицо кремом и побриться, глядя на свое отражение в зеркале с той же суровостью, с какой он смотрел на Марри. Гнев клокотал в нем, как гроза, раскаты которой раздаются в небе сразу со всех сторон, его переполняла жгучая ненависть, выразимая лишь одним кратким словом — «убить!» Но убить не оружием, собственными руками — медленно, жестоко, со знанием дела, не упуская ни одного отчаянного взгляда, ни одной предсмертной судороги.

Лейтенант сказал: «Теперь это — электрический стул!»

Его слова напомнили Стиву голос, говоривший о том же прошлой ночью. Голос Хэллигена, который цедил: «Я не хочу угодить на электрический стул».

Нет. Это было не так. Сцена воскресла в памяти Стива. Он спросил Сида, стрелял ли тот. Задал вопрос спокойно, без негодования, разве что голос слегка дрожал от любопытства. И Хэллиген небрежно проронил:

«Если бы я стрелял, меня бы отправили на электрический стул».

Не тогда ли Стив вспомнил о двух молодых людях, пытавшихся ограбить банк на Медисон-авеню?

Хэллиген провел в Синг-Синге четыре года. Он не захотел сделать больно девчушке, дал ей плитку шоколада и запер в шкафу, чтобы она не кричала. Связал ее мать и заткнул ей рот кляпом, чтобы она не мешала ему шарить по ящикам в поисках семейных сбережений. У него еще не было пистолета. Ему понадобилась также одежда мужа на смену тюремной. Потом он украл оружие из витрины магазина. И наконец…

Голый по пояс, с влажными волосами, Стив приоткрыл дверь:

— Я забыл рубашки в машине.

— Вот они, — ответил лейтенант, указывая на стол, где лежал пакет.

Он окинул Стива взглядом и удостоверился, что тот пришел в себя.

— Можете надеть рубашку прямо здесь. У нас ничего секретного.

Сержант докладывал о только что полученном по телефону сообщении:

— На триста второй, между Вудвиллом и Литтлтоном, обнаружена машина, угнанная в Эксетере. Бак пуст. Преступник либо рассчитывал, что горючего хватит до канадской границы, либо не рискнул появиться на заправочной станции.

Оба склонились над картой.

— Полиция Нью-Гэмпшира держит нас в курсе. Она уже предупредила ФБР. По всему району выставлены кордоны, но леса затрудняют поиск. Вызваны собаки. Их ждут с минуты на минуту.

— Слышите, Хоген?

— Слышу.

— Я надеюсь, его возьмут еще до ночи и он не успеет совершить новое преступление на какой-нибудь уединенной ферме. Хэллиген в таком положении, что не остановится перед убийством. Он знает, что играет ва-банк.

Можешь идти, старина.

Сержант вышел. Лейтенант остался сидеть за картой.

Он снял китель, завернул рукава рубашки и курил трубку, которой пользовался, наверно, лишь у себя в кабинете и дома.

— Садитесь. Сегодня чуть поспокойней. Большинство уже приехали, куда хотели. Завтра на дорогах будет в основном местный транспорт — значит, жди лишь несколько несчастных случаев на воде да потасовок в дансингах. Туго придется в понедельник, когда все ринутся в Нью-Йорк и другие большие города.

Сорок пять миллионов…

Стив с ужасом отогнал от себя эти слова: они напоминали о беге машин и чмоканье шин по асфальту, о фарах, о милях, пройденных в темноте, словно по «ничьей земле», о внезапных вспышках неоновых реклам.

— Он угрожал вам пистолетом?

Стив посмотрел лейтенанту в глаза: откинувшись на спинку стула, тот попыхивал трубкой.

— Когда я сел в машину, он там уже был и держал меня на прицеле, — сказал Стив, тщательно выбирая слова. Потом, словно бросая вызов, отчеканил:

— Но этого не требовалось.

Лейтенант не вздрогнул, не выказал удивления и задал следующий вопрос:

— В «бревенчатой хижине»… Кстати, она называется «Голубая луна». Итак, в «Голубой луне» вы уже знали, кто он?

Стив отрицательно покачал головой.

— Я видел, что это бродяга, подозревал, что он скрывается. Это заинтриговало меня.

— Вели машину все время сами?

— Мы остановились у какой-то бензоколонки, залили бак, и я раздобыл у заправщика маленькую. Выдул ее, кажется, за несколько минут.

Он добавил подробность, о которой его не спрашивали:

— Хэллиген уснул.

— Ах вот как!

— Потом у нас случился прокол, и ему пришлось менять колесо: я никуда уже не годился. Как рухнул на откос, так все время и пролежал. Больше ничего не знаю.

Он мог бросить меня или пристрелить, чтобы я не донес.

— Вы сказали ему, что знаете, кто он?

— Выйдя из «Голубой луны».

— Как себя чувствуете?

— Меня вывернуло наизнанку. Что со мной будет дальше?

— Я отвезу вас в Хейуорд. Уже пять часов. В семь врач снова осмотрит вашу жену и скажет, можно ли вам повидать ее вечером. Полагаю, вы намерены провести ночь в Хейуорде?

Стив не подумал об этом. Такой вопрос еще никогда не вставал перед ним. Он впервые в жизни оказался без крова на ночь, а тут еще опустевший дом в Лонг-Айленде, двое детей, ждущих его в лагере, и жена на больничной койке, окруженная пятью другими больными!

— Обращаясь в отели и гостиницы, вы только потеряете время: все забито до предела. Но есть еще частные лица, сдающие летом комнаты на ночь. Может, вам повезет.

Лейтенант больше не спрашивал о его отношениях с Хэллигеном, не намекал на них, и это стесняло Стива.

Ему хотелось поговорить, выложить как на духу все, что он передумал за ночь: он был убежден, что тогда ему станет лучше, что он почувствует облегчение.

Догадывался ли собеседник о его намерении? Или по каким-то своим соображениям хотел избежать такой исповеди? Как бы то ни было, лейтенант встал, чтобы поторопить Стива:

— Если не хотите ночевать на пляже, вам лучше не задерживаться здесь. Позвоните, когда у вас будет адрес.

Я скажу вам, как дела.

Стив уже был у двери, когда Марри напомнил:

— А вторая рубашка?

Стив вернулся и взял пакет: он совсем забыл, что купил две.

— Грязную я бросил в корзину, — сказал он.

, В большой комнате давешний сержант с наушниками да голове доложил начальнику:

— Прибыли собаки. Обнюхали сиденье брошенной машины и взяли след.

Стиву не терпелось уйти, но он не решался протянуть Марри руку.

— Благодарю за ваше отношение ко мне, лейтенант. И за все.

Ему указали машину, за рулем которой сидел человек в форме. Стив поместился рядом.

— В Хейуорд. Отвезешь его во двор больницы: он оставил там свою машину.

Езда понемногу убаюкала Стива. Сперва он боролся со сном, потом уронил голову на грудь и задремал, не теряя, однако, полностью представления о том, где находится. Он лишь утратил ощущение времени. Пережитые события беспорядочно всплывали в его памяти, образы, то сцепляясь, то разъединяясь, смешивались между собой.

Хэллиген, например, отождествлялся не с человеком, у которого худое и нервное лицо, а с блондином из первого бара; когда же Стив представлял себе Ненси пьющей с ним за стойкой в баре, это был не придорожный бар, а заведение Луи на 45-й улице.

Он разволновался, запротестовал: «Нет! Это не он!

Это другой!» Настоящий Хэллиген черноволос, вид у него болезненный, бледный, что и неудивительно — он просидел четыре года в тюрьме. Хэллиген вел машину и загадочно усмехался. Стив неожиданно закричал: «Но это же моя жена! Ты не сказал мне, что это моя жена». Он все громче повторял: «Моя жена», обеими руками стискивая мужчине горло, но тут колесо спустило, и машина остановилась среди сосен.

— Эй, мистер! — Полисмен с улыбкой похлопал его по плечу. — Приехали.

— Простите, я, кажется, уснул. Благодарю, что подвезли.

Большой больничный двор опустел, автомобили исчезли, и только его машина одиноко стояла посередине.

Стиву она была ни к чему. Куда ему теперь ехать? Он поднял глаза, стараясь отыскать окно палаты, где лежит Ненси. Бесполезно торчать здесь, задрав голову. Нужно делать то, что ему сказано.

Прежде всего лейтенант советовал найти комнату.

Почти вплотную к больнице стояли дома, преимущественно деревянные, выкрашенные в белый цвет; на верандах, окружавших эти дома, сидели в качалках и дышали свежим воздухом люди, в основном пожилые.

— Извините за беспокойство, миссис. Не скажете ли, где я мог бы снять комнату?

— Вы уже третий за полчаса задаете мне этот вопрос.

Обратитесь в дом на углу. У них все занято, но, может, там знают, где сдается.

Недалеко, в конце улицы, он увидел море. Солнце еще не совсем скрылось за домами и деревьями, которые Стив оставил позади, но поверхность воды уже отливала зеленым глянцем.

— Прошу прощения, миссис…

— Вы насчет комнаты?

— Моя жена в больнице и…

Его послали по одному адресу, затем по другому; улицы все более отдалялись от центра; хозяева сидели на пороге своих домов.

— На одного человека?

— Да. Жена попала в больницу.

— Авария.

Людей удивляло, что он без машины.

— Я оставил автомобиль у больницы. Схожу за ним, как только найду жилье.

— Могу предложить лишь раскладушку на задней веранде. Противомоскитная сетка там есть, но предупреждаю: будет прохладно. Я дам вам два одеяла.

— Очень хорошо. Подходит.

— Придется взять с вас четыре доллара.

Он уплатил вперед. Не успев вручить ему эти деньги, мужчина с сигарой, хозяин станции обслуживания, счел своим долгом предупредить полицию. Мчась в Хейуорд, Стив и не подозревал, что полиции точно известно, где он находится.

Эта мысль не раздражала его — напротив, успокаивала. Приятно все-таки убедиться, что мир хорошо организован и общество устойчиво.

Правда, многому оно не может воспрепятствовать.

Пеней тоже не удалось помешать ему напиться прошлой ночью. Она старалась изо всех сил и в конечном итоге сама же за это поплатилась.

— В котором часу вернетесь?

— Не знаю. Мне нужно навестить жену в больнице.

Но приду не поздно.

— Я ложусь в десять, и потом дверь уже не открываю. Словом, вы предупреждены. Заполните карточку.

Когда он написал свою фамилию, ему вспомнилась заметка в газете. О покушении сообщат и вечерние газеты — это неизбежно. По радио, должно быть, уже передали, что личность женщины, подвергшейся нападению, установлена. Стив часто читал известия такого рода, но как-то не вдумывался в слова: «Подверглась изнасилованию».

Об этом узнают все. Он подумал о мистере Шварце, о телефонистке, со скрытым удивлением отвечавшей ему:

«Миссис Хоген на совещании», о Луи, о его предвечерних клиентах, и к подавленности Стива, настолько очевидной, что хозяйка, у которой он снял койку, смотрела на него с известной подозрительностью, примешалась острая жалость. Он рассуждал теперь о Ненси не как муж.

Он думал о ней как о посторонней, как о женщине вообще, которой будут смотреть вслед и сочувственно перешептываться: «Это ее изнасиловали?»

Значит, возникнут новые проблемы. Возможно, Ненси, лежа одна на больничной койке, уже ломает себе голову над ними. Насколько он знает, она, вероятно, не согласится вновь увидеть прежних знакомых, вернуться к обычной жизни.

— Если вам в больницу и вы хотите добраться напрямик, сразу же сверните направо и дойдете до ресторана с голубым фасадом. Оттуда она видна.

Самое замечательное было бы запереться и жить вчетвером с детьми, не видясь ни с кем, даже с Диком и его женой, у которой, кстати, всегда такая неискренняя улыбка — она ревнует мужа к Ненси. Ненси сидела бы дома, он продолжал бы ходить на службу — надо же зарабатывать на жизнь, но сразу по окончании трудового дня возвращался бы к себе, не заходя к Луи, не нуждаясь больше в стакане мартини. Никто бы не задавал им вопросов, не обсуждал случившееся.

Из центра доносились приглушенный шум и музыка, во многих домах работало радио, в других сквозь пелену сумерек угадывались силуэты, застывшие перед неярким, как лунный свет, экраном телевизора.

Стив добрался до ресторана с голубым фасадом и зашел туда, но не выпить, а поесть: у него сосало под ложечкой от голода. К тому же бара там не было и спиртного не подавали. А если бы и подавали, он все равно не соблазнится. Он намерен сейчас же, если только Ненси не очень измучена и ему дадут поговорить с ней, поклясться жене, что в жизни не выпьет больше ни капли, и намерение это твердо: он сдержит обещание не только ради нее, но и ради самого себя.

Девушка обмахнула стол грязной тряпкой, сунула клиенту меню и в ожидании заказа взяла карандаш наизготовку.

— Принесите что найдется, хоть сандвичи.

— Не хотите ли салат из омаров? Это дежурное блюдо.

— Ждать долго?

— Оно уже готово. Кофе?

— Да, пожалуйста.

На столе валялась дневная газета, но он предпочел не раскрывать ее. На стенных часах десять минут седьмого.

Накануне в это же время они с женой были дома. Чтобы не задерживаться, ели сандвичи стоя, и Стив до сих пор слышал, как стукнула дверца холодильника, когда жена доставала оттуда кока-колу.

«Тебе налить?»

Он не посмел признаться, что совсем недавно пил ржаное. С этого все и началось. На Ненси был летний зеленый костюм, который она купила на Пятой авеню, не подозревая, что о нем завтра утром будут писать бостонские газеты.

— Подать вам кетчуп?

Стиву не терпелось снова оказаться в больнице. Даже если ему не позволят сразу подняться к Ненси, он почувствует себя там ближе к жене. Кроме того, в больнице он сможет не думать. Сегодня он не хочет больше думать. Он так устал, что у него болит все тело, даже кости. Ему частенько случается не спать до утра, даже пить ночь напролет и на следующий день чувствовать себя больным, но он почти всегда взбадривал себя алкоголем. Возможно, алкоголь подействовал бы и этим вечером. Помогло же Стиву утром шотландское виски собраться с силами, довести машину до Хейуорда и настолько овладеть собой, что он дозвонился и разыскал-таки Ненси.

Стив сожалел, что рядом нет больше официантки из кафетерия: она поддержала бы его. Здесь все спешили.

Слышался звон тарелок. Официантки метались по залу, не успевая обслуживать клиентов, и каждую минуту какой-нибудь любитель громкой музыки опускал пять центов в радиолу-автомат.

— Что желаете на десерт? Есть яблочный пирог, есть лимонный.

Он отказался от десерта, расплатился и вышел. Все окна в больнице были освещены, и если бы Ненси не лежала за дверью, он, вероятно, увидел бы ее койку.

Шторы были опущены не везде. Там и сям виднелись то белая косынка сестры, то силуэт больного, склонившегося над журналом.

Проходя мимо своей машины, Стив отвел взгляд — она слишком о многом ему напоминала — и дал себе слово при случае сменить ее на другую, даже более старую модель.

Он забыл позвонить лейтенанту, а ведь тот просил его об этом. Стив вспомнил, что видел кабину в холле больницы. Как только он узнает что-либо новое, надо также позвонить Кинам. Не следует забывать о детях. Но сначала ему нужно выяснить, какое он с Ненси примет решение.

— Не скажете, могу я навестить жену?

Регистратор узнала его и вставила вилку в коммутатор.

— Пришел муж больной из двадцать второй палаты.

Знаете, о ком я говорю?.. Да?.. Как! Доктор не придет раньше семи? Я скажу ему.

Она повторила:

— Не раньше семи.

— Можно позвонить по телефону?

— Кабина — для общего пользования.

Он позвонил в полицию.

— Говорит Стив Хоген. Мне бы лейтенанта Марри.

— Я в курсе, мистер Хоген. Я был в больнице вместе с лейтенантом. Он пошел обедать.

— Лейтенант просил меня позвонить и сообщить мой адрес.

— Нашли комнату?

Стив прочел адрес, который хозяйка написала ему на клочке бумаги.

— Есть новости?

— Уже с полчаса.

Голос был веселый.

— Все кончено. Вначале собаки пошли по ложному следу, потеряв из-за этого добрый час. Пришлось отвести их на старое место, и на этот раз они не ошиблись.

— Он оказал сопротивление?

— Увидев, что окружен, он бросил пистолет и поднял руки. Весь позеленел от страха, умолял не бить его.

Теперь им занимаются ребята из ФБР. Завтра утром по дороге в Синг-Синг заедут с ним сюда.

— Благодарю вас.

— Спокойной ночи. Можете сообщить новость жене, это ей тоже доставит удовольствие.

Стив вышел из кабины и сел на стул в холле. Он был там один и видел сквозь стекло в окошечке верхнюю часть лица регистратора: она что-то печатала на машинке и по временам с любопытством поглядывала на него.

Стив не сразу узнал врача, вошедшего с улицы: он видел его только в халате, не в костюме; но тот заметил посетителя, прошел было мимо и тут же с озабоченным видом вернулся. Стив встал.

— Сидите.

Врач опустился рядом с ним на стул, уперся локтями о колени, словно приготовляясь к неторопливому мужскому разговору.

— Лейтенант вам сказал?

Стив кивнул.

— Полагаю, вы отдаете себе отчет, что для нее все это значительно трагичнее, чем для вас? Я еще не осматривал ее вечером. Рана на голове довольно серьезная, но заживает быстро. Да, вас надо предупредить еще об одном, чтобы вы не удивились и тем самым не огорчили ее. Нам пришлось остричь ее и наголо обрить.

— Понятно, доктор.

— Мы не можем долго держать ее — мы целый день отказывались принимать даже неотложных больных.

У вас есть хороший врач? Где вы живете?

— В Лонг-Айленде.

— Далеко от больницы?

— В трех милях.

— Сейчас посмотрю, в каком ваша жена состоянии и может ли без опасности для себя перенести дорогу. Но самое важное в данном случае — ее моральное состояние, и оно целиком зависит от вас. Погодите! Я не сомневаюсь, что вы готовы окружить ее всеми мыслимыми заботами. К несчастью, такой случай у меня не первый, Реакция потерпевшей всегда очень бурная. Пройдет много времени, прежде чем ваша жена снова сочтет себя нормальным человеком и станет реагировать на все как нормальный человек, особенно после неизбежной огласки и связанной с ней шумихи. Если преступника поймают — будет суд.

— Он уже схвачен.

— Вы должны проявить терпение, находчивость и в случае, если не наступит улучшения, обратиться за помощью к специалисту.

Врач встал.

— Можете подняться со мной и подождать в коридоре. Если не случилось ничего непредвиденного, осмотр займет несколько минут. Она говорила, у вас есть дети?

— Двое. Мы ехали в Мэн — они там в лагере и ждут, что мы заберем их домой.

— О них поговорим чуть позже.

Они поднялись на второй этаж. Дежурила уже не та сестра, которую Стив знал, и врач обменялся с ней несколькими словами.

— Присядьте, пожалуйста.

— Благодарю.

Он предпочел стоять. Пустынные коридоры заливал мягкий желтый свет. Доктор вошел в палату Ненси.

— Она спала?

— Не знаю. Я заступила на дежурство с шести.

Сестра взглянула на карточку.

— Могу доложить, что она поела бульону, мяса и овощей.

Слова ее прозвучали успокоительно.

— Вы ее видели?

— Да, ночью, когда ее привезли.

Стив больше не расспрашивал — ему лучше не входить в подробности. Из первой открытой двери доносились тихие монотонные голоса двух женщин.

Вышел врач и позвал сестру:

— На минутку, мисс.

Он сказал ей несколько слов, и сестра скрылась в палате, а доктор подошел к Стиву.

— Сейчас вы увидите ее. Сестра предупредит, когда она будет готова. Если не будет осложнений, которых я пока не предвижу, во вторник ей вполне можно уехать. Уик-энд закончится, и на дорогах станет посвободней.

— Понадобится санитарный транспорт?

— Если у вас хорошая машина и ведете вы плавно — не обязательно. Перед отъездом я еще раз осмотрю вашу жену. Говорю вам заранее, чтобы вы могли подготовиться. Что касается детей, у вас есть дома человек, который может присмотреть за ними?

— Приходящая няня. Она работает полдня, но я могу попросить ее оставаться подольше.

— Выздоровление вашей жены ускорится, если жизнь ее по возможности быстрее войдет в обычную колею. Не задерживайтесь у нее больше минут двадцати, от силы получаса, и не давайте ей слишком много говорить.

— Обещаю вам, доктор.

Вышла сестра, но еще не за Стивом. Раскрыла шкаф, достала оттуда свою сумочку, поискала в ней (он так и не понял что) и вернулась в палату.

Прошло еще минут десять с лишним, и лишь тогда сестра сделала ему знак подойти.

— Жена ждет вас, — сказала она, уступая ему дорогу.

Койку закрыли ширмой, отделившей Ненси от других больных, у изголовья поставили стул. Глаза Ненси были закрыты, но она не спала, и он видел, как подергивается ее лицо. Он заметил, что губы у нее порозовели, различил ниже перевязки, на уровне уха, следы пудры.

Не говоря ни слова, он сел и коснулся руки, покоившейся на одеяле.

VIII

Не открывая глаз, она прошептала:

— Ничего не говори.

И умолкла сама. Она лежала неподвижно, и только рука ее слегка шевелилась в ладони Стива, устраиваясь там поудобней. Оба они находились в оазисе мира и покоя, куда врывалось лишь свистящее дыхание одной из больных, у которой был жар.

Стив боялся шелохнуться, и, немного помолчав, Ненси первая сказала все еще приглушенным голосом:

— Прежде всего знай: я не просила пудру и помаду.

Их принесла сестра: боялась, что мой вид испугает тебя.

Стив раскрыл рот, но ничего не ответил и в свой черед закрыл глаза: соприкасаясь одними лишь сплетенными пальцами, они чувствовали себя ближе друг к другу.

— Не очень устал?

— Нет… Послушай, Ненси…

— Тсс!.. Не двигайся. Я слышу, как бьется у тебя пульс.

На этот раз молчание длилось так долго, что Стив подумал, не уснула ли она. Но Ненеи заговорила снова:

— Я теперь очень старая. И раньше была старше тебя на два года, а с этой ночи — старуха. Не спорь. Дай мне сказать. Днем я много думала. Мне сделали укол, но я не заснула и могла думать.

Никогда он еще не осознавал себя таким близким к ней. Кольцо света и тепла словно окружило их, укрыв от всего мира, и в их сомкнутых руках бился единый пульс.

— За несколько часов я состарилась самое меньшее лет на десять. Не сердись. Ты должен дать мне договорить до конца.

Как одновременно отрадно и мучительно слушать ее!

Ненси все еще говорила шепотом — так было интимнее, сокровеннее. Голос ее утратил всякую интонацию, фразы отделялись одна от другой лишь долгими паузами:

— Стив, если ты сам еще об этом не подумал, пойми: вся наша жизнь изменится, все будет не так, как раньше.

Я никогда уже не буду твоей женой.

Чувствуя, что он собирается возразить, Ненси заспешила:

— Молчи! Я хочу, чтобы ты выслушал меня и понял.

Есть вещи, которые теперь невозможны между нами: всякий раз воспоминание о случившемся…

— Перестань!

Он раскрыл глаза и увидел ее лицо: веки сомкнуты, нижняя губа дрожит и слегка выпячена, как всегда, когда Ненси вот-вот заплачет.

— Нет, Стив, ты тоже ведь не сможешь. Я знаю что говорю. И ты это прекрасно понимаешь, но стараешься строить иллюзии. С этим покончено. Известная область жизни для меня больше не существует.

Она перевела дух, сглотнула слюну, и Стиву на секунду показалось, что он видит, как блестят ее зрачки сквозь дрожащие ресницы.

— Я не прошу тебя остаться со мной. У тебя будет нормальная жизнь. Мы постараемся устроить все без лишних осложнений.

— Ненси!

— Погоди, Стив, дай мне закончить. Рано или поздно ты сам убедишься в справедливости того, что я говорю сегодня, и тогда это будет много тяжелее для нас обоих.

Вот почему я сочла нужным сказать тебе все сразу и ждала тебя.

Сам того не замечая, он так крепко стиснул ей руку, что она охнула:

— Больно!

— Прости.

— Какая нелепость! Почему все понимаешь, когда уже поздно? Почему мы не ценим своего счастья, не бережем его, порой даже бунтуем?..

— А ведь мы были счастливы вчетвером.

И тут он разом забыл обо всем — о советах врача, о том, что Ненси ранена в голову и находятся они в больничной палате. Горячая волна затопила ему грудь, а в мозгу теснились слова, которые нужно высказать, которых он никогда не говорил жене, о которых, может быть, никогда не помышлял.

— Это не правда! — выпалил он, когда Ненси упомянула об их былом счастье.

— Стив!

— Мне кажется, я тоже все обдумал, хоть и не сознавая этого. То, что ты сказала, — ложь. Вчера мы не были счастливы.

— Замолчи!

Голос Стива был так же глух, как голос его жены, но слова звучали от этого лишь убедительнее — столько в них было сдержанной страсти.

Он представлял себе их встречу совсем не такой и никогда не думал, что наступит день, когда он скажет Ненси то, что собирался сказать. Он чувствовал себя предельно искренним, как бы совершенно обнаженным и таким болезненно восприимчивым, словно с него содрали кожу.

— Не смотри на меня, закрой глаза и слушай. Нет, мы не были счастливы, и вот тебе доказательство: всякий раз, когда мы выходили за пределы повседневности, вырывались из круга мелких забот, я оказывался выбит из колеи, и мне срочно требовалось выпить. А ты? Тебе нужно было каждый день бежать в контору на Медисон-авеню, чтобы доказать себе, что у тебя интересная жизнь.

Часто ли, оставшись дома с глазу на глаз, мы уже через несколько минут не утыкались в журнал или не включали радио?

У Ненси увлажнились по краям веки, губа еще больше оттопырилась. Стив чуть было не отпустил ее руку, но жена судорожно уцепилась за него.

— Знаешь, когда я вчера начал тебе врать? Еще раньше, чем мы выехали: когда я объявил, что съезжу заправиться.

Она прошептала:

— Сначала ты сказал про сигареты.

Лицо у нее уже посветлело.

— Мне нужен был предлог, чтобы выпить виски.

Я целую ночь дул ржаное. Мне хотелось чувствовать себя сильным, свободным от всего.

— Ты ненавидел меня.

— Ты меня тоже.

Не скользнула ли по ее губам улыбка? Ненси тихо согласилась:

— Да.

— Оставшись один, я бунтовал до тех пор, пока не проснулся утром на обочине дороги, по которой, насколько мне помнится, не проезжал.

— Ты попал в аварию?

У него было ощущение, что впервые за время их знакомства между ними нет больше никакого обмана, даже намека на него и ничто не мешает им быть предельно откровенными друг с другом.

— Нет, это была не авария. Теперь мой черед сказать то, что ты должна знать, и лучше сделать это немедленно. Я встретил человека, в котором несколько часов хотел видеть свое второе «я», про которого думал: этот не трус; я сожалел, что не похожу на него, и выложил ему все, что накопилось на душе, все дурное, что бродило во мне. Я говорил ему о тебе, может быть, о детях и не убежден, что не отрицал свою любовь к ним. А ведь я знал, кто этот человек и откуда.

Стив снова закрыл глаза.

— С остервенением пьяницы я все поливал грязью, а тип, перед которым я разоткровенничался, не кто иной…

Он едва расслышал, как она повторяет:

— Замолчи!

Стив кончил. Он молча плакал, но слезы, катившиеся из-под сомкнутых век, не были горькими. Рука Ненси замерла в его руке.

— Понимаешь теперь?.. — Он с усилием проглотил комок, подступивший к горлу. — Понимаешь теперь, что только с сегодняшнего дня мы начнем жить по-настоящему?

Раскрыв глаза, он удивился, что она смотрит на него.

Быть может, Ненси смотрела на него все время, пока он говорил?

— Вот и все. Видишь, ты была права, утверждая, что мы прошли долгий путь за эти сутки.

Ему показалось, что он уловил в ее глазах остаток прежнего недоверия.

— Это будет другая жизнь. Не знаю какая, но уверен: мы проживем ее вместе.

Ненси все еще сомневалась.

— Правда? — спросила она с непосредственностью, которой он не замечал за ней раньше.

Позади Стива прошла сестра, направляясь к температурившей больной, — та, должно быть, вызвала ее звонком. Пока она оставалась в палате, Хогены молчали.

Но теперь это уже ничего не меняло. Возможно, когда жизнь войдет в привычную колею, Стив не без смущения будет вспоминать о своих сегодняшних излияниях. Однако разве не еще большую неловкость испытывал он, просыпаясь по утрам после пьяных разглагольствований ночью?

Они смотрели друг на друга без ложного стыда: оба чувствовали, что эта минута вряд ли когда-нибудь повторится. Каждого неудержимо влекло к другому, но это выдавали только их глаза, которые не могли оторваться друг от друга и в которых читалось все более глубокое чувство.

— Ну как, поладили? — бросила перед уходом сестра.

Грубоватость вопроса не покоробила их.

— Еще пять минут, и хватит, — объявила с порога сестра, держа в руке прикрытый полотенцем сосуд.

Прошло три из пяти оставшихся минут, прежде чем Ненси более твердым, чем раньше, голосом спросила:

— Ты уверен, Стив?

— А ты? — отозвался он, улыбаясь.

— Пожалуй, стоит попробовать.

Важно одно — не то, что будет потом, а то, что у них была такая вот минута. Чтобы не утратить ее теплоту, Стив заторопился. Все, что они могут еще сказать, лишь охладит накал их чувства.

— Можно тебя поцеловать?

Ненси кивнула, он встал, склонился над ней и осторожно прикоснулся к ее губам. Так прошло несколько секунд, а когда Стив выпрямился, рука Ненси еще лежала в его руке, и ему пришлось по одному высвободить пальцы, после чего он поспешно, не оглядываясь, зашагал к двери.

На ходу он проскочил мимо сестры и лишь случайно расслышал, что она зовет его:

— Мистер Хоген!

Он остановился и увидел, что сестра улыбается.

— Простите, что задерживаю. Но я должна предупредить, чтобы теперь вы приходили только в часы, отведенные для посещения больных. Расписание внизу. Сегодня вас пропустили, потому что ваша жена здесь первый день.

Он бросил взгляд в сторону палаты Ненси, и сестра пообещала:

— Не беспокойтесь, я позабочусь, чтобы она уснула.

Кстати, доктор оставил для вас две вот эти таблетки.

Примите перед сном — и спокойно проспите до утра.

Он сунул в карман белый пакетик.

— Благодарю.

Ночь была светлая, гравий аллеи поблескивал в лунном свете. Стив сел в машину и бессознательно направился не к тому дому, где снял комнату, а к морю. Ему требовалось время, чтобы пережить все, что он чувствовал и к чему городские огни, качели, музыка, тиры не имели никакого отношения. Все окружающее казалось ему бесплотным, ирреальным. Он проехал вдоль длинной улицы, постепенно становившейся все более темной, и в конце ее увидел глыбу, на подножие которой почти беззвучно накатывались волны. С моря дул свежий ветер, соленый воздух наполнял легкие. Не захлопнув дверцу машины, Стив пошел по глыбе и остановился лишь когда волна коснулась его ботинок. Украдкой, словно стыдясь, он повторил жест, который сделал, когда ребенком его впервые повезли взглянуть на океан, — наклонился, погрузил руку в воду и долго держал ее там, наслаждаясь живительной прохладой.

Потом, не задерживаясь, отыскал голубой фасад ресторана, служивший ему ориентиром, и выехал на дорогу, по которой шел пешком в больницу, и добрался до дома, где его ждал ночлег.

Хозяйка с мужем сидели на неосвещенной веранде, и Стив разглядел их лишь поднимаясь по ступенькам.

— Рано вернулись, мистер Хоген. Впрочем, вам не до развлечений. Вы без чемодана? Погодите. Я сейчас зажгу свет.

Очень яркая лампа внезапно осветила холл, оклеенный обоями в цветочках.

— Я не допущу, чтобы вы спали одетым. После всего-то пережитого!

Она все уже знала и говорила с ним как с человеком, которого постигло несчастье.

— Как чувствует себя ваша бедняжка жена?

— Лучше.

— Какой удар для нее! Таких, как этот негодяй, надо убивать без суда. Поступи кто-нибудь так с моей дочерью, я, наверно, могла бы…

Нужно привыкать. И ему, и Ненси. Это теперь — по крайней мере на ближайшее время — непременное условие их новой жизни. Стив терпеливо ждал, пока женщина кончит свою тираду и сходит за пижамой мужа.

— Она вам, наверно, будет коротковата, но это все же лучше, чем ничего. Пройдите, пожалуйста, со мной — я покажу вам ванную.

Хозяйка поочередно включала электричество в одной комнате за другой.

— Я раздобыла для вас третье одеяло. Оно хлопчатобумажное, но тоже не повредит. Сами убедитесь под утро, когда бриз принесет с моря сырость.

Стив торопливо улегся — ему не терпелось уйти в себя. Однако тут же вспомнил о таблетках доктора, встал и проглотил их, запив водой. С передней веранды, выходившей на улицу, до него донеслись приглушенные голоса хозяев, но звуки ему не мешали.

— Спокойной ночи, Ненси! — произнес он шепотом, напомнившим ему их шепот в больничной палате.

В саду стрекотали сверчки. Потом кто-то отпер и захлопнул дверь, грузными шагами поднялся по лестнице на второй этаж, долго возился, открывая и закрывая оконную раму, — ее, видимо, заклинило; но единственным воспоминанием, которое Стив сохранил за ночь — был пронизывающий до мозга костей холод, против которого оказались бессильны одеяла.

Снов он не видел и проснулся лишь когда его залило солнце и лучи начали обжигать лицо. Дача уже наполнилась шорохами и голосами, по улице катились автомобили, где-то пели петухи, внизу звякала посуда.

Часов у него не было — он забыл их в кармане одежды, оставленной на вешалке в ванной.

Когда он вышел, хозяйка крикнула ему из кухни:

— Хорошо выспались? Свежий воздух вам явно на пользу.

— Который час?

— Половина десятого. Надеюсь, от чашки кофе не откажетесь? Я как раз сварила. Да, к вам заезжал лейтенант из полиции.

— Давно?

— Около восьми. Он спешил: вез кого-то в больницу.

Я ответила, что вы спите, и он не велел будить. Сказал, что все утро будет в полиции и вы можете зайти туда в любое время.

— Видели, с кем он ехал?

— Побоялась слишком долго рассматривать. Сзади расположились трое мужчин, все в штатском, и голову даю на отсечение, тот, кто сидел посередине, был в наручниках. Не удивлюсь, если окажется, что это тот самый тип, которого арестовали в Нью-Гэмпшире. В утреннем выпуске пишут, что он всего два дня назад удрал из тюрьмы и за такой короткий срок уже натворил Бог знает сколько зла. Вам-то на этот счет кое-что известно!

Принести газету?

Его отказ, наверно, удивил ее. Она, несомненно, сочла Стива слишком сдержанным или бесчувственным, но его спокойствие объяснялось отнюдь не сдержанностью. Он вошел в кухню, выпил кофе, налитый ему хозяйкой, принял душ, побрился, а когда появился на веранде, соседки уже глазели из окон и дверей ближайших домов.

— Могу я провести у вас еще одну ночь?

— Сколько вам будет угодно. Жаль только, у нас так мало удобств.

Он поехал в город и остановился позавтракать в ресторане, где обедал накануне вечером. Поев и выпив еще две чашки кофе, закрылся в телефонной кабине, заказал лагерь Уолла-Уолла и прождал минут пять, рассматривая сквозь стекло стойку, позади которой дюжинами жарились яичницы.

— Миссис Кин? Говорит Стив Хоген.

— Ах, это вы, мой бедный! Мы вчера целый день не могли успокоиться, хотя вы нам и позвонили. Все ломали голову, что же с вами стряслось. Лишь вечером узнали о несчастье с вашей женой. Как она, бедняжка, себя чувствует? Вы с ней? Видели ее?

— Благодарю, миссис Кин, ей лучше. Я в Хейуорде.

Рассчитываю завтра приехать за детьми. Вы им ничего не говорили?

— Только одно — что мама и папа запаздывают.

Представьте себе, вчера вечером Бонни сказала, что вам, должно быть, очень весело в дороге. Хотите поговорить с ними?

— Нет. Предпочитаю ничего не говорить им по телефону. Сообщите только, что завтра я приеду.

— Что вы теперь намерены делать?

Он по-прежнему не терял терпения.

— Во вторник, когда дороги разгрузятся, вернемся домой.

— Ваша жена в состоянии перенести переезд?

— Врач полагает — да.

— Все родители, приезжающие за детьми, только и говорят об этом. Если бы вы знали, как вас обоих жалеют! В конце концов, дело могло кончиться еще хуже.

Стив заметил, что безучастно согласился:

— Да.

Съездить в Мэн, возвратиться оттуда, захватить по дороге Ненси и вернуться в Лонг-Айленд в течение одного дня невозможно, если только не гнать по-сумасшедшему. Следовательно, придется провести ночь с детьми в Хейуорде. К счастью, в понедельник вечером все разъедутся и он без труда найдет номер в гостинице.

Он подумал обо всем. В частности, решил не предупреждать м-ра Шварца, что жена не выйдет в понедельник на службу: Шварц все уже знает из газет. Точно так же, как и хозяин Стива. Достаточно послать в понедельник вечером телеграмму и сообщить: «Буду четверг». На Медисон-авеню ее принесут во вторник утром.

На устройство домашних дел Стив оставил себе среду. Он не успеет сразу договориться с Айдой, их негритянкой: она предупредила, что проведет уик-энд у родителей в Балтиморе.

Стив обдумывал пункт за пунктом, стараясь ничего не упустить, даже версию, которую изложит детям, отклоняясь от истины только в меру необходимости: все равно они услышат в школе разговоры своих маленьких однокашников.

Он радовался, что увидит детей. Но не так, как прежде. Между ними и детьми возникнет теперь нечто более глубокое: Бонни и Ден также вступают в новую жизнь.

В два часа он посетит больницу, а потом займется обменом автомобиля. В Хейуорде наверняка есть парк подержанных машин, а такие предприятия торгуют в выходные дни гораздо оживленней, чем в будни. Надо также не забыть попросить у лейтенанта временное удостоверение, какую-нибудь справку взамен водительских прав, если, конечно, бумажник не найден.

Стиву оставалось сделать еще одно, значительно более важное, такое, что он дальше не мог откладывать. Он был спокоен. Ему необходимо сохранять самообладание.

Он доехал до автострады, даже не включив из любопытства радио, и в половине одиннадцатого остановился у полицейского управления. Одна из стоявших у входа машин — номерной знак Нью-Гэмпшира, но никаких других примет — несомненно, принадлежала инспекторам ФБР, которые привезли Сида Хэллигена.

Надо также приучить себя слышать это имя и мысленно произносить его. День был такой же погожий, как вчера, разве что чуть более душный; воздух подернут легкой дымкой, которая к вечеру могла превратиться в грозовые тучи.

Стив раздавил подошвой сигарету, поднялся по каменным ступеням подъезда и вошел в большую комнату, где один из полисменов допрашивал какую-то пару.

У женщины с размазанным по лицу гримом были ужимки и голос певички из кабаре.

— Лейтенант у себя?

— Проходите, мистер Хоген, я доложу.

Пока Стив шел к уже знакомому кабинету, о нем сообщили по селектору, и чья-то рука распахнула створки в тот самый момент, когда посетитель толкнул дверь.

Лейтенант Марри, явно удивленный тем, как держится Стив, пригласил:

— Заходите, Хоген. Я знал, что вы приедете. Не спрашиваю, хорошо ли провели ночь. Садитесь.

Стив покачал головой, посмотрел по сторонам и более глухим, чем обычно, голосом спросил:

— Он здесь?

Марри кивнул, все еще изумляясь самообладанию Стива.

— Могу я его видеть?

Лейтенант тоже посерьезнел.

— Сейчас увидите, Хоген. Но прежде всего присядьте.

Стив подчинился и выслушал его так же спокойно, как свою квартирную хозяйку и соболезнования м-с Кин.

Собеседник ясно это почувствовал и говорил без обычной категоричности, продолжая набивать трубку частыми ударами указательного пальца.

— Его привезли ночью, а утром препроводили в Хейуорд. Я не хотел говорить вам об этом вчера и надеюсь, вы на меня не в обиде. Лучше было сразу же провести опознание по всей форме. Через час инспекторы уедут с ним в Синг-Синг. Если бы опознание не состоялось утром, вашу жену все равно пришлось бы утруждать позднее и…

— Как она?

— Поразительно спокойна.

Стиву не удалось скрыть непроизольную улыбку, которая скользнула у него по губам и, видимо, озадачила лейтенанта.

— В шесть утра в больнице освободилась палата, и я распорядился перевести туда вашу жену.

— Кто-нибудь умер за ночь?

Очевидно, перемена, происшедшая в Стиве, была в самом деле разительна: не успевал от открыть рот, как Марри чуть ли не терялся.

Не ответив на вопрос, он в свой черед спросил:

— Был у вас вчера разговор с женой?

— Мы объяснились, — бесхитростно признался Стив.

— Я догадался об этом утром. Она выглядела успокоенной. Сначала я вошел в палату один, спросил, чувствует ли она себя в силах выдержать очную ставку. Из предосторожности врач все время находился в коридоре.

Вопреки моим ожиданиям, она не выказала никакой нервозности, никакого страха. Говорила так же непринужденно, как вы сегодня со мной.

«Это необходимо, лейтенант?»

Я ответил — да. Тогда она спросила, где вы. Я ответил, что вы еще спите, и это, кажется, порадовало ее.

Она сказала:

«Давайте побыстрей».

Я дал знак двум инспекторам ввести арестованного.

С момента ареста Хэллиген отрицал факт покушения, настаивал, что его с кем-то путают. В остальных, не столь тяжких преступлениях он сознался. Я этого ожидал. У дверей палаты он вскинул голову, нагло усмехнулся. В палате вызывающе смотрел на вашу жену. Она даже не вздрогнула, не изменилась в лице. Только прищурилась, чтобы получше разглядеть его.

— Узнаете этого человека? — спросил один из инспекторов ФБР.

Второй стенографировал ответы.

Она сказала только:

«Это он».

Хэллиген все время смотрел на нее с вызовом, а инспектор задавал вопросы, на которые ваша жена неизменно и четко отвечала — да.

Вот и все, Хоген. Очная ставка заняла меньше десяти минут. Репортеры и фотокорреспонденты ждали в коридоре. Когда Хэллигена вывели наконец из палаты, я спросил у вашей жены, можно ли их впустить, пояснив, что неразумно восстанавливать против себя прессу. Она ответила:

«Если доктор не возражает, пусть войдут».

Врач впустил только фотографов — и то на несколько минут, а репортерам запретил входить в палату и задавать вопросы.

Как видите, она держалась молодцом. Признаюсь, уходя, я не удержался и пожал ей руку.

Стив молча смотрел в пространство.

— Не знаю, придется ли ей лично предстать перед присяжными, когда дело поступит в суд. Во всяком случае, произойдет это не раньше чем через несколько недель: в деле много эпизодов, причем довольно сложных.

К тому времени ваша жена уже поправится. Не исключено, однако, что суд удовольствуется письменными показаниями под присягой.

Лейтенант казался все более смущенным. Он по-прежнему наблюдал за собеседником, но перестал его понимать, словно поведение Стива было для него непостижимым.

— Вы все еще хотите видеть его?

— Да.

— Сейчас?

— Как можно скорее.

Марри вышел. Стив встал и подошел к окну, собираясь с мыслями. Он слышал стук двери, шаги нескольких человек взад и вперед по коридору. Через довольно долгий промежуток времени первым вернулся лейтенант и, не прикрыв за собой дверь, сел за стол.

Вторым вошел Сид Хэллиген в наручниках, за ним следовали инспекторы ФБР.

Все, кроме лейтенанта, стояли. Кто-то закрыл дверь.

Стив все еще смотрел в окно. Голова его была опущена, кулаки сжаты, лицо бескровно. Руки свисали вдоль туловища, на лбу и над верхней губой блестели капли пота.

Наконец он закрыл глаза, напрягся, словно собирая всю свою энергию, медленно повернулся и оказался лицом к лицу с Хэллигеном.

Лейтенант, наблюдавший за обоими, увидел, как постепенно усмешка сползла с лица арестованного. На секунду Марри испугался, что ему придется вмешаться, и даже привстал с кресла: Стив, глаза которого, казалось, не могли оторваться от глаз оскорбителя жены, весь подобрался, тело его как бы налилось свинцом, челюсти резко обрисовались. Правый кулак приподнялся, и Хэллиген, понимая, что за этим может последовать, поднес стянутые наручниками кисти к лицу и бросил испуганный взгляд на детективов, словно призывая их на помощь.

Оба не произнесли ни слова. Не слышалось ни малейшего шороха. Вдруг Стив расслабился, тело его обмякло, плечи опустились, лицо дрогнуло.

— Простите… — пробормотал он.

Окружающие так и не поняли, извиняется он за удар, который так и не нанес, или за что-нибудь другое.

Теперь Стив мог смотреть на Хэллигена с тем выражением, которое уже было на его лице, когда с ним разговаривал лейтенант, и которое стало характерным для него со вчерашнего вечера. Он смотрел на Хэллигена долго, словно принуждая себя, потому что считал это необходимым, перед тем как начать новую жизнь. Никто и не подозревал, что, подняв кулак, он собирался ударить не преступника, а как бы самого себя: в глазах арестанта он прочел нечто из своего собственного прошлого, которому бросал вызов.

Он увидел конец пути и мог теперь смотреть по сторонам, вернуться к повседневной жизни. Он обвел присутствующих взглядом и, с удивлением заметив, как они взволнованны, произнес обычным тоном:

— Кончено.

Потом добавил:

— Благодарю, лейтенант.

Если у них есть к нему вопросы, он готов ответить.

Теперь все это не важно. Ненси тоже держалась молодцом.

notes

1

Синг-Синг — тюрьма в штате Нью-Йорк.

2

Вермонт — один из наименее индустриализованных районов США.

Table of Contents

Жорж Сименон «Красный свет»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

1

2