Annotation

Говард и Дженет ничем не выделяются из своего окружения, если не считать уникальной памяти Говарда, которая помогает ему выигрывать в телевизионной лотерее и на скачках. Казалось бы, о чем еще можно мечтать? Но внезапно в размеренную жизнь здравомыслящей Дженет врывается любовная страсть к поэту Редверсу Глассу…

- Энтони Берджесс

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

Энтони Берджесс

Однорукий аплодисмент

Посвящается Хейзл

Глава 1

Я была тогда Дженет Ширли, née[1] Барнс, а моим мужем был Говард Ширли, и в этой истории ему почти двадцать семь, а мне только что стукнуло двадцать три. Жили мы в муниципальном микрорайоне Шортшо в Северном Брадкастере, в доме номер 4 на Кранмер-роуд, за Уитгифт-роуд, которая вела в город, выплачивали за аренду тридцать два и шесть в неделю. Прямо вверх по дороге от нас шел, и, наверно, идет до сих пор, Башмачный Ряд, который на ТВ в рекламе называли Начищенным Башмачным Рядом, чем все его жители очень хвастались самым глупым образом, точно делали что-нибудь умное. Все улицы на нашей стороне были названы в честь епископов – Ридли-роуд, Латимер-роуд, Фишер-роуд и Лод-роуд, – и никто никогда даже не собирался использовать их в рекламе на ТВ. Говард работал в центре торговли подержанными автомобилями на Оук-Креснт, а я помогала расставлять на полках товары в супермаркете на Гастингс-роуд, так что в то время в нас не было ничего особенного. У нас был ТВ, радио с ручкой, как у дамской сумки, чтоб носить его с собой по дому, стиральная машина, пылесос, но ни собственного автомобиля, ни детей. Женаты мы были с тех пор, как мне исполнилось девятнадцать. Для моей семьи это не рано, наша мать вышла, замуж в шестнадцать, а моя сестра Миртл (Сэдлер) в семнадцать. Как вы увидите, моя сестра Миртл испоганила свою семейную жизнь, только это никак не связано с ранним замужеством; она все испоганила бы в любом возрасте, выйдя за такого мужчину, как Майкл.

Мы познакомились с Говардом, когда мне было всего пятнадцать и я еще ходила в среднюю современную школу на Готори-роуд, а он три года назад закончил классическую.[2] Я казалась старше своих лет, как почти все девчонки, и, раз в школе особенно нечему было учиться, мы, как правило, кучу времени уделяли своей внешности. Хотя, я бы сказала, мисс Спенсер, два раза в неделю учившая нас Макияжу, Манерам, Умению Одеваться со Вкусом, не очень-то в этом смыслила, бедненькая старушка. Вдобавок нам, девочкам, всегда казалось неправильным учить в школе чему-нибудь вроде этого, деньги налогоплательщиков надо бы тратить умнее. Еще были Бальные Танцы и так называемое Рукоделие. Никто из учителей особо не знал свой предмет, и порой было жалко видеть их старания сделать счастливыми наши школьные дни. Был там молодой мистер Слессор с бородой, который сказал, что он битник, и называл нас котятами и цыплятами. Он должен был преподавать английский, только как бы сказал, что не станет нам втюхивать королевский треп.[3] Это ж можно рехнуться, старики, атас полный. Было просто жалко, Мистер Торнтон, учитель истории, сказал, будто знает, мы не заинтересуемся всеми этими старыми королями и королевами, и поэтому просто играл на гитаре и пел очень глупые песни, так что у нас не было вообще никакой истории, а я по ней хорошо успевала в начальной школе. Потом был еще старый мистер Портмен, который все пыхтел, отдувался, тучный, можно сказать, мужчина, он преподавал Основы Естественных Наук, только чуточку слишком активно просил нас, девчонок, приходить помогать ему в маленькой инструменталке, где тяжело на нас дышал. Я один раз ему врезала, но он мне за это так никогда ничего и не сделал. Я вышла из средней современной школы на Готорн-роуд, не зная ничего, только ведь всегда говорят, если ты девушка, да хорошенькая, вроде меня, ничего особенного знать и не надо. Выглядеть я могла сногсшибательно, хоть и сама это говорю, меня высвистывали со всех сторон, я умела с ходу придумать ответ, например, когда парень спросит на танцах: «Кому задумываешь лихо, чувиха?» – ты ему отвечаешь: «По тебе б не заплакала, Дракула». Правда, порой попадались такие невежды, что даже не знали, кто такой Дракула, поэтому приходилось что-то другое придумывать.

Говард был не такой, он был парень серьезный, хороший спортсмен. Скромный по-настоящему, хотя выглядел сногсшибательно, такого очень мрачного типа, и всегда говорил, что мозги у него не годятся для лучшего сорта работы (за которую, в любом случае, платят не лучше), он больше разбирается в практических вещах, наподобие автомобильных двигателей, чем в книжках, в цифрах и в прочем, чему обучаются парни, получая аттестат об общем образовании. Говард с большим успехом получил аттестат, были лишь кое-какие проблемы с письменными работами, потому что экзаменаторы заявили, будто он сдувает со шпаргалок, просто переписывает из учебников слово в слово. Но его классный руководитель объяснил, что у Говарда такие очень необычные мозги, вроде фотоаппарата, могут как бы фотографировать всякие вещи. Иногда было по-настоящему жутко, как у него мозги работали. Можно было дать Говарду взглянуть на что угодно, скажем, на песню, на страницу в книжке, на список фамилий или на что-нибудь вроде того, он взглянет, закроет глаза, а потом пересказывает без единой ошибки все, что прочитал. На самом деле ему с этим надо бы по ТВ выступать, что он как бы и сделал попозже, вы еще увидите, только Говард всегда говорил, это вовсе не ум или что-нибудь типа того. Это лишь, по его выражению, фотографические мозги, такие, говорил он, у кучи людей, это вообще никакого значения не имеет.

Познакомились мы потому, что оба здорово танцевали, очень спортивно отплясывали рок-н-ролл. Говард кидал меня через плечо, я делала шпагаты до громких аплодисментов, и еще всякое такое, так что мы выиграли пару призов, вышли даже в несколько крупных конкурсов, хотя на них нас как бы всегда побивали пары, приезжавшие на каникулы из Дании или из Швеции, очень блондинистые, стройные, сплошь загорелые. Я сама была очень блондинистой и стройной тоже, только не такого типа, больше английского, если вы понимаете, что я имею в виду, наподобие некоторых моделей из ТВ-рекламы. Я всегда выглядела старше своих лет и как бы никогда не проходила настоящей тинейджерской стадии с поп-певцами в клубах, со всякими визгами, и все прочее. По-моему, именно это понравилось Говарду, не то чтоб я когда-нибудь была в самом деле серьезной, просто имела немножечко больше здравого смысла, чем все остальные.

Про любовь ко мне Говард не заговаривал, пока после нашей первой встречи не минуло около полугода, причем даже тогда я обычно гуляла с другими мальчишками, – называя это своим частным талантом, хотя на самом деле не такой уж талант, – но никто из них даже близко на Говарда не походил. Говард, бывало, взглянет на луну, на звезды и скажет: «Подумать только, сколько до них всех этих миллионов миль», а порой назовет тебе точные цифры, которые сфотографировали его мозги. У Говарда был низкий голос, и, когда он хотел, говорил, как Майкл Денисон.[4] Он бы мог с большим успехом торговать всякими вещами, такой голос тут очень помог бы, но у него никогда не было особых амбиций. Это я первая заговорила о браке – в то время мне было шестнадцать, – но он отвечал, мы должны обождать. Я сказала, что Говарду надо б заняться чем-нибудь получше простой работы в гараже на Элм-стрит, сплошь в масле и в смазке, но он сказал, деньги хорошие. Мы вдрызг поскандалили из-за того, что у него нету амбиций, разбежались на целых три месяца, я гуляла то с одним, то с другим парнем, и ни в одном из них ничего особенно хорошего не было, только щелкали под музыку пальцами, точно чокнутые, да талдычили: старик, усек идею, я просто тащусь. Как бы снова мистер Слессор в школе. Я то и дело видела Говарда, который мрачно шатался по городу, все время сам по себе, а когда он начал выпивать (я про это услышала), нам пришлось помириться. А потом, прямо сразу после моего семнадцатого дня рождения, мы обручились. После этого стали строить серьезные планы и деньги копить, а Говард получил ту самую работу получше в центре торговли подержанными автомобилями на Оук-Креснт. Мы начали заниматься любовью серьезней, чем раньше, но я слишком серьезного не допускала, хотя время от времени доходила до точки, готовая ему отдаться прямо под деревьями в парке, который мы называли Шкварком. Короче говоря, в любом случае, мы поженились, когда мне исполнилось девятнадцать. Была милая скромная белая свадьба у Сеит-Олава, потом прием у Хоррока, портвейн, шерри, трехъярусный торт от Реншо, мы всех целовали, нас все целовали. Этот прием немножечко огорошил моего отца, но он зарабатывал неплохие деньги у Баксендейла (десятник) и, когда две его дочери впервые появились на свет, должен был сообразить, что рано или поздно придется пойти на такие расходы. Так или иначе, вот они, мы с Говардом, муж и жена, пусть никто нас не разлучит.

Мы записались в очередь на муниципальный дом, а тем временем жили с моей матерью и отцом. (Говард круглый сирота, его растила тетка в Тинмарше.) Мы не слишком-то обращали внимание на такое соседство, а стены были очень тонкие. Впрочем, нам повезло, потому что очередь в Брадкастере была не слишком большой, и мы с настоящим волнением перебирались в свой собственный дом со своей собственной немногочисленной мебелью, которую все время прикупали. Всегда настоящее удовольствие покупать вещи для дома, и мы долгое время дарили друг другу ведерки для угля, кухонные полки и тому подобные вещи. Кучу вещей покупали в рассрочку, как и почти все прочие люди, но у Говарда была хорошая чистая работа с твердой зарплатой и с комиссионными, а я помогала расставлять на полках товары в супермаркете на Гастингс-роуд, готовые бобы и стиральные порошки. Мы никак не могли разобраться, хотим детей или нет, Говард очень серьезно всегда рассуждал про Угрозу Новой Войны, и про Водородную Бомбу, и что в наши дни просто нечестно по отношению к какому-нибудь ребенку производить его на свет. После нашей женитьбы он делался все серьезнее и серьезнее и много рассуждал о своей Ответственности, как он это называл. Я не обращала особенного внимания на рассуждения Говарда, но никак не могла решить, хочу стать матерью или нет. Иногда по вечерам, когда мы сидели, смотрели ТВ, Говард в кресле у камина, я на коврике рядом с ним, на меня накатывало такое чувство, что было б мило иметь малых деток, которые кричали бы сверху вниз: «Мама!» Особенно это чувство накатывало в рекламных паузах, когда показывали мать и дочку, которых защищает одно и то же мыло; или мать, которая до того любит своих детей, что всю их одежду стирает «Блинком» или как его там (на самом деле все они одинаковые); или мать, отца и маленьких детей, которые сидят за хорошим питательным обедом из Таких-то или Этаких рыбных палочек. Но мы с Говардом хорошо проводили время, танцевали по вечерам или шли в киношку (как бы просто ТВ побольше и без особых удобств, за которое еще надо платить), хотя такую жизнь и не назовешь волнующей. По выходным Говард порой заимствовал автомобиль в центре торговли подержанными автомобилями, и мы ехали за город, пили где-нибудь чай. Пару раз он заимствовал по-настоящему большую машину – «бентли», или «кадиллак», или что-то еще, я не слишком-то разбираюсь в машинах, – а потом мы ехали обедать в какой-нибудь отель в каком-нибудь городишке за много миль от Брадкастера, в такие заведения с низкими потолками, с медяшками на стенах, с пропитавшим все запахом «Оксо»,[5] и, как знать, с моей эффектной внешностью, с голосом Говарда, как у диктора Би-би-си, с большим автомобилем на улице, мы бы могли быть какими-то по-настоящему крупными шишками. Мы из себя разыгрывали настоящих крутых, просто атас, как сказал бы бедный мистер Слессор. Все это было мило время от времени.

Я видела, что Говард порой терзается. Как я уже говорила, он не был амбициозным, но пару раз говорил, особенно после какого-нибудь кино или программы ТВ, или прочитав что-нибудь в «Дейли уиндоу»: «Ох, повидаем ли мы когда-нибудь мир?» или «Ты должна быть увешана настоящими бриллиантами и вся укутана в норку».

«Ну, – говорила я, – почему бы тебе ради этого не потрудиться?» – разумеется, на самом деле ничего такого в виду не имея, потому что нам следовало за многое сказать спасибо, за дом, за ТВ, за бутылку портвейна в буфете, за горькую лимонную в кладовой, за возможность опять и опять выезжать, вести скромную жизнь.

Как-то вечером Говард очень серьезно сказал:

– Я никогда не крал денег, не потому, что нехорошо воровать, это вовсе не так, а потому, что тогда все становится слишком легко. Я хочу сказать, мы на работе немножечко старомодные, просто суем наличные в очень старомодную кассу, иногда вполне крупные суммы. Я бы мог очень просто свистнуть пару сотен, а потом мы с тобой сели б в поезд до Лондона или еще докуда-нибудь, и нас никогда не поймали бы. Только дело того не стоит. Если у нас будут деньги, мы получим их честно. Если мы их когда-нибудь вообще раздобудем, то благодаря удаче, а не какому-нибудь твоему или моему умению что-нибудь делать. Ведь кто мы такие на самом деле?

– Большое спасибо, – сказала я саркастическим тоном.

– Нет-нет, – нахмурился он. – Ты ведь понимаешь, о чем я. Нам особенно нечего предложить миру, я имею в виду талант или что-нибудь вроде того. У нас нет ничего особенного, что мир бросился бы покупать, сбившись с ног. Вдобавок я хочу для тебя по-настоящему больших денег, настолько больших, чтобы ты от них сигареты прикуривала.

– Продолжай вносить денежки в общий котел, парнишечка, – сказала я. – Кто-то же должен выиграть. – Мы в то время играли в «Литплан»[6] под 42-м номером.

– Ох, в ж… общий котел, – сказал Говард и перекрестился, и я перекрестилась, не люблю выражений такого типа. Учитель математики в школе говорил подобным языком, думая, будто завоевывает популярность среди мальчишек. Мистер Литгоу. – Я хочу сказать, – сказал Говард, – что хотел бы пожить жизнью миллионера, скажем, месяц.

– А потом вернуться в центр торговли подержанными автомобилями?

– Нет. – Говард был всегда полон сюрпризов. – А потом отдать концы, немножко попробовав жизни. В целом жить ведь особенно незачем, правда?

– Большое спасибо, – снова сказала я.

– Да, да, я живу ради тебя, и если уйду, то хочу, чтобы мы ушли вместе, плоть едина, как сказано в брачных обетах. Иногда, – мечтательно сказал он, – когда я на работе и жду клиентов, то думаю, как мы живем с тобой по-королевски, не заботясь о будущем. Знаешь, может ведь и не быть никакого будущего, о котором пришлось бы заботиться. В один нынешний день ни для кого не будет. В этом поганом мире.

– Это не мир поганый, – сказала я. – Это в нем люди поганые.

На полу у меня стояла коробка ирисок «Тоффс» за 1 шиллинг 7 пенсов, и я сунула одну в рот, раздув щеку. Тогда он почему-то – никогда я не понимала мужчин – улыбнулся, бросился на коврик, тиская меня, и целуя, и приговаривая:

– Ох, ты просто чудо.

А через какое-то время сказал:

– Это была просто мысль, вот и все. Наверно, вопрос настроения и самочувствия.

Я насупилась, не понимая, как это хоть с чем-нибудь связано, а потом говорю, глядя на позолоченные, очень дешево нами купленные часы на каминной полке:

– Сейчас начинается «Снова и снова». В любом случае, почти сейчас.

– Что? – переспросил он, поднявшись с пола.

– Ох, я забыла.

Говард впервые за долгое время был дома вечером в четверг, потому что обычно ездил навестить свою тетку в Тинмарше, которая теперь, после его женитьбы, жила одна и к тому же не очень-то хорошо себя чувствовала. Но сейчас она лежала в больнице в Росскорте, чересчур далеко для визитов.

– Ох, – сказала я, – это такая шоу-викторина, и один мальчишка будет отвечать на вопрос за тысячу фунтов. Про скачки.

– Как странно для мальчишки хоть что-нибудь знать про подобные вещи. Он прислуживает на конюшне?

– Нет, учится в средней современной школе, вроде меня. На мой взгляд, в наше время молодым ребятам надо хоть чем-нибудь забивать себе голову. Само собой разумеется, не слишком-то многому учат в школе, если можно о чем-то судить по моей.

Говард включил, и ящик разогрелся, а потом послышались голоса, шепчущие, а потом громкие, а потом появилась картинка. Всегда немножко волнуешься, когда начинают слышаться голоса, всегда переживаешь какое-то потрясение и изумление, когда видишь картинку. Типа чуда. Эта картинка показывала очень полненькую блондинистую певицу и очень глупого комика.

– Ох, Господи Иисусе, – сказал Говард, – посмотри-ка на это. Чудеса современной науки и развлечения распроклятой цивилизации. Помоги Бог всем нам, распроклятым. – Он был на самом деле настроен ругаться в тот вечер, но я больше ничего не сказала, так как он в то же время был милым.

– Через пять минут кончится, – говорю я.

Певица с комиком исполняли что-то наподобие последнего номера на сон грядущий, с большой фанерной луной наверху, а певица в каком-то тореадорском балахоне, очень шикарном. Потом они закончили, показав крупным планом коренные зубы на последней йоте, и мы посмотрели рекламу. Рыбные котлеты со скидкой пять пенсов и Гигантская Бутылка Ополаскивателя со скидкой три пенса. Обожди чуточку, и отдадут бесплатно. И наша стиральная машина, на два фунта десять дешевле, чем мы покупали. Вот наглость. Потом начиналась та самая викторина. Говард смотрел с интересом. Ведущий викторины был то ли американец, то ли ирландец, нельзя точно сказать, с такими очень острыми чертами лица. Выходила целая куча вполне безобразных и глупых людей, которым задавали легкие вопросы про всякие вещи, и ведущий им очень здорово помогал, даже слишком по-моему. Публика в студии стала бешено хлопать одной глупой супружеской паре средних лет, которая нашла верный ответ, когда ведущий викторины сказал:

– Заполните вот тут пропуск. Соль, горчица, уксус… – Пара тупо на него таращилась, и поэтому он повторил: – Соль, горчица, уксус…

Тут мужчина сказал:

– Соус «Эйч-Пи».

– Никакой рекламы, пожалуйста, – предупредил ведущий, что было глупо, весь канал Ай-ти-ви одна реклама. А потом он сказал: – Может быть, если я дам вам ручку, чернила, а публика подсыплет перцу, вы сумеете написать.

И женщина сказала:

– Я все думаю, как бы это сказать.

Тогда ведущий намекнул:

– Понимаете, это насыпано в баночку. В банку с дырочками. Ап-чхи. Ап-чхи. Ап-чхи.

Тут они сообразили и до того обрадовались вместе с публикой в студии, действительно, можно было подумать, великое дело. И они заработали восемь фунтов, но не рискнули идти на шестнадцать; не скажу, чтоб я их упрекнула за это.

– Полные идиоты, – сказал Говард. – Где они таких берут?

– Там в очередь записываются, – объяснила я, – как на муниципальные дома.

– Ну, – сказал Говард, – никогда в жизни не видел ничего подобного.

Это уж точно. После перерыва и очередной рекламы вышел тот самый мальчишка с вопросом за тысячу фунтов, круглолицый молоденький парень без галстука, хоть стояла глубокая осень. Говорил он как бы с кашей во рту, очень нервно, как говорил бы любой молоденький парнишка, и ведущий викторины посоветовал ему не дергаться. Потом паренька поставили в кабину с часами с большой секундной стрелкой прямо у него за спиной, и ведущий викторины, трясясь и нервничая больше самого парня, вытащил бумажку с вопросом. Парень надел наушники, доложил о готовности, и ведущий викторины сказал:

– Вопрос из трех частей. Вы должны назвать имена победителя, владельца, тренера и жокея на каждой из трех скачек в конкретном году. Поняли?

Парень понял. Видно было, ведущему викторины страшно хочется, чтоб паренек победил, ведь он знал, если тот не ответит, все закричат: «Позор!» – и подумают, будто во всем виноват он, ведущий викторины. И тогда он сказал:

– Номер один. Хорошенько подумайте, прежде чем отвечать. У вас тридцать секунд. Скачка на приз в две тысячи гиней, 1935.

Парень молниеносно ответил:

– Бахрам. Ага-хан. Ф. Баттерс и Ф. Фокс. – А потом добавил, чего у него не спрашивали: – Ставка семь к одному.

Ведущий викторины взбесился, взбесилась и публика, потому что ответ был правильный. Потом ведущий сказал:

– Оукс, 1957.

И тот парень сказал:

– Очень просто. Карроцца. Ее величество королева. Марлетт. Лестер Пиггот скакал. По-моему, сто к восьми.

Все еще больше с ума посходили, так как ответ был правильный, а потом настала ужасная мертвая тишина, ведь если парень ответит неправильно на последний вопрос, даже чуточку, все ему известные результаты других скачек ничего хорошего не принесут. И вот пришел черед последнего вопроса, даже Говард подался вперед, открыв рот.

– Победитель, владелец, тренер, жокей. Дерби, 1899.

И тот парень вообще без всякого труда прямо выпалил:

– Флаинг Фокс. Герцог Вестминстерский, Дж. Портер, М. Кэшюн. – Но добавил, что ставку не может припомнить.

– Ставка значения не имеет, юноша! – прокричал ведущий викторины. – Вы выиграли тысячу фунтов.

А потом того самого молоденького парнишку выволокли из кабины, все вопили, визжали, и вышла девушка, отдала чек, поцеловала его, парень вспыхнул, и было видно, что чек ему не понравился, он думал получить настоящие деньги, Говард выключил, и все вопли и крики погасли, как свет.

– Ну, – сказал он, – все равно кажется абсолютно неправильным, чтоб у такого молоденького мальчишки голова была битком набита скачками, когда он еще учится в школе. Куча бесполезной белиберды, вот что это такое.

– Не такой бесполезной, – вставила я. – Ведь она принесла ему тысячу штук, разве нет?

– Да, наверно, но нехорошо для молоденького мальчишки. Взрослый, конечно, другое дело. Взрослому не приходится делать дома уроки и прочее. Тысяча штук, – сказал Говард.

– Ты бы мог поучаствовать, если бы захотел, – сказала я. – Ты всегда говоришь, что мозги у тебя как раз подобного типа.

– Никогда даже близко не подойду, – сказал Говард. – Само собой разумеется, тут какое-то надувательство.

– Почему?

– Просто так, вот и все.

В иные моменты Говард бывал совсем безрассудным. Как вобьет в черепушку какую-то мысль, ее уж оттуда не вышибешь, даже если ему самому очевидно свое безрассудство. Поэтому я пошла собирать ужин, состоявший в тот вечер из готовых бобов с тостами. Можно было подумать, будто я сыта по горло готовыми бобами, целый день видя их в супермаркете. Однако это блюдо легко подавать, а в бобах целая куча питательных веществ. Мне хотелось хорошо кормить Говарда. Временами он был очень милым.

Глава 2

То, что я уже написала, а вы прочитали, на самом деле не входит в историю. История начинается примерно сейчас, значит, мне уже двадцать три, а Говарду в этой истории почти двадцать семь, так что можете нас представить обоих немножко постарше, чем в том самом последнем кусочке, когда мы сидели на коврике. На самом деле мы не слишком-то изменились, жизнь наша во многом текла точно так же, не считая того, что Говард больше полюбил читать, а порой ругал «Дейли уиндоу», называя половой тряпкой. Но мы ее все так же выписывали. И все так же смотрели ТВ. И работали там же, где раньше.

Как-то утром – на дворе стояло убогое осеннее утро – я была в супермаркете на Гастингс-роуд, заполняла, как всегда, полки, напевая про себя. Там было очень уютно, среди других девушек, одетых в синие комбинезоны КВС,[7] занятых легкой приятной работой, а вокруг расхаживали покупатели с проволочными корзинками, стрекотали счетные машинки в кассах, а торговые залы ярко раскрашены, кругом коробки, консервные банки со всякой всячиной. Очень слабо пахло беконом и сыром вперемешку с той штукой, которой все кругом опрыскивали, чтоб сладко пахло. Но Говард, у которого было несколько ужасающих выражений, говорил, будто пахнет, как в спальне у шлюхи. Не то чтоб он действительно знал, как там пахнет, он вообще был очень хорошим парнем, даже на военной службе. И совсем не так часто захаживал в супермаркет, обычно предпочитал встречать меня на улице, забирая домой в конце дня.

Ну и кто же явился в то утро, разыскивая меня, как не моя сестра Миртл. В жутком состоянии. Она была старше меня на три года, и у нее были такие волосы вишневого цвета, скопированные с наследницы Бобо Сигрист и зачесанные копной. Парикмахерша называла вишневый цвет волос Миртл махагоновым. Только вид у нее был больной и жуткий.

– Ох, вот ты где, – сказала она. – Слушай, я больше это терпеть не могу. Больше ни дня не останусь с ним в том самом доме. Пожалуйста, разреши мне прийти и немного пожить у тебя.

– Майкл, что ли? – спросила я. – Чего теперь стряслось?

– Ох, – сказала она, – я возражаю не против выпивки и не против ругани. Вчера вечером он попытался меня избить. А сегодня утром попробовал влепить затрещину перед уходом.

Ее муж, Майкл Сэдлер, работал в каком-то магазине, где продавались пишущие машинки и так называемые канцелярские принадлежности. Очень раздражительный, но симпатичный мужчина, причем он это знал.

– За что он хотел тебя избить?

– Говорит, не выносит мой вид и звук голоса.

Ну, Миртл была хорошенькой девочкой, хоть, может, и похуже меня, но, конечно, замужество ее заездило, губы обвисли, мешки под глазами. А насчет голоса я вполне могла понять. У Миртл был такой тонкий скрипучий голос, вечно вякавший вяк-вяк-вяк-вяк, и я видела, что любой был бы сытым по горло, живя с этим голосом рядом, только, кажется, это не оправдание для побоев.

– Куда он тебя ударил? Покажи.

Мы стояли как бы в закутке из сплошных банок с супом, главным образом «Восточноиндийский Суп-Карри» по сниженным ценам, вокруг никого, но Миртл сперва оглянулась в обе стороны, точно собралась улицу переходить, потом повернулась кругом, задрала снизу джемпер и показала спину. Виднелись отпечатки пальцев, наподобие синяка, сплошь синего и коричневого.

– Красота, – говорю я. Но ее объясненья меня не устроили. Наверняка было что-то еще, кроме вида и голоса. И я говорю: – Я не думаю, что ты мне правду сказала. Всю правду. – Прямо как в сцене ухаживания по ТВ. Видите ли, я знала Миртл. Знала, Миртл вполне может выкинуть какую-то пакость. Не то чтобы я ее целиком обвиняла, зная Майкла. Майкл с успехом толкал ее в руки другого мужчины, причем не однажды. Брак у них был ужасный.

Миртл немножечко надула губы. Они были у нее накрашены этой самой помадой «Голдеи Фрост».

– Ну, – сказала она, – он думает, я кручу с Чарли Эваисом.

– Разве ты с ним не крутишь?

– Ну, ничего тут такого не было. И, в любом случае, Майкл ведь сам шляется, правда? Да еще пьет. И ругается. – Она фыркнула, точно леди. В нашей семье никогда особенно не любили ругаться.

– И что ты хочешь сделать? – спросила я.

– Преподать ему урок, – сказала Миртл. – Пусть немножко попробует самостоятельно прокормиться и поухаживать за собой. К тому же я даже вполглаза не сплю. Пусть попробует сорвать свое гнусное настроение у кухонной плиты, скажем так. Я хочу прийти и немножко пожить у вас в свободной комнате. Только чтоб он не знал, ясно? Пускай побеспокоится. Вдобавок я не собираюсь терпеть, чтоб меня вот так били.

– Ты не можешь пойти и немножко пожить у мамы с папой, а?

– Я тебя умоляю. Ведь она начнет талдычить, мол, я тебе говорила, и нести всякую мутоту. – Были у Миртл такие выражения, которые употреблялись и в нашей школе. – Будет тайком злорадствовать, что у меня все наперекосяк, ей, в любом случае, никогда Майкл не нравился, и прочая мутота. – Она часто повторялась. – Пусть опомнится, вот и все. Пусть подергается. Вдобавок… – И она опять повторила, что бить себя не позволит. Бедная Миртл. У нее никогда не было особого здравого смысла. По-моему, она в самом деле думала, будто так привлекательна, будто Майкл ее в самом деле так любит, что ее отсутствие разорвет ему сердце, и, когда она снова вернется к нему, он просто взбесится, точно публика на викторине. Так или иначе, я говорю:

– Ладно, неси вещи в обеденный перерыв.

В обеденный перерыв мы шли домой и ели готовый обед, который я оставляла в духовке, типа запеканки или пирога с яйцами и с беконом. Я убегала в двенадцать тридцать, а Говард в час, так что все стояло на столе, когда он добирался в десять минут второго, а поскольку босс обычно ему разрешал отправляться домой в какой-нибудь подержанной машине с рекламой на дверцах, он мог подбрасывать меня назад в супермаркет где-нибудь в двадцать минут второго, немножечко поздно, но про это никто никогда ничего не сказал. Потом Говард возвращался домой, мыл посуду и в два был готов к возвращению в центр торговли подержанными автомобилями. Вечером мы пили чай – с пирогом, с кексом, с джемом, – а позже, как вы уже видели, ели что-нибудь жареное, вроде яичницы с беконом, сосисок или тостов с готовыми бобами. Вы, по крайней мере, видели, что ужин у меня был готов, а именно готовые бобы. В конце дня оба наши заведения закрывались в шесть. Говарду приходилось довольно проворно шагать к супермаркету, а у меня было время подкраситься и накинуть пальто, и мы шли домой, если вечер хороший, или садились в автобус. Не очень-то далеко, Оук-Кресит за Ю-Три-роуд, та за Уитгифт-роуд, а по другую сторону от Уитгифт-роуд шли все улицы с названиями в честь исторических битв, в том числе Гастингс-роуд. Потом переходишь Ватерлоо-стрит, оттуда идет Нейсби-роуд, а там пошли епископы, мы на третьем епископе. Так или иначе, я говорю:

– Ладно, неси вещи в обеденный перерыв.

– Благослови тебя Бог, малышка, – сказала она. – Всего несколько дней. И к тому же я плохо сплю.

Не пойму, почему она думала, будто в нашем доме ей удастся хоть чуточку лучше поспать, чем у себя в квартире на другом конце города, так как Говард порой мог поднять по ночам сильный шум, точно уж на весь дом; он не столько храпел, сколько во сне стонал и выкрикивал всякие вещи. А иногда и ходил во сне, я не смела будить его, это опасно. Так или иначе, пусть сам о себе позаботится, правда? Меня Говард на самом деле не слишком-то беспокоил, я уже к нему привыкла.

Ну, в любом случае, Миртл явилась с вещами, я приготовила ей свободную комнату (которую мы – ради шутки, конечно, – называли детской), мы накрыли на стол, Миртл к приходу Говарда хорошенечко приукрасилась с помощью этой самой помады «Голден Фрост». Он увидел Миртл с некоторым изумлением, но она одарила его глуповатой улыбкой, чуть-чуть похлопала ресницами, так что он только хмыкнул. Миртл нисколько бы не возражала немножко приклеиться к моему Говарду, но Говард был по-прежнему очень серьезным; я, хоть сама это говорю, оставалась единственной для него женщиной. Миртл очень старалась втолковать нам обоим, особенно Говарду, что, если Майкл, ее муж, пойдет ее разыскивать, мы должны объявить, будто ее тут нет, а где она, понятия не имеем. И Говард сказал:

– Ясно, вранье. Нынче вся жизнь – сплошное вранье. Все обманщики, незнакомые с правдой. А те самые лошади у декана Свифта говорят: у вас язык во рту для того, чтоб сообщать людям полезные вещи, не вводить их в заблуждение. Для этого и существует язык – для общения. – И еще потолковал про говорящих лошадей, так что Миртл смотрела на него, как на чокнутого. Я сама видела, Говард думает про какую-то ковбойскую или другую программу для детей, и, наверно, декан Свифт оттуда. Он любил с таким мрачным видом смотреть детские фильмы по четвергам в конце дня, когда я готовила наш особый чай в наполовину выходной день; в четверг в Брадкастере все рано закрывалось.

Миртл говорит:

– Я бы это не назвала настоящим враньем, сказать, что меня нет, когда Майкл спросит. То есть, если спросит, хотя, думаю, обязательно спросит. Если даже вранье, то оно во спасение, как говорится.

– Слушайте, – сказал Говард (и при этом он сногсшибательно выглядел в ярости), положив нож и вилку, потому что мы ели пирог с сыром и с луком, полным-полно на троих. – Мне не нравится ложь, и мошенничество не нравится, даже самое мелкое. Вот я нынче утром сцепился со своим боссом, со стариком Уаттсом, насчет мошенничества. Теперь пришел домой обедать и слышу в собственном доме от собственной свояченицы предложение смошенничать.

– Ох, – сказала Миртл, и видно было, что она готова разыграть старый спектакль – швырнуть салфетку, вскочить и с рыданиями побежать наверх.

Поэтому я говорю Говарду:

– А в чем дело-то было, Говард?

И Говард сказал:

– Ох, надо было залить в картер одной машины янки смесь масла с опилками, чтобы не было слышно по звуку изношенный двигатель. Кто-то где-то сказал ему: вот увидите. – И потом Говард продолжал рассказывать о грязных трюках, которые выкидывают в бизнесе с подержанными машинами.

Старик Уаттс, его босс, поговаривал о покраске шип, чтоб протекторы выглядели гораздо лучше, чем на самом деле, и Говард тогда стал настаивать, чтобы тот или другой клиент проверял подержанную машину, которую задумал купить, на добром отрезке дороги, – меньше десяти миль, по Говарду, ничего хорошего не дадут. Больше того, Говард требовал ездить также и по плохой дороге для проверки рулевого управления, когда лучше слышно все стуки и скрипы. И говорил клиенту, ваше дело – проверить давление масла, так как если давление масла падает при нормальном нагреве машины, значит, надо что-то делать с кольцами, с клапанами или еще с чем-нибудь, а если дым идет, значит, машина жрет масло. А если снаружи слишком много масла, значит, треснул блок цилиндра, а еще треснул блок, если мерный щуп выходит оттуда в очень жидком масле, потому что внутри вода, И дело клиента проверить трансмиссию и задний привод на протечку смазки, на трещины, и Говард говорил, говорил, так что Миртл просто вылупила на него глаза. А потом Миртл сказала:

– Но я думала, ты продаешь машины, а не покупаешь.

– Покупаю и продаю, – сказал Говард, – и стараюсь быть честным с покупателями и с продавцами. Терпеть не могу мошенничества, как я уже говорил, и не стану мошенничать ради старика Уаттса и любого ему подобного, а если старику Уаттсу плевать на подобное отношение к этой самой распроклятой работе, что ж, он знает, что может сделать со своей работой.

В любом случае, больше он ничего не сказал насчет вранья Майклу про его остановившуюся в нашем доме жену, поэтому дальше обед шел вполне мирно. Миртл сказала, что помоет посуду и, если мы хотим, приготовит чай к нашему возвращению. Тогда я сказала, идея потрясающая, и предоставила ей это дело. Я ей в самом деле завидовала – получить в свое полное распоряжение на всю оставшуюся половину дня такой милый уютный дом, с удовольствием почитать у камина мою женскую газету, потом в 3.45 программа «Работаем под Музыку», потом, в 4.30, миссис Дейл. Приятная жизнь для любой женщины, которая вряд ли когда-нибудь выпадала Миртл после замужества и которой она по-настоящему не ценила. Ничто не сравнится с зимним послеобеденным временем, когда тебя всю клонит в сон, делать нечего, просто сиди у огня в легкой дреме, мечтай, за кого можно было бы выйти вместо того, за кого выскочила, воображай себя в темных очках и в спортивном костюме на Бермудах или еще где-нибудь, и к тебе наклоняется с зажигалкой волокита-красавец с белыми зубами и с бронзовым торсом Тарзана, ты, прикуривая, ему даришь загадочный взгляд, хотя на тебе, разумеется, солнечные очки, так что он этого взгляда не видит. Впрочем, мечты лучше реальности. Можете мне поверить.

Глава 3

Говард отметил переселение ненадолго к нам Миртл, устроив за полночь типа по-настоящему крупного утреннего концерта, напрочь лишив Миртл сна и заставив ее принимать снотворные таблетки. Говард разбудил меня приблизительно в пять минут первого по светящимся стрелкам будильника, очень громко смеясь и сильно толкаясь, как бывало, когда мы смотрели какое-нибудь кино, которое ему казалось уж очень забавным. Потом набормотал кучу бессмысленных слов, потом вроде снова собрался поспать, и я говорю про себя: «Слава богу». Но я это слишком рано сказала, так как Говард почти сразу же снова принялся за свое, только на этот раз не смеялся, а прямо наоборот, громко рыдал, хотя по-настоящему и не плакал. Миртл из комнаты рядом испуганно прокричала:

– Что это с ним?

Я ответила как бы успокоительно:

– Все в порядке, не обращай внимания, с ним это часто бывает. Спи.

– Ох, – сказала она, немножечко беспокоясь.

Потом Говард очень четко выкрикнул:

– Если не можете вымыть окно, то разбейте его.

Потом как-то зловеще расхохотался, как в фильме ужасов. Я призадумалась, что он имеет в виду, потому что казалось, есть какой-то смысл, и, конечно, довольно скоро обнаружила, что это значило. Потом он застонал, потом проревел еще какую-то белиберду, потом начал вставать. Я уже знала – не надо его останавливать, знала, что пробовать снова его уложить действительно опасно, потому что он может проснуться и умереть от шока, но боялась, что Говард войдет в соседнюю комнату и уляжется в постель к Миртл, разумеется, сам того не желая; в любом случае, будет целая куча проблем. Так или иначе, Говард, как бы мыча про себя, протопал в темноте по всей комнате, но особенно ни на что не наткнулся, вроде летучей мыши на самом деле, а потом включил свет. Странно, что при этом он шарил по стенке гораздо меньше, чем если б не спал. Когда свет загорелся, я увидела, как он в пижаме стоит у дверей. Тут Миртл опять прокричала:

– У вас точно там все в порядке?

– Да, – крикнула я в ответ. А потом подумала. И снова крикнула: – Твоя дверь не запирается, только лучше загороди ее стулом или еще чем-нибудь, просто на случай, вдруг ему взбредет в голову нанести тебе визит.

Потом послышалось, как она соскочила с кровати, приговаривая:

– Ох, ох, ох, – и зашлепала босиком по полу, выполняя мое указание.

К тому времени Говард был на лестничной площадке, включая свет везде, где он под руку попадался, как бы готовясь к приему гостей. Потом пошел вниз, распевая на этот раз типа длинной песни без слов и без настоящей мелодии, которая даже близко к первой десятке не подошла бы, но это замечание на самом деле немножечко глупое и жестокое. Бедный старичок Говард. Я пошла за ним вниз по лестнице, накинув халат, и он по дороге везде включал свет, да так ловко, что можно было б поклясться, будто он не спит. Повключав везде свет, решил зайти в гостиную, то есть в комнату, где мы чаще всего сидели, ели, смотрели ТВ и так далее, пользуясь лучшей комнатой в особых случаях наподобие Рождества или какого-то гостя. Я пошла за ним в гостиную, там он прошел к буфету, открыл дверцу, вытащил бутылку портвейна, что у нас там стояла, и два бокала. Потом – верьте, не верьте, воля ваша, это в любом случае никакой разницы для происходившего на самом деле не составляет – выдвинул верхний ящик, взял колоду игральных карт, распечатал, уселся за стол, все еще напевая как бы про себя, и с улыбкой сдал карты на четверых, – верьте, не верьте. Одну сдачу взял сам, и как бы уткнулся в нее каким-то остекленевшим взглядом. Потом вроде бы посмотрел на других людей, с которыми якобы должен был в карты играть, и стал ждать. Когда, похоже, никто больше в карты играть не стал, Говард бросил свои на стол и заплакал, как малый ребенок. Потом пошел к креслу у камина, где обычно сидел, прихватил «Дейли уиндоу», якобы начал читать, хотя совсем зажмурил от плача глаза. Однако никаких слез видно не было. Он держал газету в обеих руках, как бы растягивая ее, так, что последняя страница была в левой руке, а первая в правой и видно было одновременно и первую, и последнюю. На последней странице видно было сообщение о гибели в авиакатастрофе восьмидесяти девяти человек – какой-то воздушный лайнер рухнул где-то в Америке, – а на первой виден был снимок той самой кинозвезды Рейн Уотерс, она выставляла огромную грудь и держала своего только что родившегося младенца (второго, весь мир должен был это знать, очень важное дело), а в заголовке написано: «Мой пусенька-лапусенька». А Говард сидел и плакал. Казалось как-то странно, что он будто бы плачет над первой и над последней страницей «Дейли уиндоу», ведь, по-моему, на самом деле плакать там было нечего, обе страницы как бы говорили, что, хоть восемьдесят девять человек и погибли, рождение маленького ребенка все приводит в порядок и правильно сообщать о рождении ребенка на первой странице, а о смерти людей на последней. Я ничего тут плохого не видела. Говард тоже, конечно, ничего плохого не видел, он спал и вообще ничего не мог видеть, но плакал по-настоящему громко, с ревом у-у-у, бу-у-у, держа перед собой газету.

Потом Говард совсем неожиданно как-то вздохнул, положил газету, поднялся, вздыхая, и пошел прямой дорогой из комнаты, ничего не задевая и не выключая свет. Я последовала за ним, посмотрела, как он поднимается прямой дорогой по лестнице, не трогая ни одного выключателя, наплевательски оставляя свет гореть хоть всю ночь, впрочем, я выключала, идя за ним следом. Он смирно, как ягненок, вошел в нашу спальню, лег в постель и вскоре тихо засопел, предоставив мне выключать везде свет. Больше хлопот он той ночью не доставлял, но Миртл, видно, глупо перепугало все, что он уже натворил, или, скорее, поднятый им шум. Так или иначе, Миртл, должно быть, выпила таблетку или еще что-нибудь, потому что теперь вполне мирно дышала, не спала только я, что было как бы несправедливо, ведь мне завтра идти на работу, а Миртл, если бы захотела, могла валяться в постели, как леди.

Но утром Миртл поднялась вместе с нами, спустилась к завтраку в очень шикарном домашнем халате, стеганом бирюзовом, с перехваченными вверху лентой вишневыми волосами, тогда как мы с Говардом были полностью одеты, чтоб идти на работу. Говард, конечно, ничего не помнил о прошедшей ночи и казался вполне ясноглазым и отдохнувшим. Мы обычно вставали в семь, чтобы было в запасе полным-полно времени. Я всегда заранее вечером готовила обед, чтоб поставить в духовку, и на этот раз он был типа тушенки в горшке, куски мяса, лук и нарезанная картошка слоями, и, прежде чем подавать завтрак, я, чтобы не позабыть, сунула его в духовку, соответственно включив Таймср. Говард всегда верил в так называемый здоровый завтрак – яичница с беконом или с сосисками, точно так, как на ужин; на завтрак и на ужин надо есть то же самое; если подумать, довольно странно, так что стоит еще как следует поразмыслить. Я подала Говарду яичницу и два куска окорока, а мне вполне достаточно кукурузных хлопьев. У Миртл свои собственные идеи, она принесла с собой бутылку сока, выпила стакан, потом сделала себе какой-то очень тоненький тост и снизошла до чаю, приготовленного мной для нас с Говардом, но без молока и без сахара. Когда мы сели завтракать, явился почтальон и принес письмо Говарду. Он долго хмурился над конвертом, пока не остыла яичница и окорок, не распечатывая письмо и не приступая к еде.

– Ладно, – сказала я, – говори от кого.

– От телевизионщиков, – сказал Говард. И показал нам конверт с названием телекомпании роскошными буквами в верхнем левом углу. – Долго они тянули, – сказал он.

– Ох, Говард, – рассердилась я и притопнула под столом ногой, – открывай и смотри, чего там.

И тогда он открыл, прочитал очень медленно, начав завтракать и держа вилку в правой руке, точно янки. Потом передал письмо мне, не говоря ни слова, и я прочитала и поняла смысл его замечания, что они долго тянули. Ведь Говард был очень скрытным и записался на выступление в программе-викторине «Снова и снова», ох, почти год назад, и теперь наконец ему сообщали, что он будет участвовать прямо через две недели и что ему оплатят дорогу до Лондона и желают всяческих успехов.

– Ну, – сказала я, задохнувшись, – потрясающе, правда? Правда, потрясающе, Говард? Чудесно, правда, Миртл?

Миртл, конечно, не знала, чего я так разволновалась, пока я не отдала ей письмо. Она прочитала, но вовсе не разволновалась. Она как-то кисло взглянула на Говарда, как бы давая понять, что он не имел права закатывать такой устрашающий ночной спектакль, какой закатил, а потом получать не наказание, а награду; это было ведь вроде награды, – Говард был очень хорошим мужчиной все время и заслуживал какой-то такой небольшой передышки от тяжелой работы ради жены и дома, а вдобавок наверняка страдал где-то в глубине души, иначе не расхаживал бы перед нами и не рассуждал бы в ночной тиши. Я сказала с притворной сварливостью, но, разумеется, очень довольная на самом деле:

– Почему ты не сказал, Говард? Почему никогда ни словечка не проронил своей собственной жене? Просто тайком вот так вот написал, ничегошеньки не сказал.

– Ну, – сказал Говард, – не хотелось, чтобы ты считала меня дураком, что вполне возможно: шансов против участия в таком шоу гораздо больше, чем за. И я сам в самом деле немножко стыдился, что записался. Никогда раньше не делал подобных вещей.

Миртл как бы презрительно фыркнула и сказала:

– Тут написано, книги. Написано, ты будешь отвечать на вопросы про книги и про их авторов.

– Правильно. Это моя идея.

– Ну и что ты знаешь про книги?

Это была настоящая гнусность, но по понятиям Миртл, книги хороши для мужчин типа Майкла, работавшего в магазине пишущих машинок, и совсем не годятся для продавцов подержанных автомобилей. И правда, у нас дома книжек было немного, тогда как Миртл со своим мужем принадлежали к какому-то Книжному Клубу, который ежемесячно или вроде того присылает вам книжки, хотите вы их читать или нет. Но Говард ходил порой в местную библиотеку, только я никогда не знала, какие он книжки читает, так как мне в школе никогда не прививали какого-нибудь особенного интереса к книгам. Видно было, что Миртл изо всех сил завидует появлению Говарда на ТВ, где она сама могла бы появиться во всем своем блеске, с низким вырезом на груди, с хлопающими ресницами, только, конечно, вишневых волос не было б видно, ведь ТВ оставалось пока черно-белым. В любом случае, ей бы надо самой написать на ТВ – правда? – как сделал Говард, но на шоу-викторину у нее мозгов не хватало (нет, глупо так говорить, видя, что за люди участвуют в этих шоу). Нет, она была лентяйкой, вот именно, слишком ленивой для любого дела, вполне готовой поверить, что кто-нибудь остановит ее на улице и скажет: «Боже, вот это лицо, вот это фигура. Вы прямо сейчас должны попасть на ТВ», а потом заорет: «Такси, такси!» Все для нее должно быть сделано, сама ничего делать не будет. Говард сказал:

– Вполне достаточно. Я немножечко почитал. А что прочел, запомнил. А вдобавок я не раз заглядывал в толстые библиотечные книги, в книги, полные фактов. Если повезет, – он сказал это больше мрачно, чем с радостью, – дойду до тысячи фунтов.

– Ох, Говард, – крикнула я, оставляя свои кукурузные хлопья нетронутыми, – да ведь это же потрясающе, правда?

Миртл сказала:

– Может, заплатишь какому-нибудь крупному врачу или еще кому-нибудь, чтоб тебя вылечили от шатания по ночам, это ведь не покрывается государственной медицинской страховкой.

Это было гнусное замечание. Говард выглядел несколько озадаченным, не совсем понимая. Он сказал:

– Я не совсем понимаю. Что ты имеешь в виду?

– Я практически глаз не сомкнула, потому что ты всю ночь разговаривал, – сказала Миртл. – Мне пришлось принять три вот таких вот таблетки. – И она вытащила из кармана халата по-настоящему огромную бутылку с коричневыми таблетками, где их наверняка было около сотни.

Я сказала:

– Ну-ка, прекрати, Миртл. Нам ничего такого не надо, особенно первым делом с утра.

– Если тебе не нравятся мои разговоры во сне, – очень круто, как он порой умел, сказал Говард, – ты знаешь, что надо делать. Это мой дом, вот так вот, и я делаю в нем что хочу, наяву и во сне.

– Это не твой дом, – сказала Миртл, меднолобая, глупая, дерзкая. – Ты платишь за него муниципалитету арендную плату, точно так же, как мы за квартиру. Тебе с соседями повезло, вот что я скажу.

Больше она ничего не сказала, и очень хорошо. Видно было, письмо с ТВ и намерение Говарда отвечать на вопросы про книжки совсем ее разозлило. По-моему, она и так уже зашла чересчур далеко, даже ничего больше не говоря, поэтому я, не желая скандала, сказала:

– Хватит, хватит. Давайте отнесем тарелки в раковину, я в полдевятого должна быть на работе. – Я терпеть не могла возвращаться домой к немытой посуде, но не собиралась просить Миртл отработать на ней свой постой. Миртл в своем роде было очень жалко. Говард тоже, по-моему, видел, что она себя чувствует очень несчастной, тогда как мы оба были счастливы, как поросята, потому что он больше ничего не сказал, только как-то бледно улыбнулся и нагрузился тарелками.

Ну, день был полон событий, в любом случае, начало и конец были бурными. Серединный кусок, на который пришлась основная часть дня, просто занимала работа. Но когда мы с Говардом пришли домой обедать, то увидели, что Миртл исчезла, а записки с сообщением, куда пошла или когда вернется, не оставила, что было хамством. Вернувшись домой вечером, мы обнаружили, что Миртл в промежутке вернулась (у нее были ключи Говарда) и сидит, всхлипывая, у камина. Я спросила, в чем дело, Говард тоже был очень мил и любезен, но мы довольно долго не могли вытянуть из нее ни единого слова. Поэтому я приготовила чай, и Миртл согласилась выпить чашечку, проливая над ней слезы. А потом мало-помалу удалось выудить вот какую историю: она вернулась к себе на квартиру взять бутылочку освежителя после ванны – так, по крайней мере, рассказывалось в ее истории – и, придя, нашла большой клочок бумаги, исписанный ее мужем Майклом, где было сказано: «Если ты думаешь, будто попросту можешь вернуться когда пожелаешь, то ошибаешься, ведь если я никогда больше не увижу тебя, то любое твое возвращение произойдет слишком скоро». Ну, кажется, это задело ее за живое, взбесило, и она отправилась прямиком в магазин, где Майкл работал, и устроила там настоящий ад, к тому же перед покупателями, что было глупо, но понятно. Теперь, по ее словам, в любом случае между ними все кончено, только было видно, что это на самом деле не так, иначе она не была бы в таком состоянии. Мы с Говардом старались утешить ее, но ей ничего не требовалось, она просто хотела остаться одна со своими печалями, по ее выражению; впрочем, позже выпила еще чашку чаю и даже съела четверть пирога со свининой от Харриса. Мы ее как следует успокоили, а потом включили ТВ, думая, это немножко развеет ей мысли, но не повезло, все программы в тот вечер были одного типа. Шел такой сериал «Полицейская ищейка», и на той неделе одна женщина пыталась покончить с собой, так как муж ее бросил, ушел, и бедная старушка Миртл опять принялась за свое. Потом какой-то кусочек варьете-шоу, которое Говард назвал настоящим упадком, хотя на самом деле, по-моему, вполне забавно и мило; потом была та самая постановка наподобие только что виденной «Полицейской ищейки», – муж и жена ругались, как сумасшедшие, и швыряли бидон с молоком, потом муж кидался на нее с ножом, а она с воплями от него убегала, а потом упала через сломанные лестничные перила. Миртл смотрела на этот раз очень спокойно, лицо очень бледное, совсем размытое в свете экрана ТВ. А потом говорит, что хотела бы лечь и попробовать чуть-чуть поспать, и поэтому мы сказали, что лучше всего ей, наверно, как раз так и сделать, пожелали ей спокойной ночи, и я начала собирать ужин только для нас с Говардом. А потом Говард сказал:

– Правда, странная девчонка? Я бы сказал, настоящая страдальческая душа, того сорта девчонка, что не бывает счастлива никогда в жизни.

– Ох, мы обе были счастливы, – говорю я, – когда были маленькими. Она в самом деле была сорванцом. Веселилась весь день напролет. – Но, делая тосты, никак не могла отделаться от ощущения, что вроде бы очень странно, что Миртл просто вот так очень тихо пошла в постель и тихонько лежит наверху, точно там наверху вообще никого нет. Такое было ощущение, по крайней мере. А потом я увидела, тост у меня подгорел, и поэтому продолжала готовить ужин, оставив Миртл, как говорится, на ее собственном попечении. Мы с Говардом поужинали в тот вечер спагетти по-римски с тостами, а потом я пошла на кухню за шоколадными бисквитами нового сорта, которые принесла в тот день домой (с одной стороны шоколад, а с другой типа сахарной глазури). Но никак не могла отделаться от ощущения, что с бедняжечкой Миртл какие-то нелады, и поэтому поднялась наверх и обнаружила Миртл, лежавшую в постели с включенным кругом светом, хоть сама она отключилась, как свет, и очень странно храпела. У постели стояла бутылка с коричневыми таблетками, почти полная нынче утром, а теперь в ней убавилось очень много таблеток. Нетрудно было сложить два и два, и мне эта картина очень не понравилась, так же, как звук того самого очень странного храпа.

– Говард, Говард, – крикнула я, свесившись через перила, – скорей иди сюда!

Он, должно быть, сообразил, что какие-то нелады, потому что примчался прыжками, сотрясая весь дом. Он вошел в спальню Миртл и как будто кивнул, видя ее, так спокойно храпевшую и лежавшую на спине в своей лучшей ночной рубашке.

– Ясно, что она сделала, – сказал он. – Бедная девочка. Теперь она выглядит по-настоящему мирно. – Он дотронулся указательным пальцем до ее глаза, поднял веко, взглянул, что под ним происходит, а глаз был абсолютно пустым и смотрел в изголовье кровати. Он снова как бы кивнул и сказал: – Ты только посмотри на ее лицо. Все волнения и тревоги точно утюгом сглажены. Все придирки, и ревность, и недовольство своим образом жизни. Она сейчас кажется какой-то красивой, умиротворенной, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Я изумленно смотрела на Говарда.

– Разве ты не собираешься что-нибудь сделать по этому поводу? Может, она умирает, кто знает. Разве ей не надо силой влить что-нибудь в глотку, чтобы все это из нее вылетело, или еще что-нибудь? Мне это совсем не нравится.

– Сейчас мы ничего сделать не можем, – сказал Говард. – Она ушла чересчур далеко. Что бы там ни было у нее в желудке, – разумеется, вон те таблетки, как видишь, – ничего не вылетит без промывания желудка.

– Ну, тогда, – говорю я, приплясывая на месте, – звони врачу или «скорую» вызывай, делай же что-нибудь. Это моя сестра. – Не раздумывая, я бросилась на кровать, затрясла бедную Миртл, словно это могло ее пробудить, приговаривая: – Очнись, милая. Давай, милая, Дженет здесь.

– Кто мы такие, – сказал Говард, – чтобы вмешиваться в решения людей? Она решила со всем этим покончить и так и сделала. Больше у нее нет никаких проблем. Больше нечего беспокоиться из-за мужа, из-за собственной внешности, платьев или цен на рыбу. Никакой больше грязи, дряни, разврата от ТВ и от «Дейли уиндоу». Теперь она избавилась от всего этого. Она была очень храброй девочкой и приняла правильное решение.

Говард просто стоял там, немножко покачиваясь, почти с таким видом, как при своих прогулках во сне, с чуточку остекленевшим взглядом круглых глаз. А еще в его виде было что-то немножечко гипнотическое, отчего я, должно быть целую минуту, глядела на него с разинутым ртом. А потом очнулась. И говорю:

– Ты не собираешься ничего делать? Не собираешься никому звонить? Или хочешь свалить это все на меня?

– Она не поблагодарит, тебя за нарушение покоя, – сказал Говард. – Тихий сон и приятные сны, когда кончится долгий обман. Это тоже настоящий обман. Больше шутка, чем обман, но также и обман, грязный обман того или другого. – И он просто стоял, как бы в неком восторге, глядя сверху вниз на бедную Миртл.

– Ох, ты… – сказала я, метнулась вниз по лестнице и схватила пальто, сумочку, выскочила из дома, а телефонная будка стояла прямо на углу улицы.

Я никогда раньше ничего такого не делала, но достаточно часто смотрела ТВ, чтобы знать, набирать надо 999, и поэтому набрала, попросила прислать «скорую», и, пожалуйста, поскорей, и продиктовала наш адрес. Потом обнаружилось, что у меня нету меди, чтобы позвонить нашему собственному врачу, которым был док Килмартин, только шестипенсовик, остальное серебро. А вниз по улице шагала пара парней в итальянских костюмах, в остроносых туфлях и все такое прочее, так что я высунула из будки голову и говорю:

– Не могли бы вы разменять мне шесть пенсов? Дело очень срочное!

Один из тех парней, очень прыщавый и угреватый, бедняга, назвал меня клевой телкой или кем-то еще, но вреда от них не было никакого, от бедных, и они умудрились набрать мне четыре пенни в обмен на шестипенсовик. Так что доку Килмартину я позвонила.

Я вернулась в наш дом, причем Говард там так и стоял в спальне Миртл, хоть курил сигарету, а Миртл была еще мертвей прежнего, потому что никакого храпа слышно не было. Говард вроде бы ей упивался, что-то бормотал про себя, и в первый раз после нашей женитьбы, а уж если на то пошло, в первый раз после нашего с ним знакомства, я почувствовала: есть что-то в Говарде, чего я не понимаю и чего немножечко боюсь. Явился док Килмартин, сказал несколько крепких шотландских словечек насчет поступка Миртл, назвал его предосудительным, или как-то наподобие, потом прибыла «скорая» во всей своей красе, звоня в колокола и мигая огнями, вышли двое мужчин с носилками. И Миртл повезли в Королевский Брадкастерский лазарет, лежавшую неподвижно, как мертвая, и вообще не знавшую, что вокруг происходит; я поехала с ней, оставив Говарда дома. Люди не выглядывали на улицу посмотреть, что стряслось, как было бы в старые любопытные времена до ТВ. Они были слишком заняты делом – смотрели. «Десятая Бригада Скорой» была для них гораздо реальней, чем любая реальная «скорая» типа вот этой.

Глава 4

Когда Миртл доставили в Королевский Брадкастерский лазарет, ей сделали промывание желудка, все выкачали, но она оставалась безжизненной. Молодой доктор в очках, с очень сильно намазанными «Брилкремом» блестящими черными волосами, вышел как бы в приемную, где ждала я, позвонил в какое-то другое отделение, сообщил, что они приняли тяжелый случай барбарисового, или барбитуратового, или какого-то там отравления, а потом у меня стали спрашивать подробности про Миртл, где была та бутылка с таблетками, которыми она пыталась покончить с собой. Дома, сказала я, что не очень-то помогло, а потом вспомнила – лучше связаться с ее мужем Майклом. У них не было телефона, у Майкла и Миртл, но полицейский участок был сразу за углом от их квартиры, и поэтому позвонили в участок, велели послать за угол постового, сообщить, что Миртл в больнице, только преподнести эти новости как-то полегче. А потом я спросила, собираются ли доктора передать дело полиции, вспомнив, что попытка самоубийства все-таки преступление, но они сказали нет, в наши дни слишком много попыток самоубийства, так что следователи с ног собьются, если примутся разбираться, у них есть дела поважнее, особенно гангстеры, которые далеко не хотят умирать, а, фактически, прямо наоборот.

Майкла долго ждать не пришлось, он влетел, как в какой-то программе ТВ, где муж тоже летит посмотреть на жену, которую только что привезли в больницу, и выглядел он красиво, чего и добивался, только красота у него была такого какого-то пухлого, сдобного типа. Он все время говорил: «Моя жена, моя бедная дорогая жена, где она?» – как в театре «Армчеар», но ему объявили, что видеть ее нельзя, он ее не увидит до следующего утра, когда она, будем надеяться, придет в себя, но хотелось бы с ним немножечко поговорить, и по суровому виду врачей было ясно, они собираются всю вину свалить на Майкла. А пока Майкла не увели, Майкл набросился на меня, и набросился бы на Говарда, будь он тут (я по-прежнему говорю, он там должен был быть), и сказал, что у нас права не было разрешать ей подобные вещи, что она никогда бы не сделала эту вещь в собственном доме, очень странно, что она решилась на эту вещь, только остановившись у нас, мы наверняка ее расстроили, и так далее. Мне бы хотелось, чтоб Говард врезал ему как следует за такие слова, прямо в тот же момент и на том самом месте, но Говарда там не было, он меня бросил. Так или иначе, я сама окрысилась на Майкла и немножечко ему выдала, так что начался очень громкий шум и нас попросили заткнуться. Тогда я покинула лазарет, задрав нос, села в автобус и поехала прямо домой, кипя от злости.

Чтоб не слишком затягивать эту историю (хотя Миртл дорого бы заплатила, чтобы это была ее история, а не наша с Говардом), Миртл через несколько дней выпустили из лазарета, прямо в дождь, психиатр побеседовал с ней по душам, с Майклом тоже, и они оба опять принялись ворковать любящими голубками. Только вскоре опять началось все сначала, хотя Миртл, по-моему, никогда больше не пробовала покончить с собой. Во-первых, те таблетки исчезли бог знает куда; газа в квартире Миртл не было, и она была такой трусихой, что не решилась бы выпрыгнуть из окна, или пырнуть себя хлебным ножом, или перерезать запястья лезвием от бритвы Майкла. (В любом случае, Майкл брился электробритвой.) Вдобавок я фактически знаю, что личный врач Миртл больше не дал бы ей никаких снотворных таблеток, даже если 6 она окоченела от бессонницы, по крайней мере, не дал бы столько, как раньше давал, что с его стороны было глупо, о чем он, по-моему, знал. Хотя, думаю, на самом деле была какая-то ошибка в рецепте, может, добавили нолик туда, где его не должно было быть. Или еще что-нибудь. Так или иначе, можно продолжить историю про нас с Говардом. (Или, как сказала бы бедная мисс Спенсер в школе, про Говарда и меня.)

Говард тратил по вечерам кучу времени на свои книжки, а иногда сидел в публичной библиотеке над большими книжками, которые ему уносить не давали. Дома было удивительно на него смотреть. Он откроет страницу книжки, полную дат и фактов, а потом ее как бы фотографирует. Клик, и ясно, что дело сделано. Но он также отыскивал время для отдыха. Фактически, он казался очень уверенным в своих шансах на шоу-викторине, это я день ото дня волновалась все больше и больше. Как-то вечером Би-би-си показывала программу про фильмы и про посещение Голливуда. Нам продемонстрировали сказочный особняк мисс Рейн Уотерс на бульваре Сансет, я ее уже упоминала, очень загорелую грудастую кинозвезду, может быть, на самом деле славную девушку, только кому бы понравился ее глупый смешок, и она без конца повторяла: «Я думаю, да», и «Конечно, конечно», и «Ну, навер-р-рно, так оно и есть, хи-хи-хи». Впрочем, глядя, как она водит мужчину из Би-би-си по своему сказочному особняку, каждый бы догадался, что она в состоянии купить себе лифчик, по ее игривому замечанию. В воротах особняка была какая-то электронная штука, которая автоматически открывает ворота, а еще телефон, чтоб сказать, кто ты есть, и спросить разрешения войти; и сама Рейн Уотерс в ответ говорила: «Конечно, конечно». Хотя мне не показалось, будто дом был уж очень хорошего вкуса, когда нас по нему водили. В обстановке какая-то смесь разных стилей, китайский и староанглийский в одной и той же комнате, и плавательные бассейны внутри и снаружи, и все кругом украшено сердечками со стрелами, а на стенах всех двадцати четырех ванных комнат выложено бриллиантами «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». В каждой комнате стоял ящик ТВ, каждый ящик ТВ замаскирован под что-то другое, например, в одной комнате под камин, – во всем доме, конечно, центральное отопление, – а в другой ящик ТВ висел высоко на стене, и его окружала картинная рама. (Почему нельзя сказать оквадрачивала?) Мы на все на это смотрели, а потом Говард сделал одно из своих неожиданных замечаний. Он сказал:

– Деньги, которые я получу, не пойдут ни на что долговечное. Если я выиграю на какой-то шоу-викторине десять миллионов фунтов, все они пойдут на вещи, которые, скажем так, можно прожечь. То есть израсходовать. На твои наряды, конечно, потому что ты должна носить что-нибудь пропорциональное тем расходам, которые будешь делать. Время приобретать вещи долговечного типа совсем прошло, попомни мои слова. Деньги надо прожигать, тратить на жизнь, а вовсе не копить и не вкладывать в украшения, в обстановку и вещи такого характера.

Ну, я его мысль понимала, но Говард всегда своим домом гордился, и я бы подумала, он захочет купить новый гарнитур в столовую, или, скажем, высокочастотный приемник, или по-настоящему хорошие шторы в переднюю комнату. Но он никогда уже больше не говорил: «Когда я выиграю деньги, мы купим вон на ту стенку что-нибудь поприличнее этих глиняных уток». Он внутри странным образом изменился, Говард, но я ему верила.

И вот подошло время крупного шанса для Говарда, и предыдущим вечером он был точно так же уверен в себе, как вообще всю дорогу. Предыдущим вечером он попросил, чтобы я его проверяла по пьесам Шекспира, какие в них там персонажи, когда они были написаны, и так далее, так что я взяла книжку и по ней задавала вопросы. Он на каждый абсолютно правильно отвечал, даже глазом не моргнув. А потом разразился очередным своим странным взрывом.

– Э-э-э-эх, – сказал он, – наверняка было чертовски лучше жить в те времена, чем в эти. Я имею в виду, что в те дни все мужчины и женщины были полнокровными, и хлестали свой эль галлонами – могу тебе сказать, эль тогда крепкий был, – и скакали на лошадях, вместо того чтоб пускать выхлопные газы за рулем автомобиля, и не читали столько вранья и пакости в «Дейли уиидоу», не таращились каждый вечер в телик. Никаких тебе ракет «Поларис», ничего подобного. Просто чистая, честная, здоровая жизнь, бочки вина с Канарских островов, и дети поглядывали на родителей снизу вверх, не считали их мусором, не называли кондовыми предками. А когда шла война, каждый, как подобает, вооружался мечом и пускал кровь, рубил головы чистым достойным способом, не размалывал в кашу людей, которые никому ничего плохого не сделали, водородными бомбами и тому подобным. А когда пели песни, песни были хорошие и приличные, с осмысленными словами, а не распроклятая белиберда, которую сейчас всучивают тинейджерам на миллионах пластинок. Хорошо, – сказал он, хотя я не сказала ни слова, – ты можешь сказать, тогда не было гигиены, не имели они распроклятого удовольствия покупать хлеб и насквозь прозрачные куски бекона, сплошь завернутые в полиэтилен; и стиральных машин у них не было, и центрального отопления, все равно жизнь тогда была лучше, чем вот эта вот наша сегодняшняя.

– Откуда ты знаешь? – спросила я. – Ты ведь тогда не жил, так откуда ты знаешь?

– Я знаю! – крикнул он. – Просто знаю, и все.

Он был в таком настроении, когда с ним лучше не спорить. В средней современной школе мы не проходили никакого Шекспира, потому что учителя говорили, он нам не понравится и надоест. Они нам никогда не давали возможности посмотреть, надоест или нет. Но я видела картинки из тех времен, кружевные оборки и длинные волосы, бороды и так далее, так что мужчины вроде сэра Уолтера Рэли и сэра Фрэнсиса Дрейка выглядели типа битников, переодевшихся на маскарад. А еще мужчины носили колечки в ушах. У меня возникало ощущение темноты, жестокости и очень дурного запаха. А тут Говард кричит, их расхваливает, как будто продавать собирается, точно свои подержанные машины.

Ну, пришла пора Говарду ехать в Лондон. Он, разумеется, взял отгул, может, его босс подумал, будто выступление Говарда по ТВ подхлестнет торговлю, так что без всяких проблем дал отгул. Можете быть уверены, я давным-давно разнесла новости по всему супермаркету, и народ в Начищенном Башмачном Ряду уже жутко на это досадовал, кое-кто, по крайней мере. Мы подумывали, может, мне тоже надо отправиться с Говардом в Лондон, проявиться в программе, просто постоять рядом с ним, как бы посоперничать с эффектными девушками, которые приносят и уносят вопросы, но решили, что лучше остаться и смотреть дома. Так почему-то казалось реальней.

Глава 5

– А теперь, – крикнул американец или ирландец с теми самыми острыми чертами лица, – от души поприветствуем нашего следующего участника! – и сам первый захлопал, электроорган заиграл типа марша, и вот, за какой-то брюнеткой в костюме с низким вырезом, в сетчатых чулках до самой задницы, как у танцорки, – он очень мрачный, а она улыбается, зубы прямо выскакивают, – вот он, мой Говард, шагает в своем лучшем костюме.

Меня по-настоящему стошнило после чая; все шло к тому, что меня на самом деле стошнит, и точно, стошнило по-настоящему после чая, все начисто вылетело со свистом. Но, немножечко отдохнув, я почувствовала себя лучше, поэтому поднялась наверх, накрасилась очень старательно и надела вечернее черное платье, которое без спины, спустилась, немножечко посидела спиной к огню. Потом, за добрый час до «Снова и снова» (так называется, кстати сказать, потому, что ты вроде бы можешь снова и снова выигрывать деньги или еще что-нибудь) включила ТВ. Сердце у меня чуть ли не в рот выпрыгивало. Предположим, что-нибудь стрясется, например, лампа перегорит перед самым началом шоу. Предположим, замкнет электричество. Предположим, пробки вылетят, я в подобных вещах безнадежна, это было дело Говарда. Я немножечко обозлилась, что Говарда нет, а потом увидела, до чего это глупо. Так или иначе, все, можно сказать, обошлось хорошо. Пока шли новости с Гарольдом Макмилланом, и с президентом Кеннеди, и так далее, – персидский шах, Адам Фейт, – я ужасно гордилась, зная, что Говард сейчас как бы к ним приобщается, попав на ТВ.

Ну, Говард был вторым, первой участвовала старуха с подбородком торчком, которая очень кичилась своими восьмьюдесятью девятью годами или вроде того и настойчиво пожелала станцевать, продемонстрировать свои спортивные брюки. Ведущий викторины ей, конечно, подыгрывал, задавал легкие вопросы про кулинарию, помогал давать правильные ответы, потом обнял, поцеловал, и все радостно завопили. Так что Говарда поджидали небольшие проблемы, Говард серьезного типа, ему вряд ли захочется танцевать, или скалиться, как обезьяна, или откалывать глупые шутки. В любом случае, я запомнила каждое слово, сказанное в тот вечер. Сначала ведущий викторины сказал:

– Как ваше имя, сэр? – И Говард ответил, тогда ведущий викторины сказал: – Чуть погромче, пожалуйста. – И Говард зычно рявкнул так, что задребезжали безделушки на каминной полке. – Вы женаты, сэр? – И Говард сказал, что да. – А чем вы занимаетесь, сэр? – И Говард сказал, что торгует подержанными машинами, и это почему-то вызвало очень продолжительные аплодисменты. До сих пор не пойму почему. – А какие у вас хобби? – спросил ведущий викторины. И Говард серьезно сказал:

– У меня только одно хобби, это – моя жена. – После чего все практически упали.

Ведущий викторины хлопал до упаду, первый радостно заголосил, а я себя чувствовала глупо, но гордо. Я очень надеялась, что Миртл смотрит. Конечно, я знала, она будет сидеть и смотреть, как пришитая, точно так же, как мама и папа, да и, если уж на то пошло, все соседи, только Миртл наверняка скажет, будто забыла посмотреть, или их с Майклом куда-то заранее пригласили, или еще что-нибудь. Мне хотелось, чтобы Миртл признала, что она смотрела, не прикидывалась, будто нет. Хотелось, чтоб она про меня услыхала, что я – единственное хобби Говарда. Потом ведущий викторины сказал:

– И на какие вопросы вы хотели бы отвечать, Говард? – Теперь он отбросил «сэр» и держался совсем запросто.

И Говард сказал:

– Про книги.

Ведущий викторины кликнул девушку в сетчатых чулках с широкой улыбкой, точно это было ее шоу, и попросил принести вопросы про Книги. Тут все и началось, и у меня сердце заколотилось так, что я почти чувствовала его на вкус.

– Первый вопрос за один фунт, – сказал ведущий викторины. Думаю, будет проще, раз уж он решил держаться совсем запросто, называть его дальше по имени, то есть Лэдди О'Нил, настоящая собачья кличка. Так или иначе, Лэдди сказал: – Что было б лучше на завтрак – Шекспир или Бэкон?

– Вопрос чертовски глупый.

Публика не знала, как на это реагировать, а я вспыхнула, – очень уж это типично для Говарда, – но ведущий викторины, то есть Лэдди, только посмеялся и сказал:

– Он и должен быть глупым, ведь первый вопрос всегда такой.

Тогда Говард расплылся в широкой улыбке и сказал:

– Ладно, Бэкон, только я предпочел бы запить его чуточкой Шелли.

Никто из публики не понял, но Лэдди завопил до упаду и сказал:

– Очень хорошо, в самом деле отлично, имея в виду, разумеется, шерри. А теперь вопрос номер два, за два фунта. Какие три сестры писали книги под именем Белл?

И Говард сказал:

– Сестры Бронте. А именно, Шарлотта Бронте, 1816–1855, Эмили Бронте, 1818–1848, и Анна Бронте, 1820–1849. Они называли себя, соответственно, Каррер Белл, Эллис Белл и Эктон Белл.

Это всех чуточку ошеломило, можно сказать, а у бедного старичка Лэдди О'Нила прямо челюсть отвисла, будто он, стоя, вдруг умер.

– Ох, – сказал он. – Верно. Только у меня ничего этого не написано.

– Все правильно, – сказал Говард. – Уж поверьте мне на слово. – И вид у него был очень самодовольный и самоуверенный.

– Вопрос номер три, – сказал Лэдди, – за четыре фунта. – И начал читать вопрос, как малый ребенок, немножечко спотыкаясь на разных словах. Видно было, он не слишком-то много про это знает. Но он был услужливым милым мужчиной, нельзя было не чувствовать к нему симпатии. Мне только хотелось бы, чтобы Говард был чуточку проще, не таким серьезным и строгим. И тут, ожидая вопроса, Говард мне неожиданно подмигнул, и я, точно дурочка, подмигнула в ответ. – За четыре фунта, – сказал Лэдди. – Вопрос из трех частей, и вы на все должны ответить правильно. Назовите авторов трех следующих книг семнадцатого века. «Геспериды». «Religio Medici». «Тетрахордон».

Не могу вам передать, как он выговаривал эти названия, заикался, запинался, стараясь преподнести это публике типа шутки. А Говард перебил, пока он еще выговаривал, и сказал:

– «Геспериды» – религиозные стихи Роберта Геррика, 1591–1674. «Religio Medici», или «Религия доктора», написана сэром Томасом Брауном, 1605–1682. «Тетрахордон» – книга о разводе, написанная Джоном Мильтоном. – Он улыбнулся, как бы стиснув губы, а потом добавил: – Извините, 1608–1674.

Ну, видно было, публика не совсем понимала, как ко всему этому относиться. Говард так много знал, отвечал прямо в яблочко и слишком быстро. Публике нравится, если ты в чем-нибудь ошибаешься и нуждаешься в помощи или чуточку медлишь с ответом, а тут вот он, Говард, все знает, дает информацию, которой у него не спрашивают, поэтому казалось, будто он выпендривается. Я хотела ему крикнуть про это, но, разумеется, ничего не могла сделать, только зубами рвать в клочья носовой платок и немножко постанывать. Тогда Лэдди О'Нил сказал:

– Знаете, Говард, по правде сказать, не надо нам сообщать эти даты, – и обнял одной рукой Говарда. Видно было, действительно очень милый мужчина. – Мы восхищаемся вашими знаниями и так далее, Говард, только просто давайте ответ, и больше ничего. О'кей?

Говард улыбнулся на это, и тут публика решила отнестись к Говарду очень мило, захлопала и весело закричала. Публика в самом деле очень странная вещь.

– Хорошо, – сказал Лэдди. – Восемь фунтов. – И прочистил горло. – Вы должны назвать мне авторов следующих поэтических строк. Готовы? – И он начал читать очень сдавленным голосом: – «Есть чары в музыке, которые смягчают свирепые сердца».

– Уильям Конгрив, – сказал Говард. – Из его пьесы «Невеста в трауре».

– «Достойный человек – достойнейшее Божие творенье».

– Александр Поп, – сказал Говард. – «Очерк о человеке».

Дело становилось скучноватым.

– «Все славные пути ведут к одной могиле», – сказал Лэдди.

– Томас Грей. «Элегия, написанная на сельском кладбище».

И тут Лэдди О'Нил немножечко огорошил Говарда. Он сказал:

– «Я поджарил яйцо на раскаленном тротуаре».

Физиономия Говарда вытянулась на милю.

– Простите? – сказал он.

Мое сердце тоже упало. Говард не знал. Лэдди повторил строчку. Говард чуть не плакал. Он не знал, он не знал. И сказал:

– Я не знаю.

– Совершенно верно, – сказал Лэдди. – Как вы можете знать, если я это только что сам сочинил?

И тогда все прямо попадали от радости, облегчения и всего прочего. Ведь в вопросе были только три части, и Говард на все ответил правильно, а Лэдди решил просто чуточку с ним поиграть. И действительно, мысль была неплохая, так как Говард теперь стал не таким спесивым, как раньше. Бедный мой умный Говард. Хотя это был не ум, как он сам всегда говорил. Это все его бедные фотографические мозги.

– Хорошо, – сказал Лэдди. – Следующий вопрос, шестнадцать фунтов. Вот он. И к тому же такой, что язык можно сломать. Назовите две крупные мистификации в литературе восемнадцатого века и кто несет за них ответственность.

– Чаттертон написал стихи Раули, – довольно смиренно теперь сказал Говард, – и Макферсон был настоящим автором стихов Оссиаиа.

– Правильно! – завизжал Лэдди, и публика радостно завизжала. Теперь все совсем помирились. – И за тридцать два фунта, – сказал Лэдди, и было видно, как он поглядел на часы, – назовите имена умерших людей, в честь которых были написаны следующие стихи. – И потом отбарабанил названия: – «In memoriamo. «Ликид». «Адонис». «Тирсис».

И Говард отбарабанил ответы с такой же скоростью:

– Хэллам.[8] Король Эдуард. Ките. А.Х. Клаф.[9]

И снова все прямо попадали, в воздух полетела всякая всячина, и девушка в сетчатых чулках вручила Говарду его тридцать два фунта бумажками и обняла одной рукой.

– Мы вернемся через несколько минут, – прокричал Лэдди О'Нил, и тут пошла реклама.

Та самая программа была устроена так, что во второй половине участвовали еще несколько человек, а потом возвращался тот, кто выиграл тридцать два фунта, – они у него оставались, никто их отобрать уж не мог, – и если тот человек хотел получить право соперничать за Большие Деньги, как это у них называлось, ему надо было ответить на один трудный вопрос. Если тот человек, кто б он ни был, отвечал правильно, то возвращался на следующей неделе и пытался выиграть пятьсот фунтов. А еще через неделю соперничал бы за тысячу фунтов, и именно на это, похоже, нацелился Говард, если все пойдет как надо. Как только началась реклама, я вдруг жутко проголодалась, потому что рекламировали говяжий пудинг с почками в банках, потом «Ризотто» в банках и еще всякую всячину. Поэтому я очень быстро сделала себе сандвич с солониной, оставшейся с утра после приготовления сандвичей, чтобы Говард взял с собой в поезд, два больших ломтя хлеба и эта самая солонина меж ними, намазанная горчицей. Наверно, я выглядела немножечко дико, сидя во всем своем великолепии одна-одинешенька в доме, с этим самым смачным огромным сандвичем, но никто меня не видел, кроме персонажей рекламы. Потом пошла вторая часть «Снова и снова», выходили два-три очень тупых человека, и все заработали по четыре или по восемь фунтов, – мне было не слишком-то интересно, – а потом опять появился Говард. Выйдя, он заслужил громкий взрыв аплодисментов, и я очень гордилась. Его заставили влезть на какой-то пьедестал с прожекторами, с обеих сторон встали девушки в сетчатых чулках, по-моему, чтобы потом помочь ему слезть, демонстрируя все до единого зубы и прочее. Потом с большой помпой вынесли конверт с особым вопросом. Идея, как я уже говорила, заключалась в том, что ты, получив это право, мог через неделю играть на шестьдесят четыре, а потом на сто двадцать пять, а потом на двести пятьдесят, а потом на пятьсот фунтов. Поэтому у меня сердце чуть ли не в рот выпрыгивало, смешиваясь с сандвичем с солониной, пока электроорган играл какую-то загробную музыку, а Лэдди О'Нил открывал конверт; Лэдди теперь мне казался по-настоящему старым другом. И вот Лэдди сказал:

– Вот вопрос, который, если вы верно на него ответите, даст вам право бороться на следующей неделе за Большие Деньги. Готовы?

Да, мы полностью были готовы. Говард стоял там на возвышении под прожекторами, как статуя, одетый в лучший костюм; спокойный, как не знаю что, но было видно, немножечко нервничал. Потому что все это они превратили в такое торжественное событие.

– Хорошо, – сказал Лэдди. – Вот он. Внимательно слушайте. – И прочитал вопрос очень торжественно, точно дело было в церкви. – Вас просят, – сказал он, – привести два примера тет… тет… тет…

– Тетралогий? – подсказал Говард.

– Тетралогий. Спасибо. Моя вставная челюсть совсем нынче вечером разболталась, – пошутил Лэдди, подмигнув публике. А потом, снова очень серьезно, сказал: – Два примера тетралогий современных романистов. Тридцать секунд на ответ, отсчет пошел.

И Говард прямо сразу сказал очень четко:

– Ну, это так называемый «Александрийский цикл» Лоренса Даррела и тетралогия «Конец парада» Форда Мэдокса Форда.

Он, конечно, был прав. Но, разумеется, надо было все испортить, пустить пыль в глаза, и поэтому он сказал:

– Конечно, в современной поэзии есть Т.С. Элиот с «Четырьмя квартетами», только вы ведь сказали про романистов, не так ли?

Впрочем, когда, он это говорил, уже пошли аплодисменты. Глупый дурень не понимал, что теперь-то его уж заставят по-настоящему потрудиться. Теперь он получит наитруднейшие вопросы, какие смогут вытянуть из своих бород университетские профессора и так далее. Он действительно сам себя погубил, Говард, вот так вот выпендриваясь перед всеми, кого презирал, и пуская им пыль в глаза. Но программа закончилась, Говарду помогли слезть с пьедестала две эффектные, ухмылявшиеся во весь рот девушки в сетчатых чулках до самой задницы, люди радостно верещали, Лэдди хлопал до упаду с разинутым ртом, электроорган играл что-то очень триумфальное, почти типа второго свадебного марша. А я очень гордилась.

Глава 6

Говард успел на девять ноль пять с Юстона, и поэтому утром вернулся домой, когда времени было всего ничего, я давно уж лежала в постели, слишком разоспалась, чтобы что-то особенное сказать, кроме того, что я очень горжусь и не надо на будущее так выпендриваться. Он принял это очень болезненно, хотел завести долгий спор, но я ему велела ложиться в постель, что он и сделал, только сперва заставил меня посмотреть на выигранные тридцать два фунта. Я сказала, что с виду они ничем не отличаются от других виденных мною фунтовых бумажек, ложись, а об этом мы утром поговорим. И тогда он пришел в постель, и от этого я хорошенько согрелась. Если нет никаких других поводов для замужества, тот, что тебе в постели все время тепло, ничуточки не хуже всех прочих. Утром мы оба были немножко уставшими, но поднялись, как обычно; позавтракали, и Говард мне все рассказал – какие там на ТВ студии, и как везде разъезжают камеры с маленьким красным глазком, и какие все были милые. А я сказала:

– Ты за собой поглядывай, паренек, очень уж ты был надутый всезнайка.

И он вынужден был согласиться насчет выпендрежа, но сказал, было нервно, как не знаю что. Мы отправились на работу, и, разумеется, каждому в супермаркете было что сказать насчет вчерашнего вечера, и злопыхатели соглашались со мной (хоть я с ними об этом помалкивала) про выпендреж Говарда.

Говард потребовал, чтоб мы в тот вечер, немножечко приодевшись, поехали на машине из центра торговли подержанными автомобилями потратить кое-что из тридцати двух фунтов и отметить событие. Так мы и сделали, и немножечко перебрали с выпивкой за обедом в «Зеленом юнце» под Уилбриджем, что так или иначе привело к увольнению Говарда с работы в центре торговли подержанными автомобилями. Говард хорошо водил машину, одно время на воинской службе возил в штабной машине какого-то полковника или кого-то еще, но порой слишком выпендривался, как на телевикторине, порой бывал беспечным. Вышло так, что он въехал в том «бентли», в котором мы ехали, прямо в стену, сразу на въезде в Пелэм, хотя я бы сказала, не он целиком виноват. Другую машину вел кто-то по-настоящему пьяный, со свистом вылетел из Пелэма и понесся зигзагами по всей дороге, а Говард свернул, чтоб объехать, и перестарался, или еще что-нибудь, а потом машина въехала прямо в ту самую стену, хотя он почти вовремя ударил по тормозам, или типа того. Две фары вдребезги, большая вмятина на капоте, а тот «бентли» был хоть и подержанный автомобиль, как все прочие автомобили в том самом торговом центре, все-таки чуть поновее почти всех других, поэтому считался всеобщей красой и гордостью, особенно для старика Уаттса, босса Говарда. Ну, легко себе представить, что на завтрашний день в центре торговли подержанными автомобилями разразился небольшой скандал, тем более что мы еще осложнили все дело, позабыли со всей этой выпивкой и так далее поставить будильник, и поэтому оба проснулись немножечко поздно, я к тому же с больной головой. Говард пришел обедать пешком, не приехал, как всегда, в одном из подержанных автомобилей с рекламой на дверцах и сказал, что уходит в конце недели, и к чертям распроклятого старика Уаттса.

– Что случилось? – спросила я.

– Ох, – сказал Говард, – я пришел и сказал, что за все извиняюсь, за ремонт пусть высчитывают с меня, и так далее, а старик Уаттс очень разозлился. Думаю, больше всего другого из зависти, что я попал на ТВ, Так или иначе, он сказал, что дела вообще его вовсе не радуют, если я хочу знать; заявил, что лишился целой кучи сделок, так как я слишком честен с клиентами, говорю, чтоб взглянули на то и взглянули на это, а если не будут довольны покупкой, пускай возвращают обратно, и прочее; мы опомниться не успели, как уже по-настоящему адски скандалили, а так как голова у меня плоховато варила и во рту вкус был гадкий, я сполна ему выдал. Я сказал Уаттсу, что именно ему надо бы сделать со своим распроклятым поганым бизнесом, и с враньем, и с нечестностью; он сказал, что я слишком занесся, и зачем бы рабочему человеку, вроде меня, мусолить книжки и отвечать на ученые вопросы по телику. Тогда я сказал, что он старый невежественный потаскун, думает только о заколачивании нечестных денег, да еще, может быть, как побегать за маленькими девчушками в темных закоулках, – это правда, ты знаешь, – а он сказал, что привлечет меня за клевету, дискредитацию и за всякую всячину. Потом мы как бы немножечко утихомирились, хоть он знал, что я кое в чем правду сказал; а я в то же время никак не мог удержаться от чуточки жалости к старому безобразному потаскуну, ну и договорились, работаю до конца недели, а потом забираю манатки, и с центром торговли подержанными автомобилями все покончено, с моей стороны, в любом случае.

– Ну и что ты собираешься делать? – спросила я.

– Торопиться особенно некуда, – сказал Говард в своей очень спокойной манере. – Викторина через неделю, и еще через неделю, к ним надо готовиться. Мне действительно нужно время. Кое-какие из заданных мне вопросов были очень трудные.

– Может, ты не пройдешь через первый этап к Большим Деньгам, – сказала я. – Может быть, просто вылетишь через неделю, и останутся у тебя только тридцать два фунта. Уже даже меньше, – добавила я, – после вчерашнего вечера.

– У меня такое ощущение, – сказал Говард, переходя на свой очень пророческий тон, – что нам больше тревожиться не придется. Что я выиграю этот куш и вдобавок еще кое-что. Если хочешь, можешь прямо сейчас бросать работу в супермаркете. Нам обоим не будет никакой нужды работать.

– Ты с ума сошел? – говорю я. – Даже если ты выиграешь ту тысячу, ее навсегда ведь не хватит, правда? Вдобавок, – говорю, – я еще не уверена, что хочу бросить работу. Мне нравится там бывать, и встречаться с людьми, и немножечко сплетничать, и в любом случае, мне туда надо ходить за покупками, хочешь не хочешь. Для меня это чуточка жизни, чуточка внешнего мира, – говорю я.

– Значит, – сказал Говард, – ты не была бы счастлива только со мной, чтобы просто вдвоем, ты и я? – И когда он это говорил, очень смахивал на цепную собаку, как бы выклянчивая любовь. И я говорю:

– Ох, конечно. Но не надо нам терять контакт, правда? Я хочу сказать, с миром надо общаться, правда? – Все это выглядело очень странно. У Говарда как бы были всяческие интересы, но на самом деле это просто его фотографические мозги. На самом деле ему нравилось только одно – быть со мной; на ТВ он сказал правду, я была его единственным хобби. Никогда не ходил, как другие мужчины, ни на футбол, ни на бокс, ни в новый боулинг, даже в пивную сам по себе не ходил. Он всегда хотел быть со мной. Ну, это очень лестно, мне было приятно, как было бы любой женщине, только раньше я в самом деле никогда никого не знала такого, как Говард, и меня это чуть-чуть пугало. Иногда он с любовью смотрел на меня, и в глазах у него было что-то типа большого дымящегося костра. А потом, в очень плохую дождливую погоду, я думала, как было б мило все время быть вместе, запереть дверь, разжечь хорошенько камины в обеих нижних комнатах, будто на Рождество и, пока весь народ на работе во внешнем мире, вместе слушать «Работаем под Музыку», а потом «Дневник миссис Дейл», а в окна стучит дождь со снегом, а во всем доме тепло и уют. Но, если подумать, была Другая сторона жизни, например, встречи с людьми, болтовня, витрины магазинов, глупый смех на работе с кучей бегающих вокруг покупателей с проволочными корзинками. У жизни всегда две стороны, прошу всех это помнить.

Следующая неделя была очень странной – я шла на работу, а Говард оставался дома. Не стану отрицать, что это многое мне облегчало, потому что действительно облегчало. Говард готовил как бы тяп-ляп, по-мужски, но еда всегда была горячей, ничего недожаренного, недоваренного, – на самом деле, как раз наоборот, сосиски почти черные, – и посуду он мыл очень чисто. Кроме того, очень тщательно пылесосил, очень ретиво охотился за паутиной и в целом за пылью. Но мне почти плакать хотелось, когда он шел встречать меня у дверей, только заслышав, как я вставляю ключ в скважину, – Говард, в каком-нибудь моем фартуке с оборочками, а кухня полна дыма, будто он что-то жарил, что он обычно и делал. И когда я приходила домой, Говард был всегда очень нежным и любящим. А потом настал четверг, когда Говарду пришла пора ехать в Лондон, начинать этап Больших Денег, и он был все таким же уверенным, готовым всем и каждому показать, что он в самом деле немножечко выше торговли подержанными автомобилями.

Ну и вот, вечером я уселась перед телевизором в черном вечернем платье. Я заранее приготовила здоровенные вкусные сандвичи, поставила бутылку британского шерри, и они дожидались, пока я перестану так нервничать и не пожелаю выплескивать все эти вещи обратно. Я вдобавок закрыла парадную дверь, собираясь прикинуться, будто никого нету дома, если кто-нибудь постучит. (Кто-нибудь из соседей вполне мог прийти и сказать: «Дорогая, наш телик накрылся, а нам ведь не хочется пропустить твоего муженька, правда? Поэтому мы пришли посмотреть на него вместе с тобой». Мысль на самом деле такая, что они надеются, он запутается и будет очень мило немножечко позлорадствовать над моим огорчением, которое было бы только естественным.)

Так или иначе, сердце у меня почти выскакивало и падало на коврик у камина, когда на экране возникло «Снова и снова». Вдобавок мешала то одна, то другая проезжавшая мимо машина, отчего на экране мелькало полным-полно снега и слышалось громкое шипение, так что я сыпала проклятиями, прямо как сыпал бы ими сам Говард. Но через чуточку времени все пошло хорошо, люди, которых набрали в первую часть шоу, были, как обычно, толпой дураков, кроме одного банковского клерка, который вполне много знал про современный джаз и мог соперничать за Большие Деньги. Но по правилам никто не мог бороться за них, пока борется кто-то другой, а в данном случае этим кем-то был Говард. Потом нам показали рекламу, я съела пару сандвичей, запила британским шерри, и когда увидела на экране выходившего во второй части шоу Говарда, то чувствовала себя на самом деле вполне спокойно. Говард выглядел очень уверенно и ответил на громкие аплодисменты каким-то достойным кивком. Потом его поставили в большую кабину со стеклянной дверью, и он надел наушники, и там были большие часы, готовые затикать. А потом Лэдди О'Нил, который был теперь в самом деле вроде очень старого друга, попросил принести вопросы за Большие Деньги, и улыбавшаяся до ушей брюнетка – на этой неделе в колготках телесного цвета – их вынесла. Лэдди очень торжественно объявил:

– А теперь вопрос за шестьдесят четыре фунта. – Он прокашлялся, и почти было слышно очень нервное, быстрое дыхание людей, но не слышалось ни единого другого звука, когда он сказал: – Я хочу, чтобы вы назвали четыре книги, в заглавии которых есть слово «золотой», а также имена их авторов. Ясно?

Говард сказал, что да.

– Хорошо, – сказал Лэдди. – Тридцать секунд, время… пошло.

И Говард сказал:

– «Золотой осел» Луция Апулея. «Золотая ветвь» сэра Джеймса Фрэзера. «Золотая чаша» Генри Джеймса. И… и… и… – Это было ужасно, Говард отчаянно силился думать, а часы тикали. – И, – сказал Говард, – «Золотая легенда» Лонгфелло.

Все, конечно, бешено захлопали, а Говард говорил:

– Или «Золотой век» Кеннета Грэма. Или «Золотая стрела» Мэри Уэбб. Или «Золотая…»

Но тут его заткнули, и Лэдди спросил, хочет ли он продолжать и услышать вопрос за сто двадцать пять фунтов. Говард хотел. На сей раз ему было сказано, что он должен ждать тридцать секунд, прежде чем отвечать.

Лэдди О'Нил сказал:

– Вот настоящие имена некоторых авторов. Я хочу, чтоб вы назвали, за сто двадцать пять фунтов, их псевдонимы или вымышленные имена. Ясно?

Ясно. Тогда он протараторил эти имена, и, честно сказать, для меня они не имели никакого смысла. Их было пять, и Лэдди прочитал весь список дважды, и Говард должен был их держать в голове, выжидая тридцать секунд. Эти тридцать секунд казались вечностью, причем оттого, что электроорган играл какую-то загробную музыку, пока Говард как бы раздумывал над своими ответами, лучше не стало Но потом он начал отвечать, радостный и уверенный, как не знаю что.

– Армандина Аврора Люсиль Дюпен известна как Жорж Санд. Мэри Энн Кросс была Джордж Элиот. Чарльз Лэмб называл себя Элия. Эрик Блэр писал под псевдонимом Джордж Оруэлл. Я забыл пятого. Ох, боже, боже. – Это был жуткий момент, потому что нельзя было снова назвать ему имя, что казалось очень несправедливым. Но как раз когда я собиралась стошнить на ковер, он вспомнил и сказал: – Ох, да. – И у меня возникло впечатление, будто он просто прикидывался позабывшим. – Сэмюэл Клеменс называл себя Марк Твен.

Ну, после всех аплодисментов он пошел на вопрос за двести пятьдесят фунтов, и мне пока нечего было себя чувствовать половой тряпкой, так как впереди был вопрос за пятьсот фунтов, и на эту неделю всё. Так или иначе, вот он, следующий вопрос, который вполне мог прозвучать по-гречески, потому что для людей типа меня не имел никакого смысла:

– Вопрос из трех частей. В каких романах появляются следующие персонажи? Первый, Глоссен.

– «Гай Мэннериш» Скотта, – сказал Говард.

– Имлак.

– «Расселас» доктора Джонсона, – сказал Говард.

– Дензел Равеншо. – По тому, как это прозвучало, видно было, вопрос трудный. Но Говард сказал:

– Это просто. Роман этим именем называется. Я имею в виду «Равеншо» Генри Кингсли.

Честно, как вы сами видите, Говард действительно был потрясающий. И только я знала, да еще кое-кто, определенно не из присутствовавших в телестудии, что все это фотографические мозги бедного Говарда. Ну, когда аплодисменты стихли, у Говарда спросили, пойдет ли он на вопрос за пятьсот фунтов, он сказал да, и возникло какое-то ощущение, будто телевизионщики оттачивают мечи. А потом вышли две эти самые девушки, не выставляя напоказ свои ноги, а в юбках, точно дело было слишком торжественным для демонстрации ног. Делать им было нечего, кроме как просто вроде декорации стоять по обеим сторонам кабины, где был как бы заключен Говард, и на этот раз они не скалились, были очень серьезными. А потом Лэдди О'Нил взял в руки вопрос за пятьсот фунтов, прокашлялся, и можно было сказать, вопрос будет по-настоящему на засыпку. Только взялся за гуж, не говори, что не дюж, я скорей согласилась бы, пускай Говард сейчас проиграет, чем даст слабину и уйдет, унеся всего двести пятьдесят. А если он сейчас ответит, хотелось бы, чтоб пошел до самого конца. И вот он, вопрос.

– Какая поэма, – сказал Лэдди, – какого автора королевской крови опубликована полностью сэром У.А. Крейги в «Очерках и исследованиях членов Английской Ассоциации», том 24?

– Хитрый вопрос, – сказал Говард, – действительно. Единственная значительная поэма, написанная хоть каким-нибудь автором королевской крови, это «Король Квейр» Иакова I Шотландского, которую он сочинил в 1423-м и 1424 годах, когда был в заключении в Англии, примерно во время своей женитьбы на…

Но ничего больше от Говарда не было слышно, так как Лэдди О'Нил запрыгал, заплясал, повторял, верно, верно, публика вопила до смерти, а потом программа кончилась, и меня ждала еще неделя смертельной агонии перед вопросом за тысячу фунтов, потому что я точно знала, Говард не возьмет пятьсот фунтов, пойдет до конца, и за это я восхищалась им и любила его, но вдобавок немножко побаивалась, хоть и не знала как следует почему.

Глава 7

Как и следовало ожидать, Говард теперь стал вполне знаменитым в Брадкастере, люди на улице тыкали на него пальцами. Только мне казалось, они на него тычут не из симпатии, типа на поп-певца, а каким-то смешанным образом, отчасти восторженно, а отчасти насмешливо, если вы понимаете, что я имею в виду; будто было совсем неправильно взрослому человеку тратить время на изучение книжек, даже если бы это значило для него выигрыш в тысячу фунтов; будто это как бы не по-мужски. Люди очень странные на самом деле. Если мужчина, к примеру, профессор, они всегда представляют его безобразным и неаккуратным, лысым, рассеянным, а я совсем не понимаю, почему это так должно быть. Как-то вечером на той неделе мы отправились во «Французский рожок», в паб рядом с центром города, пару раз выпить, и какие-то парни в том пабе узнали Говарда и стали делать замечания. На самом деле они, эти парни, больше были дураками, чем хулиганами, молоденькие, в кожаных куртках и в штанах в облипку, да и зарабатывали хорошие деньги, судя по выпивке, а именно «Бэбичам» «Пони», и типа того, что я всегда считала по-настоящему женской выпивкой. Так или иначе, они орали друг другу «как, как, как» и «следуюшший вопхос за што шорок пунтов», шамкая, точно с картошкой во рту. Но Говард только усмехнулся на это, потому что парни были глупые.

Было как бы жалко, что Говард лишился работы в центре торговли подержанными автомобилями, так как очень многие заговорили, что он ее бросил, думая, будто теперь чересчур для нее хорош, а гордыня приходит перед падением; и было видно, что кое-кто до смерти хочет, чтоб Говард провалился с вопросом за тысячу фунтов. Я об этом все знала, потому что, в конце концов, работала в супермаркете на Гастингс-роуд, слышала разговоры людей за полками с булками в упаковке, и со стиральными порошками, и с прочим, а многие из них не знали, кто я была такая. А некоторые меднолобые, дерзкие, говорили мне прямо в лицо, что Говард, бросив работу, сделал большую ошибку, придет пора считать цыплят, птица в руке лучше двух в кустах и всякие подобные вещи. Я, конечно, старалась свой норов сдерживать, но это было немножечко трудно, особенно когда кое-кто из других девушек в супермаркете начали, в свою очередь, немножко посмеиваться, что я до сих пор работаю, пока Говард дома пошевеливает угли в камине, а одна девушка, Эдна Симоне, назвала меня «ваша светлость». Саркастические вещи подобного типа были уже совсем ни к чему, и я грубо на нее набросилась, исцарапала бы физиономию, если б стоило на нее тратить силы, поэтому я удовольствовалась, развалив груду банок с уцененными персиками в сиропе, которую она только что поставила на пол, и тогда она раскричалась, как самая обыкновенная тварь. Казалось, что весь супермаркет в тот день на меня ополчился, и, когда я вернулась обедать домой и увидела, что квартира у Говарда чистая и красивая, с пылающим вовсю камином, и он приготовил что-то вроде смешанного жаркого из сосисок, яиц, бекона и картошки, оставшейся от вчерашней жарки, все очень симпатичное и горячее, хоть и чуточку пережаренное, мне действительно захотелось последовать словам Говарда и послать супермаркет к чертям, потом закрыть парадную дверь, просто целый оставшийся день просидеть с ним вдвоем у камина, и пускай весь оставшийся мир себе катится, как поется в песне. Но после обеда я, как обычно, пошла на работу.

Когда я вечером пришла домой, Говард как бы танцевал по всему дому и кричал, что он выиграл, выиграл. Я сначала подумала, у него крыша поехала, викторина будет только завтра (в четверг), но он потом объяснил. Говард, как я уже говорила, был всегда полон сюрпризов, и вот что он сделал, ничего мне не сказав: открыл счет у комиссионера на скачках, у Джорджа Уэлбека («Уэлбек Никогда Не Обманет») на Стэйшн-роуд. Сделал это он утром тайком, а потом поставил пять фунтов на выигрыш и на проигрыш лошади по имени Прыгучий Молочай, потому что припомнил, когда-то искал молочай в словаре, и там был упомянут миртовый молочай, и Говард подумал про мою сестру Миртл и поставил пять фунтов на выигрыш и на проигрыш той самой лошади, которая бежала в Донкастере в три часа. Лошадь пришла, как вы можете себе представить, при ставке сто к восьми, так что у Говарда определенно был повод для радости, да и у меня тоже, если на то пошло. Это было как-то типично для Говарда, но все-таки не подумайте, будто Говард везучий. И, радуясь этому его выигрышу, я никак не могла отделаться от ощущения небольшой пустоты где-то глубоко в желудке. Не знаю почему, но я ее ощущала. Может быть, это все-таки было хорошим предзнаменованием на завтрашний вечер. Говард так и сказал, самоуверенный, как не знаю что.

На следующее утро пришла «Дейли уиндоу», и там было немножко про Говарда. В «Дейли уиндоу» был так называемый «Телеуголок» с обрывками сплетен про звезд, выступающих по ТВ, и с рассказами про программы, которые вечером можно смотреть. Там было сказано: «Сегодня вечером в «Снова и снова» уволенный продавец подержанных автомобилей Говард Ширли попытается ответить на вопрос за тысячу фунтов про книги». (Я догадалась, что Говард, наверно, кому-то рассказывал в телестудиях о своем увольнении, что было глупо.) Больше там ничего сказано не было, только это, точно увольнение Говарда очень уж важная вещь, и меня это как бы задело, и я поняла, что идти на работу в тот день не хочу. Я сказала про это Говарду, и он сказал:

– Не ходи на работу. Поезжай со мной в Лондон. Когда я выиграю и шоу кончится, сможем пойти где-нибудь пообедать, а на ночь остаться в отеле. – Ну, мне это показалось разумным, думаю, что ж, может, в студии среди студийной публики меня не станет так тошнить, вместо того чтоб сидеть тут одной и смотреть. И я сказала да. Говард отправился на угол в телефонную будку, позвонил, сообщил в супермаркет, что я сегодня не приду. Так он, по крайней мере, доложил, вернувшись из телефонной будки. А фактически на самом деле сказал, что я в супермаркет больше вообще не вернусь, но об этом он мне лишь потом рассказал. Это была его обычная скрытность.

Так или иначе, было видно, отныне у нас начинается новая жизнь, что бы там ни случилось. Мы теперь были обязаны перемениться, что б ни случилось, стать другими, чем раньше, и это было очень странное и какое-то очень грустное чувство. Я приготовила завтрак, хороший, питательный, потому что нам предстояла поездка, яичницу с беконом для нас обоих; после завтрака очень старательно приоделась в свой светло-коричневый костюм, под него надела чистое белье, да и не совсем чистое, только новое, которое никогда раньше не надевала. Говард тоже надел все чистое, очень начищенные коричневые ботинки и самый лучший костюм. Было такое чувство, будто мы идем жениться в бюро бракосочетаний. Я надела шубу из крашеного опоссума, очень тщательно подмалевалась, мы, наверно, казались очень симпатичной супружеской парой, когда шли к автобусу. А когда мы шли к автобусу, Говард вдруг сказал:

– К черту! Зачем мы это делаем? Я вызову по телефону такси.

Автобусная остановка была прямо немножечко за телефонной будкой, и, наверно, при виде телефонной будки эта мысль и втемяшилась Говарду в голову. Так или иначе, он отправил меня обратно домой дожидаться, а потом вернулся, а потом прибыл один из служащих «Гринфилда», чтобы доставить нас на вокзал.

Говард определенно сегодня был в бесшабашном расположении духа, или в слишком самоуверенном, потому что, когда мы вошли в кассовый зал вокзала на Лондон-роуд, опять сказал: «К черту!» – и потом взял для нас первый класс. Я никогда раньше не ездила первым классом, по крайней мере, билета не покупала; пробиралась по примеру всех прочих в отделение первого класса с билетом второго, но только при очень коротких поездках, когда по поезду не ходил контролер, да и делала это не часто. Поезд немножечко был переполнен сегодня, в Лондон ехала целая куча деловых людей, и в отделении, куда мы вошли, сидели четверо очень старых, благополучного вида мужчин, которые читали «Таймс», но не настолько внимательно, чтоб по старинке не оглядеть меня с самой макушки до пят. В отделении стоял запашок вроде того, что бывает на пантомиме в День подарков,[10] портвейный и сигарный; носы у тех мужчин были сплошь покрыты пятнышками и синими сосудиками, а вены на руках, державших газеты, за милю бросались в глаза. Эти старые богатые мужчины ехали в Лондон взглянуть, как идут дела на бирже, или еще что-нибудь, или подать заявку на оформление права собственности, или что-нибудь типа того. Говард мне купил очень шикарный журнал «Вог», сообразив, что тут не место для женских журналов за пять пенсов, а себе купил «Таймс». Поэтому в одном отделении «Таймс» было пять штук, и никто не просил: «Дочитаете „По родной стране“, передайте, и можете читать мои „Курьезы“. Говард тоже читал „Таймс“ как следует, хмурясь, и мне тогда пришлось напомнить себе, что, в конце концов, Говард учился в грамматической школе; пусть даже у него действительно были фотографические мозги, он кое-что знал, интересовался вещами, о которых никогда со мной не говорил. Хмурился он над статьей про Стравинского, или про кого-то с похожей фамилией, пока поезд вылетал из грязного города в чистую сельскую местность и мчался к Лондону.

Мы очень мило позавтракали в вагоне-ресторане первого класса, невзирая на очень сильный стоявший там запах брюссельской капусты. Заказали мясной суп, потом телячьи котлеты с томатным пюре и мороженым горошком, потом пудинг по-министерски. Вдобавок взяли полбутылки под названием «Медок», а когда принесли кофе, выпили также и бренди. Я после этого стала немножечко сонной; когда вернулись в отделение, все решили, по их словам, чуть-чуть всхрапнуть, только бедному машинисту нельзя было спать, доставляя нас в Лондон. Один старик-собственник в отделении храпел по-настоящему громко. Я вздремнула, несмотря на это, а когда проснулась, то было темно, и Говард сказал, что как раз подъезжаем к Юстону. Я немножечко удивилась, когда Говард сказал мне вдобавок, что мы еще не доехали до конца. Нам надо было добраться до Чаринг-Кросс, там сесть в поезд до какого-то пригорода или чего-то такого, за Лондоном, так как тот самый телецентр там и был.

Когда мы со временем добрались, телецентр оказался действительно очень большим и очень современным, рядом стояла целая куча фургонов и автомобилей. Мужчина в больших стеклянных дверях, похоже, узнал Говарда и мило мне улыбнулся. Потом Говард, зная дорогу так, будто он тут работал, повел меня по коридорам, и в конце концов мы пришли типа в гостиную с очень толстыми коврами и с пепельницами вроде больших стеклянных колес, а потом нам дали чаю. Было очень уютно, и все были очень милыми. Вскоре пришла пора Говарду идти гримироваться, а потом я почувствовала старое сердцебиение. Но все были очень милыми. И очень хорошо одетыми.

Глава 8

И когда я наконец познакомилась с Лэдди О'Нилом, то тоже нашла его очень милым, по-настоящему очаровательным, он все что-то жевал, освежая дыхание. У него были очень милые манеры. Роковой час все время приближался и приближался, и меня отвели в так называемую аудиторию, усадили на место в самом первом ряду. Заходили люди, жаждавшие посмотреть это шоу, а я за всю жизнь никогда не пойму, зачем кому-то приходит желание проделывать долгий путь, какой кое-кто из них проделал, просто ради получасового шоу, в котором они лично не заинтересованы. Я имею в виду, вполне можно смотреть его в собственном доме, если ты лично не заинтересован, но ехать в такую даль – совсем другое дело. И по-настоящему, если подумать, шоу было не очень-то интересное. Тем временем все эти люди входили, а стрелки на часах замерли. Там были экраны мониторов на потолке, и мы видели, как они сплошь вспыхивают огнями, а мужчины у камер катались вокруг и поднимались в воздух, а потом опять опускались. Тогда я увидела, что во всем этом было что-то волнующее, гораздо более волнующее, чем само шоу, если не считать, разумеется, моей личной заинтересованности, и т. д., и т. п.

Потом Лэдди О'Нил пришел нас подбодрить, отпустил несколько шуток, попросил хлопать в нужных местах, а потом мы ждали и видели на мониторах рекламу перед шоу, потом наступила тишина, потом заиграли, как музыка, буквы БКИФ, то есть «Британская Компания и Филиал», что бы это ни значило, потом появилось название шоу, потом мы все хлопали, пока тот парень наигрывал на электронном органе, и шоу началось. Сидевшая от меня справа женщина все время хрипло дышала, и от нее сильно пахло перечной мятой. Слева от меня была маленькая девочка лет девяти-десяти, как казалось, ничейная. Первая часть шоу прошла, как обычно; хлопали весьма глупым людям, которые знали дважды два – четыре, и даже тут им нужна была помощь, а одного старика приветствовали за то, что ему восемьдесят восемь и он ни про что ничего не знал. А потом пришлось смотреть на старуху-поденщицу, фонтан юмора кокни, как было объявлено, хотя мне это просто казалось откровенным хамством. Она для смеха вытащила изо рта вставные челюсти и исполнила «Выше колени, мамаша Браун» вместе с бедным Лэдди О'Нилом, который прикидывался, будто ему это нравится больше всего в своей жизни. А потом пришла пора рекламной паузы. Похоже, все в студии слышали, что я жена Говарда, и люди мне вежливо улыбались, как бы жалея меня. Одна старушка пихнула меня сзади в спину и говорит:

– Вам надо бы там быть с ним вместе, тут уж столько раз выступали женатые пары.

А какой-то мужчина с ней рядом, наверное муж, говорит:

– Не мели ерунду, в той в стеклянной кабинке поместится только один, что ж ей, как чокнутой, просто стоять и ничего не делать?

Меня затошнило по-настоящему, когда занавес снова открылся, а сзади типа занавески с надписью поперек «1000 фунтов». Две девушки, они по-настоящему назывались ведущими, вышли с Говардом, пошло громкое хлопанье и приветственный крик, но я ничего не могла, только сглатывала большой комок, который все поднимался по новой после того, который я сглотнула. Ну, со мной тех двух девушек познакомили перед началом шоу, обе были очень милыми на самом деле, вполне хорошо образованными, а то, что они улыбались и надевали сетчатые чулки, было на самом деле игрой, они делали это за деньги, потому что, сказали, в актерской профессии все забито, оказывается, очень трудно получать в пьесах хорошие роли. Звали их Вики и Морин. Говард выглядел, как всегда, симпатично и очень уверенно, слегка поклонился с небольшой усмешкой в благодарность за аплодисменты. Потом его поставили в стеклянную кабину со светом внутри, и там были большие часы на стене. Ему пришлось надеть наушники, Лэдди О'Нил приготовил свой микрофон и сказал:

– Вы меня хорошо слышите, Говард?

И Говард сказал, хорошо. Тогда Вики принесла в конверте вопросы за тысячу фунтов. Был очень напряженный момент, когда Лэдди разорвал конверт, и, только посмотрел на бумажку, по лицу было видно, он знает: вопросы очень трудные. Потом пошла обычная белиберда про отведенное на ответы время, первый ответ будет признан действительным ответом Говарда, никакой второй попытки, думайте очень старательно, прежде чем отвечать. И Лэдди сразу прочитал три вопроса, и спросил Говарда, понял ли он, и Говард сказал, что понял. Но, конечно, для меня, как и для всей прочей публики, эти вопросы просто не имели никакого смысла. А потом Лэдди стал задавать каждый вопрос отдельно, а часы начали тикать, а Говард отвечал на каждый вопрос старательно и очень четко. Может, вы сейчас как бы хотите спросить, откуда я знаю все эти вопросы, а также ответы, просто помню, или еще что-нибудь, но факт тот, что была копия всех вопросов, которые Говарду задавали, как бы наподобие сувенира, и я эту копию сохранила. Бедный, бедный Говард.

Вопрос № 1 был такой:

– Средневековая литература. Кто авторы следующих произведений? «Исповедь влюбленного»; «Завещание Крессиды»; «Видение о Петре Пахаре».

И Говард ответил:

– Джон Гауэр; Роберт Хенрисон, Уильям Ленгленд.

Конечно, это было правильно, начались очень бурные аплодисменты, но мне просто на миг пришло в голову, причем как если бы это думал сам Говард, а вовсе не я, что подло и гнусно аплодировать тому, о чем никто не имеет никакого понятия, и что никого ничуточки не интересуют трое этих мужчин, кто б они ни были, а я представляла их всех бородатыми и очень старомодно одетыми, грязными и немытыми, причем все они мертвые и великие, упокоенные, и как бы презирают всех собравшихся здесь, в этой студии. А я их никогда не читала, даже не слыхала про них, и почувствовала какую-то жалость и злобу, и представила мысленно мистера Слессора, нашего так называемого учителя английского, с его вечным «старик, рехнуться можно» и с его балдежной музыкой, и меня затошнило, и я обозлилась. И все это приблизительно за одну секунду.

Вопрос № 2 был такой:

– Елизаветинская драма. Кто написал «Праздник башмачника», «Варфоломеевскую ярмарку» и «Новый способ платить старые долги»?

И Говард сказал:

– Томас Деккер; Бен Джонсон; Филип Массинджер.

И он снова был прав, и под громкие аплодисменты я как бы увидела трех других бородатых мужчин, молчаливых, прославленных, и у всех в ушах были маленькие золотые колечки, а на шее пышные оборчатые воротники. И вот теперь нам действительно предстояло узнать, выйдет у Говарда или нет, так как все зависело от последнего вопроса, и, если Говард ответит неправильно хоть на одну его малую часть, надо будет прощаться с деньгами, и ждать кучу насмешек и гадостей по возвращении в Брадкастер.

Вопрос № 3 был такой:

– Современный роман. Кто авторы следующих произведений? «Послы», «Где не ступали ангелы», «Хороший солдат».

И Говард сказал:

– Генри Джеймс; Эдвард Морган Форстер; Форд Мэдокс Хьюфер.

Потом настала мертвая тишина, потому что Лэдди не сказал, как всегда до сих пор говорил: «И вы правы». Вместо этого как бы задумался над своим клочком бумаги, кажется, даже немножко затрясся. И сказал:

– Мне действительно ужасно жаль, Говард, страшно жаль, ведь вы сделали такую крошечную ошибку… – Публика охнула очень громко о-о-о-х-х-х. – Такую крошечную ошибку, – сказал Лэдди погромче. – У меня тут написано, это не Форд Мэдокс Хьюфер, а Форд Мэдокс Форд.

– Правильно, – сказал Говард, – Форд Мэдокс Форд.

– Мне действительно жутко жалко, Говард, но у вас нет второго шанса. Действителен ваш первый ответ, я ведь это ясно сказал, правда? – Видно было, бедный Лэдди чуть не плачет, а я была готова под пол провалиться, но по-прежнему верила в Говарда, Говард должен быть прав, а в бумажке должна быть ошибка. И Говард сказал:

– Все правильно. Его звали Форд Мэдокс Хьюфер, а потом он сменил фамилию на Форд Мэдокс Форд. Понимаете, это один и тот же человек. Спросите у кого хотите.

Тут началось типа хаоса. Можно было представить, одни, как сумасшедшие, названивают разным людям но телефону, другие в каком-то другом конце студии роются, как сумасшедшие, в толстых книгах, а тем временем органист, с которым я уже познакомилась и сочла не очень милым, играет на своем электрооргане какую-то загробную музыку, чтобы заполнить время. И в публике был настоящий кромешный ад, велись споры, люди все время хлопали меня по спине и говорили: «Ну, ну, девочка!» Но очень скоро Лэдди принял от Вики клочок бумаги и тогда закричал по-настоящему очень громко:

– Он прав, он совершенно прав! Слышите все, он абсолютно прав! – А потом вытащил Говарда из кабины, начал трясти ему руку, две девушки его целовали, но я не возражала, а потом я еще ничего не успела понять, как меня вытолкнули на сцену лицом к камерам, и я сама целовала Говарда, и видела собственными глазами чек на тысячу фунтов, и громко гремел приветственный радостный хор, а потом шоу кончилось. И Говард сказал, обнимая меня:

– Это все пустяки, крошка, полный ноль. Это только начало.

А потом нас утащили со сцены выпить по рюмке.

Глава 9

Мы сели в поезд обратно до настоящего Лондона, и Говард у вокзала кликнул такси, и нас привезли в какой-то по-настоящему большой отель, прямо в центре Лондона. Казалось, будто весь мир был у нас под ногами, когда мы ехали по суетливому городу, окруженные сплошными огнями, такси останавливалось очень часто, попадало в дорожные пробки, но я не возражала, я никуда не спешила, держа в такси Говарда за руку, как бы снова вернувшись во времена нашего ухажерства. Казалось, у Лондона как бы свой особенный собственный запах, другой, чем запах Брадкастера, типа запаха огромного крупного города, но в тот вечер для нас он и не был особенно крупным. Мы приехали в отель, огромный, гигантский, сплошь с огнями внутри, люди входили и выходили, вертящаяся дверь так и не переставала вертеться, портье подошел открыть для нас дверцу такси, Говард дал ему серебряную монетку, и правильно сделал. Тут я вспомнила, что у нас собой вообще нет багажа. Это было глупо, я никак не могла чуточку не посмеяться, хотя также чуть-чуть устыдилась. Мы уходили в то утро из дома, одевшись с ног до головы, и даже не подумали захватить хоть зубную щетку. Наверно, потому, что чувствовали себя свободными, как ветер, – я, в любом случае, бросив работу в супермаркете, – а ведь даже зубная щетка внушает тебе ощущение какой-то к чему-то привязанности. Говард тоже был вынужден посмеяться, потому что тоже не подумал, и теперь мы гадали, что делать, ведь все магазины закрыты. Нельзя было просто войти и без всякого багажа взять номер на ночь, хотя в один момент Говард сказал: почему бы и нет? Портье, очень милый крупный мужчина с целой кучей медалей, очень заинтересовался, о чем мы с Говардом разговариваем и над чем смеемся. Такой по-отечески заботливый тип. Раз мы в таком положении, сказал он, ситуация несколько осложняется, за администраторской стойкой всегда опасаются самого худшего, а этот отель респектабельный. Тогда Говард объяснил, кто он такой, и портье сказал:

– А я так и думал, что ваше лицо кажется чуть-чуть знакомым, сэр. Я в прошлый четверг не работал, болел – ничего страшного, легкая малярия, которую я подхватил на той первой войне, – посмотрел ту программу по телику и, как я уже говорил, теперь вижу, вы – тот самый джентльмен. Что ж, сэр, забавно выиграть тыщу монет. – И мы с Говардом улыбнулись этому лондонскому словечку. – Ну, сэр, – продолжал портье, – лучше всего вам сказать там у стойки, кто вы такой есть и что не собирались оставаться на ночь, а теперь выиграли и хотите немножко отпраздновать, тогда тут ничего странного вообще не увидят.

Говард сказал спасибо, дал портье десять шиллингов, и потом мы вошли и протопали по толстому ковру бургундского винно-красного цвета, на всех стенах сияли огни, кругом было полным-полно очень богатых евреев со своими женами, очень хорошо одетыми, и они разговаривали, сильно размахивая руками, а Говард, улыбаясь, надеясь на свое обаяние, объяснил суровой молодой леди у стойки сложившееся положение. Она немножечко холодновато и вежливо говорила: «Ах, во-от как? Неуже-е-ели?» – но стоявшая с ней рядом за стойкой девушка, очень веселая с виду девушка, сказала, что знает, кто такой Говард, это просто потрясающе, и потом уже все было в полном порядке. Как снова и снова говорил мне потом Говард, вопрос не в том, что плохо являться в шикарный отель без вещей, вопрос в том, чтобы не допускать дешевого обмана. Вполне можно было бы просто вперед заплатить, как всегда делают, не имея с собой багажа по какой-то причине, но Говард не хотел, чтобы кому-нибудь пришла в голову дурная мысль, и тут я с ним согласилась.

Так или иначе, мы поднялись к себе в номер, номер был очень милый, хоть маленький, электрический камин, радио, туалетный столик с настольной лампой, даже розетка для электробритвы. Немножечко освежившись, мы сообразили, какие голодные, совсем позабыли про это из-за треволнений и прочего, и Говард сказал, мы не будем обедать в отеле, поедем в такси в какой-нибудь большой ресторан и закажем по-настоящему хороший, шикарный ужин, с шампанским к тому же. Так что мы спустились, портье с полной готовностью кликнул для нас такси, и мы поехали в тот большой ресторан, название которого я позабыла. Там было почти полно, однако нас с поклонами проводили к столику, причем мне пришлось сдерживать приступ хихиканья, который накатил по какой-то причине, а когда мы заказывали вино, Говард мне преподнес очередной сюрприз, но, конечно, на самом деле это были его бедные старые фотографические мозги. Когда пришел винный официант, Говард сказал, мы закажем бутылку шампанского, я забыла название, как-то там по-французски, но Говард в грамматической школе французский учил и сказал, мы возьмем либо 1953-го, либо 1955-го, но никакого другого года, что бы все это ни значило, хотя позже Говард мне объяснил, что бывают виноградные годы, одни очень хорошие, а другие плохие, и те два были очень хорошие. Я сказала, что не вижу разницы, а он сказал, не в этом дело, он решил давать мне и брать себе наилучшее из всего, что мир способен предложить, в то короткое время, которое остается. Я не поняла насчет короткого времени, которое остается, но подумала, он, должно быть, имеет в виду водородную бомбу, или еще что-нибудь, ракеты «Поларис», или типа того, что там все время его беспокоит. Шампанское в любом случае принесли, и Говард посмотрел на бутылку, и, конечно, на этикетке стояло «1957».

– Это, – сказал Говард винному официанту, – не то, чего я просил. Я просил либо 1953-го, либо 1955-го, а это 1957-го не возьму, потому что 1957-й был паршивый год для шампанского, и я просто его не возьму, вот и все.

Винный официант как бы чихнул и сказал:

– Уверяю вас, сэр, 1957-й – превосходный год для шампанского. Один из лучших.

Говард сильно покраснел, а потом сказал:

– Уверяю вас, вы ошиблись. 1957-й был паршивый год, один из худших. В памяти живущих хранятся лишь два, способные с ним сравниться, а именно 1939-й и 1951-й, поэтому заберите бутылку и принесите мне то, чего я заказал, да не слишком задерживайтесь.

Ну, это, конечно, поставило его на место, жирного насмешливого мужчину, подумавшего, наверно, что не так уж мы и хороши, раз заявились в его поганое старое заведение. И хотя Говард сказал, что еда в том самом ресторане считается наилучшей во всем Лондоне, у меня не сложилось особого мнения насчет своей еды, а именно утки с апельсиновым соусом, подливка совсем холодная, а апельсиновый соус был очень кислый. У меня обо всем не сложилось особого мнения, лучше б я была дома с готовыми бобами и тостами, перед камином, с включенным на полную громкость теликом, но Говард очень разъярился и объявил, что я должна иметь наилучшее, он позаботится, чтоб я имела все самое лучшее, даже если это убьет нас обоих. Он сказал это с ухмылкой, так что я отнеслась не особо серьезно. После той моей утки и какого-то там турнедо Говарда мы ели шоколадный мусс, вполне милый, а потом Говард заказал бренди, и винный официант, которому надо бы чуточку поумнеть после того, как Говард продемонстрировал, что знает, что к чему, сказал:

– Какого года, сэр? – Тут Говард так покраснел и так стиснул зубы, что винный официант признал это, в конце концов, не таким уж забавным, и сказал: – Я просто чуточку пошутил, сэр, – и стрелой помчался за бренди.

Разумеется, я к тому времени, выпив почти полбутылки шампанского, только хихикала и даже себя чувствовала немножко влюбленной. Но Говард какое-то время, пока мы пили кофе с тем бренди, рассуждал насчет наших будущих планов вполне серьезно. Я себе разрешила немножко отвлечься и оглядела зал. Было там несколько очень шикарных женщин, только шик – это еще не все, и, по-моему, со мной ни одна из них не сравнилась бы в том, что называется Чистой Естественной Неиспорченной Красотой, а Говард, по-моему, оставался самым что ни на есть симпатичным мужчиной во всем этом зале. А Говард говорил:

– Может быть, кругосветное путешествие, но обязательно месяц, или вроде того, на Ямайке, или на Бермудах, или еще где-то типа того, а потом вернемся домой в Брадкастер к 21 января. Это нам отлично подходит.

– Это мой день рождения, – говорю я.

– Да, – сказал Говард, – мы отпразднуем твой день рождения дома.

Тогда я говорю:

– На самом деле на тысячу фунтов ведь так далеко не уедешь, правда? А еще есть будущее. Сейчас ни у кого из нас нет работы. Надо нам начинать что-то подыскивать. Почему-то кажется неправильным отдыхать, не имея работы. Я имею в виду, отдыхать надо ведь от чего-нибудь, правда?

Я, должно быть, громко говорила, после шампанского, и после бренди, и – ох, забыла про пару бокалов джина с чем-то итальянским, с которых мы начали, – так как Говард сказал:

– Ш-ш-ш.

И тогда я заткнулась и просто хихикала. А Говард сказал:

– Эта тысяча фунтов – только начало, ясно? Ими надо воспользоваться. Я собираюсь их превратить, скажем, в сто тысяч, что составляет десять процентов от миллиона, тогда, я бы сказал, хватит.

– Ох, Говард, – строго сказала я, хоть и еще хихикала, – ты ведь не собираешься рисковать, правда? Ты ведь не собираешься проиграть деньги, правда?

– Не волнуйся, – сказал Говард и взял меня за руку, заметив, что она немножко холодная, взял ее своими обеими очень горячими руками, которые были горячими от жары в зале, а также от выпивки и еды. Но если у него руки были горячими, почему мои холодные? Женщины отличаются от мужчин. Я сказала это вслух, может быть, слишком громко, и захихикала.

Говард сказал:

– А теперь я собираюсь отвезти тебя обратно в отель.

– В постель, – говорю я и еще чуточку похихикала.

– Правильно, – сказал он, и глаза его как-то ярко блеснули, как бы сильно и триумфально. – В постель.

Как я уже говорила, Говард бывал очень-очень милым. Он заплатил по счету, не дав чаевых винному официанту, и мы отправились в постель.

Глава 10

Разбудил нас на следующее утро звонок телефона, и когда Говард ответил, то выяснил, это кто-то из «Дейли уиндоу» поджидал внизу в холле у входа и был бы очень рад, если б Говард мог пару минут выделить на интервью. Как я догадывалась, произошло вот что: портье или девушки в администраторской честным образом зарабатывали – может быть, регулярно – серебряк, давая «Дейли уиндоу» знать, какие интересные, знаменитые, или типа того, люди останавливаются в отеле. Разумеется, в этом отеле сроду не было по-настоящему больших людей – они всегда останавливаются в таких местах, где за апартаменты платишь пятьдесят фунтов, если не больше, – одна мелкота, те, кто выигрывает в лотерею, на телевикторине и прочее. Говард, по-моему, был немножко уставшим и чуточку сбитым с толку, потому что сказал очень тихо:

– Мы сейчас спустимся. – В самом деле, пора было вставать, уже минуло десять, а мы просто спали, как бревна. Говард одевался не так долго, как я, поэтому, когда был готов, сказал: – Я пойду вниз, в большой холл, закажу кофе, пока жду тебя. – Это было мило с его стороны, постоянная забота.

Во рту у меня была ужасная кислятина, и, конечно, зубной щетки не было, я намылила зубы мылом, чуть-чуть не стошнила, потом прополоскала весь рот и чувствовала себя просто жутко. Но я была храброй девушкой, так что оделась, накрасилась, тщательно причесалась, набросила шубу на руку и поехала в лифте вниз. Я была одна в лифте, спускавшемся с нашего этажа, а лифтер был иностранец, и пахло от него по-иностранному, сплошной чеснок, и он не сводил с меня глаз, полных Огромного Восхищения, даже немножко стонал и причмокивал языком, прежде чем остановился этажом ниже, впустив богатую толстую пару. Теперь можно было сказать, что и голова моя чуть-чуть побаливала.

Я вошла в холл и увидела Говарда, изо всех сил спорившего с молодым мужчиной в дождевике, а на столике стояли два посеребренных кувшинчика, с кофе и с горячим молоком, которые я заметила с большой радостью. Оба встали, когда я подошла, а потом снова сели, и Говард продолжал в пух и прах разносить того самого молодого парня. Молодой парень казался милым, с волнистыми черными волосами, редевшими на висках, и с какими-то затравленными глазами. У него был нездоровый вид, который я могу назвать только лондонским, очень бледный, болезненный, будто он жил на одних булках с сосисками из столовки. Я налила кофе, выпила, и мне стало на несколько тонн легче. Говард говорил:

– Наши стандарты рухнули ко всем чертям, и за это несут ответственность такие газеты, как ваша. Потворство, вот что это такое. Простое угождение самым низменным побуждениям всех ваших читателей.

– Включая вас, – сказал молодой человек.

– Да, – сказал Говард. – Я читаю ее. У вас есть какие-то возражения?

Молодой человек улыбнулся. Видно было, что Говард в то утро совсем сбился с толку и сам себе противоречит.

– Вовсе нет, – сказал молодой человек. – Как раз очень приятно. Вам никогда в голову не приходило, что, может быть, кое-кто покупает ее потому, что терпеть эту газету не может? Нас не интересует, почему ее покупают. Я хочу сказать, наше дело – ее продавать.

– Упадок, – сказал Говард. – Я имею в виду королевский английский. Сплошные «наверно» да «прямо сейчас», угождение тинейджерам.

– У тинейджеров деньги есть, – сказал молодой человек. – Мы им даем то, чего они хотят.

– Откуда они знают, чего хотят? Откуда хоть кто-нибудь знает? – сказал Говард. – Ну, если тебя просто тянет к сексу и к музыке легкого типа, к песням, от которых тошнит, а эти ребята все пальцами щелкают в каком-то дурацком экстазе, тогда… Я имею в виду, если вы так низко опускаетесь, обращаясь, само собой разумеется, к большинству, стало быть, большинство в основном дураки и просто типа животных.

– Это демократия, – сказал молодой человек. – То есть вроде того. Люди вправе иметь что хотят. Что, по-вашему, было бы лучше? Мы их обучаем, рассказываем, как себя надо вести, что думать и прочее; кто коммунист, кто фашист.

– Я-то думал, у вас есть обязанности, – сказал Говард в своей очень упрямой манере.

– У нас есть обязанности, – сказал молодой человек, – и они заключаются в том, чтобы давать читателям то, чего они хотят, то есть за что они платят.

– Сплошная чепуха, – пробормотал Говард. – Я только молю Бога, чтобы мог ясно выразиться.

– Вы вполне ясно выразились, – сказал молодой человек. – Ну, я на самом деле хотел бы узнать, что вы собираетесь сделать с выигранной тысячей фунтов.

– Я собираюсь превратить ее в сто тысяч, – сказал Говард. – Вот что я намерен попробовать сделать, и сделаю.

– Биржа? – спросил молодой человек.

– Нет, – сказал Говард. – Лошади.

Я ничего не сказала, и молодой человек тоже.

– В субботу ноябрьский гандикап, – добавил Говард.

– У вас есть какая-нибудь особенная система? – спросил молодой человек.

– Ну, – сказал Говард, – в своем роде. Это вопрос использования моей фотографической памяти, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Не вполне, – сказал молодой человек.

И Говард объяснил, что его мозги способны фотографировать, и, по-моему, молодой человек слушал с некоторым интересом. А потом сказал:

– Понял. Это многое объясняет. Я-то думал, вы изучали литературу. Из тех, кто любит книги. А теперь вижу, нет. Просто трюкач, вот и все. Как бы фокусник. Это ведь что-то вроде дефекта. По-моему, так можно сказать.

Похоже, теперь он готовился атаковать Говарда. Говард уже набрасывался на него, или, скорее, па его газету. Я налила еще кофе, потом кувшинчик опустел, поэтому я улыбнулась официанту, и он пулей понесся еще за кофе. Молодой человек писал в своем блокноте. Говард сказал:

– Знаю. Знаю. Знаю, – с каждым разом все громче. – Думаете, меня не тошнит от всего этого дела? Я просто часть всей этой поганой вонючей дряни. А вчера вечером, когда я отвечал на вопросы, причем на все правильно, у меня было такое чувство, словно на меня глядят из могил. Все те мужчины смотрели на меня как-то грустно, как-то с печалью и с жалостью. С бородами и в старых костюмах.

Я чуть чашку не выронила, когда Говард это сказал, потому что, конечно, как я уже говорила, в то же самое время на меня накатывало такого же типа чувство. Это какая-то там теле… чего-то такое (не телевидение), наверно, вы знаете, когда два очень близких человека могут одновременно сказать то же самое.

– Оскорбление, – сказал Говард. – Оскорбление в школе, когда мы их проходили, «Мельница на Флоссе», «Краткий Босуэлл»,[11] «Генрих IV», часть I, все это были наши учебники, мы их сплошь разрисовывали похабными картинками. И учителя были не лучше нас. А теперь оскорбление оттого, что ими просто воспользовались ради выигрыша тысячи фунтов. И от вас оскорбление.

Мне это показалось несправедливым, потому что молодой человек ничего не говорил про тех самых писателей и поэтов. Я заметила у него над губой небольшой прыщик с черной головкой, может быть, у него дома некому присмотреть, чтобы он респектабельно выглядел перед выходом утром на улицу. Поэтому я спросила:

– Вы женаты?

– Нет, мадам, – сказал молодой человек. И говорит Говарду: – Раз у вас такое чувство, почему попросту не отказаться от денег? Почему бы вам их не отдать какому-нибудь голодающему поэту или еще кому-нибудь?

– Я никого не знаю, – сказал Говард, немножко брюзгливо.

– Я знаю нескольких, – говорит молодой человек.

– Кроме того, – сказал Говард, – я намерен дать больше, чем деньги. Гораздо больше, чем деньги. Я все устрою для каждого по справедливости. Просто обождите, увидите.

Молодой человек скоро ушел, сказав, что надо ехать в Лондонский аэропорт встречать кого-то, как раз прибывающего, и тогда Говард мне говорит:

– Нам бы лучше вернуться в Брадкастер. Завтра ноябрьский гандикап, а еще куча дел.

Я на это ничего не сказала, Говард все всегда делал по-своему, но говорю, что голодная. Поэтому Говард позвонил на вокзал и узнал, что есть поезд в 1.05, а потом мы пошли есть какое-то смешанное жаркое, которого хватило бы и на завтрак, и па ленч. Я ела от всей души, а Говард почти не ел. Он глубоко задумался, бедный Говард, поэтому я оставила его со своими мыслями. Но сама свою порцию съела, а именно небольшой стейк, две сосиски, яичницу с помидорами, жареную картошку, и его сосиску тоже. Потом мы поехали в подземке на вокзал, разумеется, расплатившись по счету в отеле, Говард выглядел немножко неряшливо, не побрившись, а на воротничке у него видна была лондонская грязь. (Лондон по-настоящему грязный город, гораздо хуже Брадкастера.) На вокзале Говард купил мне журналы – «Вуменли», «Фимейл» и «Мать и дитя», хотя для чего он последний купил, не пойму. Себе он купил «Уиннинг пост», «Рейсинг таймс»[12] и маленькую книжечку под названием «Энциклопедия Коупа для любителей скачек». На этот раз мы сели в вагон второго класса, как дураки, потому что Говард купил два билета первого класса туда и обратно, а не в один конец. Такова сила привычки, а фотографические мозги Говарда, видно, были очень заняты. Мы опомнились от своей глупости только с приходом мужчины, который проверял билеты, перед самым Кру, и, разумеется, были вынуждены перейти в вагон первого класса, хоть и на своем месте было вполне удобно. Я не хочу сказать, что действительно были вынуждены, только иначе деньги были 6 потрачены совсем впустую. И все время, во втором классе и в первом, Говард листал свою книжку, газеты, то и дело закрывал глаза и шевелил губами, как бы молился, но это были просто клички лошадей, в любом случае, насколько я могла сказать.

Глава 11

Когда мы вернулись обратно домой, я собрала нам чего-то поесть, а Говард развел огонь, так как холод был адский. А когда мы запаслись тостами с готовыми бобами и чайником чаю, то Говард сказал:

– Я намерен за это взяться. Разумеется, может быть и провал, однако может быть и успех. Если успеха не будет, что скажешь?

– Ничего не скажу, – сказала я. – Оставляю все это тебе.

Он поцеловал меня за это. Потом закрыл глаза, как бы от боли, и начал перечислять имена лошадей:

– 1936, Ньютаунский Форд. 1937, Солитер. 1938, Папагено. 1939, Наставник. – Это были победители манчестерского гандикапа. – 1954, Покинутый. 1955, Стремительный. 1956, Парень из Трентэма. 1957, Голосистый. – А я проверяла имена по книжке, и он, разумеется, был абсолютно прав. Мне приходилось все время напоминать себе: это не ум, Говард просто таким уродился. Молодой человек из «Дейли уиндоу» назвал это дефектом, так оно и было на самом деле. Потом Говард сказал: – Теперь пора переходить к завтрашним участникам. – А потом прочитал список в газете, и уже просто всех знал, вот так вот, так как сразу сумел перечислить. А потом говорит: – Теперь трудное дело. Теперь мне надо вообразить эту самую «Энциклопедию Коупа для любителей скачек» за будущий год. Теперь мне надо закрыть глаза и увидеть вот эту страницу со всеми победителями разных лет, а в конце списка победителя этого года.

– Ох, это сумасшествие, – говорю я. – Просто полное безумство.

– Всё безумство, – сказал Говард. – Сумасшествие, и безумие, и одна пакость. Только это недолго продлится. – Потом крепко зажмурил глаза, сделал типа попытки. – Ничего хорошего, – сказал он. – Просто ничего не вижу. – И весь вечер пытался и так ничего не увидел. Видел только прошлогоднего победителя в конце страницы и без конца ругался, бедный котик, потому что ему не давали увидеть победителя этого года.

– Брось пока, – говорю я. – Дай мозгам отдохнуть. Не старайся заставить. Заставлял мужик свинью, а она сдохла.

– Чего он ее заставлял делать?

– Не знаю я. Просто так говорят. Брось, давай телик посмотрим. – Я включила ТВ, и мы сели смотреть, Говард очень мрачный. Шел в тот вечер один старый фильм, очень плохой, про войну в пустыне, мужчины насвистывают «Лили Марлен», танки, противотанковое оружие, Роммель, очень скучно и старомодно. Я хочу сказать, хватит нам своих проблем и без напоминания о проблемах других людей в прошлые времена.

– Эль-Аламейн,[13] – ни с того ни с сего громко вслух сказал Говард. – Вот оно. Это дает мне подсказку. – Тут он выключил ТВ, начал нашаривать на стене выключатель, сказав: – Теперь надо мне посмотреть, – зажмурился, чтоб лучше видеть, а потом говорит: – Все в порядке. Вот и победитель.

– Который? – спросила я.

– Дальнамейн! – крикнул Говард. – Вижу ясно, как не знаю что, просто черным по белому, в конце страницы. Сказано, Дальнамейн, жокей Дж. Гринуэй. Тренер…

– Плевать на все это, – говорю я. – Сколько ты собираешься ставить?

Он открыл глаза, посмотрел на меня, как на чокнутую, и сказал:

– Много. Всю тысячу.

– Твой букмекер возьмет столько?

– Возьмет, – сказал Говард. – Только обрадуется. Видишь ли, он их распределит по другим букмекерам на случай, если вдруг проиграет. А он, разумеется, проиграет. Только не знает этого. – И начал шебаршить газетами по всему дому, выискивая ставки и всякую всячину. – Аутсайдер, – сказал Говард, – вот кто эта лошадь.

– Ох, поосторожнее, – говорю я. Как бы умоляю. Все это было жуткое сумасшествие, иначе не скажешь, вот именно. – Не ставь сразу столько. Поставь половину. Оставим пять сотен. Риск жуткий.

– Никакого жуткого риска, – сказал Говард как бы высокомерно. – На самом деле это ведь не наши деньги. Я хочу сказать, я их по-настоящему не заслужил. У меня просто такие мозги. Ну, если б дело касалось какого-нибудь старого бедолаги профессора в одних лохмотьях, человека, который читал эти книжки и все про них знает… Но это ведь просто мои мозги, мне это на самом деле не стоило никакого труда. Проиграем так проиграем. На самом деле ничего не потеряем.

С бедным Говардом ничего нельзя было поделать, он все должен быть делать по-своему. Он любил меня всей душой, снова и снова показывал и доказывал это, но должен был делать по-своему то, что знал, по его утверждению; и поэтому я это дело вот так и оставила. В конце концов, завтра снова могу пойти в супермаркет без всяких проблем, Говард тоже вполне способен найти работу, особенно теперь, став таким знаменитым. Даже мог пойти на сцену, Чудо Памяти, как говорится. Не о чем было по-настоящему беспокоиться, но я никак не могла отделаться от мысли, какая это будет потеря, все деньги в трубу вылетят.

На следующее утро Говард ушел рано в своем самом лучшем пальто. Вернулся не раньше середины дня, войдя, как-то мрачно кивнул и сказал:

– Возникли небольшие проблемы, как ни странно может показаться, но теперь все в порядке.

– Значит, все поставил? – говорю я.

– До последнего пенни. – Он снова кивнул.

Ну, в тот день на обед у меня были рыбные палочки, по пять штук на каждого, и я сделала чипсы, но никто из нас особо не ел. В один момент во время обеда Говард вдруг зажмурился и говорит:

– По-моему, там было сказано Дальнамейн.

– Уже слишком поздно, – напомнила я. И заварила чай, очень крепкий.

Скачки были в 1.55, их, конечно, показывали по ТВ, поэтому примерно в 1.30 мы сели перед ним, сердца наши стучали, как бешеные, и я спросила:

– Какую тебе ставку сказали?

– Двадцать восемь к одному, – сказал Говард.

29 000 фунтов, подумала я про себя. Это слишком много для людей нашего типа, и я себя стала немножечко лучше чувствовать насчет проигрыша, теперь точно зная, что Говард поступил неправильно и сам не очень-то рад, можно было сказать, – он тянул сигареты одну за другой как бы с какой-то жаждой. И все это время голос комментатора на ипподроме бубнил про эту лошадь, и про ту лошадь, все они для меня одинаково выглядели. Экран наш семнадцати дюймов, прыгавший и заносившийся снегом, когда мимо по улице проезжали машины, был сплошь забит лошадьми, они ржали и бегали туда-сюда рысью, или чем-то еще.

– Вон, – мрачно сказал Говард. – Вон та черная лошадь. Тот самый Дальнамейн. Молю Бога, чтоб я правильно сделал. – И начал грызть ногти, я всегда ненавидела эту привычку и поэтому выдернула у него изо рта его пальцы. Он что-то пробормотал, тут все лошади встали по стартовым номерам, а потом побежали.

Комментатор нам все рассказывал таким тоном, как у какого-нибудь проповедника в церкви, хотя очень быстро, на одной и той же ноте:

– А он то-то и то-то, то-то и то-то, то-то и то-то, и то-то, и то-то. А он то-то и то-то, то-то и то-то, то-то и то-то, и то-то, и то-то, – делая глубокий вдох перед каждым новым «а» и все больше и больше волнуясь.

Происходило же вот что: Новый Боец впереди, Мшистая Морда, Пантофель, Солнечный Восход и Сабо позади, Ветреный Кряж в хвосте, что бы это ни значило. За семь фарлонгов до конца Красавчик Весельчак обошел Нового Бойца, Солнечный Восход, Первичный Двигатель и Сабо. Потом последний поворот, и маленькое преимущество получил Первичный Двигатель, потом вышел Пантофель, осталось два фарлонга, Пантофель впереди на корпус.

– Давай, Дальнамейн, – абсолютно неожиданно завопил Говард, и мы оба ударили кулаками по своим коленкам, комментатор очень быстро тараторил все на той же одной ноте, а Говард вопил: – Давай, Дальнамейн, сукин ты сын! – Дальнамейна пришпорили, вперед вышел Ветреный, потом пошли последний фарлонг, и Дальнамейн стал лидером, прямо за ним Ветреный, Дальнамейн все держался, и вот финишный столб. Дальнамейн обошел Ветреного на голову, как говорится, и мы с Говардом даже не знали, то ли нам прыгать и расколачивать мебель, то ли попросту отключиться как бы в онемении.

Вот что я сказала:

– Пожалуй, пойду заварю чашку чаю. – И пошла заваривать, а Говард выключил телик и просто сидел там с разинутым ртом, глядя в его большой квадратный молочный ослепший глаз. Прихлебывая чай, что нам было необходимо, уж можете мне поверить, Говард сказал:

– Двадцать восемь тысяч фунтов, вот сколько это будет. И вот что я сделаю: половину положу в банк на время, а на другую буду играть, скажем, неделю, и если чуточку повезет, то нам хватит на то, что задумали.

– Тысячу ты получишь обратно, – напомнила я. – То есть ту, что поставил. Знаешь, букмекер отдаст ее тебе обратно.

– Ох, да, – сказал Говард. – Я про это все знаю, но ту самую тысячу я получил ведь за то, что как будто все знаю про книги и всякие такие вещи, так что я ее отдам.

– Кому? – спросила я, давно перестав удивляться любому слову и делу Говарда.

Ох, отправлю тому молодому парню из «Дейли уиндоу». Он сказал, будто знает кучу писателей и поэтов, и тому подобное, которые почти с голоду умирают. Это самое меньшее, что я могу сделать.

– Ты ничего такого не сделаешь, – сказала я чуточку злобно. – Он про тебя в газете так ничего и не напечатал. Он для тебя ничего не сделал.

– Это же не ему, – сказал Говард. – А какому-нибудь поэту, что живет на чердаке, пишет свои стихи, которые никому не нужны, и почти с голоду умирает.

– Откуда ты знаешь, что можно ему доверять и он отдаст деньги кому-нибудь, кто их заслуживает?

– Он кажется порядочным молодым человеком. Смотри, он мне карточку дал. – И Говард вытащил из кармана карточку, на которой было напечатано: «Альберт Ривс, „Дейли уиндоу“. – Я хочу сказать, – сказал Говард, – это ведь справедливо, правда? Вроде расплаты со всеми теми самыми мертвыми старыми поэтами и писателями, и тому подобное, которых никто из нас никогда не читал. Это самое меньшее, что я могу сделать. Тогда я буду чувствовать себя свободней, если ты понимаешь, что я имею в виду. У меня больше не будет никаких обязательств.

Еще что-нибудь говорить не было смысла; в любом случае, мы теперь спорили просто из-за жалкой тыщи монет, когда у нас столько денег, что мы даже не знаем, куда их девать, – я, в любом случае, – а Говард рассуждает о том, чтоб еще больше сделать. Лучше всего было мне перестать спорить, думать, планировать и как-нибудь заняться чаем. Конечно, не попросту чашкой чаю, а что-нибудь приготовить, разогреть те самые рыбные палочки, которые мы съесть не смогли, облив их теперь чуточкой томатного кетчупа. К чаю пойдет отлично.

Глава 12

Следующая неделя, как вы легко можете себе представить, была здорово хлопотливой, начиная с воскресенья, когда нам, конечно, пришлось пойти повидать моих маму и папу и сказать, мы им дарим подарок, чего б они ни пожелали для дома, и они подумали про холодильник, так что мы сказали, посмотрим. Это было утром. Днем Говард отправился навестить свою тетку, просто сам по себе; я понятия не имела, что он ей сделал, но догадывалась, что дал чек, а на сколько, понятия не имела, и не расспрашивала. Теперь я увидела смысл счета в банке, открытого Говардом год-два назад, на котором у нас до сих пор ничего не было на самом деле. Я всегда говорила: «Мы получаем зарплату и тратим зарплату. А ты платишь банку комиссионные и всякую всячину, пока банк ничего не делает, чтобы их заработать». А он всегда говорил: «Так полагается. Кроме того, в один прекрасный день банк нам в самом деле понадобится, попомни мои слова». Разумеется, мне никогда и не снилось, что так будет на самом деле, однако вот оно, большое, как жизнь, причем вдвое прекрасней, а Говард был прав, как всегда.

Вечером в воскресенье пришла Миртл со своим мужем Майклом, Говард, конечно, не хуже меня видел, чего им надо, хоть и был занят газетами про скачки, на кого надо ставить на следующей неделе. Миртл с чувством, захлебываясь, говорила, как все это было чудесно, мы, конечно, ни слова не проронили про то, что Говард уже сотворил со своей тыщей монет, точно так же, как маме, папе и тетке Говарда, хотя думали, скажем попозже, когда Говард доведет до конца свой так называемый план. На самом деле Миртл с Майклом были лишь первыми из людей, которые начали к нам заглядывать, а раньше никогда не заглядывали, и мы этим немножко пресытились, хотя Говард сказал: «Всего этого следовало ожидать. Такова человеческая натура, вот и все». Огдены, Мейзи Бауэр, разведенка; Джек Брейнтри, Лиз Бамбер со своим будущим мужем, еще куча других, и все вежливо попрошайничали, но мы им давали только чашку чаю с имбирным печеньем.

В понедельник утром Говард написал тому самому молодому парию из «Дейли уиндоу» письмо, сообщая, что вкладывает кроссированный чек на 1000 фунтов, которые надо использовать в помощь голодным поэтам и тому подобное, по чтоб без всякого паблисити. Говард сказал, после этого он себя лучше чувствует, говорит, духи мертвых писателей и поэтов, которых он так бесстыдно эксплуатировал (его собственные слова), могут теперь спать спокойно. Ох, Говард был странный парень, но было видно, чего он добивается в своем роде. Потом он отправился делать ставки на лошадей, хотя теперь возникла проблема, пришлось открывать счета у других букмекеров в городе, Джордж Уэлбек (Уэлбек Никогда Не Обманет) явно не собирался слишком радостно встречать Говарда после ноябрьского гандикапа, да ведь если кому-то не нравится, когда его клиенты выигрывают, зачем вообще браться за этот бизнес? В любом случае, я из-за этого вдруг подумала про то, про что не подумал Говард, и говорю ему:

– Ты еще не получил от Уэлбека деньги. А рассылаешь кругом чеки на тыщу монет. Может быть, ты немножко вперед забегаешь?

А он мне подмигнул и сказал:

– Выплата после субботы. Я пролонгировал тот самый чек, понимаешь?

Я тряхнула головой, не вполне понимая значение этого слова, но все предоставила Говарду, как обычно. Говард всегда лучше знал, бедный мальчик. Итак, утро понедельника было хлопотливым для него утром, он все бегал к другим скаковым комиссионерам в Брадкастере и открывал у них счета. А теперь я вам расскажу, на каких он ставил лошадей, и на каких скачках, и сколько всего выиграл, то есть что припомню. Я его никогда не спрашивала, какой он использует метод, только знала, не тот, что на ноябрьском гандикапе, так как подобные мелкие скачки не попали бы в «Энциклопедию Коупа». Может, тыкал булавкой, не знаю, или раздобывал информацию изнутри, или еще что-нибудь, потому что весь день пропадал, прибегая домой где-то в пять, с виду как бы порозовевший. Если б он пил, то я просто не знаю, где именно; никогда не хамил, это точно, был еще ласковей, чем обычно, если такое возможно.

Ну, в понедельник скачки шли в Бирмингеме, и Говард в час дня проигрался, поставив на победу Благородного Бойца, а тот пришел четвертым, а бежали всего четыре. Но в час тридцать была сделана ставка на Кочана туда и сюда, и Кочан пришел третьим при 100-9. В два часа было поставлено на Ладиньяка туда и сюда при ставке 33-1, и он пришел вторым. В два тридцать было поставлено на Горный Склон как на победителя, и он пришел третьим. Но в три часа Говард по-настоящему преуспел. Он поставил на Зимний Буран и Гидранта туда и сюда (причем много, сколько именно, он мне так никогда не сказал, только должно быть много), и Зимний Буран пришел первым при 6–1, а Гидрант третьим при 8–1. К тому же те бега были очень крупными. В три тридцать была ставка на Эйрский Огонь туда и сюда, и он пришел третьем при 33-1, жокей Т. Брукшоу. Когда Говард явился домой, я спросила, сколько, по его подсчетам, он выиграл за весь день (или проиграл, я ж не знала, какие там ставки), и он начал проделывать очень странные вещи, как будто нализался. Приложил сбоку палец к ноздре, немножечко шатаясь. Поэтому я дала ему чаю (с банкой почек в подливке с картофельным пюре) и ничего больше не спрашивала, а он лег в постель в полдевятого и вовсю захрапел.

Ну, на следующий день Говард ничего не ставил, не знаю почему, в Бирмингеме ведь были большие скачки, насколько мне известно. Но у него была какая-то собственная странная система. В среду шли мелкие скачки в Ворчестере на тяжелых беговых дорожках, и в час Говард поставил на Крестик туда и сюда, и он пришел вторым при 100-7. В час тридцать он поставил на победу Верескового Оврага при очень плохой ставке 5–2, но сказал, в целом выставил около шестисот монет в общей сложности, так что это была симпатичная маленькая победа. Теперь я получила понятие о величине ставок, однако не забеспокоилась, потому что мы мило ухнули бы четырнадцать тысяч, если 6 Джордж Уэлбек, который никогда не обманывает, вдруг решил обмануть. Но Уэлбек был для этого слишком большим человеком, крупные букмекеры никогда не проигрывают, а также не обманывают, и Джордж Уэлбек на самом деле следовал своему девизу с тех самых пор, как впервые совсем по маленькой занялся этим бизнесом. Так что деньги были вполне в сохранности, нам никогда в жизни даже не снилось так много денег. Так или иначе, в два часа в Ворчестере Солнечный Город пришел последним, а Говард ставил на его победу. Но в два тридцать он ставил на фаворита, а именно на Весеннего Птенца, жокей С. Меллор, при ставке 5–2. Похоже, теперь, к нему шла удача, так как он получил в три часа еще одного победителя, Железного Бойца, при 100-9, Мальчик Бруксби в три тридцать пришел вторым при 20-1, и по этому поводу Говард сказал только то, что у пего тут «пакет».

В четверг Говард ничего не делал, сконцентрировав все, по его выражению, на пятнице и на субботе той самой недели, в пятницу были скачки в Сандауне. Дарджент в час пришел первым при 20-1, и Говард сыпал проклятиями, так как ничего на него не поставил. Потом до двух тридцати у него не было ни побед, ни платных мест, пока Непробиваемый Вал не пришел третьим при 6–1, но он снова сыпал проклятиями на Огнедышащий Пулемет, который пришел первым при 100-9 и на которого он едва не поставил. Однако у него не было настоящих причин сыпать проклятиями и ворчать, потому что очистился, по его выражению, симпатичный пакетик на Серебряном Куполе, который пришел в три часа первым при 20-1. В субботу утром Говарду посыпались письма, все с чеками, но он мне показал лишь одно, от Джорджа Уэлбека, причем вы с трудом бы поверили своим глазам. 29 000 фунтов, ясно как день. Говард взглянул на прочие чеки и говорит:

– Вполне удовлетворительно, только мы еще не закончили. – А потом, когда позавтракал – немножечко поздно, потому что в субботу, – он отправился в банк в своем лучшем пальто.

Вернулся лишь к обеду, а я, зная, что во второй половине дня в Сандаун-Парке, Ньюкасле и Донкастере большие скачки и что это последний день, когда Говард ставит на лошадей, не стала готовить к обеду особенно много, просто банку лосося с пюре из картошки, и никто из нас даже не мог особенно есть, как в прошлую субботу, но, конечно, дела были теперь не такие плохие. Некоторые скачки показывали по ТВ, только Говард сказал, что не хочет смотреть, это слишком выматывает, с него вполне достаточно потом послушать по радио результаты. Сказал, ляжет в постель, потом спустится, когда пойдут спортивные новости. Не знаю почему, но коротенькая мелодия марша, которую крутят по радио перед спортивными новостями, па мой слух, один из самых унылых на свете мотивов. Непонятно, зачем это надо? Есть как бы что-то ужасно печальное в пяти часах субботнего зимнего дня, не могу объяснить. Но когда Говард спустился послушать про результаты скачек, доложу вам, что нечего было особо печалиться. На некоторых скачках он немножечко проиграл, но в Сандауне в три часа поставил на Меч, который пришел первым при 100-9. Азартный Боец пришел вторым при 13-2 в Ньюкасле на Медбернских скачках с препятствиями для новичков, а Говард на него поставил туда и сюда. В скачках с препятствиями в Олнвик-Касл победителем стал Джон Ди при 20-1, но после этого в Ньюкасле больше не повезло. Впрочем, лучше всего у Говарда получилось в Донкастере, где в час победил Королевский Спрей при 100-7, Скряга в три часа пришел вторым в повторных скачках с препятствиями, 11-2, а Жемчужный Кулон на тех же самых скачках был третьим, 33-1. Вот так вот.

– Хорошо, – сказал Говард.

– Ну, как наши дела, любимый? – спросила я.

– Я все это обработаю, – сказал он, – когда буду пить чай.

– Чай еще чуточку не готов, – говорю я. – Я приготовила рыбные котлеты из банки лосося и остатков картофельного пюре, только их еще надо поджарить.

– Хорошо, – сказал он. – Сейчас грубо прикину, пока ты готовишь чай. – И я пошла на кухню жарить рыбные котлеты, на самом деле ни о чем не думая по-настоящему, немножечко отупев насчет всех этих денег, неспособная все это по-настоящему осознать. Пока я накрывала на стол, Говард сидел у огня в своем кресле, положив на колени свой кейс вроде столика, и записывал на бумажке свои победы. Он шевелил губами и слегка хмурился, но я не говорила ни слова. А когда принесла чайник с рыбными котлетами, говорю:

– Чай, любимый, – а он сказал:

– Минутку.

Я села, стала намазывать кусок хлеба маслом, потом полила свои рыбные котлеты (по две на каждого) соусом «Оу-Кей», а потом Говард сказал:

– Готово, только помни, что грубо; может быть, тут есть пара ошибок, однако я сделал… в том числе то, что отнес в банк нынче утром… я сделал…

– Ну, – говорю я.

– …я сделал, – говорит Говард, – чуть меньше восьмидесяти тысяч. Чуть меньше восьмидесяти тысяч монет, вот так вот. – И нахмурился.

– Ох, Говард, – говорю я, открыв рот, и показывая, какая у меня там еда, и глядя на него так, точно он сделал что-то плохое. – Ох, Говард.

– Скажем, приблизительно семьдесят девять тысяч, – сказал Говард, – просто ради осторожности. – И слегка кивнул, по-прежнему хмурясь. – Я рассчитывал приблизительно на сто тысяч, но, наверно, сойдет и так.

– Ох, Говард, – снова сказала я. Кажется, и не могла ничего больше сказать. А потом говорю: – Иди пей свой чай.

– Конечно, – говорит он, – если б ты захотела, чтобы я дошел до отметки в сто тысяч, это можно было бы сделать без всяких проблем.

– Не искушай судьбу, – говорю я. – Семьдесят девять тысяч фунтов – жуткая куча денег. Чертовская куча денег. Что мы собираемся с ними делать?

– Мы их собираемся тратить, – сказал Говард. А потом сел пить чай. – С виду очень милые рыбные котлеты, – сказал он.

Глава 13

Не стану со всеми подробностями рассказывать про обсуждения и планы, про споры и предложения, про то, как мы лежали в постели без сна, потом спали, ворочались, ерзали, отчего падали одеяла, и мы снова и снова от холода просыпались; и про то, как скурили больше сигарет, чем я за всю свою прежнюю жизнь; и про стоявшие на тумбочке возле Говарда бутылки «Гранд Марнье», «Дюбонне», «Инвалид Порт», испанского шерри и прочего, которые мы выпили, в результате чего я теперь, став как никогда в своей жизни богатой, также и чувствовала себя как никогда в жизни плохо. Я все твердила Говарду, надо нам быть поумнее, отложить кое-какие деньги на черный день, а он говорил ладно, но не совсем от чистого сердца и с какой-то хитрецой.

– В любом случае, – сказал он, – есть одна вещь. Ты согласна, что было б хорошей идеей немножечко отдохнуть, оказаться в каком-нибудь месте чуть поближе к солнцу, чем Англия, ведь, похоже, зима грядет адская?

– Ну, – говорю я, – Рождество приближается, правда? Как-то неправильно ехать на Рождество отдыхать, правда? Я никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь так когда-нибудь делал. В любом случае, люди нашего класса. – И я мысленно видела магазины, сплошь залитые светом, ребятишек с воздушными шариками, милый холодный и теплый запах Рождества и нас от всего этого вдалеке.

Говард взбеленился и говорит:

– Нашего класса? Люди нашего класса? Мы не в том классе, где были всегда, моя девочка, ничего даже похожего. Мы теперь в классе, который известен как денежный, и нам надо вести себя так, точно мы делаем в жизни последнее дело. – Потом он немножко смягчился и говорит, что можно прелестнейшим образом провести Рождество далеко от Брадкастера, просто вдвоем, с прелестнейшими в мире подарками, и с шампанским, и с танцами под тропической луной, и под звездами, и под пальмовыми деревьями, что колышутся под душистым бризом; очень романтическая идея, как в кино в те времена, когда было подобного типа кино и когда люди обычно ходили в кино. Однако я сказала:

– Рождество неправильно проводить на жаре. Это просто вообще будет не Рождество, правда? Я хочу сказать, само собой разумеется, на Рождество должен быть холод, правда?

И тут Говард со своими фотографическими мозгами принялся рассуждать насчет дневных температур в Вифлееме, когда родился Иисус, и что я консервативная или законсервированная, или какая-то там. А я снова и снова твердила, что Рождество без холода не было бы Рождеством, пока Говард почти совсем не сдался. В конце концов решили мы вот что: мы поедем в Америку, на самолете, и остановимся на Рождество в каком-нибудь большом отеле, или еще где-то, в Нью-Йорке, а потом, после Рождества, полетим, поплывем, или еще что-нибудь, на Карибы. Говард мне нарисовал на бумажке идеальный рисунок Америки со всеми островами, прямо из своих фотографических мозгов, показав, что имеет в виду под Карибами, чего я раньше никогда как следует не понимала.

Ну, вопрос был не такой простой, как в кино, где звонят в аэропорт, спрашивают, есть ли рейс на Нью-Йорк, и в ответ слышат: «Да, сэр, отправление через тридцать минут, только-только успеете». Для людей нашего класса трудностей оказалось гораздо больше. Во-первых, пришлось получать паспорта, на что ушло какое-то время. Потом надо было улаживать всякие вещи с агентами из туристического агентства «Джеспонс уорлд тревел» на Хай-стрит в Брадкастере, мимо которого я сто раз пробегала, но внутри никогда не была. До чего увлекательно было просматривать проспекты с картинками, где на тропических пляжах, абсолютно желтых, лежали абсолютно красные мужчины и женщины в солнечных очках, и с картинками, где были мосты типа детского конструктора «Меккано», и старые церкви, и небоскребы. Я все предоставила Говарду, а Говард мне предоставил только покупку нарядов в очень хорошем торговом центре в Брадкастере из трех больших магазинов не хуже любых лондонских, причем с очень хорошей одеждой. Говард сделал вот что: дал мне целую чековую книжку, пустую, если не считать его подписей, так что оставалось лишь вписывать сумму, уплаченную в каждом универмаге, а потом мне присылали покупки, сразу после клиринга чека, что бы это ни значило. Ну, как вы догадались, я потрясающе провела время. Купила платья для коктейля, костюмы, спортивные костюмы, чулки, обувь, белье. А еще сумочки и три дивных вечерних платья, сплошь пенистые и разорительные. Когда я опять встретилась с Говардом, тоже делавшим кое-какие покупки, только для себя, и рассказала ему, что купила и что все это пришлют, он сказал:

– А где шуба из норки?

Я на него взглянула, немножечко открыв рот.

– Но это невозможно, – говорю я. – Шуба из норки стоит тысяч и тысяч. Норковые шубы не для таких, как я.

Говард чуть не взбесился, выпихнул меня на улицу и говорит:

– Для, для, для. Ты получишь норковую шубу, слышишь? Ту самую, что стоит тысяч и тысяч. Слышишь? – И как бы заплясал в ярости прямо на улице, так что люди оборачивались и таращились на него.

И я пошла к меховщикам у Эйнштейна, и они пережили сильнейшее потрясение в жизни, когда я сказала, что хочу шубу из норки во всю длину, как носит королева. Доложу вам, это их пробудило от спячки, они даже свой чай расплескали, а одна девушка перевернула чашку. Они даже вывели из холодного склада маленького человечка, милого маленького еврейчика с кольцами и с курчавыми волосами там, где не было лысины, и он завертелся вокруг меня с поклонами, все никак не мог перестать. Дело кончилось тем, что достаточно хорошей на складе не оказалось, но они позвонят в лондонский филиал и с большим удовольствием придут к нам домой, принесут несколько на примерку. И меня с поклонами проводили оттуда в большом возбуждении.

Ну а когда мы вернулись домой, пробегав целый день по магазинам, то обнаружили поджидавшего у порога мужчину. Мы не слишком-то хорошо его разглядели, а он говорит:

– Мистер Ширли? Это вы – мистер Ширли, покровитель искусств?

Говард из этого не особенно много понял, однако сказал:

– Минуточку, – потом открыл парадную дверь и спросил: – В чем дело? Лучше заходите.

Ну, тот самый мужчина зашел, и теперь, на свету в коридоре, мы его ясно увидели. Это был молодой человек с жестким типом лица, без пальто, в одном толстом пуловере по горлышко, отчего я подумала, что на нем нет и рубашки. Это был темноволосый молодой человек с темными кругами под глазами и с каким-то обвисшим ртом. Волосы не совсем длинные, но прямой длинный чуб спереди все время свешивался на глаза. Лицо очень желтое, с виду довольно грязное. Но улыбка у него была очень милая. На нем были фланелевые штаны, которые показались мне чересчур легкими для зимы, а вдобавок они были грязные, в пятнах, и обувь у него тоже была грязная.

– Ну, – сказал Говард, ведя того самого молодого мужчину в гостиную, – по какому вы делу пришли? – Говард думал, что это, наверно, из туристического агентства или из какого-нибудь магазина.

– Я хотел сказать, что вы правильно распорядились своими деньгами, мистер Ширли, – сказал молодой человек. – Я их вчера получил. Девятьсот фунтов. Обещаю, я вас не разочарую.

– Девятьсот? – с удивлением говорит Говард. – Ох, ясно. Но, – опять с удивлением говорит он, – ведь я посылал чек на тысячу.

– Сотню Берт Ривс оставил себе, – пояснил молодой человек. – Сказал, что в действительности сделал дело агента и взял себе десять процентов комиссионных. О, кстати, меня зовут Редверс Гласс.

Говард был вынужден попросить, чтоб он еще и еще повторил это имя, пока не уяснил. Я подумала, странное имя, хотя на самом деле почему бы ему и не быть настоящим, никаких причин на то нету.

– Ну, – сказал Говард, – очень мило с вашей стороны приехать сказать спасибо, так сказать, лично.

– Не так сказать, – сказал тот самый Редверс Гласс. – Это действительно лично я. – Я подумала: это немножечко грубо, однако Редверс Гласс говорил с такой милой улыбкой, что никак нельзя было обидеться. – Я пишу историю своей жизни, – сказал он, – В стихах. Девять сотен как раз очень кстати.

– Очень рад, – сказал Говард. – Слушайте, знаете, вам ведь нечего было проделывать такой путь, чтобы просто спасибо сказать. Вполне можно было письмо прислать или еще что-нибудь.

– Я подумал, – сказал Редверс Гласс, а мы очень глупо все так же стояли в гостиной, мы с Говардом все так же в пальто, – подумал, поеду, реально своими глазами увижу того, кто покровительствует искусствам. И, – сказал он, оглядываясь вокруг, – живет в муниципальном доме. С самой, – сказал он, неожиданно повернувшись ко мне, – что ни на есть очаровательной женой, если, конечно, это ваша жена.

– Слушайте, – говорит Говард, готовый разозлиться.

– Я хочу сказать, – сказал тот самый Редверс Гласс, – что она может быть вашей сестрой, нареченной или кем-то подобным. – Тут он как бы поклонился, весь расплылся в улыбке, и я чуть-чуть хихикнула.

– На какой поезд вы думаете успеть? – спросил Говард. – Вы, наверно, хотите пораньше вернуться в Лондон.

– В Лондон? – сказал Редверс Гласс, словно Лондон был дурной привычкой или типа того. – О нет, не в Лондон. Если в провинции могут найтись покровители искусств, именно в провинции мне и следует быть. Если Брадкастер порождает людей вроде вас, бескорыстных жертвователей на благое дело, Брадкастер – того рода место, которое я так долго искал. Никто в Лондоне никогда не поможет, никто, нет, совсем никто. – И он снова мне улыбнулся. Лет ему было, наверное, столько же, сколько и Говарду.

– С Брадкастером все в порядке, – сказал Говард. – Ничего особенно плохого в Брадкастере нету. Можно сделать и кой-что похуже, чем немножечко пожить в Брадкастере. – Он все время не сводил глаз с Редверса Гласса, как бы взвешивая его. – Есть в Брадкастере пара хороших отелей, «Ройял», «Джордж», «Висячая лампа».

– Что висячая?

– Лампа. А еще «Белый лев», четырехзвездный отель.

– Люди, подобные мне, не останавливаются в отелях, – сказал Редверс Гласс и как бы весь съежился, будто хотел показаться совсем замерзшим и маленьким. – Люди моего класса. Может быть, люди вашего класса останавливаются в отелях, но я и подобные мне – нет. – И он обернулся ко мне, очень быстро тряся головой, и от этого губы его затряслись – бр-р-р. И тогда я сказала:

– Что ж, давайте-ка лучше все выпьем по чашечке чаю. Холод сегодня адский, – и пошла его готовить. А Редверс Гласс говорит:

– Очень крепкий, пожалуйста. Я люблю очень крепкий.

– Получите такой, – говорю я, – какой я люблю. Что за наглость. – Но не могла удержаться, немножечко про себя усмехалась, шагая на кухню. Нечасто увидишь в Брадкастере людей вроде этого Редверса Гласса. Нечасто увидишь поэтов и тому подобное. Когда чайник вскипел, я выложила на тарелку немножко бисквитов, а еще вытащила из банки ореховый кекс, который купила неделю назад, но его ни Говард, ни я особенно не любили, потом заварила чай и понесла все в гостиную.

Говард как раз говорил тому самому Редверсу Глассу:

– Вы самозванец проклятый, вот кто, и я, будь я проклят, собираюсь вас вышвырнуть прямо па улицу. – А увидев меня, говорит: – Этот тип называет себя поэтом и писателем, я его попросил процитировать что-то свое, просто чтоб посмотреть, настоящий ли он, а то, что он процитировал, вообще не его. Это из «Посвящается его скромной любовнице» Эндрю Марвелла, 1621–1978. Он думал, я не знаю, думал, мы тут все дураки распроклятые.

Редверс Гласс улыбнулся мне и подмигнул, пока Говард его разносил в пух и прах, и сказал:

– Это просто проверка.

– Проверять меня не ваше дело, – рявкнул Говард. – Это я должен вас проверять, большое вам спасибо.

– Не за что, – сказал Редверс Гласс. – Ореховый кекс восхитительно выглядит. Мне, пожалуйста, по-настоящему большой кусок. – Я только обрадовалась, так как Говард его ничуточки не любил, и я тоже. И Редверс Гласс набил полный рот ореховым кексом и сказал Говарду что-то типа: – Шам-шам-шам. – А когда проглотил, говорит: – Вы – один из очень немногих когда-либо виденных мною людей, сумевших раскусить мой небольшой обман. Вы действительно удивитесь. Сейчас я действительно процитирую вам что-нибудь свое собственное.

Но я, чтобы остановить его, говорю: – Съешьте еще ореховый кекс, – что он и сделал, кусок больше прежнего. Он был очень голодный. В школе нас никогда не учили по-настоящему ценить поэзию. Тот самый Редверс Гласс казался голодным до полусмерти. Он прикончил ореховый кекс вообще без всякого труда.

Глава 14

Дело было довольно трудное – избавиться от того самого Редверса Гласса, хотя Говард хотел от него избавиться больше, чем я. Я часто слышала про поэтов, хотя в школе не слишком-то много, и для меня было настоящей новинкой, что один из них прямо тут, у нас в гостиной. Он был одет не очень-то хорошо, как я уже сказала, но видно было – что-то в нем есть, особенно когда разговаривает, голос милый такой, сплошной мед. А он все разговаривал и рассказывал нам, как учился в Оксфорде вместе с тем самым Ривсом из «Дейли уиндоу» и какой Ривс тогда бедный был, а семья того самого Редверса Гласса была очень богатая, хотя теперь она его вычеркнула или что-то еще, потому что он поэт и не хочет заняться семейным бизнесом, или типа того. Так или иначе, в Оксфорде, или в Университете, или как он там называется, Редверс Гласс помогал Альберту Ривсу деньгами, Ривс никогда не мог отплатить ему тем же, но все клялся, когда-нибудь сможет, и теперь это определенным образом сделал. Такая была история Редверса Гласса. Вдобавок он подмел все бисквиты заодно с ореховым кексом, выпил шесть чашек чаю, последнюю почти с одной водой. Тогда я спросила, не хочет ли он прихлебнуть из какой-нибудь нашей бутылки, на которую, как я видела, он поглядывал как бы с жаждой, он сказал да, и поэтому я плеснула ему того самого «Гранд Марнье» по ошибке вместо шерри, но он выпил, не моргнув даже глазом. Потом еще захотел, потом хотел начать декламировать свои стихи, но Говард говорит:

– Теперь идите в город, переночуйте в отеле, а потом решите, чем завтра захотите заняться.

– С Лондоном кончено, – сказал Редверс Гласс, – кончено, кончено, кончено. – Можно было сказать, это тот «Гранд Марнье» выходит наружу. – Будущее здоровых английских искусств в провинции. Да, о да, это здесь наиболее расцветет поэт и музыкант. – И еще вроде того: Лондон слишком велик, чтобы на кого-нибудь обращать внимание, и у него нет сердца, а в провинции дело другое.

Я не слишком следила за его речами, но никак не могла удержаться от тайных смешков. Так или иначе, Говард более или менее его выставил, слышалось, как он немножечко распевает на улице, настоящий счастливый поэт, как и следует быть с девятью сотнями Говарда в кармане, или в банке, или где он там их держал. Тут я захихикала по-настоящему громко, Говард тоже не сдержал улыбки. Теперь я приготовила ужин – раз уж мы при деньгах, купила русских крабов в банке, как раз примерно в то время очень подорожавших из-за каких-то проблем или чего-то еще, и мы съели их с уксусом и с картофельным салатом в банке, – и заварила еще чаю. После ужина мы ТВ не смотрели. Разглядывали вместо этого карты и всякие вещи и разговаривали про то, что будем делать на отдыхе; прочитали еще полученные в тот день письма, просительные письма от людей из города, – видно было, что кто-то болтает, кто-нибудь из байка или из конторы букмекера, но мы все письма прочитали, а потом сожгли, никто по-настоящему ничего не заслуживал.

Было около половины одиннадцатого, когда мы услышали громкий стук в нашу дверь. Говард, конечно, пошел. Мне тот громкий стук не понравился, точно громкость значила что-то ужасное, типа кто-нибудь умер или очень заболел. Я услышала голоса, и поэтому вышла в прихожую, на пороге стоял незнакомый нам полисмен, здоровенный тупой легавый с очень некультурным голосом, и этот самый легавый держал того самого поэта, Редверса Гласса. Видно было, Редверс Гласс очень пьян, так что Говард правильно сделал, попросив полисмена завести его в прихожую, не желая, чтоб это все видели какие-нибудь прохожие или соседи, гулявшие с собаками. Поэтому полисмен приволок Редверса Гласса за шкирку практически, прислонил к стенке, и мне ужасно хотелось хихикнуть, но я сохраняла серьезное выражение лица. Легавый говорит:

– Он был обнаружен пьяным и невыменяемым прямо у «Висячей лампы». – И Редверс Гласс с закрытыми глазами пьяно запел очень грубую песню про Улицу Тысячи Чего-то там под Вывеской Висячей Еще Чего-то там. – Все, что мы обнаружили у него в карманах, – сказал легавый, – при индентинфинкации, это чековую книжку и кучу банковских нот по пятерке, да ваш адрес, надписанный на бумажке, так что, подумали, лучше привесть его сюда. – И он очень сурово поглядел на Говарда, точно это Говард во всем виноват, что, в своем роде, по-моему, правда. – Может, он вам родня какая-нибудь, – сказал полисмен, – хотя по разговору на брадкастерского парня не смахивает.

– Почему бы вам, – сказал Говард, – не отвести его проспаться в какой-нибудь камере? К нам он никакого отношения не имеет. Я просто дал ему денег немного, и все.

– Ну, – сказал легавый, – видите, что он с деньгами сделал, а? – И снова сурово посмотрел на Говарда, а потом сжалился и как бы с омерзением оглянулся на Редверса Гласса. Редверс Гласс все стоял у стены с закрытыми глазами, бормотал что-то типа поэзии. Можно было услышать лишь несколько слов, вообще без всякого смысла, потом я смекнула, что Редверс Гласс оказался в том же положении, как мы в тот вечер в Лондоне без багажа, и, наверно, ходил из отеля в отель, и ему говорили, мест нет, а потом он напился. Правда, он был в своем роде очень приличным, не стал просто к нам возвращаться, выклянчивать комнату на ночь, старался сам устроиться, что чужому немножечко трудновато. Потом Редверс Гласс, все так же у стены, зашатался и прямо стал засыпать и немножко храпеть. Легавый говорит: – Лучше дайте ему койку на ночь, он одних вас и знает в Брадкастере, а потом пускай утром идет своей дорогой. Дурачок, недоумок молоденький.

– Я все слышал, – сказал Редверс Гласс. – Слышал, что вы сказали. Не хочу, чтоб меня кто-нибудь обзывал. – И потом снова начал храпеть.

– Ладно, – сказал Говард. – Положим в свободной комнате. Не следовало бы ему это делать.

На самом деле он на хитрость пошел, вот что это такое. – Ну, полисмен просто взвалил на плечо того самого Редверса Гласса, это называется Прием Пожарника, но увидал, что у нас слишком узкая лестница, поэтому они с Говардом взяли Редверса Гласса с обоих концов и с трудом зашагали по лестнице с Редверсом Глассом, – руки болтаются по бокам, рот открыт, глаза закрыты, и он вовсю храпит. Если подумать, то очень забавно, мне приходилось с трудом удерживаться от хихиканья. Оставаясь внизу, я все слышала грохот и треск, пока они волокли его в свободную комнату (где в тот раз спала Миртл), потом сильный удар, и тяжелые вздохи, и еще такие звуки, будто Говард с полисменом руки отряхивали, словно несли наверх что-то мокрое. Слышалось шлеп-шлеп одной руки об другую. Потом они спустились, и легавый снова сказал:

– Дурачок, недоумок молоденький.

– Утром он будет в полном порядке, – сказал Говард. – Мы накачаем его черным кофе, а потом пошлем своей дорогой. Видите ли, он поэт.

– А, – сказал полисмен и кивнул, точно этим все объяснялось. – Ладно. Ну, премного благодарю вас обоев. – И он очень торжественно пожал нам руки, сказав, что должен вернуться в ушасток. – Он разговаривал с очень сильным акцентом. Прямо перед уходом как бы ухмыльнулся впервые и говорит: – Прямо в лапы ему попадает, а он того и не знает, лысина как чечевица, показать ее боится. – Это у него был такой юмор. Потом он пошел обратно в участок.

Когда мы легли в постель, что сделали вскоре после того, день был очень тяжелый, слышалось, как храпит во весь дух Редверс Гласс, лежа на спине, ведь храпишь как раз поэтому, а еще от лишней выпивки. Но храп этот был регулярного типа, не дерганый, как обычно у моего папы, можно было спать под него без особых проблем. В те дни, должна я упомянуть, Говард поуспокоился по ночам и почти не разгуливал по всему дому во сне, включая кругом свет, а также очень мало разговаривал и кричал. Он почти прекратил это делать в то время, когда готовился к викторине, точно мозгам его приходилось чересчур много думать, чтобы тратить силы на все эти ночные игры и развлечения. Он только время от времени вдруг выкрикивал название какой-нибудь книжки, насколько я понимала, или имя какого-нибудь писателя, или ту-другую дату, но теперь очень редко вставал по ночам. Поэтому мне выпадало побольше покоя. А уж раз я могла спать под страхом, что Говард вдруг выкрикнет что-нибудь мне прямо в ухо, то уж определенно могла спать под весь этот храп Редверса Гласса в соседней комнате.

Утром, которое было холодным и хмурым, почти конец ноября, мы с Говардом встали в обычное время, в половине восьмого, и по-прежнему слышали рев Редверса Гласса в соседней комнате, пока умывались и одевались и пока завтракали в гостиной беконом с помидорами. Включили радио, послушали музыку, новости, а храп все еще раздавался и был ясно слышен сквозь радио, а когда начались новости, этот храп слегка смахивал на комментарий, так что я не могла удержаться и немножечко похихикала. Приблизительно так:

«Мистер Гейтскелл х-р-р заявил вчера х-р-р, он абсолютно уверен, что лейбористская партия х-р-р сделает то-то и то-то х-р-р до следующих выборов х-р-р».

Мы за завтраком пили чай, по Говард сказал, мне бы лучше сварить по-настоящему очень крепкого кофе, а потом этому самому Редверсу Глассу лучше проснуться и выпить его, привести себя в порядок перед дорогой, куда бы он ни отправлялся. Я говорю Говарду, этот самый Редверс Гласс сказал, что решил тут остаться, в Брадкастере, а Говард говорит, чепуха, его место в Лондоне, и пускай он туда отправляется. Очень сурово, выглядывая поверх газеты. Ну, уже было девять часов, Редверс Гласс все храпел во все горло, начинался «Концерт по Заявкам Домохозяек», миссис Хоскинс заказала для своей снохи из Сент-Эленс ча-ча-ча «Пускай Мирно Пасутся Овечки», и голосистые, как автомобили, ребята очень мило исполнили ча-ча-ча. Я сварила тот самый очень крепкий кофе, невзирая на его стоимость, а Говард сказал, отнесет его наверх, так и сделал. Только ему, видно, стоило больших трудов разбудить Редверса Гласса, поэта. Я слышала: «Вставай сейчас же, чтоб тебя разразило» – и: «А? А?» – и все это казалось мне очень забавным. Не знаю почему. Наверно, это действительно было что-то новое в моей жизни. Говард пришел вниз хмурый, не обладая на самом деле особым чувством юмора, и сказал:

– Я его разбудил, это одно дело. Лучше всего оставить его наверху с тем кофейником, пусть, так сказать, постепенно приходит в себя. Потом сможет побриться моей бритвой, а потом пусть проваливает. – И уселся, вновь очень сурово, читать свою газету.

Ну, то, что произошло после этого, у меня совсем в памяти перепуталось, будто мне и не очень хотелось запоминать, и мозги мои говорили: «Ладно, милочка, и не запоминай, раз не хочешь». По радио еще шел «Концерт по Заявкам Домохозяек», это я помню, «Без Пяти Десять» еще не началось, – это была такая очень короткая религиозная программа про святого по имени Квентин Хогг, или как-то похоже. Говард положил газету и говорит:

– Я сейчас пойду наверх, побреюсь, приму ванну, и, может быть, к тому времени, как закончу, тот тип будет готов собираться и выкатываться. – И Говард потопал наверх. Ну, одна вещь поражала меня как бы глупостью и показывала, что мозги у Говарда не умели работать, как у обыкновенных людей, а именно: он умылся перед завтраком и оделся как следует, хотя должен был знать, что после завтрака захочет принять ванну, для чего ему, конечно, придется раздеться, так зачем же трудиться как следует одеваться до завтрака? Наверно, это сила привычки, когда надо было ходить на работу и принимать ванну только по выходным, кроме лета, но все равно можно было подумать, что он мог бы подумать. Так или иначе, он был там, наверху, в ванной, сперва зайдя взглянуть на Редверса Гласса, и по бормотанию можно было сказать, Редверс Гласс уже проснулся, хоть и по-прежнему лежит в постели, потом крепко хлопнула дверь ванной, в ванне зашумела вода, и Говард как бы запел. Кстати, у нас была горячая вода из нагревателя, который уже стоял в доме, такие нагреватели были установлены во всех домах на нашей улице.

Я сказала себе, лучше бы мне подняться и принести вниз кофейник и чашку с блюдцем (ни сахара, ни молока), которые были в комнате у Редверса Гласса, потому что я покончила со всем прочим мытьем и не хотела зря тратить мыльную воду, налитую в миску (жидкий «Фэри», достаточно просто капли), и поэтому я поднялась под шум на весь дом от мытья и от пения Говарда. Вошла я в свободную комнату, немножко волнуясь, там в постели лежал Редверс Гласс с открытыми глазами, и глаза у него были очень яркими. У него немножечко выросла борода, а волосы торчали по всей комнате, и казалось, он голый. Когда он увидел меня, глаза как бы лихорадочно вспыхнули, а мое сердце забилось довольно быстро.

– Скорее, – сказал он, – скорее, – как бы протянул руки, почти умоляя, и тут я не успела опомниться, как вроде бы оказалась в постели, а он начал хватать меня, очень волнуясь, как бы задыхаясь: – О боже, о боже. – У него была очень колючая борода, а когда он прижался губами к моим губам, я ожидала почувствовать все то спиртное и пиво, которое он вчера вечером выпил, но дыхание у него было вполне сладким, только немножечко отдавало кофе, отчего вкус как бы обострялся. – Сюда, – задыхался он, – иди в постель, просто на одну минуту.

Времени не было, о чем я ему и сказала. Говард был в ванной, я слышала плеск и бульканье воды, когда он в ней ворочался, потом снова открылся кран, добавляя горячей, и Говард очень немелодично пел песню, старую, кто-то ее записал на пластинку, и она стала пользоваться большой популярностью у тинейджеров, принимавших ее за новинку:

Наяву и во сне все к тебе я лечу,

Наяву и во сне твое имя шепчу,

Дай мне губы и сердце вдобавок.

Было немножечко дико слышать, как Говард это поет. Ох, с Говардом было очень мило в постели, только он все время был очень нежным, а во мне было что-то, что этой нежности не хотело, А поэт Редверс Гласс нежным не был, ничуточки, он рвался вперед, точно хотел потом сразу же умереть, если меня сейчас просто получит. Только я вырвалась, я должна была вырваться, и сама тяжело дышала, приводя себя в порядок. Странно, чего он умудрился наделать даже за такой короткий промежуток времени, но я ничего не могла, ничего подобного, это было нехорошо. В конце концов, я вообще едва его знала. Только вчера вечером познакомилась. И поэтому я сказала:

– Нет, нет, пет, – забрала поднос с кофе, а Редверс Гласс повернулся на бок и застонал, как будто умирает.

Я спустилась вниз как раз вовремя, Говард вышел из ванной, он всегда быстро мылся, вообще нисколько времени не прошло, он уже со щелчком открыл дверь и сам сошел вниз, завернутый в полотенце, говоря, что купил вчера новые бритвенные лезвия, что они должны быть в той же самой бумажкой сумке, где та самая отделка из перьев, которую купила я, и тушь для ресниц, что он знает, она внизу в серванте, и что все уже очень скоро начнется.

Редверс Гласс спустился, зевая, небритый, не слишком хорошо причесанный. Но было видно, мужчина привлекательный. Насчет привлекательности, странная вещь. Дело не в красоте, не в хорошей фигуре, даже не в хороших мозгах. Было что-то в Редверсе Глассе, и оно вроде бы что-то во мне пробуждало. Я смотрела на них обоих, на него и на моего Говарда, и знала, я люблю Говарда, сильно-сильно, только было что-то и в Редверсе Глассе. Говард сказал:

– На какой поезд вы хотите сесть?

– На поезд? – удивленно сказал Редверс Гласс. И тут же зевнул. – Я не сяду ни на какой поезд. Я остаюсь здесь, в Брадкастере. Мне, пожалуй, нравится вид Брадкастера.

А потом говорит:

Брадкастср, о, Брадкастер,

Здесь священный мир, здесь покой.

– А где остановитесь? – спросил Говард. – Я так понял, вы тыкались во все отели, и вас не пустили, и поэтому вы напились допьяна.

– О нет, – сказал Редверс Гласс, – совсем не так. Я в одном месте взял номер, потом пошел выпить, познакомился с очень симпатичным типом с Ямайки, и мы пошли по пивным, тут к тому же есть несколько очень симпатичных пивных. Но никак не мог вспомнить, в каком отеле остановился, и, наверно, упал где-то рядом с тем местом, где что-то висячее, думал, там и остановился, но, наверно, свалился, потом помню только, меня как бы несли.

– Вы совсем без багажа, – сказал Говард.

– О нет, – сказал Редверс Гласс, – он на вокзале в камере хранения. Одна сумка. Большая. – И он мне подмигнул очень серьезным образом.

– Ну, – сказал Говард, – а теперь, наверно, вам лучше идти.

– Вы разочаровали меня, – мрачным тоном сказал Редверс Гласс – Деньги дали, да, но, видимо, никакой больше помощи. Гостеприимство лучше денег. Я вас спрашиваю, я вас спрашиваю, разве мыслимо, чтобы я мог писать эту длинную поэму в гостиничном номере?

– Не пойму, почему бы и нет, – сказал Говард.

Я ничего не могла поделать, на меня опять накатило хихиканье. Я не знала, в чем дело, только было что-то в Редверсе Глассе, и оно внушало мне чувство как бы тепла и веселья, особенно когда Говард так сурово все это воспринимал.

– А вы сами попробуйте, вот и все, – говорит Редверс Гласс точно так же сурово. – Я бездомный. Мужчина, с которым я делил квартиру в Пимлико, женился, представьте себе, так что бедному Глассу пришлось идти прочь. И меня не хотят пускать в усадьбу предков, в дом сэра Персиваля Гласса, рыцаря. – Он протянул руки, более или менее так же, как протягивал их ко мне наверху из постели, и мне стало немножечко жарко и холодно. – Сэр Перси не верит в искусства, – сказал он, – кроме очень полезных. Его сын стал большим разочарованием для него. И куда же я мог пойти? Только к моему покровителю. Моему покровителю не следует думать, что он может рассматривать выдачу денег как окончание своих обязательств. Я желаю остаться здесь, вон в той комнате наверху, и работать вот тут, вот за этим столом.

– Думаете, я чокнутый? – сказал Говард.

– Нет, – сказал Редверс Гласс. – Думаю, вы щедрый, вот что я думаю. Мне нужен дом. – И, верьте не верьте, упал на колени.

– Встаньте, – очень сердито сказал Говард. Потом призадумался, а Редверс Гласс все стоял на коленях и подмигивал мне. – Сэр Персиваль Гласс, – говорит Говард через недолгое время. – Родился в 1899-м, женился на Пенелопе, единственной дочери Ричарда Баркера, в 1932-м, один сын, две дочери. Бумажная Продукция Гласса, старая семейная фирма. Произведен в рыцари за политические заслуги в 1956-м…

– Откуда вы это все знаете? – говорит Редверс Гласс с удивлением, вставая с пола.

– Это у него память фотографическая, – говорю я. А Говард говорит:

– Я кое-что другое в библиотеке искал. А вся эта белиберда насчет Гласса просто как бы на глаза попалась.

– Ну, вы же видите, правда? – взволнованно говорит Редверс Гласс. – Видите, что у такого мужчины нет времени на такого сына, как я.

– Не знаю, почему бы и нет, – сказал Говард. А потом сказал, как бы поразмыслив над этим: – Я скажу вам, что я с вами сделаю. Мы с ней, – говорит он, как бы немножечко грубо махнув головой в мою сторону, – собираемся вроде бы в небольшой отпуск. Нью-Йорк, Карибы и так далее. – На самом деле, он это сказал без особенной радости. – Можете присмотреть за домом, пока нас нету. Мы вернемся к ее дню рождения.

– Кого это ее? – говорю я. – Кошкиной матери?

На это Говард ничего не сказал. Он сказал Редверсу Глассу:

– Вы, – сурово, – поэт, который является наивысшим и самым запоминающимся типом писателя. – Он сказал это без особенной радости, точно так же, как про Нью-Йорк и Карибы. – Ну, – сказал он, – у меня для вас есть небольшая работа. Мы, то есть она и я, уезжаем через четыре дня.

– Так скоро? – воскликнула я.

– Мы неделю пробудем в Лондоне, – говорит Говард, – остановимся в «Кларидже», или в «Ритце», или в каком-нибудь подобном месте, прежде чем улететь из лондонского аэропорта. Так что, – говорит он Редверсу Глассу, – можете перебраться сюда в день нашего отъезда. Я заплачу ренту вперед, – говорит Говард, – так что вам беспокоиться не придется. Годится?

– Вас долго не будет? – сказал Редверс Гласс.

– До двадцатого января, – сказал Говард. – В этот день мы вернемся. И можете для меня сделать одно дело, раз уж вы поэт. – Он взглянул на меня и сказал: – Может, ты лучше выйдешь, любимая, и займешься своими покупками?

– А в чем дело? – немножечко раздраженно спросила я.

– Ничего особенного, – как бы загадочно сказал он. – Просто дельце, которое надо уладить. Я собирался его сделать сам, да зачем держать пса и гавкать самому?

– Я должна забрать шубу из норки, – говорю я. – Ее собирались немножечко переделать.

– Давай, – сказал Говард, по-прежнему глядя на Редверса Гласса. – Пойди посмотри корку, я хочу сказать, норку. – Деньги не имели значения. И я, заинтригованная, собралась уходить. А когда поднялась в спальню, чтобы собраться, вдруг явился Редверс Гласс, притворившись, будто хочет облегчиться, и под шум спущенной в унитазе воды меня обнял.

– Не знаю, какой номер, забыл. Спроси меня в администраторской, спроси меня.

И как дурочка, с какой-то точки зрения, я сказала да.

Глава 15

Кто я была – дура, сумасшедшая, порочная или что? Может, новый образ жизни, выбранный для нас Говардом, заставил меня сказать да и действительно собираться с ним встретиться в «Висячей лампе»? Просто не знаю. Необычное желание – пойти на свидание с мужчиной, которого только вчера в первый раз увидала; больше того, желание заняться с ним любовью, особенно когда еще любишь своего мужа. Так или иначе, я села в автобус (странно, при всех наших деньгах я по-прежнему села в автобус, главным образом потому, что противно звонить заказывать такси из телефонной будки, только я определенно взяла бы такси в городе возле муниципалитета и приехала бы в нем домой) и отправилась в город к тем самым меховщикам от Эйнштейна – имя очень знаменитое в каких-то других делах, кроме меховых, только не могу вспомнить в каких, – где меня поджидала прелестная норка, только надо было немножечко воротник переделать. Я уже за нее заплатила, конечно, чек прошел через банк, или что там с ним сделалось, так что меховщики сплошь кланялись и улыбались. Одно мне нравится в евреях – вежливость и внимательность, настоящее желание продать тебе чего-нибудь, в отличие от всех остальных людей в Англии. Приведу вам пример остальных работников магазинов в Брадкастере: я зашла в один крупный универмаг купить три дюжины нейлоновых чулок, а девушке было на это просто плевать, так что я говорю: «Не трудитесь», – и в ярости вышла. В любом случае, я в своей норке, представляя собой как бы картинку богатства и прелести, продолжала гадать, не пойти ли на свидание с каким-то всего лишь поэтом, к тому же немножечко грязным, неряхой; больше того, прийти к нему в спальню, в первый раз встретившись только вчера, когда он, во-первых, сожрал, точно волк, весь ореховый кекс, а во-вторых, напился так, что его пришлось укладывать в постель, где он и прохрапел всю ночь. Такова была моя новая жизнь, я могла делать все, что хотела, большое спасибо.

Было еще, наверно, немножечко рано смотреть, остановился ли Редверс Грасс в том отеле. Я решила пойти выпить абсолютно самостоятельно в «Ройяле», где был прелестный коктейль-бар с притушенными огнями, и к тому же я знала Агнес, служившую за стойкой бара, так как она когда-то была кассиршей в супермаркете на Гастингс-роуд. Когда я вошла в своей норке, видно было, все как следует посмотрели, и я очень гордилась, хотя сердце просто выскакивало, колотилось, по той или иной причине.

– Ну, – сказала Агнес, – разрази меня гром, – такая у нее была присказка. Она была модного типа платиновая блондинка с носом вроде клюва, и, поскольку народу в баре было немного, только что одиннадцать стукнуло, смогла как следует посмотреть и по-настоящему позавидовать. – Ну, – сказала она, – потрясающе, в самом деле. Прямо как у королевы.

Правда, и столько же стоило. Но я все-таки не прикидывалась важной леди, хотя была одета во все дорогое, кроме духов. Я купила очень большой флакон «Скьяпарелли Шокинг», однако на мой нюх в нем было меньше аромата или запаха, чем в том, чем я обычно пользовалась, а именно духами по разумной цене под названием «Джули», которые я называла «Джульетта». И вот я, как настоящая Джульетта, готовилась к очень тайной встрече со своим Ромео. Хорошо б, если 6 нам это дали бы прочитать в школе или сыграть, да там всегда говорили, будто нам на самом деле Шекспир не понравится, а зубрить его – это ж можно рехнуться. Так или иначе, я заказала себе двойной джин с очень сладким вермутом и спросила Агнес, чего она будет пить, и она сказала, то же самое. Потом я заказала еще, стала одновременно спокойнее и уверенней, но в то же время и больше разволновалась. Впрочем, ничего не разболтала, искушение всегда очень сильное, только очень опасно болтать с другой женщиной, даже с близкой подругой, попомните мои слова.

Ну, пора мне было идти, а коленки ужасно ослабли, и Агнес сказала:

– Выглядишь ты немножечко странно, моя дорогая, не надо бы тебе пить тот самый очень сладкий вермут. – А я говорю, со мной полный порядок.

Я ничего не сказала, во сколько вернусь, ведь, в конце концов, Говард сам мне велел выкатываться и идти за покупками, но подумала, если вернусь примерно в полвторого, будет полный порядок. Говард, в конце концов, съел хороший большой завтрак, и, в любом случае, сам мог уйти, я что-то помнила насчет дел в банке насчет заграничной валюты на ту самую поездку за границу. Почему во всем мире нельзя завести одни деньги – фунты, шиллинги, даймы, или там доллары, центы, – не знаю. Так или иначе, Говард сильно хмурился насчет заграничных денег. Значит, будет нынче утром раздобывать в банке деньги и аккредитивы, и всякие вещи. Я направилась с высоко поднятой головой – просто атас, как сказал бы мистер Слессор, – к «Висячей лампе», милому маленькому отелю, и пара городских субъектов более грубого типа, которые не работали, проводили меня старым волчьим свистом, но я высоко держала голову. Должна упомянуть, день был туманного и холодного сорта, но мне было тепло и чудесно. Чудесно. И тепло. Ясно?

Я немножко робела спрашивать мистера Гласса у администраторской стойки, но сделала это, и никто на меня странно не посмотрел, как можно было ожидать. Девушка сказала:

– Одну секунду, мадам, – конечно, как следует поглядев на мою норку, пока это все говорила. Потом звякнула в номер, а потом спросила меня: – Как мне вас назвать?

И я ответила тоном очень высокого класса:

– Мисс Гласс. – Так меня осенило под влиянием момента. – Его сестра, – говорю, чтоб все вышло уж абсолютно на высшем уровне. Я была в перчатках, поэтому никто не мог сказать, обручена или нет, замужем или нет. – Он там? – спрашиваю, а он явно был там. – Если да, я прямо поднимусь.

– Номер 142, – сказала та самая девушка и занялась своим делом, записывая что-то кому-то в счет или типа того, но сначала еще раз как следует посмотрела на норку.

Ну, так как номер тот был на втором этаже, я поднялась по лестнице и уже через один пролет чуточку задохнулась, что, разумеется, вовсе не было связано с подъемом по лестнице. Нашла номер 142 и стукнула, чуточку робко.

– Войдите, – разрешил голос Редверса Гласса, и я вошла.

Я как-то читала в какой-то женской газете, по-моему, «Фимейл», про одного поэта, кто просто кидался на женщин, – это был лорд Байрон, женившийся на собственной сестре или на ком-то еще; почему нас не могли научить ему в школе? Ну, Редверс Гласс был точно таким же, сразу кинулся. То есть кинулся на меня, надо было б сказать. Он сорвал с меня норку и просто кинул на пол в той самой своей маленькой комнатке, и обнял меня, и прижался губами, и вел себя, как сумасшедший, видно, очень уж сильно меня хотел. Это было странно, – мужчина из Лондона, где все девушки такие шикарные и утонченные, да еще сын сэра, и хочет меня с такой жадностью. Могу вам сказать, я себя очень странно чувствовала. Никогда еще не испытывала ничего подобного. Из-за этого и краснею теперь, рассказывая, как он уложил меня в ту самую постель и как-то очень ловко раздел, не особенно путаясь и чертыхаясь из-за всяких завязочек и вещей. Когда я говорю, он хотел меня с жадностью, не имею в виду эгоизм, как у некоторых мужчин. Ему жадно хотелось, чтоб я его любила, и он сам хотел меня любить. Сначала я чувствовала стыд и вину перед Говардом, а потом происходившее стало намного важней всех тех чувств. Я просто хотела его, вот и все, а он хотел точно того же, чего хотела я. Он все делал правильно, без эгоизма, однако все равно как бы бешено, все время очень взволнованно, все время повторяя: «О боже, это слишком. Я всего этого не заслуживаю», снова и снова. Часто говорят, будто время остановилось, только я всегда думала, просто так говорят, это ничего не означает, но сказала бы, что прошло много дней, ну, хотя бы часов, а от начала до конца оказалось всего меньше получаса. Когда все было кончено и я по-настоящему расслабилась, чувствуя себя на вершине мира, он стал милым, и нежным, и любящим. Я заметила, он побрился до моего прихода, от него пахло лосьоном после бритья, пряным, другим, чем у Говарда.

– Когда я тебя снова увижу? – спросил он. А я просто не знала, это было немножечко трудно. В каком-то смысле хорошо, что мы с Говардом через несколько дней уезжали на тот самый отдых.

Скоро я оделась, старательно накрасилась, надела норку и готова была возвращаться.

– Вызови мне такси, – сказала я, что он и сделал, позвонив в администраторскую и очень мило попросив своим милым сладким голосом. И нежно поцеловал меня, что было очень тактично с его стороны, ведь я только что старательно накрасилась.

– Завтра? – сказал он. А я говорю, посмотрю. Взглянула на дивные перламутровые часы, которые мне купил Говард, и увидела, что всего без двадцати час. Самое время разогреть бифштекс в банке, пудинг с почками, сварить картошки, и мы сможем съесть ленч в обычное время.

Когда я ехала домой в такси, – мисс Гласс, похихикивая над этим, – то вспомнила, что забыла спросить Реда, как я его называла, какую это секретную вещь Говард просил его сделать, что-то там в связи с тем, что он поэт, писатель, или кто там еще. Говард не скажет, я знала, от Говарда никогда ничего не добьешься. Поэтому надо бы повидать завтра Реда и выяснить, что происходит. Я всегда терпеть не могла людей с секретами.

Глава 16

Но я его не увидела ни на следующий день, ни на следующий, до самого дня нашего с Говардом отъезда в Лондон, Говарда и меня, шикарной, сплошь в норке, со всеми теми самыми очень новыми и роскошными чемоданами из свиной кожи или из чего-то такого, с поджидавшим у дома такси. На самом деле, это от меня зависело с ним повидаться, связаться, никак не иначе, он на самом деле и не пытался связаться со мной. В любом случае, это было бы трудно, потому что в те самые несколько последних дней нас с Говардом почти все время не было дома, и вечером тоже, во время еды, – Говард взял напрокат «бентли» без шофера, нет, это был не «бентли», а серебристо-серый «мерс», что бы это ни значило, потому что сказал, что с моей готовкой теперь пора кончать. А в день нашего отъезда в Лондон тот самый Редверс Гласс объявился со своим небольшим багажом, чтобы стать, как он выразился, вроде дневного и ночного сторожа. Объявился он, по словам Говарда, поздно, но до поезда у нас было полно времени, что такое несколько шиллингов, натикавшие в такси? Войдя в наш дом, Ред послал мне какой-то дымящийся взгляд, и коленки мои еще раз превратились в кисель, стало трудно глотать, и я была уверена, Говард видит как бы колотившееся изо всех сил сердцебиение на моем горле. Говард протянул Реду большой конверт, который был запечатан, и говорит:

– Вот, займитесь-ка этим, найдете весьма интересным, превратите в милую поэму, которую можно будет опубликовать в какой-нибудь газете, когда придет время, – а я вам скажу, когда время придет, – чтобы весь мир узнал.

– Что это? – говорю я. – Что тут происходит?

– Не бери в голову, – сказал Говард с какой-то очень мрачной улыбкой.

Вообще он был странный мужчина, при всех тех деньгах, которых любой человек может только желать, все равно выглядел по-настоящему мрачно. У меня не имелось никакой разгадки к этой мрачности, так как он теперь давно уже не разговаривал по ночам, не включал свет во всем доме. Я думала, то ли это богатая еда, то ли больше выпивки, которую мы выпивали в последнее время, с тех пор, как разбогатели.

Ред сказал мне:

– Это вроде секретных приказов на время отплытия, моя милочка. – Ему не надо бы говорить это слово, только не при Говарде, впрочем, Говард не обратил внимания, чистя ногти спичкой, вместо того чтоб взять пилочку, которых мы сотнями могли себе позволить. – Мое небольшое задание, – сказал Ред. – Превратить сор в поэзию. – И послал мне типа жгучей улыбки со стиснутыми губами, так что я снова почуяла дрожъ во всем теле. А Говард сказал:

– Ну, нам лучше идти. Ладно, Гласс. Знаете, я внес ренту вперед, вы, по-моему, даже найдете немножко еды в кладовой, молоко и газеты будут приносить каждый день, так что с вами тут все будет в полном порядке. По утрам можете заниматься писанием своей собственной вещи, а после обеда принимайтесь за эту самую другую работу. Да не слишком шумите по вечерам, потому что в муниципальных домах себя надо вести прилично и тихо, это вам не Челси. Хотя нету особенной разницы, вон у тех похабников рядом порой по ночам играет электрогитара на полную громкость.

Мне не нравился этот начальственный топ, и ругань, и то, что Говард называет его просто Гласс. Мистер Гласс – да. Редверс или Ред – да. Но не просто вот так, по фамилии. Впрочем, с Говардом на самом деле ничего нельзя было поделать. Ред, однако, только улыбнулся и сказал, все в порядке. И мы пошли, и Ред очень умненько умудрился поцеловать меня в шею, когда Говард ушел вперед с багажом, а таксист ему помогал. И шепнул:

– Ты так и не пришла. Но ничего ведь не кончено, правда? Пришли мне открытку, пиши мне. – А я могла только как бы грустно улыбнуться.

Все мои чувства, наверно, перемешались. Каждую ночь я лежала в постели, и меня как бы одолевали какие-то вещи, которые происходили в том номере в «Висячей лампе». Оказалось, мне очень трудно объяснить, но когда ты вот так вот с мужчиной, то он уже не мужчина, а просто масса звуков, запахов, тяжести на тебе Я всегда думала, будто па самом деле запоминать всякие вещи дело твоих мозгов, но на этот раз помнили части тела. Я теперь как бы раздваивалась и знала, что было бы очень опасно позволить этим чувствам меня одолеть, так как это означало бы бегство от Говарда. Но вполне хорошо представляла, как кто-нибудь был бы готов все отдать за такую конкретную вещь. Я имею в виду, в этой жизни на самом деле так мало всего, что оказывается, жить стоит лишь ради необычных моментов, и если думаешь, будто такие странные моменты удастся опять пережить, то жизнь станет чудесной и обретет смысл. Можно было подумать, в ней и раньше был смысл, как я думала, но теперь пришло что-то новое, и от него все казалось каким-то немножко поблекшим. В любом случае, на самом деле было очень хорошо, что мы тогда поехали отдыхать, с той точки зрения, что не сделали ничего такого, за что все сочли бы нас глупыми и дурными, мама с папой определенно, – мы к ним вчера ненадолго зашли повидаться, сказать до свидания, мама заплакала, видя нас хорошо одетыми и живущими на широкую ногу. «Нет, моя девочка, – я должна была это себе повторять, – не глупи. Он просто неряха-поэт, в жизни есть больше этого, про любовь он ни слова не говорил, а у Говарда именно это чувство ко мне, и у меня к нему тоже». Вот что я себе твердила. А какой Говард с виду красивый, а какой хороший человек. И тут Ред, грязный и много пьющий, и, в любом случае, он присутствовал в моей жизни не больше пары дней. Это была одержимость, вот что это было такое, одержимость, – когда я припомнила это слово, мне стало гораздо легче.

Чтоб не затягивать эту историю, мы прибыли в Лондон и поехали в тот самый очень большой отель возле парка в самом центре Лондона, разумеется на такси. Странно, в самом деле, что делает с тобой одежда. Не будь на мне норки, я бы себя чувствовала по-настоящему маленькой и совсем не на своем месте, шагая по тому самому огромному вестибюлю, полному стройных женщин и мужчин с сигарами, а за нами несли чемоданы из свиной кожи, и портье козырнул, когда Говард сунул ему бумажку в десять шиллингов. Вышло так, что я там никого не у видела в такой норке, как у меня, но увидела, что очень многие люди как следует поглядели; кажется, даже услышала чьи-то слова: «Это ее третий муж», будто я была кинозвезда; впрочем, может быть, говорили еще про кого-то. Я пережила самое сильное потрясение в жизни, а может быть, просто не знала Говарда, обнаружив, что мы поселились в апартаментах, которые стоили пятьдесят фунтов в день. Вы только об этом подумайте очень старательно, и увидите, до чего в самом деле смешно иметь кучу денег. Ведь если люди не могут позволить себе столько платить, ну, само собой разумеется, с них бы брали гораздо меньше. Комнаты были прелестные, без всякого сомнения, но наверняка не стоили того, что мы за них платили. Было там скрытое освещение, и кондиционер, и очень великолепная ванная, и коктейль-бар, и Говарду надо было купить бутылки, чтобы его наполнить. А пока мы должны были выпить шампанского, причем чтобы год был правильный, а официант отвесил очень низкий поклон и сказал, будет сделано. И Говард тогда улыбнулся своей счастливой улыбкой и говорит:

– Ну, девочка, я всегда говорил, правда? Я всегда говорил, что когда-нибудь мы взлетим так высоко, как это только возможно, правда? Ну, вот.

– Да, – говорю я. – Но что мы собираемся делать? – Он не вполне понял, что я имею в виду, пока я не объяснила. Я на самом деле хотела сказать – ну и что? Вот мы тут и живем на широкую ногу, но что такого другого мы делаем, кроме как живем в милом месте, едим и пьем милые вещи? Что мы собираемся делать? Вот что я хотела узнать. И Говард сказал:

– Ну, сегодня пообедаем тут внизу в ресторане, а после этого пойдем в театр.

– Чего смотреть? – говорю я.

– Пьесу, о которой очень хорошо отзывается «Таймс», – сказал Говард в своей высокой таймсовой манере. – Называется «Однорукий аплодисмент». В этой пьесе говорится про разложение и упадок окружающего нас мира, очень остроумно.

– Как называется?

– «Однорукий аплодисмент».

– Какое глупое название, – сказала я. – Как же можно одной рукой аплодировать? Надо ведь двумя, правда? Я хочу сказать, ведь просто одной ничего слышно не будет, правда? Чтобы было хоть что-нибудь слышно, надо двумя. – Тут я хлопнула двумя руками и хихикнула, потому что при этом, как в том самом гареме в рекламе «Сушеных Турецких Деликатесов», дверь открылась и вошел официант с шампанским, точно я была какая-нибудь важная восточная леди, хлопком вызывающая слугу.

– Это дзен-буддизм, – сказал Говард. – То, что надо постараться вообразить. – Он дал официанту пять шиллингов, официант глянул на них, точно ему что-то птичка в руку обронила, а потом вышел. Теперь вам ясно, правда? Если бы за такие апартаменты брали всего два фунта, чего они примерно и стоили, он и медяку бы обрадовался. А шампанское было на вкус очень холодное и немножечко уксусное, только я ничего не сказала. У меня не было шанса чего-то сказать, потому что Говард продолжал говорить: – Видишь ли, это способ соприкосновения с Реальностью путем абсурда. – Бедный мальчик, это были опять его фотографические мозги. – Например, вообразить гром без шума и птицу, летающую без тела, без головы или без крыльев. Это считают путем приближения к Богу. – Мне вообще не очень-то нравился смысл этой пьесы, но Говард лучше знал.

Мы поели внизу в ресторане отеля, и, знаете, мне в самом деле понравилось. Ресторан с виду был симпатичный, с потайным освещением, с прелестными белыми салфетками и скатертями, вещи на некоторых столах как бы играли огнями, и сильно пахло вроде рождественского пудинга, но Говард сказал, там готовили всякие вещи на бренди. Я съела восхитительный кусочек рыбы, а потом очень милый и очень холодный трясущийся типа пудинга. Потом был зеленый шартрез и кофе. Не могу вспомнить, что Говард ел, но с огромной и полной тарелки. Мне было тепло и чудесно. Потом взяли такси и поехали на ту самую пьесу. Театр меня немножечко разочаровал, потому что он был очень маленький, а мне как-то казалось, что теперь, когда у нас полно денег, мы должны получать только крупные вещи, вроде крупной пантомимы в большом театре, но, конечно, сезон пантомим еще не начался. И сигарами в том театре не пахло, и там не было лож, как в старом «Ампире» в Брадкастере. Но места у нас были лучшие, по словам Говарда, а именно в первом ряду. Когда поднялся занавес, никого не было, кроме нескольких молодых людей в очень грязной с виду квартире с развешанной стиркой, а одна девушка гладила свое нижнее белье. И эта сцена ни разу не переменилась, оставалась той же самой с начала и до конца всей пьесы. А пьеса была вот про что: до чего все несчастны, так как получили образование, за которое заплатило правительство, или типа того, а войны, на которую все бы пошли воевать, не было, или типа того. Один артист был очень похож на Реда, и одет был как он, и все время ругался. Поэтому я начала наяву грезить про Реда, и от этого немножко ежилась, так что Говард как-то странно на меня взглянул. Видно было, пьеса на самом деле ему не нравится, а я думала, что все это ужасно. Вот они мы, с кучей денег, и первый вечер в Лондоне в качестве очень богатых людей нам приходится проводить, глядя на людей в жутко грязной маленькой комнатке с развешанной стиркой, как они тыкают вилкой в тарелку с копченой селедкой.

Я была бы вполне счастлива в нашем маленьком доме в Брадкастере, сидя у камина и глядя ТВ. Но тут вставал тот самый вопрос про Реда, и я очень смущалась. Мне казалось, как будто бы я типа еду в автобусе, куда, не знаю, а автобус не останавливается. Я не знаю, чего мне хотелось. Может быть, мне хотелось, чтобы все вещи были, как раньше. Но и этого мне тоже не хотелось. В мою жизнь вошло немножко волнения. Мне почти хотелось плакать как бы от горя и кидаться на людей, но полным-полно такого происходило на той самой сцене.

Глава 17

Думаю, за ту неделю в Лондоне Говард должен был запросто потратить и раздать добрую тыщу монет, может, даже гораздо больше. Он как бы отчаянно старался обеспечить мне хорошее времяпрепровождение и все время спрашивал: «Ведь тебе это нравится, правда, любимая? Скажи, что тебе это нравится», так что приходилось без конца твердить да. Но что на самом деле можно сделать с деньгами, получив какое-то количество? Некоторые вещи, которые мы ходили смотреть в Лондоне, типа Национальной галереи, лондонского Тауэра и Вестминстерского аббатства, вообще нисколько не стоили. Тому, что можно съесть и выпить, есть предел, один раз на той самой неделе меня по-настоящему стошнило. Мы обедали где-то в очень шикарном месте с бутылкой бургундского 1952-го или 1953-го, забыла какого, но Говард сказал, оба года хорошие. Я ела на обед очень большую свиную котлету, на самом деле скорей вроде целого окорока, покрытую очень густым, жирным, почти черным соусом, с тушеным сельдереем и с жареной картошкой типа маленьких палочек. Было очень мило. Но среди ночи мне начало сниться, будто меня тошнит, потом я проснулась и была вынуждена стрелой лететь с ванную стошнить по-настоящему. Говард был очень милым, заботливым, но также и обеспокоенным, говоря:

– Боже, ох боже. Мне хотелось, чтоб ты хорошо провела время, а вышло только, что тебя тошнит, вот и все, – повторял это снова и снова.

– Все в порядке, – говорю я. – Забудь. – И забралась обратно в постель, и заснула без всяких проблем, как бы под кайфом от принятой нами выпивки, и спала абсолютно как мертвая. Утром только в десять проснулась, паршиво себя чувствовала, но принесли кофе, отчего мне стало чуточку лучше. Впрочем, это ведь и была жизнь на широкую ногу.

Говард уходил в то утро сам по себе, оставив меня бездельничать в прекрасном новом пеньюаре, а когда вернулся, то выглядел чуточку мрачно, поэтому я сказала:

– В чем дело?

– Ох, ни в чем, – сказал он.

– Ладно, – говорю я, – давай рассказывай. Я же вижу, что-то где-то не так. Ты поставил все деньги на лошадь и они вылетели в трубу?

– Нет, – сказал Говард. – Меня полиция забрала, вот и все. Видишь ли, я ходил тут вокруг этим утром, пробовал сделать немножко добра, а никто, видно, не хочет, чтоб им добро делали. – Он казался очень растерянным и весьма оскорбленным. – Я ходил вокруг с пятифунтовыми бумажками и раздавал их бедным.

– Что ты делал? – спросила я.

– Раздавал пятифунтовые бумажки лондонским беднякам в качестве акта сострадания и милосердия.

– Ох, нет, – сказала я и не раз повторила. Потом говорю: – Как же ты можешь сказать, кто бедняк? – Поразительно, в самом деле, на какие вещи способен был Говард, предела тут не было, просто вообще не было никакого предела. – В наши дни, – говорю я, – никаких бедных нету, не так ли? Я имею в виду, у всех благосостояние, разве не так, и как раз из-за этого столько проблем, правда? Я имею в виду, как в той пьесе, что мы смотрели как-то вечером.

– Должна быть куча народу, которому нужны деньги, – сказал Говард. – Это само собой разумеется, в газетах полно объявлений насчет переживающих трудности благородных женщин, и беженцев, и так далее. Ну, я не понимаю, почему надо отдавать свои деньги каким-то организациям, которые все их пускают на жалованье секретаршам и так далее. По-моему, лучше давать деньги, как в старые времена, как бы лично тем, кого видишь на улице, кто в них нуждается.

– Ох, Говард, – говорю я. – И что ты сделал?

– Ничего больше, – сказал Говард. – Ходил по улицам, раздавал там и сям пятифунтовые бумажки, и кто-то сказал, что я спятил, другие сказали, что мне должно быть стыдно раздавать фальшивые деньги. А потом я увидел, как мне показалось, переживающую трудности благородную женщину…

– Что это значит? – я спрашиваю.

– Ох, – сказал Говард, – какая-нибудь старая леди, знававшая лучшие дни и имевшая множество слуг, которых теперь у нее больше нет, так что приходится обходиться без них. Таких вроде бы можно узнать по одежде – одежда нарядная, очень старая, и по разговору – речь благовоспитанная. В любом случае, я одну такую увидел, как мне показалось, прямо за улицей под названием Суррей-стрит, возле Эмбанкмента,[14] подошел, говорю, это вот небольшое пожертвование, и попробовал дать ей пять фунтов, а она завизжала, что к ней пристают, оскорбляют, и прочее, тут приходит полиция и говорит: «Что такое?» Потом меня забрали в участок, я попробовал объяснить, а они говорят: «Ну-ка, легче на поворотах». Потом спрашивают, где я живу; говорю тут, в этом самом отеле, а они думают, я шучу. Ну, один позвонил посмотреть, остановился ли здесь некий мистер Ширли, и ему говорят да. Тогда меня, видно, приняли за очень милого сумасшедшего типа, но посоветовали прекратить эти акты милосердия, однако не отказались, когда я дал сотню монет в их благотворительный фонд, или как он там называется. После этого все пошло по-другому – да, мистер Ширли, большое вам спасибо, сэр, – хотя я заметил, как сержант разглядывал одну пятифунтовую бумажку па свет, настоящая ли. Совсем испорченный народ, – с каким-то отвращением сказал Говард.

Ну, тогда мне показалось, что Говарду нельзя доверять и пускать одного, и поэтому я решила не делать ничего такого, отчего меня стошнило бы или еще раз не позволило выйти с ним вместе. Впрочем, неделя почти кончилась, потому что послезавтра мы должны были лететь в Нью-Йорк, начинать по-настоящему отдыхать. У меня было ощущение, что мне не особенно это понравится, но я кругом была в странном положении. Когда я думала про наш маленький домик в Брадкастере, то никак не могла удержаться, – видела Редверса Гласса, работавшего за столом в гостиной, и, не успев опомниться, оказывалась рядом с ним на коврике перед камином, а это вообще было нехорошо. Я как бы сбилась с дороги. Наверное, делать надо было одно: двигаться без остановки, надеясь, что я это переживу, потому что на самом деле это просто что-то физическое. Я бы все деньги потратила или пораздавала, даже от норки охотно избавилась бы, если б можно было наверняка получить то, чего мне хотелось, а именно: вернуться в прежние времена, когда я работала в супермаркете на Гастингс-стрит, а Говард в том или в другом месте, и нас было только двое, счастливых и богатых ровно настолько, чтобы держать в серванте бутылку кипрского шерри. Но я все время возвращалась и видела, вещи переменились, вещи всегда меняются, ты их не остановишь, и тебе надо только спешить и спешить.

И мы поспешили закончить свое пребывание в том самом очень шикарном отеле с видом на один лондонский парк. Говард расплатился в отеле по счету бумажками, а не чеком, было просто жутко смотреть, как все эти денежки вылетают со свистом, так что складывалось впечатление, будто все упились бы с этими деньгами, если б за ними никто не присматривал. Говард совал бумажки во все дыры и щели официантам, чистильщикам обуви и носильщикам, всем на свете, даже попробовал сунуть фунт одному из гостей, но тот гость, которого мужчина за стойкой назвал сэром Каким-то Там Таким, очень широко известным, очень достойно и добродушно отнесся, сказав, мол, мы все ошибаемся, не то что та самая так называемая благородная леди, из-за которой Говард вляпался в неприятности. И вот мы поехали в такси на так называемый аэровокзал в сплошном окружении своих чемоданов из свиной кожи, и Говард весь потрескивал типа свиной отбивной, битком набитый долларовыми бумажками, аккредитивами и так дальше. В Америку, старики, это ж можно рехнуться. Хотелось бы мне, чтоб меня видел тогда мистер Слессор, – леди Дженет Ширли, отбывающая в Америку. Дженет Гласс. Я была вынуждена признаться себе, что это звучит не так хорошо.

Глава 18

Мне казалось все страньше и страньше, что единственной новой волнующей вещью, возникшей после получения Говардом всех этих денег, был Редверс Гласс, да и тот в самом деле вошел в мою жизнь потому, что Говард те самые деньги отдал. Ну, конечно, он должен был их получить, прежде чем отдавать. С того момента, летя среди ночи в Нью-Йорк, я решила забыть Редверса Гласса и настроиться жить с Говардом, который, в конце концов, был моим мужем и изо всех сил силился обеспечить мне жизнь, которую я, на его взгляд, хотела. Хотя полет в жутком и страшном холоде казался странным способом доставить мне удовольствие. Конечно, в самолете было тепло и мило, полет был для меня настоящей новинкой. Самолет был американский, про что можно было сказать просто по покрою формы стюардессы, очень смуглой, хорошенькой и высокой в этой самой форме, хоть она и была англичанкой, а не американкой. В самолете мы ели американскую еду – ветчину, как бы варенную в патоке, и мороженое с яблочным пирогом со слоистой коркой, которая очень сильно крошилась. И кофе был очень хороший, и полет мне по-настоящему нравился. Но когда мы приземлились в аэропорту Айдлуайлд, это такой нью-йоркский аэропорт, то вылезли из самолета в пронзительный холод, и я очень затосковала по дому. Пришлось долго ждать, пока наш багаж проходил таможню, и тогда мы пошли в очень жаркий бар, выпили кофе. А потом поехали в сам Нью-Йорк. Мы оба себя чувствовали совсем заброшенными, никого не зная, сидя в автобусе, глядя в окошко. Я немножечко удивилась, увидев, что в конечном счете Нью-Йорк не из одних небоскребов. Были там и дома, часть пути попадались уж очень обшарпанные на вид, прямо типа трущоб. Я знала, что Америка – страна новая, и странным казалось, откуда тут эти трущобы взялись за такое короткое время. Потом въехали в большой туннель с очень слабым светом, а когда выехали, то увидали ту самую часть Нью-Йорка, с небоскребами, она называлась Манхэттен. Ну, скажу вам, вид в самом деле такой, что дух захватывало, эти здания просто вздымаются башнями в небо, даже на Говарда это немножечко произвело впечатление. Его фотографические мозги знали все про количество этажей в этих зданиях, однако на самом деле он раньше их никогда не видал, а это большая разница – знать и видеть.

Ну, все мы видели Америку в кино и по телевизору, но об одном нельзя было получить представление – запах. Он был другого типа, чем в Лондоне. В воздухе стоял очень ледяной резкий запах, и вдобавок тут как бы меньше пахло покойниками. Не могу точно сказать, что имею в виду, только в любом английском городе невозможно избавиться от ощущения, что в нем за все века умерли и похоронены миллионы людей, а их как бы духи все носятся, отчего этот город становится типа немножечко угнетающим, тягостным; здесь, в Нью-Йорке, подобного ощущения не возникало. Другой вещью, связанной с разницей между кино и реальностью, были сами люди. Я видела, как один мужчина на улице прочищал горло очень громко и некрасиво, в кино этого не увидишь. А разговаривали они почти так, как можно было ожидать, хотя все в Нью-Йорке, водители такси, продавцы в магазинах и тому подобное, оказались фамильярнее, чем я думала, никогда не скажут «сэр», все время «старина», «приятель» и тому подобное. На аэровокзале мы сели в такси, в такси с желтой крышей, как в кино, фамилия водителя написана на маленькой карточке. Им был Джо Манкович, или что-нибудь вроде того, который говорит:

– Куда? – очень грубо.

И Говард говорит:

– «Ритц-Астория-Уолдорф».

А Джо Манкович говорит:

– О'кей, – таким странным придушенным тоном, будто он туда нас везти не хотел, но, если бы не повез, Говард замучил бы его жену и в знак предупреждения прислал по почте пальчики его детей. Вот что меня в Говарде удивляло, хоть и не должно было удивлять: он обращался с новыми деньгами, с долларами и центами, с даймами и с пикелями, так, точно всю жизнь это делал, а потом я подумала, он, должно быть, постарался представить себя самого, который расплачивается с нью-йоркскими таксистами, и его мозги сфотографировали картинку.

Тот самый «Ритц-Астория-Уолдорф», если я все это верно запомнила, хотя, может, и нет, был больше отеля, где мы жили в Лондоне, настоящий небоскреб. Люди за администраторской стойкой были очень шустрые и проворные, но говорили не «старина» и «приятель», а «сэр». Можно было себя почувствовать прямо как дома, видя, сколько иностранцев в штате отеля, все они разговаривали на плохом иностранном английском, а мужчина, который, как я поняла, был старшим официантом в ресторане отеля и шел менять деньги в кассе или еще чего-то, явно был итальянцем, потому что я слышала, как он сказал типа porco[15] или sporco,[16] и, видно, очень сердился на что-то или на кого-то. Нас повезли наверх в лифте, и другой мужчина, которого с нами тоже везли, снял шляпу, так как там была леди, а именно я. Была и еще одна вещь, которой в кино не показывают, – у людей в США бывают прыщи и угри, точно так же, как у людей в Англии, и у того мужчины, который снял шляпу, на шее было несколько настоящих паршивых прыщей. Лифтер, везший нас в лифте, вез так высоко, что я думала, мы никогда уж не остановимся, настоящее путешествие. Но мы все-таки вышли прямо среди облаков, и из нашего номера, слегка похожего на лондонский, виден был весь Манхэттен, отчего по-настоящему дух захватывало. На самом деле Манхэттен – это остров, и расшириться, так сказать, он не мог, поэтому американцам пришлось в высоту расширяться. Там и были все эти высокие здания, удивительно, как они вообще могли стоять, а вдалеке виднелась статуя Свободы, высоко держит факел, вокруг головы сплошные шипы, потому что она женщина. Но лифтер, что нас вез, рассказал, что на самом деле нам надо пойти в «Радио-сити» на смотровую площадку Ар-си-эй[17] на шестьдесят пятом этаже, это действительно что-то. Говард дал ему доллар, и вот мы снова одни в сказочных апартаментах. Там был холодильник и телевизор, который я включила. Хотя еще было утро, программа шла вовсю, и рекламу крутили, поэтому все почти что как дома, и я вспомнила Ай-ти-ви. Потом мне пришло в голову: все вокруг нас – Новый Свет, а ведь именно им старалась быть Англия, и мне по той или иной причине стало очень грустно, так что я немножко поплакала.

– Не бери в голову, детка, – сказал Говард прямо как американец и обнял меня. – Знаю, ты себя чувствуешь одиноко, скучаешь по дому, но, в конце концов, мы вдвоем, это самое главное, правда?

И когда он обнял меня вот так вот и поцеловал в ухо, я почувствовала то, чего никогда и не думала, что способна почувствовать, – только не с Говардом, – типа окостенения, типа удушья. И говорю:

– Да со мной все в порядке, правда. – А потом: – Уф, как жарко, правда? – Действительно, было жарко, а окна не открывались. И в тот день я схватила простуду, переходя на холод из жары и обратно, что казалось мне нездоровым.

Впрочем, Нью-Йорк был вполне интересным, мы видели всякие вещи, которые уже в кино видели, вроде Бродвея, Гарлема, Мэдисон-сквер, а также Пятой авеню. А вся разница между кино и настоящими вещами, была, как я уже говорила, главным образом в том, что настоящие вещи имели свой запах и что настоящие вещи были более настоящими: люди плевались, ругались, у них были прыщики и фурункулы, хоть и не больше, чем у людей в Англии. Мы также вполне хорошо ели, хотя меня снова тошнило, однако тошнота как бы помогла вылечиться от простуды. Здесь подавали бифштексы, салаты, мороженое гораздо больше размером, чем в Англии, но никто не надеялся, что ты все съешь, каждый оставлял на тарелках куски, которые все, должно быть, шли собакам. Когда я увидела на кафе вывеску «слоновьи бифштексы», то спросила у Говарда, неужели это в самом деле слоновьи бифштексы, нет, оказывается, это у них размеры слоновьи, а прохожий мужчина услышал и прямо взревел от смеха. Это был почти единственный раз, когда хоть кто-то нам что-то сказал, если можно так выразиться про засмеявшегося мужчину.

На четвертый день я говорю Говарду: – Надо ведь нам открытки отправить домой, правда? – И мы купили в отеле открытки, написали обычные вещи маме с папой, и Миртл с Майклом, и тетке Говарда. А потом я вспомнила про Реда, который устроился в нашем доме как дома, и задумалась, не написать ли ему. Но подумала: «Лучше не надо», на случай, вдруг Говард что-нибудь заподозрит. Вместо этого я написала девушкам в супермаркет на Гастингс-роуд, послав каждой отдельную открытку, даже тем, кого не слишком любила. В конце концов, у меня было денег и времени, как ни у кого больше в мире.

Глава 19

Я уже говорила, что схватила небольшую простуду и что вроде бы стало лучше, но следующим делом стряслось что-то неладное с моим желудком, жуткие режущие боли, причем начались они не когда я чего-нибудь съела, а в кино на Пятьдесят второй улице, или другой какой-то номер, не могу точно вспомнить, столько номеров надо было запоминать, не то что наши старые добрые епископы и исторические сражения в Брадкастере. Кино было про какого-то великого немецкого ученого, который во время войны всех взрывал, кричал «хайль Гитлер», и тому подобное, а когда война кончилась, говорит, что на самом деле нацистом не был, а на самом деле только прикидывался ради своей жены и детей и на самом деле не хотел взрывать ненацистов, однако пришлось. А потом он сказал, что научит американцев взрывать русских, американцы сказали окей и дали ему медаль. Хотя мне пришлось уйти раньше конца из-за тех самых жутких режущих болей. Говард поймал такси, водитель сделал нам большое одолжение, доставив обратно в отель, хоть и с довольно кислой миной. В отеле мне стало по-настоящему плохо, я корчилась в агонии, и Говард с небольшими проблемами вызвал врача. Когда врач пришел, то сказал, это колики, что, наверно, я ела зеленые фрукты или еще чего-нибудь, чего я на самом деле не могла припомнить. Он дал Говарду рецепт, а потом Говарду пришлось платить ему долларами, не как дома с государственной медицинской страховкой. Все-таки доктор был милый, очень лысый, весь лоснился, говорил мягким тоном, все время приговаривая: «Конечно, конечно». Говард пошел в аптечный магазин и принес что-то белое типа песка, которое я должна была выпить и от которого буря вроде бы улеглась, мне стало лучше, но не настолько, чтобы выходить. Говард сидел у меня на постели и говорил на свой новый американский манер:

– Детка, детка, ты должна поправиться. Дел еще много, а времени совсем не так много.

Я говорю:

– Почему ты все время талдычишь, что времени мало? Ведь все время на белом свете наше, правда? Кроме того, не пойму и насчет многих дел. С тех пор как у нас завелись деньги, мы ничего не делаем, разве нет? Вообще ничего. А Говард говорит:

– Мы должны получить все, что можно купить за деньги, вот что мы должны сделать. Это как бы наш долг. Мы должны доказать, что мы сделали все, что можно сделать за деньги. – И еще поговорил на этот счет, и немножечко разгорячился, но я смысла не понимала. Я видела, что мы взяли билеты на самолет, который отвезет нас в Англию прямо перед моим днем рождения, но, со своей стороны, с большим удовольствием отправилась бы назад завтра. Хотя опять видела, это так или иначе не будет по-настоящему возвращением к старой жизни, нет, раз в нашей гостиной сидит Редверс Гласс. Поэтому я говорю:

– Как скажешь, дорогой. Я всецело в твоих руках.

Говард улыбнулся и говорит:

– Узнаю свою девочку.

Мне стало лучше, и я обнаружила, что, пока лежала больная в постели, Говард разработал для нас наподобие плана, чтобы мы немножко побольше посмотрели Америку до Рождества. Идея была вот какая: вернуться на Рождество в Нью-Йорк, а до этого посмотреть, на что похожи другие места этой очень большой страны. Поэтому я, как всегда, предоставила Говарду руководство и не успела опомниться, как сидела в самолете, летевшем прямо на закат солнца; потом мы очутились в Кливленде, потом в Детройте, потом в Чикаго, причем это последнее место мне было хорошо знакомо, потому что про него есть песня. Все эти места были рядом с большими озерами, я там снова по очереди была на жаре и на холоде. Потом полетели в Солт-Лейк-Сити, тоже на озере, от которого это место и получило название,[18] а потом полетели в Лос-Анджелес в Калифорнию. Там было гораздо теплее, ничуточки на декабрь не похоже. Разумеется, мы должны были посмотреть Голливуд, только там были просто обычные люди, как мы с вами, вообще никаких кинозвезд, а от еды у меня случилось расстройство. Что я запомнила про Лос-Анджелес, так это помидоры, никогда таких крупных не видела, кусочки, нарезанные в салате, размером с колесо, вот какие большие. Мы также летали в Сан-Франциско, где есть Золотые Ворота и битники, настоящие, причем они там вполне мне понравились. Можно было заказать китайскую еду, точно так же, как в Англии, и в отеле были люди, которые на самом деле никогда не бывали в Нью-Йорке, а ведь они были американцы!

Ну, теперь подошло Рождество, а идея была такая, что к нему мы вернемся в Нью-Йорк. Пока летели в самолете, я закрыла глаза, и попробовала составить про Америку мнение, и обнаружила, что не могу. Про всякие места помнишь одни только мелочи, а именно молоденького парнишку, который продавал газеты и ковырял в носу; девушку, которая переходила дорогу – в Детройте, по-моему, – и у нее сломалась шпилька, так что ей пришлось как бы прыгать на другую сторону. Потом в столовой-заезжаловке в Голливуде, куда заезжают в автомобилях (Говард брал напрокат машину, пока мы там были), один мужчина вылил весь кофе себе на галстук и сказал: «Господи ты боже мой». Потом у одного мужчины, который продал мне пакет гигиенических полотенец в одном аптекарском магазине, были очень плохие зубы, каких не увидишь в кино. Некоторые дома были очень высокие, очень новые, да такие теперь есть и в Лондоне. У меня возникла вот какая мысль: куда 6 ты ни поехал, везде в счет идут только люди, а они вроде везде довольно-таки одинаковые. Наверно, единственный настоящий смысл всех путешествий – узнать, что люди одинаковые. Говорю это, чтобы вам не пришлось тратить на поездки деньги.

Нью-Йорк очень мило приукрасился на Рождество, магазины в декорациях, на тротуарах перед магазинами Санта-Клаусы звонят в колокольчики. И на самом деле был какой-то снег, которого, я уж думала, не увижу до Рождества в Англии. По ТВ, которое мы смотрели однажды вечером в своем номере (Говард оставлял за собой тот самый номер на все время, пока нас не было, жуткая трата денег па самом деле), шла очень хорошая постановка «Рождественской песни» Чарльза Диккенса с артистами, которые говорили с английским акцентом, и у них хорошо получалось. Я начинала очень сильно кукситься, будучи далеко от дома на Рождество, но рождественские покупки мы с Говардом делали по отдельности, как всегда делали в Англии. Говард мне выдал огромную пачку долларовых бумажек, и я ему купила наручные часы, кучу всякой всячины после бритья и халат. Все было очень красиво завернуто в рождественскую бумагу, кругом с ленточками, и у меня возникло ощущение, что, может быть, мы, в конце концов, хорошо проведем Рождество, хоть и далеко от дома. В одном магазине, на Пятой авеню это было, девушка, которая меня обслуживала, вроде бы разговаривала по-английски, и я разузнала, что она в Америке всего меньше года, вышла замуж за американца, который ушел от нее к другой женщине; и хоть она была не из Брадкастера, все равно жила близко, всего за тысячу миль, так как приехала из Бирмингема. Мы хорошо поболтали, пока не подошла женщина, которая как бы отвечала за тот отдел, и предупреждающе на нее посмотрела.

Рождественским утром было полным-полно снегу, звонили колокола, но в церковь мы не пошли. Мы не могли на самом деле, так как оба принадлежали к англиканской церкви, а ведь нечего ждать, чтоб в Америке была англиканская церковь, правда? Наверно, для католиков дело другое. Мы очень порадовались своим подаркам. Говард мне купил сказочные драгоценности – серьги, и ожерелья, и нитку настоящего жемчуга. Потом, когда я выпила так называемый «Мартини» – сплошной джин, – то хорошенько всплакнула из-за того, что не дома, а Говард старался меня утешить. Мне казалось каким-то странным, что мы на самом деле так себя наказываем из-за того, что у нас столько денег, и я сказала об этом Говарду. Он сказал очень странную вещь. Он сказал:

– Жизнь – одно большое наказание, но, слава богу, мы не обязаны терпеть больше, чем пожелаем.

Вечером у нас был рождественский обед, прямо как дома, были танцы с кабаре-шоу, с серпантином и с воздушными шариками, и мы впервые по-дружески общались с людьми. Была там одна пожилая супружеская пара из Спрингфилда, где 6 это ни было, которая приехала в Нью-Йорк, причем, как ни странно, мы знали про Нью-Йорк больше, чем они. Хотя, если подумать, те самые негры из Вест-Индии, что живут в Лондоне, знают про Лондон больше любого англичанина, который просто всю жизнь живет в Брадкастере. Одна твоя принадлежность к какой-то конкретной национальности вовсе не означает, что ты знаешь про собственную страну больше какого-нибудь иностранца. Хотя это странно. Так или иначе, благодаря той самой пожилой паре, мистеру и миссис Мердок, – он, по его словам, занимался недвижимостью, – мы больше почувствовали себя как дома в Америке, чем чувствовали все это время, и вскоре смеялись и шутили с ними. Мы также смеялись и шутили с какими-то молодыми людьми, все немножечко нагрузившиеся, и я танцевала с довольно большим количеством вполне симпатичных с виду молодых мужчин. Позже вечером мы с Говардом сплясали рок-н-ролл, что скоро стало выставочным номером, так как мы всегда его по-настоящему хорошо танцевали, о чем я уже говорила, и люди поднимались на тот самый этаж, просто чтобы на нас посмотреть, и от всего сердца хлопали, когда мы закончили. Мы по-настоящему хорошо провели время.

Поэтому Рождество даже близко не было таким одиноким и странным, как я ожидала, и вот мы приготовились уезжать из Америки, лететь в тепло, которое, по словам Говарда, нас в Вест-Индии ждет не дождется. Я всегда представляла себе эту самую Вест-Индию довольно смутно, никогда не могла точно сказать, где она. Но взглянула на карту в летевшем на юг самолете, и с настоящим изумлением поняла, где она и сколько там всего. Например, Куба. Я всегда думала, что Куба в Африке. Знаю, невежество жуткое, мне должно быть прямо стыдно, только в школе меня никогда географии особенно не обучали. Я слыхала про Кастро, который Кубой управляет, да всегда думала, это белый человек с бородой, который завладел той самой частью Африки, и как раз поэтому в Африке столько проблем. Я, должно быть, его спутала с мистером Бубумбой, или как там его звали, который на минуточку управлял какой-то другой частью Африки, в следующий момент попал в тюрьму, потом снова вышел из тюрьмы и начал управлять, и все по этому поводу без конца ликовали. Я была очень невежественной, но, поскольку была привлекательной, это вроде бы никогда не имело значения. В самолете я говорю Говарду:

– Когда мы вернемся обратно домой, я пойду в вечернюю школу.

А Говард сказал:

– Слишком поздно. Слишком поздно, – и я знала, он прав. На самом деле, я упустила свой шанс на учебу. Только это ведь не моя вина, правда?

Пару дней мы провели в Майами, это во Флориде и в то же время в Америке, и все было чудесно по-настоящему: солнце, холодная выпивка с позвякивающими льдинками, я в разных великолепных бикини валялась на золотых песках, и мной восхищались молодые мужчины с очень большими мускулами. Впрочем, Говард выглядел нисколько не хуже любого из них, хоть и был послабее, никогда не занимался по-настоящему никаким бодибилдингом. А потом я вспомнила про Реда, на него на раздетого и смотреть было нечего на самом деле, сплошная белизна и дряблость, только все равно оказалось, что у меня сердце переворачивается при мысли о нем. Дело не в том, кто он был, а в том, что мог сделать. Иногда никакой радости не доставляет быть женщиной.

Ну, я не собираюсь слишком много про это докладывать, потому что на самом деле не слишком приятно читать про развлечения других людей, а мы на самом деле абсолютно ничего не делали весь свой остальной отдых, только тратили деньги. На Багамах мы были в шикарном отеле, просто бездельничали, очень сильно загорели, и, кажется, в памяти у меня сохранилось от этого только звяканье льда в высоком стакане с выпивкой, приготовленной из рома. Посетили Ямайку, там слышали настоящие песни калипсо,[19] оркестр со всеми инструментами, сделанными из старых канистр от бензина. Я порой просто мельком ловила свое отражение в витринах магазинов, когда ходила за покупками, и удивлялась, неужели это действительно я. Видела великолепную загорелую блондинку, всю в белом и в темных очках, как в каком-нибудь фильме. Это была я, во что было трудно поверить. Я любила солнце и купание, даже серфингом занималась, а кругом были люди богатые с виду и пахнувшие богатством, просто удивительно, где они деньги берут; только мне не было жалко, когда наступило 18 января и нам пришла пора лететь назад в холодную Англию, в грязный Брадкастер, чтоб продолжить историю, которую я пытаюсь вам рассказать.

Глава 20

Я должна быть очень осторожной, рассказывая эту часть истории, так как ее трудно рассказывать и в голове у меня все перепутывается, когда я пытаюсь об этом думать. Хотя даты помню вполне хорошо, и они мне как бы доказывают, что произошедшее происходило на самом деле, можно было бы записать его в дневнике с датами, если ты ведешь дневник. Мы оставили Кингстон, Ямайку, утром 18 января и были в Лондоне на следующее утро, или, скорей, среди ночи. Я была насмерть разбитой, хотела весь завтрашний день, это было 20-е, оставаться в постели, но во второй половине дня себя чувствовала более или менее отдохнувшей. Было это, кстати, в том самом шикарном отеле, где мы были раньше. Мы оставили Лондон 20-го, завтра мой день рождения, и на самом деле вернулись в Брадкастер, казавшийся вечером очень коричневым, ярким, так что мне стало немножечко стыдно. Потом взяли такси на вокзале, и я начала трепетать, так как Редверс Гласс должен был быть в нашем доме. Всегда был шанс, что он ненадежный и просто исчез, оставив в раковине немытую посуду, по он должен был выполнить ту работу для Говарда, что бы это ни было; может, Говард хотел дать ему еще денег, когда он ту работу закончит. Я в самом деле почувствовала, как у меня сердце колотится в горле, когда такси свернуло на нашу улицу, и вот он, дом, выглядит, как обычно, с антенной ТВ на крыше в полной целости и сохранности, даже выбивался дымок из камина, это значило, там кто-то есть, и им должен быть Ред. Говард велел таксисту донести наш багаж до парадных дверей и дал ему хорошие чаевые. Потом открыл дверь, и мы вошли. Холл выглядел вполне чисто и аккуратно, что меня несколько удивило. Из гостиной слышался разговор, потом вдруг открылась дверь кухни, вышел молодой человек с бородой. По запаху казалось, он варит ириски. Увидев нас, он немножечко удивился, а потом сказал:

– Ох, это, наверно, вы, – что показалось глупым. Потом метнулся в переднюю комнату, не в гостиную, а в переднюю комнату, где мы увидели других людей, однако бородатый молодой человек дверь очень быстро закрыл.

– Что происходит? – очень мрачно сказал Говард, и я последовала за ним в гостиную. Там был Ред, и мое сердце билось по-прежнему быстро при виде него, хотя выглядел он безобразнее прежнего, сидел в одном конце стола и писал. На другом конце был другой молодой человек с пишущей машинкой, под глазами у него были очень темные круги, я увидела их, когда он оглянулся на нас, когда мы вошли. – Ну, – сказал Говард, – это что, колония, или что?

– Совершенно верное слово, – сказал Редверс Гласс и вскочил с очень радостным видом. – Колония. Стало быть, вы вернулись. Ну, должен сказать, оба очень хорошо выглядите. Но замерзли, да, замерзли. Садитесь к камину и грейтесь. – Он так разговаривал, будто это был его дом, а не наш, и у меня возникло ощущение, что мне хочется захихикать.

– Кто эти люди? – говорит Говард. – Не припомню, чтоб я приглашал хоть кого-то из этих людей приезжать и останавливаться в моем доме. Ну, кто они? – Молодой человек с пишущей машинкой ничего не сказал, просто смотрел, а Ред говорит:

– Это Хиггинс, романист из провинции. А в другой комнате, где нечто вроде студии, у нас Бартрем, провинциальный художник, вместе с моделью.

– С обнаженной? – не удержалась я от вопроса.

– Вы поистине хорошо выглядите и очень-очень красивая, – сказал мне Ред. – Видно, отдых принес вам все блага на свете. – А потом сказал: – Да, с обнаженной, – и очень сладко улыбнулся с сомкнутыми губами. А Говарду объясняет: – Мы пытались создать нечто вроде колонии провинциальных художников. Наверху юный бедняга Кросби, тоже писатель, которого почти все время тошнит. Мы сочли за лучшее, чтоб он был рядом с ванной, так что, понимаете, он действительно в ванной, работает там. Знаете ли, эссе пишет.

– Не знаю, – сказал Говард. – И знать не хочу. А теперь все убирайтесь отсюда.

– Но ведь вы дали мне поручение, – говорит Ред. И взял кучу листов бумаги. – Вы поручили мне написать вот эту мрачную поэму. Она закончена точно в срок, но еще не отпечатана. – Он помахал теми самыми листами бумаги, отчего они зашуршали.

– Ах, жаваранак скажит, – сказал молодой человек с пишущей машинкой с очень простонародным акцентом, – шта эта дивный ельф в сей дом вашел.

– Я очень рад, – саркастически сказал Говард, – а теперь сделайте мне одолжение, убирайтесь. Вы же знали, что мы сегодня вернемся, – сказал он Реду, – поэтому не могу понять, почему не уложены ваши вещи и вы не готовы уйти.

– Всего минутное дело, – говорит Ред. – У всех у нас очень мало вещей.

Говард повернулся ко мне с грозовым лицом и сказал:

– Пойди вышвырни тех людей из передней комнаты.

– Это ведь не мое дело, – говорю я, – правда? Я хочу сказать, не я глава семьи, правда?

– Обнаженные в моей передней комнате, – сказал Говард.

И тут я увидела, что он, наверно, стесняется. Поэтому пошла, немножечко хихикая про себя, посмотреть, что смогу сделать.

В передней комнате тот самый бородатый молодой человек сидел перед электрическим камином с обоими включенными поленьями, ел что-то с виду похожее на теплые домашние ириски, а рядом с ним очень смуглая неопрятная девушка, одетая полностью, тоже ела ириски. На полу лежал другой молодой человек, плашмя на спине, заложив руки за голову, и курил, глядя в потолок, как будто в облака. Когда я вошла, он перекатил голову, чтоб посмотреть на меня, все так же лежа на полу, и его голос с пола сказал:

– Вы кто?

– Я тут живу, – говорю я. – Это мой дом. А вы все уходите сейчас же. – В углу я увидела типа мольберта с картиной на нем, по-моему, наполовину законченной, хоть она не особенно походила на те картины, которые мне нравились. Наверно, эта картина была современная.

– Ох, боже, – сказал молодой бородач с полным ртом ирисок, облизывая пальцы. – А ведь мы только-только устроились хорошенько. Ох, ладно. – И поднялся с Дивана, где сидел вместе с той самой девушкой, стал зевать и потягиваться. Что касается девушки, она просто на меня смотрела очень внимательно, как бы задумавшись. Не показалась мне очень эффектной.

Я услышала из гостиной громкий шум, крики, какие-то удары, и поэтому снова пошла туда. Говард, Ред и другой мужчина как бы спорили, Говард кричал:

– Я не хочу больше внешнего мира, поэтому убирайтесь все вместе, или я вас убью. – Потом выхватил у того самого у другого мужчины машинку, – по-моему, Ред назвал его Хиггинсом, – и попробовал как бы выставить их из комнаты, используя как орудие пишущую машинку, которая была портативной. Потом завязалось типа борьбы за ту самую машинку, и Хиггинс говорил;

– Эта мая, атдай, сволачь, – а Ред как бы обращался к обоим, говоря:

– Ну ладно, полегче, зачем так-то ведь, правда?

Потом ту самую машинку немножко подергали, она упала на пол, видно было, это не пошло ей на пользу. Хиггинс начал кричать и ругаться, упал на колени перед своей машинкой, как бы перед раненым домашним животным. Потом тот самый Хиггинс встал в большой ярости и нанес сильный пинок прямо в экран ТВ, который не разбился по какой-то причине. Но на этот раз я разозлилась, видя, как незнакомец себе позволяет подобные вольности в нашем доме, и ударила Хиггинса по лицу. Тогда Хиггинс назвал меня неподобающим словом, тогда Говард на него прыгнул, повалил на пол и принялся колотить. К этому времени люди из другой комнаты пришли посмотреть, что творится, Ред крикнул им:

– Вон, вон, быстро, – и они просто исчезли, но сначала я кинулась к той самой маленькой черноволосой модели, или кто она была такая, и дернула ее за волосы. Она сильно взвизгнула, а потом попросту удрала. Хиггинс всхлипывал перед Говардом, лежа на животе на полу, обзывал Говарда проклятой сволочью. А Ред говорит:

– Это грязный и свинский поступок.

– Меня от вас от всех тошнит, – сказал Говард. – Так что не надо мне рассказывать, какой поступок грязный и свинский, а какой нет. Я только хочу увидеть, как вы выкатываетесь в парадную дверь, да поскорее. – Кстати, он все время, пока это все говорил, тяжело дышал. – Плевать, что та самая вещь не отпечатана. И так вполне годится. Больше спасибо, что сделали. – Говард сказал это так, словно на самом деле в виду не имел. – Наверно, еще денег хотите, вроде гонорара. – И вытащил из кармана фунты и доллары, настоящую кучу, и вывалил все на стол. Тот самый Хиггинс, который встал с пола, стоял, смотрел на деньги как бы в благоговейном страхе. А потом сказал:

– Ты маю машинку сламал, сволачъ.

Тогда Говард сказал:

– Ладно, купите другую, – и бросил на стол кучу пятифунтовых бумажек. – Только убирайтесь, больше я ничего не прошу. Оставьте меня и мою жену в покое.

– Ох, Говард, – говорю я, видя, как те двое сгребают деньги. И взглянула на Реда, и Ред взглянул на меня, как бы с пониманием и сочувствием. А потом Ред послал мне взгляд, который могу назвать только как бы предупреждающим, чего я вообще не поняла. А Ред говорит:

– Хорошо. Я только поднимусь, уложу свои немногие вещи, и Хиггинс тоже.

– Я схожу наверх, – говорю я, – посмотрю, все ли в порядке. Наверно, постельное белье надо сменить.

– Нечива, – говорит Хиггинс как бы насмешливо. – Сменити, кагда мы уйдем. Я ни дам, штоб слидили, как я вещи сабираю пирит тем, как миня вышвырнут.

– Ох, кретин, – говорит Ред, чуть не пнув Хиггинса.

Я все-таки пошла следом за ними наверх, но на самом деле все было немножко испорчено. Ред успел только шепнуть мне:

– Пойдем сейчас со мной. Лучше тебе уйти. Я ни капельки не доверяю этому человеку. Он сумасшедший, вот кто.

– Кто, Говард? – шепчу я в ответ. – Ох, ерунда.

Тут Говард стал подниматься в ванную, в ванной начался другой небольшой скандал, так как там был другой мужчина, Кросби в самом деле сидел голый в ванне, полной горячей воды, и писал на какой-то дощечке, положенной поперек ванны. Я просунула голову в дверь и больше ничего не увидела. Ну, возникло еще немножко проблем, но Говард, наконец, всех выставил, а Ред все пытался давать мне те самые странные предупреждения, а я по-прежнему не понимала. В доме немножечко был беспорядок, однако никаких признаков диких пирушек, ничего подобного. Просто дом нуждался в хорошей уборке по-настоящему, да простыни были грязные. Я говорю Говарду:

– Завтра я должна как следует пройтись по дому.

– Завтра, – сказал Говард, – твой день рождения. Ты не должна ничего делать в свой день рождения. Кстати, ты вообще не должна больше работать.

– Я почти забыла, – говорю я, пока мы меняли простыни на своих постелях, где, кажется, спали три человека. – Что ты собираешься мне подарить на день рождения? – говорю я, на самом деле не имея этого в виду, так как ничего не хотела. Но Говард сказал:

– Самый лучший в мире подарок. Увидишь. – И с такой любовью улыбнулся.

Глава 21

Как ни странно, кухня была вполне чистая, кроме пары сгоревших кастрюль, да нейлоновый «ежик» для чистки посуды был весь забит всякой дрянью, так что им больше нельзя было пользоваться. Кладовая была не пустая, как я ожидала, там стояли банки, которых я точно никогда не покупала, вещи типа «Говядины с Карри и Рисом», и «Сливочного Рисового Пудинга», точно кто-то, остановившийся в нашем доме, очень уж обожал рис. Потом я увидела на маленьком откидном столике в кухне, на том самом, у стенки под полками с кастрюлями, счета из бакалеи и сообразила, что они заказывали всякие вещи на наше имя, за которые еще не заплатили. А теперь и не заплатят. Это дрянная проделка, подумала я. Хотя в своем роде обрадовалась, так как это давало мне повод обозлиться на Редверса Гласса, что было необходимо, когда я опять с Говардом дома, готовлюсь жить тихой приличной жизнью, немножечко повидав мир и не получив ни малейшего впечатления. Завтра к тому же мой день рождения. Я вспоминала те дни рождения, которые у меня были раньше при Говарде, и какой он был милый, никогда не забывал, всегда что-нибудь покупал, что свидетельствовало о заботе и памяти, даже когда у нас не было много денег. А теперь говорит, собирается мне подарить самый лучший в мире подарок. Мне надо действительно постараться, думала я, прекратить эти физические дела. Говард был очень милым, хотя на самом деле совсем не таким сексуальным, по крайней мере, не таким, чтобы по-настоящему вгонять женщину в дрожь, так, чтоб при этом от боли и радости ей почти хотелось умереть. Но ведь это не все в жизни, правда? Нет, я не думала, чтоб это было все.

Говард был в передней комнате, цыкал языком и ругался по поводу состояния, в котором она оставлена, на ковре тюбики с краской и прочее. А потом я услышала, как он сказал:

– Наплевать, наплевать, – и вошел в гостиную, а они развели там хороший огонь, могу точно сказать. Для меня оказалось нелегким делом приготовить нам что-нибудь после того, как я неделями и месяцами была важной леди, но я сделала спагетти с тостами, хорошую английскую еду после того заграничного месива, которое мы ели. Я также приготовила добрый большой чайник чаю, очень крепкого. Когда накрыла на стол и принесла еду, то сказала Говарду:

– Ну, хорошо дома, правда? – Только Говард все что-то царапал на клочке бумаги, хмурясь над цифрами или над чем-то еще, и поэтому мне пришлось говорить: – Иди, милый, твой чай остынет. – И тогда он пришел и уселся за стол.

– Я подсчитывал, – сказал Говард. – Выходит, у нас еще остается около пятидесяти пяти тысяч фунтов.

– Ох, это великолепно, правда? – говорю я, накладывая вилкой спагетти на тост. У меня уже какое-то время была одна мысль, но я в первый раз произнесла ее вслух. Говорю: – Почему бы нам не купить собственный дом, вместо того чтоб тут жить? Можем купить очень милый, прямо за Брадкастером, почти в деревне, в Шоуэлле. – А Говард неожиданно говорит:

– Нам больше не нужны деньги. Мы получим по-настоящему большой дом, он не стоит ни пенни.

– Где? – спрашиваю. – Я хотела бы, чтобы ты больше мне доверял, Говард. Ты что, выиграл еще какой-то другой приз, или типа того, и держишь это в секрете? Не думаю, будто муж от жены должен иметь секреты. Ты слишком много от меня скрываешь. Например, дело с той вещью, что б это ни было, которую для тебя должен был сделать Ред. Если он знает, почему мне нельзя знать?

– Ред? – сказал он, нахмурясь.

– Ох, Редверс Гласс.

– Ясно. Ну, скоро узнаешь. – Тут он улыбнулся – Завтра твой день рождения, и с тех пор секретов не будет. Завтра ты все узнаешь. Я это серьезно. Завтра ты будешь знать все, что только можно знать.

– Ты такой загадочный, – говорю я. – Там еще немножко спагетти в кастрюле. Хочешь? – Потому что он ел очень жадно. Но он только затряс головой с полным ртом. Потом я говорю: – Ну и что ты думаешь делать с деньгами?

И когда он перестал жевать, то сказал:

– Думаю послать в «Дейли уиндоу».

– Ох, нет, – говорю я. Меня это в самом деле шокировало, я только на него смотрела с разинутым ртом. – А нам вообще ничего не останется? Ты имеешь в виду, просто думаешь все их отдать вот так вот? Ты имеешь в виду, что мы просто вернемся туда, где мы были, и все позабудем? – Потому что, понимаете, хоть я вполне бы обрадовалась, если 6 снова жила обыкновенной приличной жизнью, не как леди с поклонами в шикарных отелях и прочее, мне было непонятно, почему нам нельзя иметь собственный дом, собственный автомобиль и еще парочку небольших удобств типа того. Меня в самом деле шокировала мысль Говарда просто все их отдать вот так вот. Потом я говорю: – В любом случае, ты всегда говорил, что не любишь «Дейли уиндоу». Ты всегда говорил, будто она прогнившая или еще там какая-то, вредная, или как ты там говорил. Я просто не понимаю.

– На самом деле она их не получит, – сказал Говард. – Мысль такая, что их раздадут разным благотворительным организациям. На такие вещи, как Собаки-Поводыри, Голодающие Китайские Дети, Фонд Раковых Исследований, вроде того. А потом, она в то же время, возможно, опубликует ту самую вещь, которую написал Редверс Гласс. Хотя она на самом деле немножечко длинная. Может, кусочками опубликует. – И нахмурился над листком бумаги, который вытащил из кармана и который, как я поняла, был той самой поэмой, или как ее там.

Я взбесилась по-настоящему. И говорю:

– Ох, как мне надоело не знать, что творится, и от этого меня просто тошнит. Ты ничего мне не говоришь. Ты со мной обращаешься не как с женой и с товарищем, или как его там. Просто все время держишь при себе всякие вещи и ничего мне не говоришь. Я устала, и меня тошнит. Я тебе говорю. Меня тошнит, я устала. – И тут я немножко поплакала. А Говард подошел и сказал:

– Ладно, ладно, на самом деле все к лучшему, вот увидишь. Я люблю тебя, я тебя в самом деле люблю, не хочу, чтоб ты была несчастна, но один из нас должен нести ответственность за нашу жизнь, и пусть лучше это буду я. Ладно, ладно. – И он поцелуями осушил мои слезы, и был очень милым. – Иди сюда, в кресло, – сказал он, – сядь ко мне на колени. – И сел сам, и я села к нему на колени, потом он очень нежно и мягко объяснил мне свои кое-какие мысли. – Видишь ли, – сказал он, – мысль была посмотреть, сколько можно купить за деньги. Был один человек, он сказал, если мы себе позволим тревожиться о состоянии мира – свихнемся, поэтому остается одно, что нам надо попробовать сделать, – жить в свое удовольствие. Жить в свое удовольствие, это его собственные слова. Поэтому мне показалось, нам лучше всего раздобыть по возможности деньги, а потом посмотреть, насколько деньги помогут нам жить в свое удовольствие. Я на самом деле хотел вот что сделать: как бы доказать нам обоим, что не так уж много можно сделать с деньгами и что вся эта вещь – жить в свое удовольствие – на самом деле просто куча белиберды. Потому что мир – жуткое место и становится с каждым днем хуже и хуже, и, как бы ты ни старался жить в свое удовольствие, не спрячешься от того факта, что это испорченный мир и что жить в нем не стоит. Ну, мы ведь попробовали, правда? Потратили столько денег, сколько могли за такое короткое время, и что получили? На самом деле ничего. Еда вся уходит в дерьмо, официанты над тобой смеются, чем больше ты им даешь чаевых, тем больше они смеются. Немножечко попутешествовали, да мир ведь везде одинаковый, куда б ты ни поехал. Получили немножечко солнца зимой, да ведь его можно было б легко получить, обождав лета, это дело приличное и достойное. А еще приличная одежда и вещи. Ты должна согласиться, что мы получили все самое лучшее.

– Ох, да, – говорю я, так как это правда, действительно получили.

– Поэтому на самом деле, – сказал Говард, – мы ничего не пропустили, кроме вещей, которых не купишь за деньги.

– Любовь, – говорю я, – у нас была любовь, много любви.

– Я не любовь имею в виду, – сказал он, чуть-чуть улыбнувшись, показывая, что любовь у нас была, что он этому рад. – Я имею в виду вещи наподобие знаний, философии, музыки. Я имею в виду справедливое отношение к великим людям, которые умерли раньше нас, чтобы мы не плевали в их бедные мертвые лица, как мы это делали. Как на той викторине. – Я понимала немножечко, но не все, что он говорил. И была одна очень странная вещь, которую может, наверно, понять только женщина, – меня вдруг охватило очень сильное желание иметь ребенка. Меня охватило сильнейшее желание, как бы все мое существо охватило, – иметь своего собственного ребенка. Это было очень странно, по Говарду я ничего про это не сказала. А Говард сказал: – Уже слишком поздно. Я знаю, есть определенные вещи, которых у меня не будет никогда, к примеру, возможность понять таких людей, как Эйнштейн, Бертран Рассел, и тому подобное. К примеру, получить образование в Оксфорде или в Кембридже. К примеру, уметь по-настоящему ценить великих композиторов, Бетховена, Баха, и тому подобное. И книги тоже. У меня есть только фотографические мозги, вроде фокуса, как если бы у тебя в черепе установили машину. – И тут показалось, будто он сейчас заплачет. Я сказала, поглаживая его по спине:

– Ох, ладно тебе, мой любимый, нечего тут печалиться. Может, у нас и немного тех самых вещей, про которые ты говорил, типа образования и всякой всячины, но мы жили приличной жизнью и видели, чего можно и чего нельзя купить за деньги. Только в мире на самом деле много очень хорошего. Я хочу сказать, в нем поют птицы, светит солнышко и цветы, правда? И в нем мы и любовь, правда? Я сказала бы, целая куча хороших вещей. Мы еще молодые, у нас впереди много жизни. – И я продолжала поглаживать Говарда по затылку. А Говард сказал:

– Очень трудно точно объяснить, что я имею в виду. Я имею в виду не только тебя и меня, и немножечко радостей жизни, прежде чем она кончится. Я имею в виду как бы предательство. Это мы предали всякие вещи. Это мы предали мир того сорта, про который те самые люди из прошлого думали, того сорта, какой им хотелось построить. Мы их все подвели, ты и я, и все прочие. Понимаешь, к чему я веду?

– Нет, – сказала я, так как не понимала.

– Ох, ну ладно, – сказал он как бы устало.

– Пойдем в постель, – говорю я. – Я только сполоснусь, а потом положу в постель бутылку с горячей водой, а потом мы уляжемся. О'кей? – И я его крепко стиснула, чтоб он понял, что именно я имею в виду.

Мы все время на отдыхе спали в отдельных постелях. И теперь первый раз, вроде бы за сто лет, по-настоящему спали вместе в двуспальной кровати, а с двуспальной кроватью ничто не сравнится. Среди наших занятий любовью раздался ужасный стук в дверь внизу.

– Не обращай внимания, – говорю я. Говард и так никакого внимания не обращал. Я просто слышала тот грохот снизу. Это был Редверс Гласс. Он кричал:

– Впустите меня. Дайте с вами обоими поговорить. Не делайте этого. Пожалуйста, не делайте. Пустите меня. – Хорошо, что он отдал обратно Говарду свой ключ, иначе мог просто ворваться и взлететь по лестнице в спальню. Он был абсолютно бесстыдный мужчина. Мы с Говардом были не в том положении, чтобы что-нибудь сделать по поводу этих всех его криков, а к тому времени, когда были в том, он ушел. Он явно был пьяный. Соседи велели ему заткнуться, и он ушел.

Глава 22

Говард, видно, проснулся задолго до меня, потому что, когда я открыла глаза, склонялся надо мной, опираясь на локоть, как бы улыбаясь глазами, а когда я очнулась и начала ворочаться, как бывает, когда просыпаешься, очень легонечко чмокнул в лоб и сказал:

– С днем рождения, милая.

– Ох, – говорю я. – Ох. – И сообразила, что это мой день рождения. Я была не такой старой, чтобы пугаться или расстраиваться насчет дней рождения, даже близко, да вот прошел еще год, а ведь годы все время проходят. Говард сказал:

– Ты тут просто лежи, я пойду приготовлю хорошую чашечку чаю. – И он встал, и оделся в прелестный халат, который я ему купила в Нью-Йорке на Рождество, и пошел вниз по лестнице. Он был очень милый, и я размышляла, что это за подарок он мне принесет вместе с чаем. Хотя он ведь сказал, это будет большой и особый подарок, или что-то еще. Когда он пришел с чаем снова меня будить, так как я опять заснула, то ничего не принес, кроме чашечки чаю да нескольких открыток с днем рождения, одна от мамы с папой, одна от Миртл и одна от моей тетки из Сент-Леонардса в Суссексе. Она никогда не забывала прислать мне открытку, но никогда не присылала чего-нибудь типа подарка. Говард видел, что я немножечко разочарована, не получив от него ничего. В конце концов, считается ведь внимание, что бы там ни говорили, а то, что у меня было практически все, чего может желать женщина, никакого значения не имеет. Так или иначе, Говард лишь улыбнулся и говорит:

– Сегодня чуть попозже. После обеда. Жди. Терпи. – И говорит, что приготовит завтрак, позовет меня, когда будет готово. Поэтому я стала зевать и немножко потягиваться, слыша, как внизу шипит масло, гремят ножи, вилки, пока Говард накрывает на стол. Лучше мне объяснить, что у нас в гостиной всю ночь горел камин; если ты вчера вечером правильно его разжег, утром надо только как следует расшевелить угли да стряхнуть пепел с большого поддона внизу. Я слышала, как Говард все это проделывает, одновременно пытаясь собрать завтрак, и поэтому чуточку усмехнулась. Когда я почти перевернулась на спину, чувствуя большую сонливость, и протянула руку, свесив ее с кровати, рука моя нащупала какую-то бумажку, или типа того, под кроватью. Я схватила бумажку и глянула. Это был клочок бумаги, очень плохо напечатанный на машинке, как бы часть какого-то рассказа. В любом случае, я ее прочитала. Вот что там было сказано:

«Для меня все не так бы сложилось, могу вам сказать. Слышал я, мой отец рассказывал о старых временах до меня, условия тошнотворные, каждый день риск смертельный да хозяйская плетка. У него было отличное жилистое тело, с крепкими синеватыми мужскими жилами, он блистал старыми добродетелями, выпивка с ребятами по вечерам в дни зарплаты была его единственным прегрешением, да и для этого на самом деле слишком смахивала на ритуал. Но для меня все складывалось иначе. Шахты перешли теперь в другие руки. Теперь там был безликий, точно яичная скорлупа, Совет Угольщиков, вместо слюнявого, хитрого, злого надсмотрщика лорда Мака или сэра Сортира Тардуорти, были бани у входа в штольни, с припаркованными возле них «перфектами» и «зодиаками», только я не собирался на это клевать. Я хотел самого лучшего, а самое лучшее не идет к человеку с узловатыми плечами рабочего, с навсегда въевшейся в живот и в спину несмываемой угольной чернильной пылью. Я хотел самого лучшего – одежды, автомобилей, женщин. Я нацелился получить…»

Тут я остановилась. Должно быть, это Хиггинс, подумала я, и своим мысленным взором вполне четко увидела его вчера внизу, плакавшего над разбитой пишущей машинкой, пока Ред стоял, глядя пылающим взором на Говарда. Тут мне захотелось, по-настоящему жутко, чтобы Ред был в постели со мной, и я себя невзлюбила за это. Будь я мужчиной, назвала б это похотью. И обрадовалась, услыхав оклик Говарда, завтрак готов. Выскочила из постели, будто за мной кто-то гнался, тепло закуталась в новый великолепный пушистый халат, сунула теплые ноги в тапки из норки. А потом пошла вниз, по-прежнему надеясь, что Говард, должно быть, пошутил и что там на столе меня поджидает прелестный подарок. Но нет. Там были только яйца и бекон, мои яйца немножечко переваренные, абсолютно не всмятку. Все равно, Говард, наверно, изо всех сил старался. Говард, по-моему, не заметил, что я немножко обижена, потому что читал за едой «Дейли уиндоу». В любом случае, просто, чтоб Говарду показать, а еще потому, что особого аппетита не было па самом деле, я оставила почти весь свой завтрак нетронутым, просто пила чай из большой чашки, взяв ее в обе руки и поставив локти на стол. Говард сказал:

– Все те же новости старого типа. Десять тысяч человек лишились жилья в результате наводнения, а на всей первой странице про того самого сопляка поп-певца, что свалился со сцены в Донкастере. Просто самый обыкновенный день, такой же, как все прочие.

– А почему в сегодняшнем дне должно быть что-то особенное или еще чего-нибудь? – говорю я надутым и саркастическим тоном.

– Сегодня совсем особенный день, – говорит Говард. – Особеннее, чем ты думаешь. – Он как-то по-мальчишески улыбнулся, будто на самом деле что-то прятал в рукаве, поэтому я его простила в душе, так сказать, но все-таки продолжала дуться. – Когда ты оденешься, – сказал Говард, – и когда я тоже оденусь, то открою один из секретов.

– Который?

– Про ту самую вещь, которую для меня сделал Гласс.

Ну, конечно, меня это как бы заинтриговало, так что я пошла сполоснуться, потом поднялась наверх застелить постель и одеться. Все это казалось немножечко странным, типа чтения завещания или чего-то еще, и я здорово разволновалась. Мы уселись в гостиной перед камином, который очень мило горел, закурили сигареты, потом Говард начал разглаживать те самые листы бумаги.

– В самом деле, очень хорошо, – сказал он, – хотя кое-чего я понять не могу. Ну что, начинать?

Я говорю, давай, и устроилась слушать. Вот что это было:

Нет, конечно, мы оба не думали,

Что для этого мира слишком хороши. Нет, подобные думы

Никогда даже не приходили в бездумные головы.

Только я бы сказал, была некая безнадежность, типа

Тошноты, которую не излечит дальнейшая жизнь,

А скорей осложнит. Начинали мы с определенных любовей

Или желаний любви, бывающих у людей, например

Быть англичанином, с желания любить Англию.

Но увидели Англию, перешедшую в руки

Насмешников и хохотунчиков, душителей и ухмыльщиков,

Англия превратилась в тусклую

Луну Америки, сам наш язык осквернился,

Стал пустяковым и забитым жвачкой.

О, великие в землю легли, причем их головами

Играют в футбол. Видим мы, как рекламируют

Всякую гадость под видом жирных и натуральных

Сливок и превозносят занявшую в рейтинге четвертое место,

Пока у нее достаточно большие сиськи.

Увы, Англия. Англия уже не Англия.

Мы бы могли стоять и смотреть на дальнейший упадок…

– Нехорошо для поэзии, если это она и есть, – говорю я, – вставлять вон то самое слово.

– Какое слово? – спросил Говард.

– Вон то самое грубое слово, – говорю я. – Ты знаешь, какое я слово имею в виду. Вообще нехорошо. – Но Говард не обратил внимания, и продолжал читать вслух:

Все мы предали наше прошлое, мы убили мечту

Своих предков. А теперь посмотрите на нас, посмотрите на нас:

Мы трясемся и ждем взрыва бомбы,

Последнего, но не с достоинством, о нет.

Скалимся, как обезьяны в остроносых ботинках, скалим

Вставленные по государственной медицинской страховке зубы, щелкая неумелыми пальцами

Под заезженные пластинки музыкального автомата, в ожидании,

Когда поглотит нас смерть, отвергая выбор,

Так как выбора вроде бы больше и нет.

Но, как минимум, для двоих

Блеснул выбор, солнцем, сияньем Стоической смерти.

Лучше выйти из этого мясо с почками

Мясо встретилось с почками и зовет танцевать

ТУК ТУК

Оркестр нас оглушает и-раз-и-два-и-три

Вполне может быть пирог с мясом и с почками я всегда могу

Сварить картошки и не надо никаких

Других овощей

ТУК ТУК ТУК

И тут я очнулась с небольшим испугом. Должно быть, я как бы заснула, пока Говард читал ту поэму. Мне она показалась очень скучной поэмой, без рифм, а также и без ритма, и я, должно быть, попросту задремала. Потом сообразила, что кто-то стучит в дверь, и Говард встал пойти посмотреть, кто это там. Я услышала голоса, сразу три, один чужой узнала – это был голос Редверса Гласса. И пошла в прихожую посмотреть, что происходит, плотно закутавшись в кардиган, потому что по всей прихожей гулял холодный ветер. Говард говорил:

– Все это абсолютная чепуха. – И тут я увидела, Ред притащил с собой полисмена, все было наоборот по сравнению с прошлым разом, когда полисмен притащил Реда, и увидела, это тот же самый полисмен. И крикнула:

– Впусти их. Узнаем, что стряслось.

– Ох, – сказал Говард, оглядываясь на меня, – все это просто опасная белиберда. Ну ладно, заходите. – И Ред зашел с очень сердитым взволнованным видом, а следом полисмен, как бы с недоумением, что происходит. Я тоже.

– Слушайте, – говорит мне Ред, – вам надо уйти отсюда. Это опасно. Он хочет вас убить.

– Кто он? – я спрашиваю.

– Он. Ваш муж. Он собирается вас убить, а потом собирается себя убить. Я знаю. Это все в той поэме. Я как следует не понимал, пока ее не закончил. А теперь знаю.

– Почему он собирается меня убить? – спрашиваю я, сильно этим всем удивленная.

– Не имеет значения. Вы должны уйти отсюда.

– Я не собираюсь все это терпеть, констебль, – очень сурово сказал Говард. – Этот человек выдвигает очень серьезное обвинение. Я помогал этому молодому человеку денежными подарками, оказал гостеприимство, как вам хорошо известно, потому что вы сами сюда его приводили мертвецки пьяного, и не собираюсь терпеть подобные вещи.

Полисмен нисколько не обрадовался.

– Похоже, тут все в полном порадке, – сказал он. – Никто никого не убивает. Уходи лучше, парень, ты, видно, спятил.

– Это правда, – крикнул Ред. – Это все в той поэме.

– А, в поеме, – сказал полисмен. – Ладно, парень, пошли лучше со мной обратно в ушасток. Там тебя приведут в порадок.

– Честно, констебль, – улыбнулся Говард, – я похож на человека того типа, который собирается убить свою жену? – И он обнял меня.

– Вот именно, – говорю я. – Разве он похож на человека того типа, который собирается убить свою жену? – Я в самом деле думала, будто Ред в самом деле немножко свихнулся, и радовалась, что не слишком-то с ним связалась. – Говард такой мужчина, – говорю я, – который мухи не обидит. Правда, милый? – И та самая поэма была настоящим разочарованием. Если мистер Редверс Гласс пишет такого типа поэзию, то он просто немножечко чокнутый.

– Я вас предупреждаю, – говорит Ред. – Я опять приду. Я не собираюсь стоять и смотреть, как случится убийство. У меня еще остались какие-то благородные чувства.

– Пошли лучше, парень, – сказал полисмен. – Мы тебе не дадим тут шататься и подымать гвалт в домах у людей. – И он как бы собрался схватить Реда за куртку.

– Хорошо, – сказал Говард. – Я не стану предъявлять обвинение или еще что-нибудь. – (Хотя он и не мог, правда ведь?) – Я просто не хочу, чтобы больше меня беспокоили, вот и все.

– Мне плевать, черт возьми! – крикнул Редверс Гласс. – Тут что-то поганое происходит, и мне это не нравится.

– Тебя это нисколечко не касается, – сказал полисмен, обращаясь теперь совсем запросто. – Шагай за мной. – И как бы подхватил Реда и вывел, а Ред все время протестовал. Я говорю Говарду:

– Что он хотел сказать? Откуда у него эта идея, будто ты собираешься меня убить, или еще что-нибудь?

– Он немножко дурной, – сказал Говард, – хоть и умеет писать поэзию.

– Я не думаю, будто умеет, – говорю я. – Я ничего из этого не поняла. По-моему, просто куча белиберды.

Говард пошел взглянуть, как Редверса Глacca ведут по улице, а он все еще рассуждает про всякие вещи. Довольно много народу тоже смотрело, так как была суббота, и поэтому куча людей была дома. Потом Говард захлопнул парадную дверь и вернулся ко мне. И сказал:

– Ты ведь доверяешь мне, правда? Во всем?

– Конечно доверяю, – говорю я.

– Правда и по-настоящему?

– Конечно да, – говорю я.

– И хочешь быть со мной? Хочешь, чтоб мы были вместе всегда и навечно?

– Конечно хочу. Я даже и не думала начинать хоть чему-нибудь верить из всего того, что тут наговорил тот самый Редверс Гласс. – Я в самом деле так думала. И поняла, как с моей стороны было глупо хотеть хоть чего-нибудь сделать с Редом. Немножечко флирта сойдет, но нельзя даже пробовать разрушать брак. Брак – это очень серьезная вещь.

– Ну, тогда и хорошо, – сказал Говард.

Глава 23

– Ну, тогда и хорошо, – сказал Говард. – Теперь просто займемся тем самым делом, пошлем в «Дейли уиндоу» чек с письмом и вот с этой поэмой, написанной Глассом.

– Ох, ты дурак, Говард, – говорю я.

– Неужели? Неужели? – сказал Говард. – Вот увидишь, дурак или нет. – И он прямо сел за стол и начал писать в своей чековой книжке. Я от него отвернулась, немножечко разозлившись, а потом подумала: «Ох, что ж, Бог дал, Бог и взял» – и еще: «Легко нажито – легко прожито». Кроме того, я ведь все получила, чего мне хотелось, включая прелестную чудную норку, висевшую наверху, драгоценности и тому подобное. Вся суть в том, что у нас было гораздо, гораздо больше, чем всего три месяца назад, и Говард мне доказал, что на самом деле не в деньгах счастье. Вдобавок я видела мысленным взором, как будто в кино, всех бродячих собак и всех плачущих ребятишек, которым Говард таким образом помогал, а также страдающих раком, и ревматизмом, и тому подобное, кричавших в смертных муках, и вот Говард им всем помогает, так что он настоящий герой. И поэтому я пошла по всему дому, немножечко напевая, немножечко сметая пыль и все тюбики с краской, а незаконченную картину из передней комнаты поставила в нашу яму с углем. Потом подумала про завтрашний обед, что мы на него будем есть. И крикнула Говарду:

– Что мы хотим на обед в воскресенье?

– Ох, что-нибудь, – прокричал он в ответ. – Какую-нибудь банку или еще чего-нибудь. Я не голодный.

Глупый дурак, он не слушал как следует. Ладно, думаю я, раз сегодня мой день рождения, Говард поведет меня завтра на ленч в «Зеленый юнец». Это ведь он говорил, что я больше не буду готовить, и тому подобное. А когда я вернулась в гостиную, Говард как раз облизывал большой конверт. А потом он сказал:

– Ну, это дело сделано. Надевай теперь шляпу, шубу, пойдем навестим твою маму и папу, а также твою сестру Миртл.

– Ох, зачем это, Говард? – говорю я. Потому что не очень-то была настроена на визиты, так как было холодно, а мы только вернулись с тепла. Вдобавок это был мой день рождения, если уж речь зашла о визитах, то это ко мне люди должны бы являться с визитами. Но Говард сказал:

– Нас пару месяцев не было, поэтому только правильно и справедливо, чтобы мы навестили твоих родственников и тому подобное. Им захочется нас повидать, чтоб сказать, как мы выглядим, и все выслушать про наш отдых.

– Они только будут завидовать, – говорю я. На самом деле это было типично для Говарда. Когда он хотел, бывал страшно заботливым. А потом меня поразила одна странная вещь, то, что он не сказал, что нам надо поехать и повидать его тетку, которая все так же лежала в больнице, хотя это было довольно-таки далеко, может быть, он к ней как-нибудь сам по себе съездит. Поэтому я надела свою норку, мы пошли, сели в автобус и поехали повидать маму и папу. Они немножечко удивились, увидев нас, но очень обрадовались, хоть и было субботнее утро, мама чуточку убирала, папа как бы чинил радио. Им хотелось все выслушать, и очень было интересно. Оба они тоже хорошо выглядели, и холодильником были довольны, купленным на деньги Говарда. Они нас умоляли остаться обедать, сказали, – по крайней мере, это мама сказала, – что у них всего-навсего чуточка тушеной говядины, но они нас от души приглашают. Говард сказал:

– Ничего в мире мне так не хотелось бы, как чуточки вашей тушеной говядины. После всей той разукрашенной требухи, которую мы ели в поездке, это было бы настоящее угощение.

– Требухи, говоришь? – сказал папа, вытащив изо рта свой «Вудбайн».[20] – Ты что, требуху ел в чужих странах, а?

– Просто так говорится, – сказал Говард. – Надо бы на самом деле сказать дряни, потому что на самом деле многое было просто кучей разукрашенной белиберды, не стоившей и сотой доли того, что мы за нее платили.

– Ох, Говард, – говорю я, – мы ели очень милую курицу в том самом месте в Чикаго, прямо за Стейт-стрит, ты же помнишь.

Было очень странно – я чуть не хихикнула – думать, что я вот так вот рассуждаю про то, что мы ели в Чикаго, и тому подобное. Странно, что мы вот так вот ездили по всей Америке.

– Значит, до Филадельфии вы не доехали, – сказал мой дорогой папа. – Там обосновался кузен тетки Эдит и, говорят, хорошо успевает в политике. Ясно? – Было как бы ясно, мы вот тут рассуждаем о заграничной Америке, а на самом деле это место, куда уехал кузен тетки Эдит (Эдит, кстати, тетка нам только по мужу) и где он обосновался. Вообще не заграница. Впрочем, по моему мнению, больше совсем нет такого места, как заграница. Марс – заграница, Сатурн, и Луна, и так далее, но на Земле ни одно место по-настоящему не заграница. Мы это как бы проверили.

Ну, съели мы на обед по чуточке маминой милой тушеной говядины, у папы в холодильнике было пиво в банках, потом съели мороженое, поделили семейный брикет, и все было очень мило. Потом Говард сказал:

– Ну, теперь мы пойдем навестить Миртл и Майкла.

А папа сказал:

– Ох, Майкла дома не бывает в субботу после обеда. Он в последнее время стал заядлым болельщиком «Юнайтед»,[21] а они нынче дома играют. Хотя Миртл, скорей всего, будет.

– Прелесть шуба, – сказала мама, поглаживая мою норку, когда я ее надела. – Должно быть, она вам обошлась в несколько сотен. – Бедная мама. Потом Говард пожал руку папе, очень нежно поцеловал маму и сказал:

– Благослови Бог вас обоих. – Он бывал очень милым, как я уже говорила. И мы пошли с визитом к нашей Миртл.

Жила-была юная леди по имени Миртл, и влюбилась она в черепаху. Наша Миртл всегда очень бесилась, когда ей это цитировали. Автобуса пришлось немножечко обождать, было по-настоящему холодно, но в Брадкастере не найдешь разъезжающих кругом такси. Хотя, поджидая автобус и сев в него среди немалого числа людей, можно было получше продемонстрировать норку; я видела, как очень многие по обычаю ее окидывают пристальным взглядом.

Миртл с Майклом жили в муниципальной квартире в верхнем конце квартала многоквартирных домов на Саннивейл-роуд, и было по-настоящему жалко, что Миртл с Майклом имели об этой квартире высокое мнение, желая, чтоб она выглядела типа как по телевизору. Была там одна большая гостиная как бы с обеденной нишей, в одном конце они устроили что-то наподобие бара с двумя стульями, причем все это сколотил плотник. Только у них в баре стояло всего-навсего несколько бутылок горькой лимонной и немножко бургундского, португальского, так что все это было довольно жалко. А на стенках Миртл приспособила полки такого квадратного типа, очень современно, на них искусственные цветы и ползучие растения. Когда она вышла к дверям, была в черном трико, прямо как балерина, и в черном свитере, но выглядела гораздо лучше, чем выглядела в тот раз, когда мы ее пытались привести в чувство, должна сказать. Она была очень удивлена, видя нас, но сказала:

– Входите, как мило, – и выключила запись, которую крутили по радио, сплошные гитары гнусавые, для одних тинейджеров.

Говард сказал:

– Мы думаем, зайдем, повидаемся, нас какое-то время не было.

– Да, – говорит Миртл, – как мило. Садитесь. Снимай шубу, Джен, – говорит она мне, как бы пожирая глазами мою норку. Когда я сняла, она ее примерила на себя, уткнулась подбородком, поводила из стороны в сторону, тешась. – Потрясающе, правда? – сказала она. – Ох, счастливица ты, наша Джен. – Это было по-настоящему искренне, не по-кошачьи, не гнусно, как Миртл часто умела. А потом Говард сказал:

– Может, когда-нибудь она станет твоей, Миртл.

– Что? – говорит Миртл. – Эта шуба? – И как бы в восхищении уставилась на Говарда.

– Я тебе ее отпишу в завещании, – говорю я, немножечко усмехаясь, просто в шутку.

– Так и сделай, – серьезно сказал Говард. – Ты сейчас пообещала, поэтому теперь Миртл получит ее.

– Ох, – говорит Миртл, – да ведь я умру раньше нее, не волнуйтесь.

– Ты в тот раз чуть не умерла, – сказал Говард. – Теперь, как говорится, будешь долго жить, как если в газете ошибочно сообщат, что ты умер. Я уверен, ты проживешь дольше Дженет.

– Давайте-ка бросим эти разговоры про смерть, – говорит Миртл. – Лучше выпьем. Посмотрим, посмотрим, могу предложить вам лимонную горькую или добрый стакан красного вина.

Бедная Миртл. Что нам на самом деле надо было бы сделать, так это принести им бутылку джина или еще чего-нибудь в подарок. Но в этом-то вся проблема с богачами. Когда ты богатый, как бы забываешь, что не все такие, как ты; не все могут купить бутылку джина, не моргнув даже глазом. Но Говард сказал:

– Большое спасибо, Миртл, на самом деле мы не надолго. Мы хотели сказать, чтоб вы с Майклом приходили к нам завтра на чай. Правда, Дженет? – Я только глянула на него с разинутым ртом, потому что он раньше ничего не говорил насчет их приглашения на чай. Теперь мне по дороге домой придется покупать печенье и всякие вещи. Но я была вынуждена сказать:

– Правда, приходите к чаю. Тогда сможем поговорить про наш отдых. Сможем все рассказать вам про Голливуд, про Бродвей, про Багамы.

– Большое спасибо, – вежливо говорит Миртл. – Похоже, вы много успели, – добавила она, – всего па тысячу фунтов, не так ли? Я имею в виду, не пойму, как вам все это удалось, когда вот эта самая шуба из норки стоит сказочных денег.

– Я поставил кое-какие деньги на лошадь, – сказал Говард, а потом крепко сжал губы.

– Я так и думала, что-нибудь в этом роде, – говорит Миртл. – Ты действительно хитрый, никаких сомнений быть не может.

– А теперь мы пойдем, – сказал Говард, вставая. Не успели прийти, и уже уходить. Миртл отдала назад мою норку, снова пожирая ее глазами и приговаривая:

– Сказочно, ох, ты счастливица, крошка.

Когда мы вышли, я упрекнула Говарда, что он их пригласил, не сказав мне сначала, теперь надо идти покупать ветчину, и язык, и всякое печенье, ореховый кекс или что-то еще.

– Это нечестно, – говорю я. – Мы только что вернулись, сегодня у меня день рождения, нет ни времени, ни желания шарить в кладовой, и как следует прибирать, и подобного типа вещи.

Говард только улыбнулся и сказал:

– Не бери в голову, не бери в голову, детка.

Иногда он меня просто бесит. А когда я сказала, что лучше бы нам пойти за покупками на Гастингс-роуд, раз уж мы собираемся принимать завтра к чаю гостей, Говард сказал:

– Не надо ничего особенного. Они просто получат то, что есть в доме.

А я говорю, по-настоящему на него взбесившись:

– Зачем ты делаешь все эти вещи? Зачем? Зачем? Зачем?

– Ох, – сказал Говард, – Миртл ведь член семьи, правда? Она жила с нами в тот раз, как член семьи, и ушла, когда захотела. Она ведь никогда не стучит в дверь, правда? Всегда прямо врывается.

– Ох, ты просто невыносимый, – говорю я. – Иногда я не понимаю, почему вышла за тебя замуж.

– Не бери в голову, детка, – сказал он, прижав к себе мою руку. – Я все сделаю правильно, просто обожди, увидишь.

– А где тот особый подарок, что ты обещал? – говорю я. – Это другая вещь. Похоже, ты вообще хочешь устроить мне очень странный день рождения.

– Теперь уже с минуты на минуту, любимая, – сказал Говард, мы только что повернули на Кранмер-роуд. – Ох, – сказал он, – письмо забыл отправить. – И вытащил тот самый конверт, и ухнул пятьдесят с лишним тысяч монет в почтовый ящик на углу, вот так вот. Бывали моменты, когда я могла б ему врезать как следует.

Глава 24

Мы вернулись домой, раскочегарили огонь, потому что стоял адский холод, норка не норка. Потом Говард сказал:

– Садись. – А я с очень большой готовностью села бы прямо в камин, до того окоченела. Сам он сел по другую сторону от камина и сказал: – Хорошо. Ты мне во всем доверяешь?

– Если ты имеешь в виду посылку того самого чека… – говорю я.

– Нет, нет, во всем, – сказал Говард. – Ну, что? – Он смотрел на меня, как цепная собака, почти выклянчивая любовь, и я вспомнила Говарда в США, очень ловко обращавшегося с аэропортами, с долларами и центами, и тому подобное, и поэтому была вынуждена сказать:

– Конечно доверяю. – И по-моему, правда.

– Хорошо, – сказал Говард так, будто я ответила правильно на викторине или еще где-нибудь. – И вот мы по-настоящему вместе, вдвоем против целого мира, и вместе пройдем сквозь сам ад? Да?

– Да, да, конечно, – говорю я, подходя и садясь к нему на колени. Говард как бы погладил меня, поглядывая на свои часы. – Я люблю тебя, – говорю я. – Ты действительно был единственный мужчина в моей жизни. – И чмокнула его в ухо.

– И ты лучше умрешь со мной, чем будешь жить с кем-то другим? – сказал Говард.

– Ох, да, – говорю я, а потом еще добавила: – Это ведь только предположение. Мне не нравятся все эти разговоры про смерть. Мы будем жить вместе. Мы еще молодые. Нам идти еще долгий путь.

– Нет, – сказал Говард очень спокойно, с каким-то отвращением. – Мы подошли к последней черте. По крайней мере, я. Я больше ничего не хочу. Сегодняшним днем я из этого времени ухожу. А если мы вместе, следовательно, ты уходишь со мной. Я наметил этот день, когда выиграл деньги. Твой день рождения, чтобы легче запомнить. Теперь ты уже очень скоро получишь подарок. Наилучший подарок, какой кто-нибудь способен подарить.

Мне становилось все холоднее, я попробовала подняться с коленей Говарда, чтобы получше взглянуть на него, по даже не могла шевельнуться. Говорю:

– Говард, ты хорошо себя чувствуешь? Ты уверен, что не болен гриппом или еще чем-нибудь? – Потому что депрессия такого типа бывает иногда при гриппе, хоть обычно поближе к концу. Голос мой был, наверное, очень тихим, когда я это говорила. А Говард сказал:

– Я себя хорошо чувствую. Физически вполне годен. Посмотри язык, видишь? – И высунул мне язык, чистый, как у собаки. – И психически хорошо. У меня голова очень ясная. Я уже какое-то время про это думаю. Приблизительно через час мы оба окажемся в лучшем мире или вообще ни в каком, что почти одно и то же.

– Ох, Говард, – говорю я, – ты действительно заболел. – Потому что еще не могла понять, что он там говорит. Только теперь встала у него с коленей, стояла на каминном коврике, глядя на него сверху вниз, очень обеспокоенная всем этим.

– Это испорченный мир, любимая, – сказал он. – Мы ему дали шанс. Мы скармливали ему деньги, как огромному автомату, а он ничем не отплачивал. Все вокруг рушится, гниет от порчи. Если все и дальше пойдет так, как идет, долго это не продлится. Это скоро кончится.

– Хорошо, – говорю я. – Говоришь, мир испорченный. – Тут я как бы подбоченилась. – Я и раньше говорила, и теперь скажу, это не мир, а люди, которые в нем. И ты этого не изменишь, ничего с этим сделать не сможешь. Поэтому примирись с этим, вот что. И я примирюсь. – Все то время, что я говорила, он сидел и смотрел на меня снизу вверх, как цепная собака, с какими-то обмякшими руками. – Вдобавок, – говорю я, – если посмотреть, не такой уж плохой этот мир. Этот мир лучше того, когда жили все те мужчины, которые с бородами.

– Какие мужчины? – сказал он.

– Те мужчины из викторины, те самые старые писатели и тому подобное, на которых ты выиграл большие деньги. Сейчас лучше, чем было тогда. Во-первых, здоровее. У нас нет тех самых очень узких улочек, полных запахов и заразы, которую можно было тогда подцепить. И ванны в то время не принимали. Они не мылись в ванне с конца одного года до конца другого. Наподобие королевы Елизаветы, я про нее читала в женском журнале, она вряд ли вообще когда-нибудь принимала ванну. Что ж, по-твоему, был за запах, если она больше года не мылась в ванне? Грязная старая сука, вот кто она такая.

– Ты бы поосторожнее выбирала слова, – сказал Говард, видно было, он немножко шокирован. – Это государственная измена, подобные замечания.

– Она мертвая, – сказала я. – Королева Елизавета мертвая. То есть Первая. Сейчас у нас Вторая, между ними большая разница. Ничего общего, я бы сказала, как мел и сыр. Наша добрая и хорошенькая, и отличная мать, и улыбка прелестная, я бы не удивилась, если б она мылась в ванне четыре раза в день. Вот так вот. – Я обнаружила, что по-настоящему разозлилась.

– Наплевать, – сказал Говард, как-то очень устало качая головой. – Ты на самом деле не о том. Суть в том, что кто-то должен выразить протест против мира как такового, и именно мы собираемся это сделать.

– Ох, ерунда, – говорю я. – Оставь все эти протесты людям, которым за это платят, депутатам парламента, и тому подобное, людям, которые пишут в газетах, и тому подобное. Хотя, – говорю я, – никто тебе не запрещает писать в газеты, если хочешь протестовать против всяких вещей. Только против чего ты хочешь протестовать?

– Против всего, – сказал Говард, – против всего. Против обмана, вульгарности, глупости, против жестокости, злобности всех и вся. На самом деле итог всему подведет «Дейли уиндоу». Мы продолжаем ее получать, меня тошнит от чтения, но она стала частью нашей жизни, и как раз «Дейли уиндоу» получит те самые деньги, чтоб потратить на доброе дело, понятно? Все люди там, в «Дейли уиндоу», из таких мест, как Бермондси или Стоук-на-Тренте, а притворяются американцами и пишут так, будто они американцы. Я против американцев ничего не имею, мы их сами видели, настоящих, только я не хочу, чтоб английские люди становились подержанными американцами, как какой-нибудь секонд-хенд. Но не только это. Еще плевок в глаза всему, на чем мы всегда стояли. Знаешь, был такой писатель, Д.Г. Лоренс, он сказал, вот она, жуткая Старая Англия, одряхлевший лев, в которого ребятишки палками тычут сквозь прутья решетки, лев изо всех сил ревет, а сам весь облезлый и старый.

– Он про леди Чаттерлей написал, тот мужчина, – говорю я, – если ты того самого имеешь в виду. Книжка, полная Секса, там описано по-настоящему, как те самые двое им занимались. В прошлом году «Пингвин» ее напечатал.

– Да ведь ты не о том, – завопил Говард и встряхнул меня. – Суть в том, что английский лев облез, над ним насмехаются, он умирает, потому что люди швыряют в него камнями. Мы не собираемся больше на это смотреть, ты и я. Мы уходим с тобой, пока можно достойно уйти.

Это было немножечко слишком, как в ТВ-постановке или в кино, я уже не могла спокойно воспринимать то, к чему клонит Говард. До меня очень медленно начало доходить, что Говард, наверно, немножко свихнулся в результате того, что у него так долго были фотографические мозги, теперь они его доконали, но я все еще не могла к этому относиться как к чему-то реальному, для меня это все еще было типа ТВ.

– Хорошо, – говорю, – мы бы снова уехали, долго пробыли подальше от Англии, если б тебе от этого стало хоть чуточку лучше, да ведь ты, как дурак, избавился от всех наших денег, а мы вряд ли найдем за границей работу, правда, раз иностранных языков не знаем?

И тут Говард немножечко меня встряхнул.

– Ты еще не понимаешь, – сказал он. – Мы должны стать как бы свидетельством, как бы мучениками. Мы должны показать «Дейли уиндоу» и всему миру, что уходим из этого мира как бы в знак протеста. Наша смерть как бы продемонстрирует, что именно два простых и порядочных человека, получившие все возможности, которые могут дать деньги, но никакой другой возможности не имевшие, что именно два таких человека думают про ужасный вонючий мир. Смерть, девочка, смерть! – крикнул он, причем кончик языка высунулся между зубами, и я увидела, одного из передних недостает. – Вот о чем я говорю, о смерти, о милой смерти. Мы умрем, девочка.

– Нет, – сказала я, – нет, – теперь как следует испугавшись, пытаясь улизнуть, только он очень крепко схватил меня за плечи, – пет, нет.

– Да, – сказал Говард, как бы тихо, но бешено, яростно в то же время, – мы умрем, девочка, и к тому же в течение следующего часа. Так что лучше с этим смирись, ведь не надо же нам под конец никаких злобных гадостей, правда? Мы желаем любви и покоя, которые у пас были всегда, пока мы с тобой вместе. Мы желаем покоя и мира в конце, как в начале, а также и посередине.

– Нет! – крикнула я, все пытаясь вырваться. – Я не хочу умирать. И сейчас не хочу, и еще долго не захочу. Пусти меня, пусти меня, пусти меня.

– Ты же сама сказала своим собственным языком, – сказал Говард, – важно, чтоб мы были вместе вдвоем, и не можешь отрицать, что ты это сказала. Ну, только справедливо и правильно, чтобы мы были вместе и в смерти, как в жизни, правда? Хорошо, тогда мы уйдем вместе, и к тому же нам лучше не слишком-то с этим тянуть. Поэтому лучше разденемся тут, у огня, чтобы было тепло, переоденемся на ночь, а потом уютно ляжем в постель и умрем.

Я умудрилась шарахнуться в сторону так, чтобы стукнуть в стенку, потому что боялась теперь до потери сознания, била, била и била, но никто не проявил интереса, и я завизжала:

– На помощь! – А потом вспомнила, что сегодня суббота, а Ходжкинсоны, соседи, всегда после обеда в субботу уходят, он па футбол, она с ребятами в кино, и поэтому все бесполезно, причем будет наверняка то же самое, если я доберусь даже до черного хода и буду до посинения орать «убивают!», – все ушли туда или сюда.

– Сопротивление и крики ничего хорошего не принесут, – сказал Говард с каким-то очень опечаленным разочарованием. – Ты должна уйти со мной, мы должны уйти оба вместе, однако я надеялся, ты меня прямо сразу поймешь и, так сказать, спокойно уйдешь, без проблем и без шума. Поэтому, если любишь меня, как ты говоришь, будто любишь, пожалуйста, успокойся и помни – я твой муж и глава семьи, и мое слово закон. Ясно?

– Ох, Говард, – крикнула я, – я не хочу, чтоб хоть кто-то из нас умирал! Я хочу, чтобы мы оба жили, чтоб были счастливы вместе, может быть, завели малыша, прожили бы хорошую жизнь, дали ребенку хорошее образование и мило умерли в старости. – Я как следует поревела. – Я тебя в самом деле люблю, – говорю, – и поэтому не хочу разлучаться с тобой, ведь было сказано, когда мы женились, «пока смерть нас не разлучит», и тогда всему будет конец, ох, Говард, Говард. – Я так плакала, что сердце разрывалось, и тогда Говард очень нежно усадил меня в кресло, встал передо мной на колени, но по-прежнему крепко меня держал, чтобы я не могла убежать, нисколько мне не доверял.

– Не конец, – сказал он. – Очень может быть, есть другой мир, в том другом мире мы будем вместе, вечно счастливы, оба. А если нету потустороннего мира, упокоимся в могиле, будем лежать вместе в вечном покое. – Наверно, это на самом деле должно было меня утешить, но я только заплакала пуще прежнего. – Ну, ну, тише, – сказал он. – Те старые писатели, на которых я выиграл в викторине деньги, всё про это знали, все они верили в жизнь после смерти, на небесах, так сказать, где влюбленные могут быть счастливы вместе друг с другом на веки вечные.

– Там и ад тоже есть! – крикнула я, ревя до смерти. – А там вечный огонь, и терзания, и с тобой делают жуткие вещи, и то самое пламя, и вечные муки. Это нечестно! – визжала я. – Я этого не хочу. Не хочу идти в ад, я хочу оставаться живой. – Причем, глядя сквозь слезы в огонь, видела, что в него надо подбросить угля, слабоумная дурочка. Говард очень мрачно улыбнулся, точно у меня с мозгами было не в порядке – не хотеть умирать, а хотеть вместо этого жить, – одной рукой погладил меня по голове, а другой придерживал. И сказал:

– Вот что мы сделаем. Принесем сюда вниз ночную одежду, приготовимся лечь в постель, в целом смерть в самом деле тип сна, потом ты пойдешь в постель первой, а когда будешь в постели, я дам тебе таблетки. Потом, когда ты выпьешь таблетки, примерно минут через двадцать почувствуешь себя очень-очень сонной, потом просто провалишься и отключишься, это будет всему конец. Потом, когда я точно удостоверюсь, что ты очень мило заснула, приму свои таблетки и засну с тобой рядом, это будет конец нам обоим.

– Нет, – говорю я, – ох, нет, нет, нет. – А потом, ведь я женщина, значит, чуточку любопытная, даже вот в таком положении, говорю: – Что это за таблетки? Ты это про какие таблетки?

Тогда Говард, по-прежнему держа меня одной рукой, сунул другую в брючный карман и вытащил бутылку с коричневыми типа капсулами.

– Вот эти, – сказал он. – Ты их не узнаешь? – И я узнала.

– Те самые, – говорю я, – что в тот раз приняла Миртл. Ты их припрятал. У тебя это все время было на уме, правда? По-настоящему грязный трюк, вот что я тебе скажу. Они не твои в любом случае. Это таблетки Миртл. Не можешь ты ими пользоваться, потому что они не твои, чтобы ты ими пользовался.

– Они очень мило сработали с Миртл, – сказал Говард, – или сработали бы, если 6 ты не вмешалась. Поэтому я их забрал и сберег. Они, кажется, действуют совсем незаметно. Если бы я купил другие таблетки, они, может быть, не сработали б так. Поэтому я эти забрал и сберег. Думаю, если мы примем по тридцать таблеток, будет вполне достаточно. Миртл приняла около двадцати.

– Ты нечестно поступил, – говорю я. – Она моя сестра. – Не знаю, почему мне казалось, будто он нечестно поступил с Миртл. А потом говорю: – В любом случае, ты не сможешь это сделать. Сегодня не сможешь. Завтра ты пригласил Миртл на чай. – Я как бы торжествовала победу.

А Говард улыбнулся той же самой мрачной улыбкой и сказал:

– Я знаю, что делаю. Парадная дверь будет не заперта, или еще что-нибудь, а ведь Миртл всегда просто входит, как будто член семьи…

– Она он и есть, – говорю я. – Она и есть член семьи. Она член моей семьи. Она он и есть.

– …и завтра войдет, кликнет нас, а потом, не увидев нас наверху, крикнет наверх, не получит ответа, поэтому поднимется, увидит нас обоих в постели и тогда скажет: «Вставайте-ка, пара лентяев», а потом увидит, что больше мы никогда не проснемся, тогда вызовет полицию, врача, тому подобное, а потом скоро мы будем в могиле, и все будет кончено.

– Это нечестно по отношению к Миртл, – говорю я, – такой шок ей устраивать. А кто за все будет платить? За похороны, за могилы, за все остальное? – Я набросилась на Говарда, точно это двое каких-то других людей собрались умирать, а не мы с ним.

– С этим все в порядке, – сказал Говард. – На все на это в банке осталось около пяти сотен фунтов. Я их там специально оставил. И не будет никакого риска, что бутылки с молоком накопятся у дверей, а газеты, на коврике, а мы оба будем гнить наверху. Нет, все хорошенько продумано. А теперь, – сказал он, – лучше нам приготовиться.

– Я не хочу это делать, – говорю я. – Я просто не могу.

– Слушай, детка, – сказал он, – если ты не захочешь принимать таблетки и как следует умереть, как хорошая девочка, знаешь ведь, что я тогда буду вынужден сделать, не так ли? Я тебя заставлю сделать по-моему каким-нибудь грязным способом.

– Ох, нет, – говорю я. В тот момент он действительно перестал быть Говардом, которого я любила. – Нет.

– Пистолета у меня нету, – сказал он. – Есть только кочерга, молоток, вот эти вот тяжелые щипцы для камина, которые я купил. Я не хочу это делать. Было бы просто ужасно, причинило бы мне много боли, если бы пришлось сделать такое с любимой девочкой. Потому что я действительно тебя люблю, всегда буду любить, прямо до скончания времен, до конца вечности, если можно сказать, что у вечности есть какой-то конец. Я не вынесу, если оставлю тебя какому-то другому мужчине. – Вот он, эгоизм, подумала я. – Мы должны уйти вместе, так давай это сделаем нежно, с любовью, без всяких проблем. – И он меня вытащил в коридор из гостиной, а потом как бы поволок вверх по лестнице за собой. Потом взял свою пижаму, мою ночную рубашку и наши халаты, все это одной рукой, другой держал меня, и опять потащил меня вниз к камину. – Даже не понимаешь, как холодно, – сказал он, – пока не отойдешь от огня.

Глава 25

Что я на самом деле могла, кроме того, чтобы делать, как он говорил? Я разделась перед огнем, и надела ночную рубашку, и, как слабоумная дурочка, все время не про то думала: видела себя, лежавшую мертвой в постели, и надеялась, что не буду глупо выглядеть с отвисшей челюстью; волосы ленточкой перевязала, чтоб быть аккуратной, когда буду мертвой; даже губы помадой подкрасила, чтоб труп был симпатичный. Можете, если хотите, смеяться, вы ведь никогда такого не испытывали, но вот обождите, пока не придется, тогда увидите, что будет. Глядя в зеркало на свои волосы, я сказала своим волосам: «Прощайте, золотистые волосы. Никто больше не полюбуется вами, кроме подземных червей». Вот что я делала, и меня не волнует, верите вы мне или нет. А другой моей мыслью была вот какая: я всю жизнь была очень аккуратной, когда дело касается реального времени, так как умираю в тот же самый день, когда родилась двадцать четыре года назад, а ведь такое можно сказать про немногих людей. Никаких лишних месяцев, недель, дней, причем это мне доставляло определенное удовлетворение, не знаю почему. И конечно, все время я также пыталась выдумывать планы бегства, или, может быть, Говарда оглоушить по голове, но Говард, хоть и не держал меня на самом деле, все время смотрел за мной очень внимательно. Когда он приготовился и когда я приготовилась, он подошел ко мне, просто взглянул, улыбнулся, и я говорю:

– Ну, наверно, нам лучше подняться наверх. Говард сказал:

– Хорошо.

И я как бы пошла вперед. А потом рванула в переднюю, вопя, как сумасшедшая:

– Помогите, помогите, помогите! – и дернула парадную дверь, чтоб открыть, а она была заперта.

Говард схватил меня и сказал:

– Глупая девочка, я-то думал, мы договорились, чтобы больше никаких проблем, а ты снова шум поднимаешь, – и оттащил меня от дверей. – Когда ты мило заснешь, – сказал он, – я спущусь вниз, отопру эту дверь, чтобы завтра Миртл с Майклом нашли нас без всяких трудов. Но ты точно не выйдешь из этого дома. Ты пойдешь наверх в постель, чтобы заснуть последним вечным сном. – И он очень грубо толкнул меня вверх по лестнице. Вообще безо всякой любви. Тогда я говорю:

– Ох, ох, меня сейчас стошнит, – и как бы зашаталась на площадке.

– Скоро ты избавишься от всякой тошноты, – сказал Говард, не слишком сочувствуя. – Скоро больше не будет никакой тошноты ни для тебя, ни для меня. А когда тебя тошнит, наилучшее место – в постели, так что иди туда. – И он втолкнул меня в спальню, очень грубо, совсем не как тот Говард, за которого я выходила замуж. – Давай, – сказал он, – ложись.

– Ох, – сказала я, быстро думая, – дай хоть несколько минут, пока я не почувствую себя получше. – Я легла в постель и была вполне уверена, что выгляжу так, будто меня сильно тошнит. – Если меня стошнит, – говорю я, – я ведь не удержу все таблетки, правда? Они ведь все выскочат, правда? Просто пропадут впустую. – И изобразила такой звук, будто меня тошнит. Мне нужно было время подумать, и я все время думала, как сумасшедшая.

– Хорошо, – сказал Говард. – Просто пойду принесу стакан воды, чтоб все было готово, когда тебя перестанет тошнить. – И пошел в ванную, которая была прямо на другой стороне лестничной площадки. Теперь мне надо было делать вот что: действовать очень быстро, поэтому я первым делом выскочила из постели, хотя меня уже в самом деле тошнило, а руки и ноги превратились в сплошной кисель. Я слышала, как Говард несколько раз споласкивает стакан, знала, что он не может меня видеть оттуда, где находится, и поблагодарила Бога за свои босые ноги. Ужасно задыхаясь, я помчалась, как сумасшедшая, понеслась вниз по лестнице, и у меня возникла странная мысль, и я знала, обдумать ее хорошенько сейчас нету времени, а была она вот какая: дом мне как бы сочувствует, каждая комната, каждый предмет обстановки типа хочет сказать, что они мне помогут, если сумеют, только все были как бы связаны волшебным заклятием и сделать ничего не могли. Потом, когда я только выскочила в коридор и не знала, куда поворачивать, услыхала, как Говард вышел из ванной и крикнул:

– Дженет, где ты? Ты где, Джен? Я не хочу никаких фокусов, Джен. Знаю, ты под кроватью, вылезай сейчас же, как умная девочка.

Это снова дало мне время, я дрожала, постанывая про себя, идея была такая: бежать и бежать, но он запер весь дом, крики же, как я знала, не принесут ничего хорошего, и тут меня осенило, надо бедного Говарда оглоушить, свалить замертво с ног и вызвать полицию, поэтому я огляделась в поисках того, чем его можно ударить. Я всегда была вполне сильной, одно уже хорошо, хотя в школе мы физкультурой особенно не занимались, там пытались заинтересовать нас, девочек, в основном бальными танцами. Я стрелой метнулась на кухню, озиралась, как сумасшедшая, как бы видя со стороны себя с выпученными глазами, искала что-нибудь, чем его можно ударить. И снова, как слабоумная дурочка, вспомнила, что забыла купить чай, видя чайницу на боковом кухонном столике. Хотя мне теперь повезло, так как на ведерке с углем лежал колун, которым разбивают большие куски угля, я всегда говорила Говарду, чтоб он этого в кухне не делал, не мусорил, только без разницы, он все равно это делал. И я видела, надо бы погасить огонь, который мы развели, прежде чем лечь в постель, иначе это будет настоящая трата впустую. Поразительно, какие мысли проносятся в голове, будто твоя голова типа животного, щенка или котенка, которые сами по себе играют с веревочкой, когда по радио объявляют, что через десять минут конец света и все должны при этом присутствовать. А ведь это было очень близко к концу света, правда?

Я стояла за кухонной дверью, очень крепко зажав в правой руке этот самый колун, и слышала, как Говард спускается по лестнице, крича:

– Джен, Джен, детка, не валяй дурака, время уходит. – Ничего себе, не валяй дурака, в самом деле. – Джен, Джен, – звал он в крошечном коридорчике между дверью гостиной и чуланом под лестницей, где стоял пылесос и где были электрические пробки. – Джен, – позвал он, входя на кухню, и я видела, вид у него немножечко озадаченный.

Я припомнила, как смотрела по телевизору пьесу, где одна женщина убила своего мужа, ударив его в одно местечко прямо за ухом. Я, конечно, не хотела убивать Говарда, просто хотела его оглоушить, прекратить этот бред, потом вызвать полицию, доктора, тому подобное, только мне надо было наверняка его оглоушить как следует. Он просто идеально стоял на кухне лицом к электрической плите, с разинутым ртом, гадая, куда я могла подеваться, и я выскочила с колуном в руке из-за двери и нанесла ему красивый удар прямо за правым ухом. Он не упал, ничего подобного, я пришла в жуткий ужас, что второго шанса не будет, в тот момент в самом деле подумала, что не как следует сделала дело, и поэтому нанесла второй удар по-настоящему, и на этот раз он упал. Он упал тяжело, и я, помню, подумала, раньше в нашем доме никто никогда так не падал, можно было сказать, эти самые муниципальные дома вовсе не так уж хорошо построены, потому что весь дом задрожал, украшения задребезжали и зазвенели, чайная чашка свалилась с полки, разбилась на белые осколки на полу рядом с Говардом. Они посыпались на Говарда, точно белые лепестки. Клянусь Богом Всевышним, я не собиралась его убивать. Это он сам хотел себя убить, я его убивать не хотела. У меня была мысль так его оглоушить, чтобы он потом снова в чувство пришел. Он немножко свихнулся, вот именно, причем все это было связано с его фотографическими мозгами. Но вот он, на полу в кухне, мертвый, и крови никакой не видно, ни капли, только он точно мертвый. Я могла точно сказать, что он мертвый, потому что перестал дышать. Немножечко вдохнул в последний раз, когда я вторично его ударила, и типа застонал. Он перестал дышать, и пульс тоже остановился. Я везде щупала пульс, а он совсем не бился. Клянусь Богом Всевышним, я его вообще не думала убивать. Но вот он, на полу, убитый тем самым колуном для угля.

Глава 26

Что лучше всего первым делом сделать, когда у вас мертвый труп на кухонном полу, да к тому же он вашего мужа, причем вы не знаете, что по этому поводу делать, так это заварить себе чашку хорошего крепкого чаю. Поэтому я поставила чайник и достала с полки всякие вещи для чая, перешагнув при этом через Говарда. Я себе приготовила чайник по-настоящему крепкого чая и открыла банку сгущенного молока, чтоб с ним выпить, больше типа сливок, чем молоко. Не знаю, почему мне его захотелось вместо молока, обычно мы его ели только с фруктовым салатом в банках, но я чувствовала, что как бы заслужила особенную чашку чаю. Потом села в гостиной, прихлебывая тот самый чай и гадая, что лучше всего сделать. Надо было на самом деле одеться и идти в полицию, но я снова сглупила, увидела как бы картинку, в полицейском участке по радио слушают результаты футбола, проверяют купоны тотализатора; увидела, какие у них будут лица, когда зазвонит телефон или я просто приду и скажу, дело срочное. Их это совсем не обрадует. Потом думаю, может, лучше дозвониться до Лондона, до Скотленд-Ярда, Уайтхолл, 1212, это больше по их линии, мертвый труп в кухне, там уж наверняка не проверяют купонов. А потом я подумала, мне нужна помощь и кто-то, с кем можно про все это поговорить, так как я могу оказаться в очень странном положении, это я видела. При мысли про это самое очень странное положение у меня ноги очень ослабли. Я только теперь в первый раз увидела это очень странное положение, когда наливала вторую чашку чаю, и от этого чашка задребезжала о блюдце. Убийство. Убийство. Убийство. Но ведь он собирался убить меня, и поэтому то, что я сделала, просто самозащита. Своего мужа ведь только тогда убиваешь, когда ненавидишь его, а я любила Говарда, все это знали. Или еще его убиваешь, когда хочешь забрать его деньги себе, или еще, если хочешь уйти к какому-то другому мужчине. А все это неправда, когда речь идет обо мне. Потом меня по-иастоящему затошнило, когда я вспомнила про Реда, про Редверса Гласса, и как я в тот раз ходила в своей норковой шубе в отель на свидание с ним, и назвалась его сестрой, и та сука за стойкой долго и хорошо рассматривала мою норку и запоминала. Ох, боже, ох, боже, ох, боже. И все-таки, если кто-нибудь мог мне помочь, это именно Ред. Только где он сейчас? В том же самом отеле? Или мог даже в Лондон вернуться. Может быть, в полицейском участке его адрес знают, но немножечко странно идти в полицейский участок расспрашивать про это и ничего не сказать про то, что я убила Говарда и он лежит тут, на кухонном полу.

Вот что я сделала, когда покончила с чаем и вылила чайник, сполоснула чашку, блюдце и тарелку, на которую клала пару имбирных печений: пошла наверх и снова оделась. Теперь мне показалось немножечко странным, что когда я умирать раздевалась, то убрала свою одежду (на мне тогда был бежевый костюм) очень аккуратно в гардероб. Но я так и должна была сделать, и Говард тоже. Мы оба были очень аккуратные люди на самом деле. Я снова надела бежевый костюм, привела себя в порядок и пошла вниз. Теперь в доме, конечно, горел свет, и свет в кухне очень сильно светил вниз на бедного Говарда, лежавшего в своей пижаме и в халате на кухонном полу. Он как бы свернулся клубочком, но глаза были наполовину открыты. Бедный Говард. Потом я вспомнила, что Говард дом запер, спереди и сзади, а мой ключ от передних дверей – тот, что брал Ред, когда останавливался в нашем доме, – Говард у него забрал, когда Ред из дома ушел, и теперь я не знала, где оба ключа от парадного. Я долго искала, потом наконец-то меня осенило, что, если у Говарда была мысль отпереть парадную дверь, как только я засну последним сном, ключ, наверно, при нем. Так и было. Он у него был в кармане халата, причем он на нем лежал. Мне пришлось перевернуть труп на спину, чтоб залезть в тот карман, отчего труп (я в нем Говарда больше не видела) немножечко застонал. Я могла врезать как следует Говарду, столько он натворил кругом глупостей, а теперь поглядите, в какую кашу он меня вляпал. Но Говард был где-то еще, здесь был только большой грузный труп, очень тяжелый, передвигать его было трудно.

Я надела свою норку и вышла. Была мысль первым делом пойти в «Висячую лампу», посмотреть, там ли Ред, или не оставил ли адрес, или еще чего-нибудь, поэтому я быстро, было очень холодно, шла к остановке автобуса в город. И кто же шагал мне навстречу очень медленно и тяжело, как не тот самый полисмен, что раньше два раза бывал в нашем доме, причем оба раза с Редом. Она была под фонарем, автобусная остановка, и только я подошла, тот легавый сказал очень самодовольно:

– Надеюсь, хлопот у вас больше не было, миссис? С ним, я имею в виду. Кхе-кхе-кхе.

– С кем? – говорю я. – Что?

– С тем чокнутым типом, что вас беспокоил. Он опять шатался тут нынче вечером, а я его прогнал. Пригрозил обвинением в нарушенье покоя, вот как. Кхе-кхе. – Тот самый полисмен был очень доволен собой.

– Где он? – спрашиваю я. – Я должна его найти. – Надо было поскорее придумать причину, по которой я его должна найти. И поэтому я говорю: – Он унес с собой ключ от наших парадных дверей.

– Вот как? Ну, это нам ни к чему, миссис. Что ж, я с полчаса тому видел, как он в «Оленью свору» зашел, и пока не видал, чтобы он выходил.

«Оленья свора» – это была пивная, куда мы с Говардом никогда не ходили, потому что там было немножечко грубо. Но сегодня я была вынуждена зайти в этот паб. Поэтому поблагодарила легавого и направилась в «Оленью свору», прямо за Башмачным Рядом. Я туда шла без особого удовольствия, но вечер был очень ранний, паб открылся недавно, так что там вряд ли окажется много пьяных. И я пошла. Идти было на самом деле недалеко. Вот она, «Оленья свора», свет сияет на вывеске с головой оленя и парой собак, которые его облаивали. Я вошла в бар салуна, где было трое мужчин, которые пили легкий эль и как-то сердито разговаривали про дневной футбол. Они оглянулись, когда я вошла, долго и хорошенько меня разглядывали, так что я сделала типа гримасы и вышла, Реда там не было. Я завернула за угол в публичный бар, куда не полагалось ходить женщинам, и с большим облегчением увидела Реда, он сидел за столом с пинтой перед собой и очень строго беседовал с другим мужчиной, с тем самым, что писал про шахты и как он не собирается вести подобного типа жизнь, нет, сэр, Хиггинс его фамилия, я вспомнила. Была еще, кроме Реда и Хиггинса, только пара молодых парней, которые играли в дартс, поэтому я подошла прямо к Реду, он сидел, отвернув от меня голову, со своим собеседником, и хлопнула его по плечу. Вид у него был удивленный и немножечко облегченный, когда он меня увидел.

– Пойдемте со мной, – говорю я. – Мне вам надо сказать кое-что. Очень срочно.

А он говорит:

– Сядьте, выпейте, вы, похоже, замерзли.

Но я говорю:

– Дело ждать не может, очень срочное, тут мы не сможем поговорить. – И тогда он извинился перед Хиггинсом, вид у которого был чертовски грязный, если вы не возражаете против подобного выражения, допил остатки своей пинты пива и вышел со мной на улицу. И пока мы шли обратно к нашему дому, я пыталась очень осторожно ему втолковать, что случилось. Он был без пальто и немножко дрожал, и шел для меня немножечко чересчур быстро, но когда до него дошло, что случилось, вдруг остановился и говорит:

– Боже мой.

– При чем тут Боже мой, – говорю я. А когда мы проходили мимо того легавого, он сказал:

– Отыскали, кхе-кхе? Я буду поблизости, миссис, так что не опасайтесь.

После этого мы как бы поскакали к нашему дому, я открыла парадную дверь, включила свет в прихожей. Я как бы надеялась, что труп Говарда типа исчезнет по волшебству, пока меня нету, только он все был там, на полу. Ред выглядел немножечко бледно, говорил: «Боже мой» – снова и снова. А потом он сказал:

– Ты должна была вызвать полицию, просто должна была. А вот это то самое, чем ты его стукнула, да? – Он держал тот самый колун для угля и как бы им размахивал. – Ужас, ужас, действительно.

Видно было, он не слишком-то смотрит ТВ, и в кино тоже ходит не часто, потому что усеивал ручку того колуна для угля отпечатками пальцев. Я свои, разумеется, вытерла чайным полотенцем, как и следует делать, если кого-нибудь убиваешь.

– Хорошо тебе говорить, – говорю я, – иди в полицию, а что скажет полиция? Скажет, будто мы поругались или еще чего-нибудь и я его укокошила. Они ведь ничуточки не поверят, будто он это сам хотел сделать, а я первая сделала, правда? Само собой разумеется. И все это нечестно, вся куча неприятностей заварилась из-за глупых идей Говарда. В любом случае, он мертв, и сам этого хотел. Умереть, я имею в виду. Не совсем таким образом, но дело сделано точно так же, как было бы сделано любым другим образом, а я вовсе не собиралась. Вызвать полицию значит накликать на свою голову кучу неприятностей.

– Я бы лучше вызвал, – сказал Ред очень громко и очень нервно, причем все так же стискивал в правой руке колун для угля. – Я бы лучше пригласил зайти вон того полисмена на улице.

– Ты бы управился хуже, чем я, – говорю, – попомни мои слова. Стоишь тут с топором сплошь в твоих отпечатках, не в моих, а я все вещи правильно сделала. – Он со звоном швырнул колун на пол, потом руки стал вытирать об весь свой пуловер. – Полиция тебя уже заподозрила, – говорю я, – к тому же ты еще написал ту поэму про смерть ради доброго дела и тому подобное.

– Это глупо, – сказал Ред. – По какой бы причине я его убил? Кроме того, у меня есть алиби. Это куча чепухи, вот что это такое, и я отсюда ухожу.

– Да какое там алиби, – говорю я. – Может, ты его сейчас убил, правда? Я могу выскочить с визгом и все про это рассказать, правда? – А ручка вся сплошь в отпечатках этого самого глупого идиота. – Нельзя будет доказать, что он не сейчас умер, правда? – И вот тут я как бы ослабела. – Ох, Ред, – говорю. – Я такая несчастная. Мне нужна помощь. – И прости меня, Господи, в тот момент не возражала б немножко заняться любовью, помоги всем нам, Боже.

– Правда, – как бы взвизгнул Ред, и лицо его было в поту, хоть было очень холодно, я по-прежнему в норке, на той кухне была стужа адская, – правда не повредит невиновному, – взвизгнул он. – Скажи правду, вызови полицию и скажи правду. Правда не причинит тебе никакого вреда, правда твой единственный путь. Правда.

Тон у него был такой, как у какого-нибудь продавца с коробкой из-под мыла, торгующего журналами на углу улицы. Я же пока попусту слов не тратила, я очень сильно думала, и, пока думала, а Ред продолжал насчет правды, немножечко пнула колун, и он улетел прямо под электрическую плиту, в нашей модели внизу не было отделения для подогрева, просто маленькие ножки, так что образовывалось небольшое пространство между печной духовкой и полом. Ред не видел этого и не слышал, продолжал насчет правды. А я думала, черт с ней, с этой правдой, раз никто не поверит этой самой правде. Дело было в том, чтобы организовать вещи так, чтобы у меня никаких проблем не было, так как я никаких проблем не заслуживала, Богу, известно, их у меня хватало. Скоро Ред чуточку успокоился и сказал:

– Ну, я всех предупреждал, правда? Я полицию предупреждал, всех и каждого, что тут собирается произойти. Надо было им слушать меня, надо было тебе меня слушать, но никто меня не послушал, все считали меня сумасшедшим.

– Дело вот в чем, – говорю я, – что делать с трупом бедного Говарда? – Странно, Говард там мертвый лежал на полу, а я как бы не могла чувствовать никакой жалости или еще чего-то, хотя знала, это придет попозже, когда уберется с дороги этот самый труп. – Мы просто не можем оставить этот самый труп вот так вот тут лежать, – говорю я. А Ред сказал:

– Уволь меня от этого, меня это никак не касается, я ни с ним, ни с какой его частью не хочу иметь никакого дела, я просто хочу избавиться от всего этого.

Теперь мои мозга работали очень быстро, очень трезво, рехнуться можно, старики, вот глупый старый идиот, и поэтому я говорю:

– Весь тот самый колун сплошь в твоих отпечатках, причем ты не знаешь, где тот самый колун.

И он говорит:

– Где он, где, что ты с ним сделала, куда ты его спрятала?

– Тут, на кухне, – говорю я, – и пока ты его будешь искать, я просто пойду приведу того легавого. Правда, будет мило: ты стоишь на коленках и ищешь колун, а легавый заходит и видит вот этот вот мертвый труп и тебя, когда ты весь вот так вот трясешься? Ну что, – говорю я, – прямо атас, старик. – Глупо с моей стороны. Ред, как видите, на самом деле вовсе умом не блистал. Он был хорош в постели, и все, но, по-моему, надо быть благодарным за небольшие милости. – У меня есть чековая книжка, – говорю я, – вся с подписями Говарда. Если я в понедельник утром пойду в банк, то смогу взять те самые пятьдесят с чем-то тысяч монет, правда?

– Сколько? – сказал Ред.

Мне пришлось ему снова сказать.

– А, – говорю, – «Дейли уиндоу» ведь не успеет со своим чеком, правда? Они немножечко расстроятся, но чего у тебя никогда не было, того тебе не потерять, кстати, это ко всем относится.

– Мне все это нисколько не нравится, – сказал Ред.

– Понравится, – говорю я. – И на самом деле нечего себя в чем-то винить. Говард денег своих не хотел, он хотел умереть. Так что в чем-то винить себя нечего.

– Что ты собираешься делать? – спросил Ред.

– Можем за границу уехать, – говорю я, – и взять с собой Говарда. У меня есть милые новые чемоданы. Есть очень милый большой сундук, которым мы никогда не пользовались. Говард может туда поместиться. То есть пока не окоченел. – Я все проделала просто атас, это в самом деле единственное выражение, которое можно придумать.

– Мне все это нисколько не нравится, – опять сказал Ред.

– Ох, хватит, – говорю я.

Теперь я в самом деле взяла верх. Я в самом деле командовала, и мне вполне это нравилось. Только хотелось бы, чтоб дела двигались чуточку побыстрее, ведь завтра воскресенье, когда все закрыто. А потом, этот дурак Говард пригласил Миртл с Майклом на чай. Ну, они не придут. Идея была не моя. Завтра утром пойду первым делом, скажу, будто Говард уводит меня на весь день типа развлечься после моего дня рождения, а они могут прийти на чай как-нибудь в другой раз. «Ох, бедный глупый Говард», – все время думала я потом, когда мы с Редом запихивали его в тот самый милый большой сундук, крытый свиной кожей. Он очень даже мило вошел, сложенный вдвое, конечно.

Глава 27

Смухлевать с паспортом на самом деле не так уж и трудно. Своего рода счастье, что мы с Говардом ездили не по двум отдельным паспортам. Вот что мы тогда сделали: получили один, на самом деле на Говарда, с двумя нашими фотографиями на одной странице, я, как жена, или femme,[22] обе припечатанные печатью Министерства иностранных дел, только на фотографию Говарда пришелся очень маленький кусочек кривой от того самого овала, внутри которого лев с единорогом и надпись «МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ». Поэтому Реду было на самом деле не трудно сделать фото па паспорт (готово в твоем присутствии) в понедельник у Билби и вклеить его в паспорт Говарда на страницу 3, сначала, конечно, содрав фотографию Говарда. В любом случае, это все равно только чтоб переехать капал, никто не собирается слишком близко разглядывать, а описание на странице 2 не слишком-то определенное, у Реда в любом случае темноватые волосы, как у Говарда, а также тот же возраст, и он только немножечко меньше ростом.

У меня было немножко проблем в банке утром в понедельник, не столько проблемы по-настоящему, сколько небольшой всеобщий переполох, потому что я хотела снять так много денег. Но везде были подписи Говарда, от этого никто не мог отмахнуться, это было не их дело, это были деньги Говарда, а теперь мои по справедливости. Мне пришлось повидать менеджера и объяснить, что мы опять собираемся за границу, а он говорит, что ему все это в самом деле не нравится, обналичивать такой крупный чек, а я говорю, не его это дело, я беру па себя всю ответственность. Тогда он говорит, что надеется, мне известны правила насчет вывоза денег, а я говорю, что про это все знаю, а потом меня осенило, и я говорю, эти деньги на приобретение драгоценностей и поэтому Говард мне все предоставил. Ну, после всей суеты, и мычанья, и вздохов все это очутилось в моем в чемодане из свиной кожи. Так что «Дейли уиндоу» не получит ни пенни.

Когда буду во Франции, напишу муниципальной жилищной комиссии, или как ее там, и скажу, дом нам больше не нужен, мы теперь собираемся с мужем жить за границей, а с ТВ, с мебелью и со всем прочим пускай делают что хотят, может быть, отдадут престарелому пенсионеру или кому-то, кому оно нужно. Говарду это понравилось бы. Практически все прочее, включая колун для угля, я уложила в желтый баул, а Ред взял чемоданы Говарда, а также его одежду, которая вполне сносно ему подошла. Идея была на минутку заехать в Париж, потому что Ред сказал, что Париж хорошо знает и хорошо говорит по-французски, а потом где-нибудь найти виллу или еще что-нибудь. Так или иначе, он сам неплохо управился, позвонил по телефону в «Континентал транкс», заказал по-французски номер в отеле, который назывался «Сюперб» или как-то там еще, для месье и мадам Ширли. «Британские железные дороги» без всяких проблем забрали багаж, хотя попотели над сундуком с бедным Говардом в нем. Тот сундук был в багажном отделении, когда мы ехали в Фолкстон, и с нами на борту парома, когда переплывали канал, причем меня очень тошнило.

В Булони во Франции багаж наш, похоже, таможенников не очень интересовал, и Ред отпустил про сундук шутку, сказал, будто в нем мертвый труп, над чем все хорошо посмеялись. Мертвому трупу бедного Говарда было всего несколько дней, погода была очень холодная, конец января, но по-прежнему оставался вопрос, как избавиться от него таким образом, чтоб никто не заподозрил, а Ред говорил, быть во Франции не совсем значит быть за границей, так как тут теперь Интерпол, Скотленд-Ярд кругом связан с Сюрте, и так далее. Поэтому, говорил он, нам надо быть осторожными.

Мне Париж понравился по-настоящему, магазины и тому подобное, хотя было очень сыро и холодно, Ред немножко вернулся в свое старое настроение и был очень любящим. Он начинал понимать, что нам не в чем себя обвинять, а моя совесть вполне чиста, оставался лишь один вопрос насчет того самого трупа бедного Говарда. Он был там, в сундуке, в нашем номере отеля, и как бы казалось не совсем прилично быть там вместе с Редом и с Говардом, пусть уже и не живым. Мы передумали всякие вещи, типа поджечь отель, но это как бы казалось нечестным. И однажды Реда осенила идея, которая вроде бы могла сработать. Он сказал:

– Тот самый магазин на рю как ее там. Где продается антиквариат и всякие такие вещи.

– Ну?

– У них есть там китайский комод из камфарного дерева. Очень милый, большой. В камфаре долго все сохраняется. И запах вдобавок приятный. Пойдем купим его.

– Ладно, – говорю я. И мы пошли в тот самый магазин, где Ред заговорил по-французски с тем самым стариком, который вел там дела. Тот комод оказался большим ящиком с красивой резьбой, весь покрытый драконами, очень ловко исполненными. К тому же он был очень большой, большой, как мой сундук. Бедный Говард.

Так или иначе, Ред умудрился купить его за одну тысячу новых франков, сказал, не очень дорого, учитывая все. Тот комод привезли к нам в отель па грузовике, служащие отеля сильно им восхищались, даже те, кому пришлось его к нам в номер втаскивать. Потом мы заперли дверь и вывалили мертвый труп бедного Говарда из моего сундука на пол. Теперь он все меньше и меньше походил на Говарда, но я себя почувствовала немножко расстроенной, и меня затошнило, когда мы укладывали его в комод из камфарного дерева. Он вошел очень мило, Ред был прав насчет дивного запаха камфары, который шел от того комода. Так что с трупом все теперь было в порядке, и нам нечего было чересчур спешить с поисками чего-нибудь более или менее постоянного для жилья.

Ну, чтоб не слишком затянуть историю, я ведь всю эту вещь постоянно старалась подсократить, надо вам сказать, что мы на год или вроде того сняли типа бунгало в деревне, не слишком далеко от места под названием Монморильон, что к западу от реки под названием Вьенн. Конечно, привезли с собой весь багаж, а двумя важными вещами в нашем багаже был тот самый комод с трупом Говарда в нем и мой чемодан из свиной кожи, полный английских денег так называемой высокой деноминации. Комод поставили в отдельную комнату сам по себе, потому что там полным-полно комнат, ни в одной из них не очень-то много мебели, но мы, конечно, не можем держать там труп Говарда вечно. Ред говорит, вот что он собирается сделать: засеять семенами большой кусок земли позади и поставить труп бедного старины Говарда вместо пугала, вороны, говорит, очень быстро его обработают. Звучит немножечко дико, да это ведь только мертвое тело, и Говарду нечего больше с ним делать. Может быть, Говард сам бы этого захотел, попробовать отпугивать черных птиц от посевов.

Мне очень трудно почувствовать насчет Говарда хоть какую-нибудь по-настоящему жалость. Мне не хватает его иногда, особенно когда Ред немножечко увивается, как я считаю, за женщиной по имени мадам Кребийон, милях в семи вниз по дороге. Поэтому я и храню до сих пор тот самый колун для угля. Потому что есть тут один мужчина по имени Анри Фурнье, он с вином что-то делает, по-настоящему хорошо говорит по-английски, говорит, будто все для меня сделает. Какой мерой меришь, такой и тебе отмерится. Потому что теперь Реду только надо сказать, что его тошнит от современного мира и он хочет оставить его, прихватив с собой меня, тогда старый колун для угля пойдет в дело, причем это будет не убийство, это будет самозащита, как с Говардом. Впрочем, вот что я собираюсь сказать: трудно по-настоящему чувствовать к Говарду хоть какую-то жалость, потому что он получил что хотел, кроме, конечно, того, что я с ним не отправилась. Говард был попросту симпатичной машиной, желавшей умереть, а Ред говорит, что таков весь сегодняшний мир. Если он будет это и дальше талдычить, я пойму, мне пора оставлять свои отпечатки на том самом колуне для угля. Не то чтоб я по-настоящему желала кому-то вреда, потому что хочу одного: жить милой порядочной жизнью, получая столько удовольствия от нее, сколько могу. В целом затем мы и тут.

Теперь я заканчиваю писать свою историю, вот она, моя история, верьте не верьте, дело ваше, а не мое. Кое-кто говорит нехорошие вещи про меня и про Реда, насчет убийства, ограбления и так далее; не знаю, откуда все это идет, может быть, даже из супермаркета на Гастингс-роуд, нынешний мир – место маленькое, но я настаиваю на той самой истории, которую вам рассказала. И последние мои слова к тем, кто беспокоится насчет современного мира, насчет жизни, и тому подобное. Это на самом деле не мои слова, а папины (то есть моего отца), и не столько его слова, сколько слова одного капрала, которые папа всегда цитирует и которые тот капрал сказал во время Второй мировой войны. Тот капрал обучал их стрелять из ружей или чему-то еще, и кто-то спросил: «Долго, по-вашему, будет эта война продолжаться, капрал?» А тот самый капрал говорит: «Кого волнует, долго ли будет она продолжаться, пока тут еще полным-полно пива и девок?» Ну, я не слишком охоча до двух этих вещей, но смысл понимаю. Кстати, все говорили, когда Говард служил в армии, он был не слишком хорошим солдатом. Дай мне пасть, как солдат. Как раз этого он не сказал, правда? Бедный глупый Говард.

notes

Примечания

1

Урожденная (фр.). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Средняя современная школа в Великобритании государственная, с практической направленностью, без изучения классических языков, в отличие от классической школы, государственной или частной, которая дает право на поступление в высшее учебное заведение.

3

«Королевским английским» называется нормативный английский язык.

4

Денисон Майкл – диктор Би-би-си в конце 50-х – начале 60-х гг.

5

«Оксо» – фирменное название бульонных кубиков и концентрированной мясной пасты.

6

«Литплан» – тип лотереи, где разыгрываются суммы, внесенные ее участниками.

7

Королевские воздушные силы (англ.).

8

Хэллам Генри (1777–1859) – английский историк.

9

Клаф Артур Хью (1819–1861) – английский поэт, автор многих стихов, полных унылого скептицизма.

10

Второй день Рождества, 26 декабря, когда принято делать подарки.

11

«Мельница на Флоссе» – роман Джорджа Элиота; Босуэлл Джеймс (1740–1795) – автор биографий и ценнейших дневников, имя которого стало нарицательным обозначением биографа.

12

Газеты для любителей скачек.

13

Эль-Аламейн – населенный пункт в Египте, где британская армия в начале ноября 1942 года прорвала фронт итало-германских войск.

14

Эмбанкмснт – разговорное название набережной Виктории, одной из красивейших в Лондоне.

15

Свинство (ит.).

16

Здесь: пакость (ит.).

17

Ар-си-эй – 70-этажный небоскреб радиотелевизионной корпорации, ныне принадлежащий компании «Дженерал электрик».

18

Солт-Лейк-Сити стоит близ Большого Соленого озера (Great Salt Lake).

19

Калипсо – вид сатирической песни-баллады с характерным синкопическим ритмом, распространенный в Вест-Индии.

20

«Вудбайн» – трубка из жимолости.

21

Футбольный клуб – «Манчестер Юнайтед».

22

Жена (фр.).

Table of Contents

Энтони Берджесс Однорукий аплодисмент

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22