Annotation

«Соратники Иегу» принадлежат к числу тех книг А.Дюма, где изображаются и осмысливаются события Великой Французской революции конца XVIII столетия, и по своему содержанию, по существу, являются продолжением романа «Белые и синие» (хотя и написаны раньше). Романтическая интрига «Соратников» разворачивается на фоне борьбы роялистского подполья (в русской исторической литературе Соратников Иегу называют также Воинством Ииуя) против Республики в период установления в стране режима личной власти Наполеона Бонапарта.

- Александр Дюма

- ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ

- ПРОЛОГ. ГОРОД АВИНЬОН

- Часть первая

- I. ЗА ТАБЛЬДОТОМ

- II. ИТАЛЬЯНСКАЯ ПОСЛОВИЦА

- III. АНГЛИЧАНИН

- IV. ДУЭЛЬ

- V. РОЛАН

- VI. МОРГАН

- VII. СЕЙОНСКИЙ КАРТЕЗИАНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

- VIII. КАКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ НАХОДИЛИ ДЕНЬГИ ДИРЕКТОРИИ

- IX. РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

- X. СЕМЬЯ РОЛАНА

- XI. ЗАМОК ЧЕРНЫХ КЛЮЧЕЙ

- XII. ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

- XIII. КАБАН

- XIV. СТРАШНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

- XV. ВОЛЬНОДУМЕЦ

- XVI. ПРИВИДЕНИЕ

- XVII. РОЗЫСКИ

- XVIII. ПРИГОВОР

- XIX. ДОМИК НА УЛИЦЕ ПОБЕДЫ

- XX. СОТРАПЕЗНИКИ ГЕНЕРАЛА БОНАПАРТА

- XXI. БАЛАНС ДИРЕКТОРИИ

- XXII. ПРОЕКТ ДЕКРЕТА

- XXIII. «ALEAJACTAEST» note 16

- XXIV. ВОСЕМНАДЦАТОЕ БРЮМЕРА

- XXV. ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ

- XXVI. БАЛ ЖЕРТВ

- XXVII. МЕДВЕЖЬЯ ШКУРА

- XXVIII. НАЕДИНЕ

- Часть вторая

- XXIX. ДИЛИЖАНС ИЗ ЖЕНЕВЫ

- XXX. РАПОРТ ГРАЖДАНИНА ФУШЕ

- XXXI. СЫН МЕЛЬНИКА ИЗ ЛЕ-ГЕРНО

- XXXII. БЕЛЫЙ И СИНИЙ

- XXXIII. «ОКО ЗА ОКО, ЗУБ ЗА ЗУБ»

- XXXIV. ТАКТИКА ЖОРЖА КАДУДАЛЯ

- XXXV. СВАТОВСТВО

- XXXVI. СКУЛЬПТУРА И ЖИВОПИСЬ

- XXXVII. ПОСОЛ

- XXXVIII. ДВА СИГНАЛА

- XXXIX. ПЕЩЕРА СЕЙЗЕРИА

- XL. БЕСПЛОДНЫЕ ПОИСКИ

- XLI. ПОЧТОВАЯ ГОСТИНИЦА

- XLII. ШАМБЕРИЙСКАЯ ПОЧТОВАЯ КАРЕТА

- XLIII. ОТВЕТ ЛОРДА ГРАНВИЛЛА

- XLIV. ПЕРЕСЕЛЕНИЕ

- XLV. СЛЕДОПЫТ

- XLVI. ВНЕЗАПНАЯ ДОГАДКА

- XLVII. РАЗВЕДКА

- XLVIII. ПРЕДЧУВСТВИЯ МОРГАНА СБЫВАЮТСЯ

- XLIX. МЕСТЬ РОЛАНА

- L. КАДУДАЛЬ ВО ДВОРЦЕ ТЮИЛЬРИ

- LI. РЕЗЕРВНАЯ АРМИЯ

- LII. СУД

- LIII. АМЕЛИ СДЕРЖАЛА СЛОВО

- LIV. ПРИЗНАНИЕ

- LV. НЕУЯЗВИМЫЙ

- LVI. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

- КОММЕНТАРИИ

- notes

- Note1

- Note2

- Note3

- Note4

- Note5

- Note6

- Note7

- Note8

- Note9

- Note10

- Note11

- Note12

- Note13

- Note14

- Note15

- Note16

- Note17

- Note18

- Note19

- Note20

- Note21

- Note22

- Note23

- Note24

- Note25

- Note26

- Note27

- Note28

Александр Дюма

Соратники Иегу

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ

Около года тому назад старинный мой приятель Жюль Симон, автор «Долга», явился ко мне и попросил написать роман для «Журнала для всех». Я рассказал ему сюжет, который еще обдумывал. Сюжет ему подходил. Мы тут же заключили договор.

Действие развертывалось между 1791-1793 годами, завязка намечалась в Варение, вечером того дня, когда был взят под стражу король.

Хотя «Журнал для всех» очень спешил, я попросил Жюля Симона о небольшой отсрочке, так как мог приступить к роману только через две недели.

Мне хотелось поехать в Варенн: город был мне совсем незнаком.

Для меня невозможно создать роман или драму, не побывав в описываемой там местности.

Прежде чем написать «Христину», я посетил Фонтенбло; чтобы написать «Генриха Третьего», побывал в Блуа; чтобы создать «Мушкетеров», съездил в Булонь и в Бетюн; чтобы написать «Монте-Кристо», посетил Каталаны и замок Иф; для создания «Исаака Лакедема» поехал в Рим и, разумеется, потерял гораздо больше времени, изучая на расстоянии Иерусалим и Коринф, чем если бы побывал там.

Все это сообщает особую правдивость моим сочинениям, и созданные моим воображением герои так неразрывны с местностью, где я их поселил, что иные читатели начинают верить, будто они действительно существовали. Даже встречаются люди, которые были лично с ними знакомы.

Так вот, я кое-что скажу вам по секрету, любезные читатели, только никому не передавайте моих слов! Я вовсе не хочу причинять ущерба почтенным отцам семейств, которые зарабатывают, выступая в роли чичероне, но, поверьте мне, если вы поедете в Марсель, вам непременно покажут дом Морреля на улице Кур, дом Мерседес в Каталанах, а в замке Иф — камеры, где томились Дантес и Фариа.

Когда я ставил «Монте-Кристо» в Историческом театре, я написал в Марсель, чтобы мне сделали и прислали изображение замка Иф. Этот рисунок предназначался для декоратора. Художник, к которому я обратился, исполнил мою просьбу. Однако он перестарался и превзошел мои ожидания; подпись под рисунком гласила: «Замок Иф, место, откуда был сброшен Дантес».

Впоследствии я узнал, что один славный чичероне, показывавший посетителям замок Иф, продавал им перья из рыбьих хрящей, вырезанные самолично аббатом Фариа. Но ведь Дантес и аббат Фариа существовали только в моем воображении; разумеется, Дантеса не сбрасывали с высоких стен замка Иф, и аббат Фариа не вырезывал перьев.

Вот что значит для писателя посещать ту или иную местность!

Итак, я задумал побывать в Варение, прежде чем приступить к роману, действие первой главы которого происходит в этом городе.

Вдобавок меня беспокоил Варенн и с исторической точки зрения: чем больше я читал исторических трудов о нем, тем загадочнее становились для меня обстоятельства, связанные с арестом короля: мне не удавалось их объяснить, исходя из топографии города.

Тогда я предложил своему молодому другу Полю Бокажу поехать вместе со мной в Варенн. Я был заранее уверен, что он согласится. Стоит предложить подобное путешествие человеку с богатым воображением и чарующим умом, как он тут же вскочит со стула и мигом очутится на вокзале.

Мы сели в поезд и отправились в Шалон.

В Шалоне мы сторговались с человеком, сдававшим внаймы экипажи: за десять франков в день он предоставил нам лошадь с двуколкой. Наша поездка длилась ровно одну неделю: три дня мы ехали из Шалона в Варенн, три дня — обратно и один день потратили на розыски материалов.

С вполне понятным чувством удовлетворения я пришел к выводу, что еще ни один историк не считался по-настоящему с историей, но особенно я порадовался, убедившись, что г-н Тьер считался с историей меньше всех остальных ученых.

Я и раньше подозревал, что дело обстоит именно так, но еще не был в этом уверен.

Только Виктор Гюго в своей книге, озаглавленной «Рейн», проявил незаурядную точность. Да, но ведь Виктор Гюго — поэт, а не историк.

Какими замечательными историками стали бы поэты, пожелай они сделаться учеными!

Однажды Ламартин спросил меня, чем я объясняю огромный успех его «Истории жирондистов».

— Я объясняю его тем, что вы оказались настоящим писателем-романистом, — отвечал я.

Он погрузился в раздумье и под конец будто бы согласился со мной.

Итак, я провел целый день в Варенне и посетил все места, имевшие отношение к роману, который решил озаглавить «Рене из Аргонна».

Потом я возвратился в Париж. Мой сын в это время находился за городом, в Сент-Ассизе, близ Мелёна; там для меня была приготовлена комната, и я решил там писать свой роман.

Я еще не встречал двух людей, со столь противоположными и в то же время столь сочетающимися характерами, как я и Александр. Конечно, мы проводим немало счастливых часов друг без друга, но мне думается, что самые лучшие часы мы проводим с ним вместе.

Между тем уже четвертый день я сидел за письменным столом, пытаясь приступить к «Рене из Аргонна», но стоило мне взяться за перо, как оно выпадало у меня из рук.

Дело не спорилось.

Чтобы утешить себя, я принялся рассказывать сыну всякие истории. Случайно я вспомнил историю, которую мне в свое время поведал Нодье.

Там шла речь о четырех молодых людях, причастных к Соратникам Иегу и казненных в Буркан-Бресе при самых драматических обстоятельствах.

Одному из них, которому оказалось труднее всех умереть, вернее, которого стоило наибольших трудов умертвить, было всего девятнадцать с половиной лет.

Александр с большим вниманием выслушал мой рассказ.

Когда я кончил, он сказал:

— Знаешь, как я поступил бы на твоем месте?

— Как?

— Я бросил бы «Рене из Аргонна», который никак не клеится, и вместо него написал бы роман «Соратники Иегу».

— Но подумать только, ведь «Рене» уже больше года у меня в голове и почти закончен.

— Ты никогда его не завершишь, раз до сих пор не кончил.

— Может быть, ты и прав, но мне придется затратить добрых полгода, чтобы новый замысел созрел до такой степени.

— Обещаю, что через три дня ты напишешь полтома.

— Значит, ты готов мне помочь?

— Да, я дам тебе двух персонажей.

— И это все?..

— Ты многого хочешь! Дальше действуй уж как знаешь: я занят своим «Денежным вопросом».

— Ну так что же это за персонажи?

— Английский джентльмен и французский офицер.

— Посмотрим сначала англичанина.

— Идет!

И Александр нарисовал мне портрет лорда Тенли.

— Твой английский джентльмен мне подходит, — заметил я. — Теперь обратимся к французскому офицеру.

— Офицер — фигура загадочная, он изо всех сил рвется к смерти, но ему никак не удается умереть; и вот всякий раз, как он хочет быть убитым, он совершает новый блестящий подвиг и получает более высокий чин.

— Но почему он так жаждет смерти?

— Потому что ему опротивела жизнь.

— А почему ему надоело жить?

— Вот в этом-то и секрет романа!

— Но ведь в конце концов придется его раскрыть.

— На твоем месте я не стал бы этого делать.

— Читатели все равно потребуют.

— Ты скажешь им, чтобы сами доискивались; оставь какой-то труд на их долю.

— Милый друг, меня засыплют письмами.

— А тебе незачем на них отвечать.

— Конечно, но для душевного спокойствия мне необходимо знать, почему мой герой так рвется к смерти.

— О, я не прочь сказать об этом!

— Посмотрим.

— Так вот, представь себе, что Абеляр был не преподавателем диалектики, а солдатом…

— А дальше?

— Вообрази, что шальная пуля…

— Превосходно!

— Ясное дело, он не удалился бы в Параклет, но изо всех сил старался бы расстаться с жизнью.

— Гм…

— Что?

— Трудновато…

— Что же здесь трудного?

— Публика не сможет проглотить.

— Да ведь ты не скажешь об этом публике.

— Честное слово, мне думается, ты прав… Подожди…

— Я жду.

— Есть у тебя «Воспоминания о Революции» Нодье?

— У меня весь Нодье.

— Пойди разыщи «Воспоминания о Революции». Помнится, он посвятил несколько страниц Гюйону, Лепретру, Амье и Иверу.

— Ну, тогда скажут, что ты обокрал Нодье.

— О! Он при жизни так любил меня, — неужели он после своей смерти не уступит то, что мне требуется!.. Найди «Воспоминания о Революции».

Александр принес нужную книгу. Я открыл ее, начал перелистывать и быстро отыскал интересующее меня место.

Вот отрывок из Нодье. Любезные читатели, вам будет небесполезно его прочесть. Привожу дословно.

«Грабителей дилижансов, о которых идет речь в главе, именуемой „Амье“, недавно мной упомянутой, звали Лепретр, Ивер, Гюйон и Амье.

Лепретру уже минуло сорок восемь лет. Это был отставной драгунский капитан, кавалер ордена Святого Людовика, обладавший благородной наружностью, внушительной осанкой и весьма утонченными манерами. Настоящие имена Гюйона и Амье так и не удалось установить. Этим они обязаны неизменной любезности торговцев паспортами. Представьте себе двух ветрогонов в возрасте от двадцати до тридцати лет, связанных друг с другом каким-то темным прошлым, быть может, даже неблаговидным поступком или чем-то более тонким и благородным, хотя бы боязнью запятнать свою фамилию, — и вам станет известно о Гюйоне и Амье все, что я могу о них припомнить. Последний отличался мрачной внешностью, и, возможно, именно своей отталкивающей наружности обязан дурной репутацией, каковой его наделили биографы.

Ивер был сын богатого лионского коммерсанта; отец предложил унтер-офицеру, который конвоировал юношу, шестьдесят тысяч франков, чтобы тот устроил ему побег. В этой банде Ивер был одновременно Ахиллом и Парисом. Он был среднего роста, превосходного сложен, изящен, строен, ловок. Его взор неизменно пылал огнем, уста не покидала улыбка — такое невозможно забыть: бросалось в глаза сложное, непередаваемое выражение, сочетание кротости и силы, нежности и мужества. Когда им овладевало вдохновение, он говорил с пламенным красноречием и возвышенным энтузиазмом. Его беседа изобличала начатки превосходного образования, в ней сквозил незаурядный природный ум. Но было в нем нечто устрашающее — разительный контраст между выражением беззаботной веселости и трагичностью его положения. Впрочем, все признавали в нем доброту, великодушие, человечность, склонность заступаться за слабых. Он любил щеголять своей поистине богатырской силой, о которой трудно было догадаться, глядя на его несколько женственные черты. Он имел обыкновение хвалиться тем, что никогда не испытывал недостатка в деньгах и никогда не имел врагов. Это был его единственный ответ на обвинение в грабежах и убийствах. Ему было двадцать два года.

Этих четверых обвиняли в нападении на дилижанс, перевозивший сорок тысяч франков, предназначенных на государственные нужды. Подобные налеты осуществлялись среди бела дня, едва ли не полюбовно и обычно производили мало впечатления на путешественников, чьих карманов это не затрагивало. Но на сей раз один из пассажиров, десятилетний мальчик, являя безумную отвагу, выхватил у кондуктора пистолет и выстрелил в нападающих. К счастью, это не боевое оружие, по обыкновению, было заряжено только порохом и никто не пострадал, но пассажиры не без оснований стали опасаться возмездия. С матерью мальчугана приключился сильный нервный припадок, который вызвал переполох и всецело поглотил внимание разбойников. Один из них бросился к даме, стал ее успокаивать, выказывая удивительную сердечность; он хвалил мужество ее юного сына и предлагал ей нюхательную соль и духи, которые эти господа обычно имели при себе для личного пользования. Между тем дама пришла в себя. Ее спутники по дилижансу обратили внимание, что в этот волнующий момент с лица грабителя упала маска, однако они не успели разглядеть его.

Полиция того времени, ограниченная в своих возможностях, была вынуждена лишь наблюдать за событиями; будучи не в силах пресечь грабежи, она все же могла выслеживать преступников. Их пароль передавался где-нибудь в кафе, и во время игры на бильярде обсуждалось деяние, заслуживающее смертной казни.

Вот так относились ко всему этому обвиняемые и общество. Эти люди, запятнанные кровью и сеявшие ужас, вечерами встречались в высшем свете и говорили о своих ночных подвигах как об очередном развлечении.

Лепретр, Ивер, Гюйон, Амье предстали перед трибуналом соседнего департамента. От грабежа никто не пострадал, кроме казны, о которой не беспокоилась ни одна душа, поскольку не было уже известно, кто ее хозяин. Никто не мог опознать грабителей, за исключением прелестной дамы, которая и не подумала этого делать. Все четверо были единогласно оправданы.

Между тем общественное мнение было так глубоко убеждено в виновности этих людей, что прокуратуре пришлось снова привлечь их к суду. Приговор был отменен. Но в ту пору власть чувствовала себя столь неуверенно, что чуть ли не опасалась карать бесчинства, которые на следующий день могли быть оценены как заслуга. Обвиняемых направили в суд департамента Эн, в город Бурк, где было немало их друзей, родных, пособников, соучастников. Думали удовлетворить притязания одной партии, бросая ей в жертву обвиняемых, но при этом хотели угодить и другой партии, обеспечивая преступников весьма надежным поручительством. И действительно, день, когда их посадили в тюрьму, был днем их триумфа.

Следствие возобновилось, и на первых порах оно привело все к тем же результатам. Четверо обвиняемых находились под защитой фальшивого алиби, скрепленного сотней подписей, но им ничего бы не стоило добыть и десять тысяч. Эти подписи имели такой вес, что перед ними должна была спасовать всеобщая убежденность. Казалось, оправдательный приговор неизбежен, когда один вопрос председателя суда, быть может неумышленно коварный, придал процессу новый оборот.

— Сударыня, — спросил он особу, которой один из грабителей оказал столько внимания, — кто именно из обвиняемых проявил такую заботу о вас?

Этот вопрос, заданный в столь неожиданной форме, вызвал путаницу У нее в мыслях. Возможно, ей померещилось, что суду уже все известно и что председатель спрашивает ее с целью облегчить участь симпатичного ей человека.

— Вот этот господин, — проговорила она, указывая на Лепретра. Обвиняемым, неразрывно связанным узами алиби, с этой минуты грозила смертная казнь. Они встали и с улыбкой поклонились даме.

— Черт возьми! — воскликнул сквозь взрывы хохота Ивер, опускаясь на скамью. — Теперь, капитан, вы будете знать, что значит быть галантным!

Мне передавали, что в скором времени злополучная дама скончалась от горя.

Как обычно, приговор был подан на обжалование, но надежды оставалось очень мало. Революционная партия, которую месяц спустя должен был раздавить Наполеон, в данное время взяла верх. Контрреволюция проявила себя чудовищными действиями. Нужно было карать для назидания, и принимались меры, к каким обычно прибегают в затруднительных случаях, ибо иной раз правительства можно уподобить простым смертным: самые слабые оказываются наиболее жестокими. Впрочем, группы Соратников Негу уже начали распадаться. Люди, возглавлявшие эти удалые банды, — Дебос, Астье, Бари, Ле Кок, Дабри, Дельбульб, Сторкенфельд — сложили головы на эшафоте или в стычках. Осужденные не могли надеяться, что их выручит какой-нибудь дерзкий налет; обескураженные безумцы в ту пору даже не способны были бороться за свою жизнь и равнодушно кончали с собой, как это сделал Пиар в конце веселой пирушки, избавляя от трудов правосудие или мстителей. Наших грабителей ожидала смерть.

Их кассация была отвергнута; но представители правосудия отнюдь не первыми узнали об этом. Три ружейных выстрела у стен тюрьмы предупредили осужденных. Комиссар Директории, представитель прокуратуры в суде, испугался, убедившись, что население поддерживает осужденных, и вызвал наряд жандармов, которыми в то время командовал мой дядя. В шесть часов утра шестьдесят всадников выстроились перед воротами тюремного двора.

Тюремщики надежно вооружились, прежде чем войти в камеру, где находились эти четверо несчастных. Накануне вечером они покинули преступников со скрученными руками и ногами и скованными тяжелыми цепями; но теперь тюремщики не могли с ними справиться. Заключенные оказались свободными от цепей и вооруженными до зубов. Они беспрепятственно вышли из камеры, заперев своих стражей на все замки и засовы. Завладев всеми ключами, они быстро прошли по тюрьме до самого двора. Народ, столпившийся перед воротами, с ужасом взирал на них. Они были обнажены до пояса, чтобы обеспечить себе свободу движений или чтобы иметь устрашающий вид, подтверждая свою репутацию отчаянных храбрецов; но, может быть, они просто не хотели, чтобы кровь бросалась в глаза на белом полотне, выдавая судорожные движения смертельно раненного человека. Лямки, перекрещенные на груди, ножи и пистолеты за широкими красными поясами, яростные крики, с которыми они шли в бой, — все это казалось чем-то фантастическим. Выйдя во двор, они увидели неподвижный развернутый строй жандармов, который немыслимо было прорвать. На минуту они остановились и, казалось, совещались между собой. Лепретр, который, как я уже упоминал, был старшим и главенствовал над ними, движением руки приветствовал пикет и проговорил со свойственным ему благородным изяществом:

— Браво, господа жандармы!

Затем он подошел к товарищам, горячо простился с ними навеки и выстрелил себе в висок. Гюйон, Амье и Ивер заняли оборонительную позицию, наведя свои двуствольные пистолеты на боевой отряд. Они не стреляли, но жандармы восприняли эту демонстрацию как враждебный акт. Раздался залп. Гюйон упал, сраженный насмерть, на неподвижное тело Лепретра. У Амье было перебито бедро около самого паха. В «Биографии современников» сообщается, что он был казнен. Многие мне рассказывали, что он испустил свой последний вздох у подножия эшафота. Оставался один Ивер. Его отвага и самообладание, пылающий гневом взор, пистолеты, которыми он умело и ловко орудовал, угрожая солдатам, — все это наводило на зрителей ужас. Но они с каким-то невольным отчаянием восхищались красивым юношей с развевающимися волосами, который, как было всем известно, никогда не проливал крови, но должен был по приговору правосудия искупить кровью свою вину. Он попирал ногами три окровавленных тела и напоминал волка, затравленного охотниками. Зрелище было так ужасно и необычно, что на минуту остановило яростный порыв солдат. Приметив это, он пошел на переговоры.

— Господа! — крикнул он. — Я иду на смерть! На смерть! Я жажду ее! Но пусть никто ко мне не приближается, а не то я вмиг уложу любого, если только это не будет вон тот господин, — добавил он, указывая на палача. — Это уже наше с ним дело, и мы знаем, как к нему приступить.

Согласие было нетрудно получить, ибо все присутствующие страдали от этой затянувшейся страшной трагедии, всякому хотелось, чтобы она поскорее пришла к концу. Увидев, что его условия приняты, Ивер взял в зубы один из пистолетов, выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в свою грудь по самую рукоятку. Он остался стоять и, казалось, был сам этим удивлен. Солдаты хотели было ринуться на него.

— Потише, господа! — крикнул он, снова схватив пистолеты и направляя их на жандармов. (Между тем кровь хлестала потоками из раны, где торчал кинжал.) — Вы знаете мои условия: или я умру один, или со мной умрут еще двое. Вперед!

Его никто не остановил. Он направился прямо к гильотине, поворачивая нож у себя в груди.

— Честное слово, — воскликнул он, — я живуч как кошка! Никак не могу умереть. Выходите уж сами из положения!

Эти слова были обращены к палачам.

Через минуту упала его голова. Благодаря чистой случайности или в силу поразительной живучести юноши она подпрыгнула, откатилась далеко от гильотины, и вам еще сейчас расскажут в Бурке, что голова Ивера что-то произнесла».

Не успел я прочитать этот отрывок, как у меня уже созрело решение бросить «Рене из Аргонна» и заняться «Соратниками Иегу».

На следующее утро я спускался по лестнице с саквояжем в руке.

— Ты уезжаешь? — спросил Александр.

— Да.

— Куда же?

— В Буркан-Брес.

— Зачем?

— Познакомиться с местностью и выслушать воспоминания свидетелей казни Лепретра, Амье, Гюйона и Ивера.

* * *

Два пути ведут в Бурк если, разумеется, вы направляетесь туда из Парижа: можно сойти с поезда в Маконе и сесть в дилижанс, который отвезет вас в Бурк, или проехать по железной дороге до Лиона и пересесть на поезд, циркулирующий между Бурком и Лионом.

Я колебался, не зная, что предпочесть, но спутник по вагону вывел меня из затруднения. Он направлялся в Бурк, где, по его словам, у него имелись дела; он ехал через Лион, значит, дорога через Лион была самой лучшей. Я решил ехать тем же путем, что и он.

Я переночевал в Лионе и на другой день в десять часов утра был уже в Бурке.

Там меня нагнал номер газеты, издававшейся во второй столице королевства. Я прочитал кисло-сладкую статью, посвященную мне. Лион никак не может мне простить: видите ли, еще в 1833 году, двадцать четыре года назад, я сказал, что он нелитературный город.

Увы! Я и сейчас, в 1857 году, придерживаюсь мнения, какое составил о нем в 1833 году. Я не так-то легко изменяю свои убеждения.

Есть во Франции и другой город, который имеет на меня зуб почти так же, как Лион: это Руан. Он освистал все мои пьесы, в том числе и «Графа Германа».

Как-то раз один неаполитанец хвастался передо мной, что он освистал Россини и знаменитую Малибран, «Цирюльника» и Дездемону.

— Это похоже на правду, — отвечал ему я, — потому что Россини и Малибран, в свою очередь, хвалятся тем, что они были освистаны неаполитанцами.

Итак, я хвастаюсь тем, что меня освистали руанцы.

Но вот однажды, когда мне подвернулся чистокровный руанец, я решил допытаться, почему меня освистывают в Руане. Что поделаешь! Я люблю доискиваться до правды даже в мелочах.

Руанец мне отвечал:

— Мы вас освистываем, потому что злы на вас.

Ну что ж, это неплохо! Ведь Руан обижался на Жанну д'Арк! Но, конечно, на сей раз их досада была вызвана другой причиной.

Я спросил руанца, почему он и его земляки так злобствуют на меня; я никогда не говорил ничего дурного об их яблочном сахаре; выказывал почтение г-ну Барбе все время, пока он был мэром; будучи направлен Обществом литераторов на открытие памятника великому Корнелю, я единственный из всех выступающих догадался отвесить поклон перед тем как произнести свою речь.

Казалось бы, здраво рассуждая, я не давал руанцам ни малейшего повода к ненависти.

Итак, выслушав гордый ответ: «Мы вас освистываем, потому что злы на вас» — я смиренно задал вопрос:

— Боже мой, за что же вы на меня злитесь?

— Вы сами знаете, — отозвался руанец.

— Я? — вырвалось у меня.

— Да, вы.

— Ну все равно, отвечайте мне, как если бы я ничего не знал.

— Вы помните обед, который вам дал город в связи с открытием памятника Корнелю?

— Как не помнить! Что же, Руан злится на меня за то, что я в свою очередь не дал ему обеда?

— Ничуть не бывало.

— В чем же дело?

— Так вот, на этом обеде было сказано: «Господин Дюма, вы должны были бы написать пьесу для города Руана на тему, заимствованную из его истории».

— На что я ответил: «Нет ничего проще; по первому же вашему требованию я приеду на полмесяца в Руан. Мне дадут тему, и за две недели я напишу пьесу, весь доход от которой поступит в пользу бедных».

— Правда, вы это сказали.

— Чем же я заслужил ненависть руанцев? Что же тут было оскорбительного?

— Ничего. Но вас спросили: «Вы напишете пьесу прозой?» — на что вы изволили ответить… Помните, что вы ответили?

— Честное слово, нет.

— Вы ответили: «Я напишу ее в стихах, так будет скорее».

— Да, в этом я весьма искусен.

— Ну так вот…

— Что же дальше?

— Дальше, — этим вы нанесли оскорбление Корнелю, господин Дюма! Вот почему руанцы злы на вас и еще долгое время будут сердиться.

Привожу разговор дословно.

О достойные руанцы! Надеюсь, что вы никогда не сыграете со мной злой шутки — не простите меня и не станете мне аплодировать.

В газетной статье было сказано, что, без сомнения, г-н Дюма провел только одну ночь в Лионе, потому что сей нелитературный город был недостоин видеть его в своих стенах более длительное время.

Но г-н Дюма даже отдаленно не помышлял об этом. Он провел только одну ночь в Лионе, потому что спешил в Бурк. Прибыв туда, он велел отвести себя в редакцию газеты департамента.

Я знал, что во главе редакции стоит известный археолог, который издал труд моего приятеля Бо, посвященный церкви в Бру.

Я сказал, что хочу видеть г-на Милье. Тот тут же прибежал.

Мы обменялись рукопожатиями, и я сообщил ему о цели своего путешествия.

— Я могу вам помочь, — сказал он, — отведу вас к одному нашему магистрату, который пишет историю провинции.

— До какого года он добрался?

— До тысяча восемьсот двадцать второго.

— Ну, тогда все хорошо. Я собираюсь рассказать о событиях, происходивших в тысяча семьсот девяносто девятом году, и о смертной казни моих героев в тысяча восьмисотом, значит, он уже занимался этой эпохой и сможет сообщить мне нужные сведения. Идемте к вашему магистрату.

По дороге г-н Милье рассказал мне, что историк-магистрат одновременно является выдающимся гастрономом.

Еще Брийа-Саварен ввел моду на магистратов-гастрономов. К сожалению, многие из них остаются только чревоугодниками, а это совсем не одно и то же.

Нас ввели в кабинет магистрата.

Передо мной был человек с лоснящимся лицом и насмешливой улыбкой.

Он встретил меня с покровительственным видом, какой историки напускают на себя, когда имеют дело с поэтами.

— Так вы, сударь, — спросил он у меня, — приехали в наш бедный край искать сюжеты для романов?

— Нет, сударь, я уже нашел сюжет, я приехал только затем, чтобы почерпнуть здесь исторические материалы.

— Вот как! А я и не подозревал, что требуется столько трудов, чтобы написать роман.

— Вы заблуждаетесь, сударь, во всяком случае, на мой счет. Я имею обыкновение производить весьма серьезные изыскания в связи с тем или иным историческим сюжетом.

— Вы могли бы, в конце концов, кого-нибудь послать для этого.

— Человек, которого я послал бы сюда, сударь, не зная глубоко моего сюжета, мог бы упустить весьма важные факты. Вдобавок мне очень помогает знание местности: я не могу описывать обстановку, не увидев ее своими глазами.

— Так, значит, вы рассчитываете сами написать этот роман?

— О да, сударь. Последний роман я поручил написать своему камердинеру; но роман имел большой успех, и этот негодяй потребовал такого непомерного жалованья, что, к великому моему сожалению, мне пришлось с ним расстаться.

Магистрат закусил губу. После минутного молчания он спросил:

— Не откажите в любезности, сударь, сообщить мне, чем я могу быть вам полезен в этом важном труде.

— Вы сможете руководить мною в моих розысках, сударь. Поскольку вы уже написали историю департамента, вам, конечно, должны быть известны все сколько-нибудь выдающиеся события, происходившие в его главном городе.

— В самом деле, сударь, думаю, что в этой области я довольно хорошо осведомлен.

— Так вот, сударь, прежде всего в вашем департаменте подвизались Соратники Иегу.

— Сударь, мне довелось слышать о Соратниках Иисуса — отозвался магистрат, и на его устах вновь появилась ироническая улыбка.

— Вы имеете в виду иезуитов, не так ли? Но я не их разыскиваю, сударь.

— Я тоже говорю не об иезуитах. Я имею в виду грабителей дилижансов, которые свирепствовали на дорогах между тысяча семьсот девяносто седьмым и тысяча восьмисотым годами.

— Так вот, сударь, разрешите вам доложить, что я приехал в Бурк собирать сведения о тех, которые назывались Соратниками Иегу, а не Соратниками Иисуса.

— Но что может означать название «Соратники Иегу»? Я привык всегда доискиваться до истины.

— Я тоже, сударь. Поэтому-то я и не путаю разбойников с большой дороги с апостолами.

— В самом деле, это было бы неблагочестиво.

— А между тем, сударь, вы принимали эту версию, и пришлось мне, поэту, приехать к вам, чтобы избавить от заблуждения вас, историка.

— Я готов выслушать ваши объяснения, сударь, — отвечал магистрат, поджимая губы.

— Они очень краткие и простые. Иегу был царем Израиля, которому пророк Елисей повелел истребить дом царя Ахава. Елисеем именовали Людовика Восемнадцатого, Иегу называли Кадудаля, домом Ахава — Революцию. Вот почему грабители дилижансов, похищавшие казенные деньги с целью поддерживать войну в Вандее, назывались Соратниками Иегу.

— Сударь, я счастлив, что в мои годы могу узнать что-нибудь новое.

— Ах, сударь, мы всегда что-нибудь узнаем, во всякое время, в любом возрасте: в течение жизни мы познаем людей, после смерти познаем Бога.

— Но в конце концов, — проговорил мой собеседник, пожимая плечами, — чем я могу быть вам полезен?

— Так вот, сударь, четверо молодых людей, главари Соратников Иегу, были казнены в Бурке, на Бастионной площади.

— Прежде всего, сударь, у нас в Бурке казнят не на Бастионной площади, а на Рыночной.

— Теперь, сударь, последние пятнадцать или двадцать лет… это верно… после Пейтеля. Но прежде, особенно во времена Революции, казнили на Бастионной площади.

— Возможно.

— Так оно и есть… Этих четырех молодых людей звали Гюйон, Лепретр, Амье и Ивер.

— Первый раз слышу эти имена.

— А между тем в свое время они гремели, особенно в Бурке.

— И вы уверены, сударь, что эти люди были казнены именно здесь?

— Уверен.

— Откуда у вас такие сведения?

— От одного человека, чей дядя, жандармский капитан, присутствовал при казни.

— А как зовут этого человека?

— Шарль Нодье.

— Шарль Нодье! Романист, поэт!

— Будь он историком, я не стал бы настаивать на своем, сударь. Недавно, во время путешествия в Варенн, я узнал цену историкам. Я настаиваю именно потому, что Нодье — поэт и романист.

— Воля ваша, но мне ничего не известно из того, что вас интересует, и я осмелюсь сказать, что если вы приехали в Бурк для того, чтобы собрать сведения о казни господ… Как вы их назвали?..

— Гюйон, Лепретр, Амье и Ивер.

— … то вы напрасно предприняли это путешествие. Вот уже двадцать лет, сударь, как я роюсь в городском архиве, но не встречал ничего похожего на то, о чем вы мне рассказываете.

— Городской архив, сударь, не имеет ничего общего с судебным архивом; быть может, в судебном архиве я разыщу то, что мне требуется.

— Ах, сударь, если вы хоть что-нибудь найдете в судебном архиве, это будет неслыханной удачей. Судебный архив, сударь, это хаос, сущий хаос! Вам придется просидеть здесь добрый месяц… а то еще и дольше…

— Я рассчитываю провести здесь всего один день, сударь. Но если я сегодня раздобуду нужные мне сведения, вы позволите мне поделиться ими с вами?..

— Да, сударь, да, сударь, да. И вы мне окажете огромную услугу.

— Она будет не больше той, в надежде на которую я к вам явился; я сообщу вам нечто вам еще неизвестное, вот и все!

* * *

Вы, конечно догадываетесь, что, выходя из дома магистрата, я был полон решимости во что бы то ни стало раздобыть сведения о Соратниках Иегу: это было вопросом чести.

Я взялся за Милье так, что ему некуда было деваться.

— Слушайте, — сказал он, — у меня есть шурин-адвокат.

— Его-то мне и надо! Идемте к вашему шурину!

— Но сейчас он находится в здании суда.

— Идемте в суд!

— Но я должен вас предупредить: ваше появление наделает там шуму.

— Ну, так идите вы один. Объясните ему, в чем дело; пусть он займется розысками. А я отправлюсь осматривать окрестности города: мои наблюдения послужат основой для описания местности. Если угодно, мы встретимся с вами в четыре часа на Бастионной площади.

— Прекрасно.

— Я как будто проезжал через лес.

— Сейонский лес.

— Браво!

— Вам требуется лес?

— Он мне необходим.

— Тогда позвольте…

— Что такое?

— Я провожу вас к своему приятелю господину Ледюку; он поэт, а на досуге ведет надзор.

— За чем же он надзирает?

— За лесом.

— Есть ли в этом лесу какие-нибудь руины?

— Картезианский монастырь; правда, он не в лесу, но в каких-нибудь ста шагах от него.

— Ну а в самом лесу?

— Там находятся развалины так называемого дома послушников; он имел прямое отношение к монастырю и сообщается с ним подземным ходом.

— Отлично!.. Теперь, если вы мне укажете какую-нибудь пещеру, вы прямо меня осчастливите.

— У нас есть пещера Сейзериа, но она находится по ту сторону Ресузы.

— Это неважно. Если пещера не придет ко мне, я уподоблюсь Магомету и пойду к пещере. А покамест идемте к господину Ледюку.

Через пять минут мы были уже у г-на Ледюка. Узнав, в чем дело, он предоставил себя, свою лошадь и коляску в полное мое распоряжение.

Я принял все это. Есть люди, которые так охотно оказывают услуги, что вам легко и приятно их принимать.

Первым делом мы посетили картезианский монастырь. Именно таким я его представлял: казалось, он был построен по моему заказу. Заброшенный монастырь, заросший сад, нелюдимые жители. Благодарю тебя, случай! Оттуда мы пришли к дому послушников, связанному с монастырем. Я еще не знал, как этим воспользоваться, но, несомненно, он мог мне весьма пригодиться.

— Теперь, сударь, — обратился я к своему любезному проводнику, — мне нужна живописная местность, немного мрачная, осененная высокими деревьями, где-нибудь на берегу реки. Имеется ли у вас такая в окрестностях?

— А вам зачем?

— Хочу построить там замок.

— Какой замок?

— Карточный замок, черт возьми! Мне нужно поселить тем целую семью: образцовую мать, меланхоличную дочь, сынишку-сорванца и садовника-браконьера.

— У нас есть место, которое называется Черные Ключи.

— Прелестное название!

— Но там нет замка.

— Тем лучше, потому что мне пришлось бы его снести.

— Так едемте на Черные Ключи!

Мы двинулись дальше. Через четверть часа мы остановились около сторожевого поста и вышли из коляски.

— Пойдемте по этой тропинке, — предложил г-н Ледюк, — она приведет нас куда следует.

И действительно, тропинка привела нас к месту, где росли высокие деревья, в тени которых поблескивали три или четыре ручейка.

— Вот что называют Черными Ключами, — пояснил г-н Ледюк.

— Здесь будут жить госпожа де Монтревель, Амели и маленький Эдуард. Теперь скажите, что это за селения я вижу перед собой?

— Здесь, поблизости, Монтанья; подальше, на пригорке, Сейзериа.

— Это там находится пещера?

— Да. Откуда вы знаете, что в Сейзериа есть пещера?

— Продолжайте. Скажите, пожалуйста, как называются другие селения?

— Сен-Жюст, Треконна, Рамасс, Вильреверсюр.

— Превосходно!

— С вас достаточно?

— Да.

Я вынул записную книжку, набросал план местности, затем написал на нем названия селений, которые перечислил мне г-н Ледюк.

— Готово, — заявил я.

— Куда мы теперь поедем?

— Церковь в Бру, вероятно, на нашем пути?

— Совершенно верно.

— Так посетим церковь в Бру.

— Она тоже понадобится вам в романе?

— Разумеется. Ведь у меня действие будет разыгрываться в местности, которая может похвалиться шедевром архитектуры шестнадцатого века, — так неужели я не воспользуюсь этим памятником?

— Едем в Бру, к церкви.

Через какие-нибудь четверть часа ризничий ввел нас в церковь и мы оказались внутри гранитного футляра, где хранились три мраморные драгоценности, именуемые гробницами Маргариты Австрийской, Маргариты Бурбонской и Филибера Красивого.

— Как случилось, — спросил я ризничего, — что эти великолепные произведения искусства не были уничтожены во времена Революции?

— Ах, сударь, членам муниципалитета пришла в голову прекрасная мысль.

— Какая?

— Они задумали превратить церковь в склад фуража.

— Вот как! И мрамор был спасен сеном! Вы правы, друг мой, это была блестящая мысль!

— Замысел муниципалитета не подсказывает ли вам еще какую-нибудь идею? — поинтересовался г-н Ледюк.

— Право же, подсказывает, и будет досадно, если я не найду ей применения!

Я взглянул на часы.

— Три часа. Едем к тюрьме. В четыре часа у меня назначено свидание с господином Милье на Бастионной площади.

— Постойте… еще одно…

— Что именно?

— Вы прочли девиз Маргариты Австрийской?

— Нет… Где же он?

— Да повсюду, а прежде всего на ее гробнице.

— «Fortune, infortune, fort: une» note 1.

— Правильно.

— Но что означает эта игра слов?

— Ученые толкуют так: «Судьба жестоко преследует женщину».

— Попробуем разгадать.

— Давайте сперва восстановим девиз на латинском языке, в его первоначальном виде.

— Давайте, это хорошая мысль.

— Так вот «Fortuna infortunat…».

— Как, как? Infortunat?

— Нуда…

— Это весьма похоже на варваризм.

— Что поделаешь!

— Мне нужно объяснение.

— Так дайте же его!

— Вот вам оно: «Fortuna, infortuna, forti una» — «Счастье и несчастье для сильного равны».

— А ведь в самом деле это, может быть, правильный перевод!

— Еще бы! Вот что значит не быть ученым, друг мой! Если обладаешь здравым смыслом, то, поразмыслив, проникаешь в суть вещей лучше всякого ученого… Больше вам нечего мне сказать?

— Нет.

— Так едемте к тюрьме.

Мы сели в коляску, вернулись в город и остановились у ворот тюрьмы.

Я высунулся из экипажа.

— Ах, — воскликнул я, — мне ее испортили!

— То есть как это испортили?

— Ну, конечно, в те времена, когда там сидели мои заключенные, она выглядела совсем по-другому. Можно поговорить с тюремным смотрителем?

— Разумеется.

— Так побеседуем с ним.

Мы постучали в дверь. Нам отворил мужчина лет сорока. Он узнал г-на Ледюка.

— Здравствуйте, милейший, — обратился к нему г-н Ледюк. — Вот мой ученый друг.

— Будет вам! — прервал я его. — Что за дурная шутка!

— Он утверждает, — продолжал г-н Ледюк, — что тюрьма теперь совсем не такая, какой была в прошлом веке.

— Это правда, господин Ледюк, ее перестроили в тысяча восемьсот шестнадцатом году.

— Так, значит, теперь внутри все расположено по-другому?

— Ну, конечно, сударь, все изменилось.

— А можно достать старый план?

— Да. Господин Мартен, архитектор, думается, мог бы вам его раздобыть.

— Что, он родственник господина Мартена, адвоката?

— Родной брат.

— Прекрасно, милейший; я получу этот план.

— Тогда нам здесь больше нечего делать? — спросил г-н Ледюк.

— Решительно нечего.

— Так я могу вернуться домой?

— Мне будет жалко с вами расставаться — только и всего.

— Вы, верно, и без меня найдете бастион.

— Он в двух шагах.

— Какие у вас планы насчет сегодняшнего вечера?

— Если угодно, я проведу его у вас.

— Отлично! К девяти часам милости прошу на чашку чая.

— Приду.

Я поблагодарил г-на Ледюка. Обменявшись рукопожатиями, мы расстались. Спустившись по улице Стычек (названной так после стычки, имевшей место на площади, к которой она приводит) и миновав сад Монбюрон, я оказался на Бастионной площади. Она имеет форму полукруга; теперь там городской рынок.

Посредине этого полукруга возвышается памятник Бита работы Давида д'Анже. Биша, облаченный в сюртук (к чему такой чрезмерный реализм?), стоит, положив руку на грудь мальчика лет десяти, совершенно обнаженного (к чему такой крайний идеализм?), а у ног Биша лежит мертвое тело. Это запечатленный в бронзе труд физиолога «О жизни и о смерти…»

Я созерцал этот памятник, отразивший основные недостатки и достоинства творчества Давида д'Анже, когда кто-то коснулся моего плеча. Я обернулся: передо мной стоял г-н Милье. Он держал в руке какую-то бумагу.

— Ну, как? — спросил я его.

— Победа!

— Что же это такое?

— Протокол совершения казни.

— Чьей казни?

— Ваших грабителей.

— Гюйона, Лепретра, Амье?..

— И Ивера.

— Дайте же мне его!

— Вот он.

Я взял бумагу и прочитал:

«Протокол исполнения смертной казни

Лорана Гюйона, Этьена Ивера,

Франсуа Амье, Антуана Лепретра, осужденных 20 термидора VIII года и казненных 23 вандемьера IX года.

Сего дня, 23 вандемьера IX года, правительственный комиссар при суде, получив ночью от министра юстиции пакет, в котором содержится изложение процесса и приговор, присуждающий к смерти Лорана Гюйона, Этьена Ивера, Франсуа Амье и Антуана Лепретра, а в одиннадцать часов вечера — решение Кассационного суда от 6-го числа текущего месяца, отклоняющее жалобу на приговор от 20 термидора VIII года, письменно предупредил между семью и восемью часами утра четверых осужденных о том, что приговор будет приведен в исполнение сего дня в одиннадцать часов утра. В промежутке времени между восемью и одиннадцатью часами вышеупомянутые четверо осужденных, находясь в тюрьме, выстрелили сами в себя из пистолетов и нанесли себе удары кинжалами. Лепретр и Гюйон, согласно показаниям свидетелей, скончались, Ивер был тяжело ранен и находится при смерти, Амье — смертельно ранен, но еще в сознании. Все четверо в таком состоянии были доставлены к гильотине и, живые или мертвые, гильотинированы. В половине двенадцатого судебный исполнитель Колен передал протокол об исполнении смертной казни в муниципалитет, дабы их имена были внесены в книгу, куда вписываются умершие.

Жандармский капитан вручил мировому судье протокол, удостоверяющий то, что произошло на его глазах в тюрьме, между тем как я, лично не присутствовавший при сем, заверяю сведения, полученные мною от свидетелей сего события.

Бурк, 23 вандемьера IX года. Подписано: Дюбо, секретарь суда».

Да! Выходит, что прав оказался поэт, а не историк! Жандармский капитан, который передал мировому судье протокол, описывающий все происходившее на его глазах в тюрьме, был родным дядей Нодье. Этот протокол совпадал с рассказом, запечатлевшимся в памяти юного Нодье. Спустя сорок лет этот точно переданный рассказ был опубликован в превосходном труде, озаглавленном «Воспоминания о Революции».

В судебном архиве сохранились бумаги, отразившие весь ход юридической процедуры. Господин Мартен предложил мне заказать копии протоколов допроса, заседаний суда и приговора.

В кармане у меня лежал томик «Воспоминаний о Революции» Нодье; в руках был протокол исполнения смертной казни, подтверждавший факты, о которых говорил поэт.

— Идемте к нашему магистрату! — сказал я г-ну Милье.

— Идемте! — отозвался он.

Магистрат был прямо-таки ошеломлен, и, когда мы с ним расставались, пришел к убеждению, что поэты знают историю не хуже, если даже не лучше, чем историки.

Алекс. ДЮМА

ПРОЛОГ. ГОРОД АВИНЬОН

Мы не вполне уверены, нужен ли вообще пролог, предлагаемый нами вниманию читателя, но все же поддаемся желанию его преподнести — не в качестве первой главы, но как предисловие к этому роману.

Чем дольше мы живем, чем глубже овладеваем искусством, тем основательней убеждаемся, что в мире ничто не существует в отдельности, в отрыве от остального, что в природе и в общественной жизни все вытекает одно из другого, а не возникает случайно; мы убеждаемся, что любое событие, этот цветок, распускающийся нынче у нас на глазах, цветок ароматный или зловонный, радующий взор или мрачный, как рок, в свое время был бутоном, что корни его порой простираются в далекое прошлое и что он принесет плод свой в будущем.

В юности человек непосредственно воспринимает время: он любит вчерашний день, беспечно относится к сегодняшнему и мало заботится о завтрашнем. Юность — это весна с ее свежими зорями и ясными вечерами. Если порой и набежит гроза, она разразится, погромыхает и унесется прочь, а после нее небо станет более лазурным, воздух — более прозрачным, природа — более пленительной.

К чему размышлять о причинах грозы, которая проносится стремительно, словно каприз, бесследно, как мимолетная причуда? Не успеем мы проникнуть в эту метеорологическую загадку, как грозы уже и следа нет.

Но совсем иначе обстоит дело с бурными ливнями, которые к концу лета, во время уборки урожая, наносят ущерб нашим нивам и в разгар осени обрушиваются на виноградники. Мы спрашиваем себя, куда они уносятся, мы допытываемся, откуда они налетают, и доискиваемся средств их предотвратить.

Между тем для философа, для историка и для поэта революций эти социальные катастрофы, заливающие кровью землю и истребляющие целые поколения, представляют собой совсем иной предмет размышлений, чем небесные грозы, что затапливают зрелую ниву или побивают градом спелый виноград, — другими словами, губят урожай одного года и приводят к потерям, которые, возможно, будут возмещены в следующем году, если только нас не постигнет гнев Господень.

Так вот, в былые годы, то ли по забывчивости, то ли по беспечности или по неведению, — счастлив неуч, горе посвященному! — я рассказал бы историю, которую намерен поведать вам сегодня, не останавливаясь на том, где разыгрывается первый эпизод моего романа; я написал бы эту сцену, не вдумываясь в нее, и упомянул бы о Юге как о любой другой провинции, об Авиньоне как о любом другом городе. Но сегодня дело обстоит по-иному; для меня уже миновала пора весенних шквалов: пришло время летних гроз и осенних бурь. Теперь, когда я произношу «Авиньон», передо мной встают видения, и, подобно тому как Марк Антоний говорил, развертывая погребальную одежду Цезаря: «Это отверстие проделал кинжал Каски, сюда вонзился меч Кассия, а тут — клинок Брута!» — я говорю, разглядывая окровавленный саван папского города: «Вот кровь альбигойцев! Вот кровь севеннцев! Вот кровь республиканцев! Вот кровь роялистов! Вот кровь Лекюйе! Вот кровь маршала Брюна!»

Тут мною овладевает глубокая печаль, и я принимаюсь писать; но с первых же строк замечаю, что в моей руке уже не перо романиста, а резец историка.

Ну что ж, я готов быть и тем и другим! Любезный читатель, предоставьте первые пятнадцать-двадцать страниц историку, остальное напишет романист.

Итак, скажем несколько слов об Авиньоне, о месте, где развернется первый эпизод нового романа, предлагаемого нами публике.

Быть может, прежде чем вы начнете читать наше повествование об Авиньоне, вам стоит пробежать глазами нижеследующие строки местного историка Франсуа Нугье.

«Авиньон, — говорит он, — город, знаменитый своей древностью, процветающий благодаря своей торговле и прославленный по всей земле, живописно расположен, защищен величественными крепостными стенами, ласкает взор зеленью, пышно разросшейся на плодородной почве, отмечен чарующей красотою своих обитателей и гордится своим великолепным дворцом, прекрасными улицами, отлично построенным мостом».

Да простит нам тень Франсуа Нугье, что мы не смотрим на этот город его глазами!

Люди, знающие Авиньон, определят, кто лучше его разглядел: историк или романист.

Справедливость требует прежде всего признать, что Авиньон — город совершенно особого рода: в нем вечно бушуют страсти. В XII веке открывается эпоха религиозных раздоров, повлекших за собой разгул политической ненависти. Долины горы Ванту приютили Пьера Вальда и вальденсов, его последователей, после их бегства из Лиона. Их потомками были протестанты, называемые альбигойцами; защищая их, граф Тулузский Раймунд IV потерял в Лангедоке семь замков, которые перешли во власть папы.

Авиньон, эта могущественная республика, управляемая своими подеста, отказался подчиниться королю Франции. И вот однажды утром Людовик VIII, — который, подобно Симону де Монфору, решил, что проще предпринять крестовый поход против Авиньона, чем освобождать Иерусалим, как это сделал Филипп Август, — повторяем, однажды утром Людовик VIII, в стальном шлеме, с копьем наперевес, с развернутыми знаменами, под звуки боевых труб появился у стен Авиньона и потребовал, чтобы его впустили в город.

Чтобы не ссориться с королем Франции, горожане предложили ему мирно вступить в город: с обнаженной головой, с поднятым копьем и лишь с одним развернутым знаменем. Король осадил город; это длилось три месяца, в течение которых, как сообщает хроникер, граждане Авиньона отплачивали королевским солдатам стрелой за стрелу, раной за рану, смертью за смерть.

Наконец город капитулировал. При армии Людовика VIII находился кардинал-легат замка святого Ангела; им-то и были продиктованы условия, вполне достойные священника, жестокие и безоговорочные.

Авиньонцев принудили разрушить укрепления, засыпать рвы, снести триста башен, отдать свои корабли, уничтожить орудия и военные машины. Сверх того они должны были выплатить огромную контрибуцию, отречься от ереси вальденсов, содержать в Палестине тридцать воинов, превосходно вооруженных и снаряженных для участия в освобождении Гроба Господня. Наконец, для надзора над выполнением этих условий, запечатленных в булле, поныне хранящейся в городском архиве, было основано братство кающихся, которое, просуществовав более шести столетий, имеет своих представителей и в наши дни.

В противовес этому братству, которое называли Белыми кающимися, был основан орден Черных кающихся, проникнутый духом оппозиции, присущим Раймунду Тулузскому.

С этого времени религиозная рознь принимает политический характер.

Но в Авиньоне не только процветала ересь, ему пришлось стать ареной церковного раскола.

Да будет нам дозволено, в связи с темой французского Рима, краткое историческое отступление. Строго говоря, оно не является необходимым для развития нашего сюжета и, быть может, лучше было бы сразу дать завязку романа, но мы надеемся, что нам извинят эту вольность. Мы пишем преимущественно для тех, кому по душе, когда они встречают в романе нечто выходящее за его рамки.

В 1285 году Филипп Красивый вступил на трон.

1285 год — знаменитая историческая дата! В свое время папство, в лице Григория VII, дало отпор германскому императору и, будучи физически побеждено Генрихом IV, победило его морально. Но при Филиппе Красивом папство получило пощечину от сабинского дворянина: железная перчатка Колонны оставила багровый след на лице Бонифация VIII.

Эту пощечину, по существу говоря, нанес король Франции. Так мог ли ожидать Филипп Красивый чего-либо хорошего от преемника Бонифация VIII?

Этим преемником был Бенедикт XI, человек из простонародья, который, возможно, обнаружил бы гениальность, если бы ему дали на это время.

Будучи не в силах бросить вызов Филиппу Красивому, он изобрел средство, которому двести лет спустя позавидовал бы основатель знаменитого ордена: он торжественно, во всеуслышание даровал прощение Колонне.

Простить Колонну значило объявить его виновным: только виновные нуждаются в прощении.

Если Колонна был виновен, то ведь и король Франции был как-никак его сообщником. Поддерживать подобное утверждение было довольно опасно, вот почему Бенедикт XI пробыл папой всего восемь месяцев.

Однажды, когда он сидел за столом, к нему явилась женщина под вуалью, назвавшаяся послушницей монастыря святой Петрониллы в Перудже, и предложила ему корзину, полную смокв. Неизвестно, был ли там спрятан аспид, как в смоквах Клеопатры, но факт тот, что на следующий день папский престол опустел.

Тут Филиппу Красивому пришла в голову мысль, до того странная, что сначала могла показаться бредовой даже ему самому.

Он задумал похитить папу из Рима, привезти его во Францию, держать под стражей и заставить его выколачивать из народа деньги в пользу короля.

Царствование Филиппа Красивого — это нашествие золота. Золото было одним-единственным божеством этого короля, давшего пощечину папе. У Людовика Святого министром был священник, достойный аббат Сугерий; у Филиппа Красивого министрами были два банкира, флорентийцы Бишо и Музиато.

Быть может, вы ожидаете, любезный читатель, что мы пойдем избитой дорожкой любителей поучать и станем проклинать золото? Если так, то вы ошибаетесь.

В XIII веке золото было прогрессивной силой.

До тех пор единственной ценностью была земля.

Золото — это была земля, превращенная в монеты, движимая (ее легко можно было обменять, перемещать, делить), земля утонченная, так сказать, одухотворенная.

Пока земля не имела своего эквивалента в золоте, человек, подобно богу Термину, этому межевому столбу на границе полей, стоял чуть не по колено в земле. В прежние времена земля брала верх над человеком, в наши дни человек главенствует над землей.

Но золото надлежало откуда-то добывать, а между тем оно было так глубоко запрятано, что извлекать его было трудней, чем из чилийских или мексиканских рудников.

Золото находилось в руках евреев и в церквах.

Чтобы извлечь его из этих рудников, мало было одного короля: требовался папа.

Вот почему Филипп Красивый, великий мастер добывать золото, решил обзавестись собственным папой.

После кончины Бенедикта XI состоялся конклав в Перудже; французские кардиналы были там в большинстве.

Филипп Красивый устремил свой взор на архиепископа Бордоского Бертрана де Го. Он назначил ему место встречи в лесу, в окрестности Сен-Жан-д'Анжели.

Бертран де Го не преминул явиться в указанный час.

Король и архиепископ присутствовали на мессе и в момент возношения святых даров торжественно поклялись соблюдать нерушимую тайну.

Бертран де Го еще не знал, в чем дело.

По окончании мессы король сказал:

— Архиепископ, я властен сделать тебя папой!

При этих словах Бертран де Го бросился к ногам короля.

— Что я должен для этого сделать? — спросил он.

— Оказать мне шесть услуг, которые я у тебя попрошу, — ответил Филипп Красивый.

— Тебе повелевать, а мне повиноваться! — проговорил будущий папа.

Это уже было началом пленения пап.

Король поднял Бертрана де Го и поцеловал его в губы.

— Вот какие обещания ты должен мне дать, — начал он. — Во-первых, ты примиришь меня с Церковью и добьешься, чтобы мне простили мой проступок в отношении Бонифация Восьмого.

Во-вторых, ты вновь допустишь меня и мою семью к причастию, от которого меня отлучил римский двор.

В-третьих, ты предоставишь мне в моем королевстве на пять лет десятину, взимаемую в пользу духовенства, чтобы я мог возместить издержки, связанные с войной во Фландрии.

В-четвертых, ты изгладишь память о папе Бонифации Восьмом.

В-пятых, ты восстановишь в кардинальском достоинстве мессиров Джакомо и Пьетро Колонна.

Что касается шестого обещания, то в свое время и в надлежащем месте я сообщу тебе о нем.

Бертран де Го поклялся осуществить упомянутые одолжения, обещанные королю, а также шестое, неведомое ему.

Последним пунктом, который Филипп не решился выговорить, было обязательство уничтожить тамплиеров.

Сверх обещания и клятвы, произнесенной над corpus Domini note 2, Бертран де Го оставил королю в качестве заложников своего брата и двух племянников. Король со своей стороны поклялся возвести его на папский престол.

Эта сцена, разыгравшаяся в сумраке леса, скорее походила на вызов колдуном злого духа, чем на соглашение между королем и папой.

Интронизация папы, вскоре после этого происходившая в Лионе и знаменовавшая собой порабощение Церкви, как видно, была неугодна Богу.

Когда проходила торжественная процессия, обрушилась стена под тяжестью взобравшихся на нее зрителей, король был ранен, а герцог Бретонский убит.

Папа был повержен на землю, его тиара покатилась в грязь.

Бертрана де Го избрали папой под именем Климента V.

Климент V исполнил все обязательства Бертрана де Го.

Филипп был признан невиновным; он и вся его семья были допущены к причастию; пурпур вновь осенил плечи Колонна; Церковь обязалась оплатить расходы на фландрские войны и на крестовый поход Филиппа Валуа против греческой империи. Память папы Бонифация VIII была если не окончательно истреблена, то, во всяком случае, очернена; стены Тампля были снесены, а тамплиеров сожгли на земляной площадке перед Новым мостом.

Все эти эдикты — они уже не назывались буллами с тех пор, как их стала диктовать светская власть, — были подписаны в Авиньоне.

Филипп Красивый стал самым богатым из французских королей; он обладал неисчерпаемой казной: то был его папа. Он купил папу и пользовался им вовсю, бросал его под пресс, и подобно тому, как из-под пресса текут вино и сидр, из папы текло золото.

Папство, в лице Бонифация VIII получившее пощечину от Колонны, теперь в лице Климента V отказалось от господства над вселенной.

Мы уже рассказали о том, как кровавый король и золотой папа пришли к власти. Всем известно, как они ушли из мира.

Жак де Моле с высоты костра призвал их обоих на суд Божий в течение года. То yEpov otрvлла, — некогда сказал Аристофан («Умирающие, убеленные сединой, обладают духом сивиллы»).

Климент V ушел первым; он увидел во сне, что его дворец объят пламенем.

«С той поры, — пишет Балюз, — он стал тосковать и протянул недолго».

Семь месяцев спустя пришел черед Филиппа. Одни уверяют, что он умер на охоте, поверженный на землю кабаном. Эту версию принимает и Данте, говоря:

Там узрят, как над Сеной жизнь скудна,

С тех пор как стал подделыциком металла

Тот, кто умрет от шкуры кабана…note 3

Но Гийом из Нанжи сообщает, что смерть короля-фальшивомонетчика носила совсем иной, таинственный характер.

«Филиппа подтачивал недуг, неведомый врачам, — говорит он, — и король угас, к немалому удивлению всего света, меж тем как ни его пульс, ни моча не выдавали причину грозившего смертью недуга».

Король беспорядочный и суматошный, Людовик X, по прозвищу Сварливый, взошел на престол после своего отца Филиппа Красивого, папа Иоанн XXII — после Климента V.

В те годы Авиньон стал воистину вторым Римом. Иоанн XXII и Климент VI освятили царившую там роскошь. Велико было там нравственное разложение: в Авиньоне воцарились разврат и изнеженность. Вместо башен, снесенных легатом замка святого Ангела, Эрнандес де Эреди, великий магистр Иерусалимского ордена иоаннитов, опоясал город стенами. Авиньон наводнили распутные монахи, которые превратили священные обители в притоны роскоши и разврата, и красавицы-куртизанки, похищавшие бриллианты из тиары и украшавшие ими свои браслеты и ожерелья. Наконец, туда долетало эхо Воклюза — звучали страстные и мелодичные песни Петрарки.

Так продолжалось до воцарения Карла V, короля мудрого и благочестивого, который решил положить конец этому позорищу, и послал маршала де Бусико, повелев ему изгнать из Авиньона антипапу Бенедикта XIII. Но последний, при виде армии французского короля, вспомнил, что, прежде чем стать папой под именем Бенедикта XIII, он был военным и именовался Пьером де Люна. В течение пяти месяцев он защищался, самолично наводя на врага с высоты башен своего замка боевые орудия, куда более смертоносные, чем его папские анафемы. Наконец он вынужден был бежать из города потайным ходом, став причиной разрушения сотни домов и смерти четырех тысяч авиньонцев. Он направил стопы в Испанию, где король Арагонский предоставил ему убежище. Там, всякое утро, стоя на башне меж двух священников, представлявших собой его коллегию, он посылал миру благословения, не принося ему пользы, и отлучал от Церкви своих врагов, не принося им вреда. Чувствуя приближение смерти и опасаясь, что раскол умрет вместе с ним, он возвел двух своих викариев в сан кардинала, поставив условием, что после его кончины один изберет другого папой. Избрание совершилось. Новый папа день-другой возглавлял раскол при поддержке избравшего его кардинала. Но затем оба они вошли в сношение с Римом, принесли публичное покаяние и вернулись в лоно святой Церкви: один в сане архиепископа Севильского, другой в сане архиепископа Толедского.

С этого времени вплоть до 1790 года, потеряв своих пап, вдовствующий Авиньон управлялся легатами и вице-легатами. В течение семидесяти лет в его стенах пребывали папы; их было семь. В Авиньоне имелось семь госпиталей, семь братств кающихся, семь мужских монастырей, семь женских, семь церковных приходов и семь кладбищ.

Тому, кто знает историю Авиньона, известно, что в те времена там по существу было (да и поныне так) два различных города: город священников, то есть римский, и город коммерсантов, то есть французский.

В городе священников находятся папский дворец, добрая сотня церквей и бесчисленные колокольни, с которых всегда может грянуть набат, возвещая о пожаре или оплакивая убиенных.

В городе коммерсантов протекает Рона, живут рабочие шелковых мануфактур и перекрещиваются торговые пути — с севера на юг и с запада на восток, от Лиона до Марселя и от Нима до Турина.

Французская половина всегда была проклятым городом, жаждавшим иметь короля, стремившимся обрести гражданские свободы; городом, содрогавшимся от сознания того, что является подневольной землей, подвластной духовенству.

Это было не то духовенство, благочестивое, терпимое, неукоснительно соблюдающее свой долг, всегда готовое проявить милосердие, не то духовенство, которое, живя в миру, утешает и наставляет его, чуждое мирским радостям и страстям, — это было духовенство, зараженное интригами, честолюбием и алчностью; то были придворные аббаты, соперничавшие с аббатами римской церкви, бездельники, франты, наглецы, законодатели моды и самодержцы салонов. Они целовали ручки дамам и почитали для себя честью становиться их чичисбеями, а свои руки давали целовать простолюдинкам и брали их себе в любовницы, этим оказывая им высокую честь.

Хотите взглянуть на такого? Возьмем хотя бы аббата Мори, надменного, как герцог, наглого, как лакей; у этого сына сапожника были более аристократические замашки, чем у сына вельможи.

Вполне понятно, что обе эти категории населения были представителями двух различных партий: одни были приверженцами ереси, другие — ортодоксии; одни стояли за Францию, другие — за Рим; одни были за абсолютную монархию, другие, настроенные прогрессивно, добивались конституции. Конечно, наличие этих двух партий не обеспечивало мира и безопасности древнему папскому городу. И вполне естественно, что, когда в Париже разразилась революция, ознаменовавшаяся взятием Бастилии, обе эти партии, еще не утратившие пыл религиозных войн эпохи Людовика XIV, оказались вовлеченными в борьбу.

Мы назвали Авиньон городом священников; назовем его также городом ненависти. Нигде не учат ей так хорошо, как в монастырях. Дети, которые в других местах лишены дурных страстей, появлялись здесь на свет с сердцем, переполненным ненавистью, передававшейся от отца к сыну на протяжении восьмисот лет; прожив жизнь, исполненную вражды, они в свою очередь завещали собственным детям это дьявольское наследие.

И вот когда во Франции прозвучал клич к свободе, французский город восстал, охваченный радостью и надеждой. Наконец-то пробил для него час заявить во всеуслышание о своем несогласии с решением юной несовершеннолетней королевы, которая, дабы искупить свои грехи, уступила папе город, провинцию и полмиллиона душ в придачу. По какому праву эти души были проданы in aeter-num note 4 самому суровому и требовательному из всех властелинов — римскому первосвященнику?

Франция собиралась сплотиться на Марсовом поле в братских объятиях праздника Федерации. Но разве Авиньон не был частью Франции? Избрали депутатов; они явились к папскому легату и почтительно попросили его удалиться, предложив покинуть город в течение двадцати четырех часов.

Ночью паписты повесили на столбе чучело с трехцветной кокардой.

Люди управляют течением Роны, отводят по каналам воды Дюранс, перегораживают дамбами бурные потоки, которые в период таяния снегов обрушиваются водными лавинами с вершин горы Ванту. Но даже Всевышний не попытался остановить грозный людской поток, в неудержимом порыве устремившийся вниз по крутому склону авиньонских улиц.

При виде болтавшегося на веревке чучела с кокардой национальных цветов французский город поднялся с криками ярости. Четыре паписта, заподозренные в этом святотатстве: два маркиза, один буржуа и один рабочий — были схвачены в своих домах и повешены вместо чучела.

Это было 11 июня 1790 года.

Жители французского города единодушно известили Национальное собрание о том, что присоединяются к Франции вместе со своей Роной, своей торговлей и своим Югом — половиной Прованса.

Национальное собрание как раз переживало кризис, оно не хотело ссориться с Римом, щадило короля и отложило рассмотрение этого вопроса.

Тогда движение Авиньона переросло в восстание и папа мог поступать с городом так, как поступил бы королевский двор с Парижем после взятия Бастилии, если бы Собрание не провозгласило прав человека.

Папа повелел отменить все нововведения в Венесенском графстве, восстановить привилегии дворянства и духовенства, возвратить полноту власти инквизиции.

Папские декреты были обнародованы.

Единственный человек решился среди бела дня, на глазах у всех подойти к стене, на которой был вывешен декрет, и сорвать его.

Храбреца звали Лекюйе.

Он был уже немолод, и, следовательно, им двигал отнюдь не юношеский порыв. Нет, это был почти старик и даже не местный уроженец, а пикардиец, пылкий и рассудительный одновременно, бывший нотариус, давно обосновавшийся в Авиньоне.

Римский Авиньон запомнил это преступление: оно было так велико, что вызвало слезы у Девы Марии!

Как видите, Авиньон — это уже Италия; чудеса нужны ему во что бы то ни стало, и, если Небо не посылает чудес, кто-нибудь их да придумывает. Вдобавок нужно, чтобы чудо совершила Дева Мария. Пресвятая Дева имеет безграничную власть в Италии, этой поэтической стране. Мадонна! Это имя непрестанно звучит в уме, в сердце, в речах итальянцев.

Чудо произошло в церкви кордельеров, куда сбежался народ.

Слезы, проливаемые Девой Марией, были важным событием; но одновременно распространились слухи, которые довели общее волнение до предела. По городу провезли огромный тщательно заколоченный ящик. Этот ящик возбудил любопытство авиньонцев. Что могло в нем лежать?

Два часа спустя речь шла уже не об одном ящике: видели, как на берег Роны тащили восемнадцать тюков.

Что касается их содержимого, то один из носильщиков рассказал, что в тюках находятся вещи из ломбарда; французская партия увозит их с собой, убегая из Авиньона.

Вещи из ломбарда — достояние бедняков. Чем беднее город, тем богаче ломбард. Немногие ломбарды могли похвастать таким богатством, как авиньонский.

Это был уже не вопрос убеждений: это был грабеж, просто гнусный грабеж. Белые и красные устремились в церковь кордельеров, требуя, чтобы муниципалитет отчитался перед народом.

Секретарем муниципалитета был Лекюйе.

Его имя было брошено в толпу; Лекюйе обвинили не только в том, что он сорвал со стены два папских декрета — тут у него еще нашлись бы защитники, — но и в том, что он подписал приказ сторожу ломбарда выдать хранившиеся там вещи.

Четверо мужчин были посланы схватить Лекюйе и привести его в церковь. Его увидели на улице в то время, как он направлялся в муниципалитет; все четверо напали на него и с яростными криками поволокли его в церковь.

Очутившись в церкви, Лекюйе понял, что попал не в дом Божий, а в один из кругов ада, о которых забыл упомянуть Данте: он видел перед собой горевшие ненавистью глаза, грозившие ему кулаки, слышал голоса, призывающие убить его.

Он подумал лишь одно: причиной этой ненависти были сорванные папские декреты. Он поднялся на кафедру, словно на трибуну, и тоном человека, не только не знающего за собой никакой вины, но и готового продолжать действовать в том же духе, сказал:

— Братья, я убедился в необходимости революции и потому нашел нужным проявить свою власть…

Фанатики поняли, что если Лекюйе объяснит свое поведение, то он будет спасен.

Но им было нужно совсем другое. Они накинулись на Лекюйе, стащили его с кафедры, толкнули в гущу ревущей толпы, и та поволокла его к алтарю с присущим авиньонской черни грозным и убийственным воплем «Зу-зу!», похожим одновременно на шипение змеи и рев тигра.

Лекюйе был знаком этот зловещий крик, и он попытался укрыться в алтаре.

Это ему не удалось: он упал у подножия престола.

Мастеровой-матрасник, державший в руках дубинку, нанес ему такой страшный удар по голове, что дубинка сломалась пополам.

И тут толпа набросилась на распростертое тело несчастного с какой-то веселой кровожадностью, свойственной южанам: мужчины, горланя песни, принялись плясать у него на животе, а женщины ножницами изрезали, точнее сказать, искромсали ему губы, чтобы наказать его за кощунственные речи против папы.

Из гущи этой страшной толпы вырвался вопль, вернее, предсмертный хрип:

— Ради Бога! Ради Пресвятой Девы! Во имя человечности! Убейте меня скорей!

Этот хрип был услышан: с общего молчаливого согласия убийцы отошли от Лекюйе. Они дали несчастному, изуродованному, искалеченному, истекающему кровью человеку по капле насладиться своей агонией.

Она продолжалась целых пять часов, в течение которых бедное тело трепетало на ступеньках алтаря под взрывы хохота, под град издевательств и насмешек толпы.

Вот как убивают в Авиньоне!

Подождите: существует еще один способ.

Один из членов французской партии решил пойти в ломбард и навести справки.

В ломбарде все оказалось в полном порядке, ни один серебряный прибор его не покидал.

Значит, Лекюйе был жестоко убит не как соучастник грабежа, а как патриот!

В то время в Авиньоне был человек, распоряжавшийся чернью.

Все эти свирепые главари южан приобрели столь роковую известность, что стоит только упомянуть их имена, как всякий, даже малообразованный человек их припомнит.

То был Журдан.

Этот хвастун и лжец внушил простонародью, что именно он отрубил голову коменданту Бастилии.

Поэтому он получил прозвище Журдан Головорез.

Его настоящее имя было Матьё Жув; он не был провансальцем, а происходил из Пюи-ан-Веле. Поначалу он пас мулов на суровых возвышенностях, окружающих его родной город, затем стал солдатом, но не побывал на войне (быть может, война сделала бы его более человечным), потом содержал кабачок в Париже.

В Авиньоне он торговал красками.

Он собрал триста человек, захватил городские ворота, оставил там половину своих вояк, а с остальными двинулся к церкви кордельеров, взяв с собой две пушки.

Он поставил их напротив церкви и выстрелил— наугад.

Убийцы тотчас же рассеялись, как стая потревоженных птиц, оставив на ступенях церкви несколько мертвых тел.

Журдан и его солдаты перешагнули через трупы и ворвались в дом Божий. Там уже никого не было, кроме статуи Пресвятой Девы и несчастного

Лекюйе, который еще дышал.

Журдан и его сообщники не подумали прикончить умирающего: его агония была лучшим способом разжечь страсти. Они подняли этот полутруп, в котором еще теплилась жизнь, и потащили его. Лекюйе истекал кровью, содрогался и хрипел.

Завидев их, люди разбегались по домам, запирали двери и окна.

Через час Журдан и его триста головорезов стали хозяевами города.

Лекюйе умер, но что за важность! Его агония уже не была нужна.

Наведя ужас на горожан, Журдан арестовал или велел арестовать примерно восемьдесят человек, опознанных или предполагаемых убийц Лекюйе.

Тридцать из них, возможно, даже не переступали порога церкви; но, когда находится удобный повод расправиться со своими врагами, разумно им воспользоваться, ведь такие случаи выпадают редко.

Все восемьдесят человек были посажены в башню Ужаса.

Историки называют ее Ледяной башней; но к чему менять имя башни Ужаса — гнусное имя, так подходящее к гнусному деянию, которое должно было там свершиться?

В этой башне инквизиция пытала своих узников.

Еще сегодня можно видеть на стенах налет жирной сажи от дыма костров, пожиравших человеческие тела; еще сегодня вам покажут заботливо сохраненные орудия пыток: котел, печь, дыбу, цепи; подземные темницы, даже пожелтевшие кости — все там на месте.

В этой башне, построенной Климентом V, заперли восемьдесят человек.

Но эти восемьдесят человек, арестованных и запертых в башне Ужаса, создавали немалое затруднение.

Кто будет их судить?

В городе не было никаких законных судов, кроме папских.

Не прикончить ли этих несчастных, как сами они расправились с Лекюйе? Мы уже говорили, что добрая треть узников, если не половина, не принимала участия в убийстве, даже не входила в церковь.

Убить их! Эту бойню расценили бы как возмездие.

Но для умерщвления восьмидесяти человек требовалось изрядное количество палачей.

В одном из залов дворца собрался импровизированный суд Журдана. Секретарем суда был некий Рафель, председателем — полуфранцуз-полуитальянец по имени Барб Савурнен де ла Руа, произносивший речи на местном диалекте; заседателями — три-четыре бедняка: какой-то булочник, какой-то колбасник, ничтожные людишки, чьи имена не сохранились.

Они вопили:

— Надо прикончить их всех! Если уцелеет хотя бы один, он станет свидетелем!

Но, как мы уже говорили, недоставало палачей.

Во дворе дожидались от силы двадцать человек из числа авиньонских простолюдинов: цирюльник, женский сапожник, починщик обуви, каменщик, столяр. Они были вооружены чем попало: кто саблей, кто штыком, тот — железным брусом, этот — дубиной, обожженной на огне.

Все они продрогли под моросившим октябрьским дождем.

Нелегко было сделать из этих людей убийц.

Но разве дьяволу что-нибудь не по силам?

Настает час, когда Бог словно отрекается от участников подобных событий.

Тут-то и приходит черед дьявола.

Дьявол лично появился в этом холодном и грязном дворе.

Приняв образ, вид и обличив местного аптекаря по имени Манд, он накрыл стол и зажег два фонаря, на столе расставил стаканы, кружки, жбаны, бутылки.

Что за адский напиток содержался в этих таинственных, причудливой формы сосудах? Об этом никто не знает, но всем известно, какое действие он возымел.

Все, кто хлебнул этой дьявольской жидкости, были внезапно охвачены бешеной яростью, ощутили жажду убийства и крови.

Оставалось только указать им дверь — и они сами устремились к тюрьме. Бойня продолжалась всю ночь; всю ночь во мраке слышались крики, стоны, предсмертный хрип.

Убивали всех подряд — и мужчин и женщин; это было долгое дело: палачи, как мы уже говорили, были пьяны и вооружены чем попало. Но все же они справились со своей задачей.

Среди убийц выделялся зверской жестокостью и ненасытной кровожадностью мальчишка-подросток.

То был сын Лекюйе.

Он убивал, убивал, убивал; потом он хвастался, что своей еще детской рукой умертвил десять мужчин и четырех женщин.

— Вот здорово! — восклицал он. — Я могу убивать сколько вздумается: мне еще нет пятнадцати лет и со мной ничего не сделают.

Внутрь башни Ужаса с высоты шестидесяти футов одного за другим швыряли убитых и раненых, мертвых и живых, сначала мужчин, затем женщин: убийцам нужно было время, чтобы осквернить тела тех, что были молоды и красивы.

В девять часов утра, после двенадцатичасовой бойни, из глубины этого склепа еще доносился чей-то голос:

— Ради Бога! Прикончите меня, я не могу умереть! Один из убийц, оружейник Буфье, наклонился и заглянул в отверстие башни; остальные не решались.

— Кто там кричит? — спросили его.

— Да это Лами, — отвечал Буфье.

— Ну, и что же ты видел на дне? — поинтересовались убийцы, когда он подошел к ним.

— Хорошенькое месиво! — отозвался он, — все вперемешку: мужчины и женщины, попы и смазливые девки — со смеху лопнешь!

«Надо решительно сказать, человек — это мерзкий червь!» — говаривал граф де Монте-Кристо г-ну де Вильфору.

Так вот, в этот город, еще разгоряченный кровопролитием, еще взволнованный недавними убийствами, мы сейчас введем двух главных героев нашего повествования.

Часть первая

I. ЗА ТАБЛЬДОТОМ

Девятого октября 1799 года, погожим осенним днем, когда на одном конце Прованса, в Йере, созревают апельсины, а на другом, в Сен-Пере, — виноград, почтовая карета, запряженная тройкой лошадей, пронеслась во весь опор по мосту, перекинутому через Дюранс, между Кавайоном и Шаторенаром, направляясь в Авиньон. Этот древний папский город лишь восемь лет тому назад, 25 мая 1791 года, был присоединен к Франции, что в 1797 году подтвердил договор, подписанный в Толентино генералом Бонапартом и папой Пием VI.

Экипаж въехал в Экские ворота, промчался, не замедляя хода, через весь город по узким извилистым улицам, закрытым от ветров и солнца, и остановился шагах в пятидесяти от Ульских ворот, перед гостиницей «Пале-Эгалите», которую уже потихоньку снова стали называть «Пале-Рояль», ее прежним именем, сохранившимся и в наши дни.

То немногое и, казалось бы, маловажное, что мы сказали о названии гостиницы, перед которой остановилась интересующая нас почтовая карета, характеризует положение, в котором находилась Франция при правительстве термидорианской реакции, именуемом Директорией.

В результате революционной борьбы, длившейся от 14 июля 1789 года до 9 термидора 1794 года, после бурных дней 5 и 6 октября, 21 июня, 10 августа, 2 и 3 сентября, 21 мая, 29 термидора и 1 прериаля, после того как на глазах толпы были гильотинированы король и его судьи, королева и ее обвинитель, жирондисты и кордельеры, умеренные и якобинцы, Франция испытала самое гнусное и отвратительное пресыщение — пресыщение кровью.

Естественно, что в народе пробудилось если не тяготение к монархии, то, во всяком случае, потребность в твердой власти, заслуживающей доверия, от которой можно было ждать защиты, которая действовала бы на свой страх и риск и дала бы возможность передохнуть.

Но вместо такого столь желанного ей правительства Франция получила слабую, нерешительную Директорию, представленную в данный момент сластолюбивым Баррасом, интриганом Сиейесом, бравым Муленом, недалеким Роже Дюко и честным, но наивным Гойе.

Вследствие этого во внешней политике Франция утратила свой престиж, да и внутри страны царило весьма сомнительное спокойствие.

Надо сказать, в описываемый нами исторический период наши армии, прославленные в легендарных кампаниях 1796 и 1797 годов, были временно отнесены к своим границам после битв при Вероне и Кассано, проигранных бездарным Шерером, и после поражения Жубера при Нови, стоившего ему жизни. Но затем они снова начали переходить в наступление. Моро разбил Суворова при Бассиньяно, Брюн разбил герцога Йоркского и генерала Германа у Бергена, Массена разгромил австрийцев и русских под Цюрихом. (В этом сражении были убиты австрийский генерал Хотце и еще трое генералов, пять генералов взяты в плен, а Корсакову едва удалось спастись.)

Массена спас Францию в сражении под Цюрихом, подобно тому как девяносто лет тому назад ее спас Виллар, выиграв битву при Денене.

Но внутри страны дела обстояли далеко не так блестяще, и, по правде сказать, правительство Директории испытывало немалые трудности: с одной стороны, гражданская война в Вандее, с другой — грабежи на Юге, которым, по своему обыкновению, сочувствовали жители Авиньона.

Двум путешественникам, которые вышли из почтовой кареты, остановившейся у гостиницы «Пале-Рояль», очевидно, было чего опасаться в сильно взбудораженном, вечно неспокойном папском городе, — недаром, не доезжая Оргона, на перекрестке трех дорог, одна из которых вела в Ним, другая — в Карпантра, а третья — в Авиньон, кучер остановил лошадей и, обернувшись, спросил:

— Граждане, как вам угодно ехать, через Авиньон или через Карпантра?

— Какая из этих двух дорог короче? — отрывисто, резким голосом спросил старший из путешественников, которому было никак не больше тридцати лет.

— Дорога на Авиньон короче на добрых полтора льё, гражданин.

— Так едем по авиньонской.

И лошади снова понеслись галопом. Это означало, что граждане путешественники (как их называл возница, хотя обращение «господин» в ту пору все чаще слышалось в разговорах) платили ему не меньше тридцати су за льё.

Когда путешественники вошли в гостиницу, старший снова проявил нетерпение.

И на сей раз он взял на себя переговоры. Он осведомился, нельзя ли побыстрее пообедать, и в его тоне чувствовалось, что он готов обойтись без гастрономических тонкостей, лишь бы было подано поскорее.

— Гражданин, — отвечал хозяин, который, услышав, что подъехала карета, прибежал с салфеткой в руке, — вы будете быстро и надлежащим образом обслужены в вашей комнате, но если я осмелюсь дать вам совет…

Он замялся.

— Говорите же, не тяните! — воскликнул младший, и это были его первые слова.

— Так вот, я посоветовал бы вам попросту сесть за табльдот. Обед превосходный, и все блюда готовы. Там сейчас обедает путешественник, которого ждет карета.

И хозяин указал на экипаж с парой лошадей; они били копытами о землю, меж тем как кучер, набираясь терпения, сидел на подоконнике и опорожнял бутылку кагорского вина.

У старшего путешественника вырвался отрицательный жест, но, поразмыслив секунду-другую и, видимо, изменив свое решение, он сделал движение, как бы безмолвно вопрошая своего спутника.

Тот ответил ему взглядом, означавшим: «Вы же знаете, что я во всем вам повинуюсь».

— Хорошо, — сказал старший, очевидно привыкший распоряжаться, — мы пообедаем за табльдотом.

Потом, повернувшись к кучеру, который с шапкой в руках ожидал приказаний, он бросил:

— Чтобы не позже чем через полчаса лошади были готовы!

И по приглашению хозяина оба вошли в столовую, причем старший шел впереди, а младший следовал за ним.

Известно, что вновь пришедшие обычно привлекают внимание всех сидящих за общим столом. Взгляды устремились на входивших; весьма оживленный разговор был прерван.

Это были обыкновенные посетители гостиницы: путешественник, которого у крыльца ожидала готовая к отъезду карета, виноторговец из Бордо, ненадолго задержавшийся в Авиньоне по причине, о которой мы вскоре поведаем, и несколько пассажиров, направлявшихся в дилижансе из Марселя в Лион.

Вошедшие легким наклоном головы приветствовали компанию и сели в конце стола, отдаленные от сотрапезников тремя или четырьмя приборами.

Эта аристократическая сдержанность еще более разожгла всеобщее любопытство: чувствовалось, что эти люди весьма благовоспитанные и утонченные, хотя одеты они были крайне просто.

На них были короткие штаны в обтяжку, заправленные в сапоги с отворотами, сюртуки с длинными фалдами, дорожные плащи и широкополые шляпы. Примерно таков был костюм всех молодых людей того времени. Но, в отличие от парижских и провинциальных франтов, волосы у них были длинные и гладкие, а вокруг шеи туго, по-военному, повязан черный галстук.

Мюскадены — так называли тогда молодых людей, гонявшихся за модой, — носили прическу под названием «собачьи уши», то есть волосы, пышно взбитые на висках и спереди зачесанные к самому затылку, а на шее повязывали огромный галстук с развевающимися концами, в котором утопал подбородок.

Наиболее рьяные сторонники реакции даже пудрили волосы.

Приступая к описанию внешности вновь вошедших, отметим, что они представляли собой полную противоположность.

Мы уже видели, что старший не раз проявлял инициативу, и, когда он говорил даже о самых обыденных вещах, по интонациям его голоса можно было догадаться, что он привык командовать. Как мы сказали, то был мужчина лет тридцати; его гладкие черные волосы, разделенные прямым пробором, падали до самых плеч, закрывая виски. Лицо у него загорело, как у путешественника, побывавшего в жарких странах; у него были тонкие губы, правильный нос, белые зубы и соколиные глаза, какими Данте наделил Цезаря.

Он был невысок ростом, руки и ноги у него были на редкость изящны. В его манере держаться чувствовалась некоторая скованность, как будто он не привык носить свой костюм, и если б он находился не на юге, на берегах Роны, а где-нибудь на прибрежье Луары, в его речи обратили бы внимание на легкий итальянский акцент.

Его спутник выглядел года на четыре моложе.

Это был красивый молодой человек, белокурый, голубоглазый, с нежным румянцем, с правильным прямым носом и волевым подбородком, почти лишенным растительности. Он был дюйма на два выше своего спутника и, при сравнительно высоком росте, так превосходно сложен, так свободен в движениях, что в нем угадывалась не просто сила, но и незаурядные ловкость и проворство.

Хотя они были одинаково одеты и держались на равной ноге, белокурый выказывал своему длинноволосому спутнику заметную почтительность, но отнюдь не как старшему, а как лицу, занимающему в обществе более высокое положение. Вдобавок он называл старшего гражданином, меж тем как тот именовал его просто Роланом.

Но сотрапезники, вероятно, не увидели всех особенностей, которые мы описываем, чтобы поглубже ввести читателя в русло нашего повествования: уделив вошедшим несколько мгновений, они отвели глаза, и прерванный разговор возобновился.

Надобно сказать, что за столом обсуждалось происшествие, жгуче интересовавшее путешественников: речь шла о нападении на дилижанс, который вез шестьдесят тысяч франков, принадлежавших правительству. Ограбление произошло накануне на дороге, ведущей из Марселя в Авиньон, между Ламбеском и Пон-Роялем.

С первых же слов рассказчика молодые люди стали прислушиваться с явным интересом. События разыгрались на дороге, по которой они только что проехали, а рассказывал о них один из участников этой дорожной сцены, виноторговец из Бордо.

С особенным любопытством расспрашивали о происшествии пассажиры дилижанса, который недавно прибыл и должен был продолжать свой путь. Другие сотрапезники, тс, что жили по соседству, видимо, были наслышаны о подобных случаях и не прочь были сами о них порассказать, приводя все новые подробности.

— Так значит, гражданин, — спросил дородный буржуа, к которому в ужасе прижималась его супруга, длинная, сухая и тощая, — вы говорите, что ограбление произошло как раз на этой дороге?

— Да, гражданин, между Ламбеском и Пон-Роялем. Вы запомнили место, где дорога поднимается в гору, проходя между двумя крутыми холмами? Там множество скал.

— Да, да, мой друг, — воскликнула женщина, стискивая руку мужа, — я его приметила! Помнишь, я даже сказала: «Какое зловещее место! Хорошо, что мы проезжаем здесь днем, а не ночью».

— Ах, сударыня, — грассируя по-модному, возразил молодой человек, завсегдатай гостиницы, который за табльдотом обычно руководил разговором, — разве вы не знаете, что для господ Соратников Иегу не существует ни дня, ни ночи!

— Как, гражданин, — спросила дама, содрогаясь от Ужаса, — вас остановили среди бела дня?

— Среди бела дня, гражданка, в десять часов утра.

— А сколько их было? — осведомился толстяк.

— Четверо, гражданин.

— Они сидели в засаде у дороги?

— Нет, они прискакали верхом, вооруженные до зубов и в масках.

— Такой уж у них обычай, — заметил молодой завсегдатай. — Не правда ли, они сказали: «Не вздумайте защищаться; мы вам не причиним вреда: нам нужны только казенные деньги»?

— Слово в слово так, гражданин.

— Потом, — продолжал все тот же хорошо осведомленный молодой человек, — двое спрыгнули с седла, бросили поводья своим товарищам и принудили кондуктора отдать им всю эту сумму.

— Гражданин, — воскликнул толстяк в крайнем удивлении, — вы рассказываете об этом так, как будто видели все собственными глазами!

— Быть может, сударь, вы и в самом деле присутствовали при ограблении? — спросил один из пассажиров не то шутливо, не то с подозрением.

— Не знаю, гражданин, намеревались ли вы обидеть меня своим вопросом, — небрежно бросил молодой человек, который так любезно и с таким знанием дела приходил на помощь рассказчику, — но мои политические убеждения таковы, что высказанное вами подозрение я не считаю оскорблением. Если бы я имел несчастье быть среди тех, кто подвергся нападению, или же имел счастье быть одним из нападающих, я и в том и в другом случае откровенно сказал бы об этом; но вчера в десять часов утра, как раз в тот момент, когда остановили дилижанс в четырех льё отсюда, я преспокойно завтракал на этом самом месте в обществе вот этих двух граждан, которых сейчас я имею удовольствие видеть справа и слева от себя.

— А сколько было вас, мужчин, в дилижансе? — спросил младший из двух путешественников, которого его спутник называл Роланом.

— Постойте… мне кажется, нас было… да, да, нас было семеро мужчин и три женщины.

— Семеро мужчин, не считая кондуктора? — спросил Ролан.

— Ну, конечно.

— И вы, семеро мужчин, дали четырем бандитам ограбить дилижанс? Поздравляю вас, господа!

— Мы знали, с кем имеем дело, — отвечал виноторговец, — и не подумали защищаться.

— Как! — воскликнул молодой человек. — С кем же вы имели дело? Очевидно, это были разбойники, бандиты!

— Ничуть не бывало: они назвали себя.

— Назвали себя?

— Они сказали: «Господа, бесполезно защищаться! Сударыни, не пугайтесь! Мы не разбойники, мы Соратники Иегу!»

— Да, — подхватил молодой завсегдатай, — они заранее предупреждают во избежание ошибки — такой уж у них обычай.

— Вот как! — сказал Ролан. — А кто же этот Иегу, у которого такие вежливые сообщники? Это их главарь?

— Сударь, — обратился к нему один из присутствующих, судя по одежде, священник со светскими манерами, который, как видно, был посвящен в тайны почтенного сообщества, чьи заслуги обсуждались за общим столом, — будь вы более осведомлены в Священном писании, то знали бы, что этот Иегу умер примерно две тысячи шестьсот лет назад и, следовательно, не может останавливать дилижансы на большой дороге.

— Господин аббат, — ответил Ролан, распознавший духовное лицо, — хотя вы и говорите колкости, я вижу, что вы человек весьма ученый, так позвольте же мне, бедному невежде, задать вам несколько вопросов об этом Иегу, который умер две тысячи шестьсот лет назад, но в наши дни имеет соратников, носящих его имя.

— Иегу, — отвечал аббат все тем же язвительным тоном, — был царем Израиля, которого помазал на царство пророк Елисей, обязав его покарать за преступления дом Ахава и Иезавели и умертвить всех жрецов Ваала.

— Господин аббат, — с улыбкой промолвил Ролан, — благодарю вас за объяснение. Я не сомневаюсь, что вы даете мне точные сведения, доказывающие вашу незаурядную ученость, но должен признаться, что я не очень-то много вынес из ваших слов.

— Неужели, гражданин, — удивился молодой завсегдатай, — вы не понимаете, что Иегу — это его величество Людовик Восемнадцатый, коронованный с условием, что он покарает преступления Революции и умертвит жрецов Ваала, то есть всех, кто имел хоть какое-нибудь отношение к чудовищному образу правления, который вот уже семь лет именуется Республикой?

— О! — воскликнул Ролан. — Теперь мне все понятно! Но к числу тех, с которыми должны сражаться Соратники Иегу, относите ли вы храбрых солдат, что отбросили неприятеля от наших границ, и знаменитых генералов, что командовали армиями в Тироле, на Самбре и Мёзе, в Италии?

— Ну, разумеется, с ними прежде всего и первым делом! Глаза молодого человека метнули молнию, ноздри у него раздулись; закусив губу, он привскочил на стуле, но спутник схватил его за полу сюртука, заставив снова сесть, и взглядом приказал хранить молчание.

Проявив таким образом свою власть, он впервые заговорил.

— Гражданин, — обратился он к молодому завсегдатаю, — прошу нас извинить, мы путешественники и только что прибыли из дальних краев, к примеру из Америки или Индии; мы покинули Францию два года назад, не имеем понятия о том, что здесь происходит, и очень хотели бы знать.

— Ну что же, — ответил тот, — это вполне естественно, гражданин, — спрашивайте, и мы будем отвечать.

— Так вот, — продолжал молодой человек с орлиным взором, гладкими черными волосами и смуглым лицом, точно высеченным из гранита, — теперь, когда я знаю, кто такой Иегу и какие цели преследуют его соратники, мне хотелось бы узнать, как распоряжаются они захваченными деньгами.

— Ах, Боже мой, это проще простого; вам же известно, что речь идет о реставрации монархии Бурбонов?

— Нет, я этого не знал, — ответил черноволосый, довольно неискусно разыгрывая наивность. — Я же сказал вам, что приехал из дальних стран.

— Как! Вы этого не знали? Так вот, через какие-нибудь полгода это будет уже свершившимся фактом.

— Неужели?

— Это так же верно, как то, что я имею честь говорить с вами, гражданин.

Молодые люди с военной выправкой усмехнулись и обменялись взглядом, причем казалось, что белокурый еле сдерживается.

Их собеседник продолжал:

— В Лионе — центр конспирации, если только можно назвать конспирацией заговор, который созревает на глазах у всех; правильнее было бы назвать это временным правительством.

— Ну что ж, гражданин, — отозвался темноволосый тоном, в котором сквозила насмешка, — назовем это временным правительством.

— У этого правительства имеется генеральный штаб и несколько армий.

— Ба! Допустим, генеральный штаб… но армии…

— Армии, говорю вам!

— Но где же они?

— Одна формируется в горах Оверни, под командой господина де Шардона, другая — в горах Юры, под командой господина Тейсонне, а третья в данный момент действует в Вандее, под командой Эскарбовиля, Ашиля Леблона и Кадудаля.

— Честное слово, гражданин, вы оказываете мне большую услугу, сообщая эти новости. Я полагал, что Бурбоны уже примирились с изгнанием; я полагал, что полиция у нас на высоте и не допустит ни временного роялистского комитета в большом городе, ни грабежей на больших дорогах. Наконец, я полагал, что генерал Гош окончательно усмирил Вандею.

Собеседник расхохотался.

— Да откуда вы? — воскликнул он. — Откуда вы приехали?

— Я уже сказал вам, гражданин, — из дальних стран.

— Оно и видно! Вы понимаете, — продолжал он, — Бурбоны далеко не богаты; эмигранты вконец разорились, их имения проданы. Без денег невозможно сформировать две армии и содержать третью. Возникло большое затруднение: деньги имелись только у Республики, но разве она снабдила бы ими своих врагов? Поэтому решили, что не стоит затевать нелепые переговоры, а гораздо проще захватить ее деньги.

— А! Теперь мне все ясно.

— Поздравляю вас.

— Соратники Иегу — это своего рода посредники между Республикой и контрреволюцией: они доставляют средства генералам-роялистам. Да, это не грабеж, это очередная военная операция, воинский подвиг.

— Вот именно, гражданин, и теперь вы в этой области осведомлены не хуже нас.

— Однако, — не без робости ввернул словечко виноторговец из Бордо, — если господа Соратники Иегу (заметьте, что я о них не говорю ничего дурного!), если господа Соратники Иегу гоняются только за казенными деньгами…

— Да, только за казенными; еще не было случая, чтобы они ограбили частное лицо.

— Не было случая?

— Ни одного!

— Но как же так, они вчера вместе с казенными деньгами похитили у меня опечатанный мешок, где было двести луидоров?

— Милый мой, — отвечал молодой завсегдатай, — я уже вам говорил, что тут произошла ошибка и рано или поздно деньги будут вам возвращены. Это так же верно, как то, что меня зовут Альфред де Баржоль.

Виноторговец тяжело вздохнул и покачал головой: видно было, что, вопреки уверениям, он все еще сомневается. Но через минуту подтвердились слова молодого дворянина, который назвал свое имя и поручился за порядочность грабителей дилижансов: у крыльца остановилась лошадь, затем в коридоре послышались шаги, дверь столовой распахнулась, и на пороге появился вооруженный до зубов человек в маске.

— Господа, — проговорил он, нарушая гробовое молчание, воцарившееся при его появлении, — нет ли среди вас пассажира по имени Жан Пико, который ехал вчера в дилижансе, остановленном между Ламбеском и Пон-Роялем?

— Да, есть, — отвечал ошарашенный виноторговец.

— Это вы? — спросил человек в маске.

— Я.

— У вас ничего не было взято?

— Как же, у меня взяли опечатанный мешок с двумястами луидоров, который я отдал на хранение кондуктору.

— И я должен сказать, — прибавил молодой дворянин, — что этот господин сейчас только говорил о пропаже своих денег, он уже считает их безвозвратно потерянными.

— Этот господин ошибается, — заявил незнакомец в маске, — мы ведем войну с правительством, а не с частными лицами: мы партизаны и никак не разбойники. Вот ваши двести луидоров, сударь, и если в будущем произойдет такая же ошибка, заявите об этом и сошлитесь на Моргана.

С этими словами он положил мешок с золотом справа от виноторговца и вышел, учтиво раскланявшись с сидевшими за табльдотом, одни из которых были объяты ужасом, а другие поражены столь безумной смелостью.

II. ИТАЛЬЯНСКАЯ ПОСЛОВИЦА

Как мы уже говорили, присутствующими владели в основном два чувства, но они по-разному и в различной степени проявились у них. Оттенки и сила переживаний варьировались в зависимости от пола, возраста, характера и социального положения свидетелей этой сцены.

Виноторговец Жан Пико, чьи интересы были непосредственно затронуты, с первого же взгляда по костюму, оружию и маске распознал одного из людей, с которыми он столкнулся накануне. При появлении незнакомца он остолбенел от ужаса. Но, когда он узнал, чем вызван приход таинственного грабителя, его ужас стал постепенно переходить в радость, и он испытывал все оттенки ощущений, промежуточные между этими чувствами. Мешок с золотом лежал перед ним, но виноторговец, казалось, не решался к нему прикоснуться, опасаясь, что сокровище исчезнет, как это бывает с приснившимся нам золотом, прежде чем мы откроем глаза при прояснении сознания и переходе от глубокого сна к полному пробуждению.

Дородного господина и его сухопарую супругу, а также других пассажиров дилижанса охватил откровенный панический страх. Толстяк сидел слева от Жана Пико. Увидев, что бандит подходит к виноторговцу, он в тщетной надежде установить достаточное расстояние между собой и соратником Иегу шарахнулся в сторону, и его стул ударился о стул жены, которая, в свою очередь, качнулась влево. Но рядом с ней сидел гражданин Альфред де Баржоль, а у него не было никаких оснований страшиться людей, которых он только что горячо превозносил; стул жены толстяка ударился о неподвижный стул дворянина и остановился. Нечто подобное произошло восемь или девять месяцев спустя в битве при Маренго: когда главнокомандующий решил, что пора переходить в наступление, его отступающие войска сразу же остановились.

Гражданин Альфред де Баржоль, подобно аббату, поведавшему библейское сказание об израильском царе Иегу и миссии, которую он получил от пророка Елисея, не только не испытывал боязни, но, казалось, даже ожидал этого непредвиденного для других события. Он с улыбкой следил взором за человеком в маске, и не будь внимание сотрапезников всецело поглощено разыгрывающейся у них на глазах сценой, они могли бы уловить беглый взгляд, которыми обменялись грабитель и дворянин, а вслед за тем дворянин и аббат.

Двое путешественников, сидевшие на самом конце стола, по-разному приняли происходящее, причем каждый проявил при этом свой характер. Младший непроизвольно схватился за то место на левом боку, где полагается быть оружию, и вскочил, словно его подбросила пружина, готовый вцепиться в горло незнакомцу; так бы, несомненно, и случилось, будь Ролан один; но старший, очевидно имевший не только привычку, но и право давать ему приказания, снова дернул его за фалду и бросил повелительным, если не жестким тоном:

— Ролан, сиди смирно!

И молодой человек опустился на стул.

Лишь один из всех сотрапезников оставался, по крайней мере с виду, совершенно невозмутимым во время необычайной сцены. То был мужчина лет тридцати трех-тридцати четырех, высокий, светловолосый, с рыжеватой бородкой, со спокойным выражением красивого лица, с большими голубыми глазами и тонкими, изящно очерченными губами. Говорил он с иностранным акцентом, выдававшим уроженца того острова, чье правительство в ту пору вело против нас столь жестокую борьбу; однако, насколько можно было судить по кратким репликам, изредка вырывавшимся у него, он на редкость хорошо владел французским языком. С первых же слов, им произнесенных, старший из путешественников уловил акцент наших соседей, Обитающих по ту сторону Ла-Манша. Он вздрогнул и повернулся к своему спутнику, привыкшему читать у него в глазах. Казалось, он спрашивал его, как мог англичанин обретаться во Франции во время ожесточенной войны, естественно закрывшей доступ англичанам во Францию и французам в Англию? Разумеется, Ролан был не в состоянии этого объяснить и, пожимая плечами, ответил взглядом, который означал: «Это меня удивляет не меньше, чем рас, но если уж вы, превосходный математик, не в силах разрешить такой задачи, то не спрашивайте меня». Молодым людям было ясно лишь одно: что светловолосый человек с англосаксонским акцентом — владелец кареты, ожидавшей у крыльца гостиницы, и что он прибыл из Лондона или из какого-нибудь графства или герцогства Великобритании.

Мы уже упоминали, что он изредка подавал реплики, причем краткие (это были скорее восклицания), и всякий раз, как ему отвечали на вопросы о положении дел во Франции, он на глазах у всех вынимал из кармана записную книжку и просил виноторговца, аббата или де Баржоля повторить ему ответ. Его просьбу исполняли весьма охотно, ибо она была высказана в самой учтивой форме. Он записывал все самое важное, необычное и красочное из того, что говорилось об ограблении дилижанса, о положении дел в Вандее и о Соратниках Иегу. Всякий раз он выражал благодарность словами и жестом не без чопорности, свойственной нашим заморским соседям, и тут же прятал в боковой карман сюртука книжечку, обогащенную новой записью.

При виде незнакомца он удовлетворенно вскрикнул, словно зритель, радующийся неожиданной развязке. Он напряженно прислушивался, смотрел во все глаза и не упускал пришельца из виду, пока за ним не захлопнулась дверь; после этого англичанин выхватил из кармана записную книжку.

— Сударь, — обратился он к сидевшему рядом с ним аббату, — не будете ли вы так добры повторить слово в слово все, что сказал джентльмен, который только что вышел? Я не полагаюсь на свою память.

И, припоминая вместе с аббатом, он не без удовольствия записал все сказанное соратником Иегу гражданину Жану Пико.

Тут у него вырвались восторженные слова, причем английский акцент придавал его речи особое своеобразие:

— О! Поистине только во Франции можно встретить нечто подобное! Франция — самая замечательная в мире страна! Я счастлив, господа, что путешествую по Франции и знакомлюсь с французами.

В словах этого серьезного человека звучало такое искреннее восхищение, что оставалось его только поблагодарить, даже будь он потомком победителей в битвах при Креси, при Пуатье или под Азенкуром.

Младший путешественник отвечал на эту любезность беспечным, чуть насмешливым тоном, очевидно ему свойственным.

— Клянусь честью, у нас с вами, милорд, общие вкусы! Я говорю «милорд», так как догадываюсь, что вы англичанин.

— Да, сударь, — отвечал джентльмен, — я имею честь быть англичанином.

— Так вот, — продолжал молодой человек, — подобно вам, я счастлив, что путешествую по Франции и вижу столько любопытного! Надо жить под управлением граждан Гойе, Мулена, Роже Дюко, Сиейеса и Барраса, чтобы столкнуться с такой вопиющей нелепостью!.. Представьте себе, что лет через пятьдесят кто-нибудь расскажет о том, как в городе, где тридцать тысяч жителей, среди бела дня разбойник с большой дороги, в маске, с двумя пистолетами и саблей на боку, принес честному торговцу двести луидоров, похищенных у него накануне. Если рассказчик добавит, что это произошло за табльдотом, где сидели двадцать или двадцать пять человек, и что сей благородный бандит благополучно удалился, ибо никто из присутствующих не вцепился ему в горло, — то я готов держать пари, что этого рассказчика за такой анекдот назовут наглым лжецом!

И, откинувшись на спинку стула, молодой человек расхохотался, но его смех был таким нервным и пронзительным, что все с удивлением стали смотреть на него, а его спутник не спускал с него глаз, и в его взгляде сквозило почти отцовское беспокойство.

Гражданин Альфред де Баржоль, как и все, был взволнован этим неестественным смехом, в котором звучала скорее горечь, даже скорбь, чем радость. Он дал умолкнуть последним раскатам и лишь тогда возразил Ролану:

— Сударь, позвольте вам заметить, что человек, которого вы только что видели, отнюдь не разбойник с большой дороги.

— Скажите же, как его назвать!

— По всей вероятности, это молодой человек из знатной семьи, как и мы с вами.

— Граф де Горн, которого регент велел колесовать на Гревской площади, тоже был родом из знатной семьи, — недаром вся парижская знать съехалась в своих экипажах смотреть на его казнь.

— Если я не ошибаюсь, граф де Горн убил одного еврея и похитил у него вексель, по которому не мог уплатить, а между тем никто не дерзнет сказать, что один из Соратников Иегу тронул кого-нибудь хоть пальцем!

— Ну хорошо, допустим, Соратники действуют в благотворительных целях, хотят уравнять бедных с богатыми, исправить то, что называется капризом случая, искоренить общественное зло — но, выступая в роли разбойника на манер Карла Моора, ваш друг Морган… ведь сей честный гражданин сказал, что его фамилия Морган?

— Да, — отозвался англичанин.

— Так вот, ваш друг Морган тем не менее вор! Гражданин Альфред де Баржоль сразу побледнел.

— Я не могу назвать гражданина Моргана своим другом, — возразил он, — но счел бы за честь его дружбу!

— Еще бы нет! — усмехнулся Ролан. — Ведь как сказал господин де Вольтер:

Дружить с великими — бесценный дар богов! note 5

— Ролан! Ролан! — тихонько одернул его старший путешественник.

— Ах, генерал, — ответил младший, быть может умышленно назвав так своего спутника — ради Бога, позвольте мне продолжить с этим господином спор, который так меня интересует!

Спутник пожал плечами.

— Дело в том, гражданин, — продолжал Ролан с какой-то странной настойчивостью, — что я хочу кое в чем разобраться: два года назад я покинул Францию; за это время очень многое изменилось — костюмы, нравы, манера говорить, и смысл слов также мог измениться. Скажите же, как назвать на теперешнем языке человека, который останавливает дилижанс и захватывает находящиеся там деньги?

— Сударь, — отвечал дворянин, как видно готовый вести спор до конца, — я называю это военным действием, и ваш спутник, которого вы сейчас назвали генералом, как военный подтвердит, что, помимо удовольствия убивать или быть убитым, военачальники во все века поступали именно так, как поступил гражданин Морган.

— Как! — воскликнул молодой путешественник, и глаза его метнули молнию. — Вы осмеливаетесь сравнивать?..

— Пусть этот господин разовьет свою теорию, Ролан, — проговорил темноволосый, чьи глаза, в противоположность расширенным и сверкающим глазам его спутника, прятались под длинными черными ресницами, словно скрывая его переживания.

— А! Я вижу, — отрывисто сказал Ролан, — что и вы заинтересовались нашим спором.

Затем, круто повернувшись к своему противнику, он добавил:

— Продолжайте, сударь, продолжайте, — генерал разрешает.

Молодой дворянин покраснел так же заметно, как побледнел минуту назад, и, стиснув зубы, поставив локти на стол, опершись подбородком на кулаки, весь подавшись в сторону противника, заговорил с провансальским акцентом, который выявлялся все отчетливей по мере того, как разгорался спор.

— Поскольку генерал разрешает, — начал де Баржоль, делая особенное ударение на слове «генерал», — я имею честь ему сказать, а также и вам, гражданин, следующее: помнится, я вычитал у Плутарха, что, когда Александр Македонский отправился в поход на Индию, у него было с собой восемнадцать или двадцать талантов золотом, что составляет сто или сто двадцать тысяч франков. Так неужели вы думаете, что на эти деньги он прокормил свою армию, выиграл сражение на Гранике, покорил Малую Азию, завоевал Тир, Газу, Сирию, Египет, построил Александрию, проник в Ливию, заставил оракула Амона провозгласить его сыном Юпитера, добрался до самого Гифасиса и, когда солдаты отказались идти дальше, возвратился в Вавилон и там превзошел в роскоши, в разврате и в изнеженности самых богатых, развращенных и сластолюбивых царей Азии? Что же, по-вашему, он получал деньги из Македонии? Неужели вы думаете, что царь Филипп, один из самых бедных царей бедной Греции, выплачивал по долговым обязательствам, предъявленным ему сыном? Ничуть не бывало! Александр действовал подобно Моргану. Правда, он не останавливал дилижансов на большой дороге, зато подвергал разграблению города, заставлял царей платить выкуп, накладывал контрибуции на завоеванные им страны.

Перейдем к Ганнибалу. Вы, конечно, знаете, с какими средствами он выступил из Карфагена? У него даже не было восемнадцати или двадцати талантов, какими располагал его предшественник Александр. Но, испытывая нужду в деньгах, он захватил и разграбил в мирное время и вопреки договорам город Сагунт, таким образом разбогател и смог отправиться в поход. Извините, на сей раз я опираюсь не на Плутарха, а на Корнелия Непота. Не буду распространяться о том, как Ганнибал спустился с Пиренеев, перешел через Альпы, а также о трех битвах, которые он выиграл, всякий раз завладевая сокровищами побежденных, но остановлюсь на пяти-шести годах, какие он провел в Кампании. Неужели вы думаете, что он платил капуанцам за прокорм войска и что карфагенские банкиры, которые с ним разругались, высылали ему деньги? Нет! Война вскармливает войну — такова система Моргана, гражданин!

Теперь возьмем Цезаря. О, тут совсем другое дело! Он отправился в Испанию, имея что-то около тридцати миллионов долга, возвратился оттуда почти с тем же долгом, отправился в Галлию, провел десять лет у наших предков. За эти десять лет он переслал в Рим более ста миллионов. Переправившись через Альпы, он перешел Рубикон, устремился прямо в Капитолий, взломал двери храма Сатурна, где хранились сокровища, и взял на свои личные нужды (отнюдь не на нужды республики!) три тысячи фунтов золота в слитках. А когда он умер, — тот, кому двадцать лет назад кредиторы не давали выйти из его домишка на виа Субура, — то оставил по две или три тысячи сестерциев на каждого гражданина, десять или двенадцать миллионов Кальпурнии и тридцать или сорок миллионов Октавию. Опять-таки система Моргана, с той лишь разницей, что Морган — я в этом уверен! — умрет, не присвоив себе ни сокровищ галлов, ни золота Капитолия…

Теперь перескочим через тысячу восемьсот лет и займемся генералом Буонапарте…

Молодой аристократ, как и все враги завоевателя Италии, умышленно делал ударение на буквах «у» и «е», которые Бонапарт выбросил из своей фамилии. Это нарочитое произношение привело в ярость Ролана, и он готов был броситься на Баржоля, но спутник удержал его.

— Успокойся, — сказал он, — успокойся, Ролан; я уверен, что гражданин Баржоль не скажет, что генерал Буонапарте, как он его называет, — грабитель.

— Нет, я этого не скажу, но одна итальянская пословица скажет вместо меня.

— Посмотрим, что это за пословица, — проговорил генерал, не давая раскрыть рта Ролану и устремив на дворянина свой ясный, спокойный и глубокий взор.

— Вот она во всей своей простоте: «Francesi non sono tutti ladroni, ma buona parte». Это означает: «Не все французы воры, но…»

— … большая часть? — спросил Ролан.

— Нет, «Буонапарте», — ответил Альфред де Баржоль. Едва эти дерзкие слова сорвались с его уст, как тарелка, которую вертел в руках Ролан, полетела в оскорбителя и угодила ему в лоб.

Женщины вскрикнули, мужчины вскочили со своих мест.

Ролан разразился характерным для него нервным смехом и опустился на стул.

Молодой аристократ сохранял спокойствие, хотя струйка крови, сбегая от брови, текла по его щеке.

В этот момент вошел кондуктор и сказал, как обычно:

— Ну, граждане пассажиры, занимайте места!

И пассажиры, спеша покинуть комнату, где разыгралась ссора, устремились к дверям.

— Извините, сударь, — обратился к Ролану де Баржоль, — надеюсь, вы не едете в этом дилижансе?

— Нет, сударь, я приехал в почтовой карете, но не беспокойтесь, я и не думаю уезжать.

— И я тоже, — заявил англичанин. — Распрягайте лошадей, я остаюсь.

— А я уезжаю, — сказал со вздохом темноволосый молодой человек, которого Ролан величал генералом. — Ты знаешь, мой друг, что так надо, что мое присутствие там совершенно необходимо. Но, клянусь, я ни за что не покинул бы тебя, если бы не обстоятельства…

Когда он произносил эти слова, его голос, до сих пор твердый, металлического тембра, выдал отнюдь не характерное для него волнение.

Напротив, Ролан был в приподнятом состоянии духа; казалось, этот по натуре воинственный человек ликует, видя, что близится опасность, которую он если и не сам вызвал, то, по крайней мере, не собирался избежать.

— Ничего, генерал, — отозвался он. — Мы должны были расстаться в Лионе, ведь вы, по своей доброте, дали мне месячный отпуск, чтобы я мог съездить в Бурк к своим родным. Нам с вами не придется проехать вместе каких-нибудь шестьдесят льё, вот и все. Мы свидимся в Париже. Если вам понадобится преданный человек, готовый для вас на все, вспомните обо мне!

— Не беспокойся, Ролан, — ответил генерал.

Он стал внимательно вглядываться в лица двух противников.

— Прежде всего, — обратился он к своему спутнику, и в его голосе звучала неизъяснимая нежность, — не давай себя убить и, если можно, не убивай своего противника. Судя по всему, это храбрый молодой человек, а мне хочется, чтобы в один прекрасный день все мужественные люди стояли за меня.

— Постараюсь, генерал, будьте спокойны. В этот миг появился хозяин.

— Почтовая карета, следующая в Париж, подана, — объявил он.

— Генерал взял со стула свою шляпу и трость. Ролан вышел вслед за ним с непокрытой головой, чтобы все видели, что он не уезжает со своим спутником.

Альфред де Баржоль и не подумал его останавливать. Впрочем, было ясно: его противник скорее из тех людей, что ищут ссоры, чем из тех, что ее избегают.

Ролан проводил генерала до кареты.

— И все-таки, — произнес генерал, усаживаясь, — мне очень грустно, Ролан, что я оставляю тебя здесь одного и у тебя не будет секунданта из числа твоих друзей.

— Не беспокойтесь об этом, генерал; я не останусь без секунданта: всегда найдется любопытный, которому захочется посмотреть, как один человек убивает другого.

— До свидания, Ролан. Ты слышишь, я не говорю тебе «Прощай», а только «До свидания»!

— Да, дорогой генерал, — отвечал молодой человек, видимо растроганный, — слышу и благодарю.

— Обещай, что ты напишешь мне о себе, как только покончишь с этим делом, или что кто-нибудь известит меня, если ты не будешь в состоянии сам написать.

— О! Не тревожьтесь, генерал, — не пройдет и четырех дней, как вы получите от меня письмо, — отвечал Ролан и добавил с глубокой горечью в голосе: — Разве вы не заметили, что надо мной тяготеет рок, который не дает мне умереть!

— Ролан! — строго осадил его генерал. — Опять?!

— Ничего, ничего… — Ролан встряхнул головой и придал своему лицу выражение беззаботной веселости, какое, очевидно, было ему свойственно до того, как с ним приключилось какое-то несчастье, заставившее его в таком юном возрасте желать смерти.

— Так. Между прочим, постарайся кое-что разузнать.

— Что именно, генерал?

— Как может этот англичанин сейчас, когда мы ведем войну с Англией, разгуливать по Франции так свободно и спокойно, как будто он у себя на родине?

— Хорошо, я выясню.

— Каким образом?

— Пока еще не могу сказать, но если я дал слово, то разузнаю, даже если мне придется спросить об этом его самого.

— Ах ты задира! Смотри не ввяжись в новую историю!

— Во всяком случае, поскольку он наш враг, это уже будет не дуэль, а бой.

— Ну, еще раз до свидания. Обними меня.

Ролан в порыве искренней благодарности бросился на шею генералу.

— О, как я был бы счастлив, генерал… — воскликнул он, — не будь я так несчастен!

Генерал посмотрел на него с глубокой нежностью.

— Когда-нибудь ты поведаешь мне о своем несчастье, не так ли, Ролан? — попросил он.

Ролан разразился тем горестным смехом, который мы уже слышали.

— О нет, ни за что! — ответил он. — Вы стали бы смеяться надо мной! Генерал поглядел на него как на человека, потерявшего рассудок.

— Ну что ж, — сказал он, — надо принимать людей такими, какие они есть.

— Особенно, если они совсем не такие, какими кажутся.

— Ты считаешь меня Эдипом и задаешь мне загадки, Ролан.

— О! Если вы разгадаете эту загадку, генерал, я преклонюсь перед вами, будто перед царем Фив. Но из-за таких пустяков я забываю, что для вас драгоценна каждая минута и я напрасно вас задерживаю.

— Ты прав. Есть у тебя какие-нибудь поручения, которые я мог бы исполнить в Париже?

— Три. Передайте мой привет Бурьенну, мой поклон вашему брату Люсьену и мое глубокое почтение госпоже Бонапарт.

— Все будет исполнено.

— Где я найду вас в Париже?

— В моем доме на улице Победы, а может быть…

— Может быть…

— Кто знает? Может быть, в Люксембургском дворце… Тут генерал откинулся назад, как бы сожалея, что столь многое высказал Ролану, хотя считал его своим лучшим другом.

— По дороге в Оранж! — крикнул он. — И как можно быстрей!

Заждавшийся приказания возница хлестнул лошадей; карета сорвалась с места, с оглушительным грохотом понеслась по улице и исчезла в Ульских воротах.

III. АНГЛИЧАНИН

Ролан стоял неподвижно, следя глазами за удаляющейся каретой, и, когда она скрылась из виду, еще долго не сходил с места.

Потом он тряхнул головой, как бы прогоняя облачко, омрачившее его чело, вернулся в гостиницу и попросил, чтобы ему отвели комнату.

— Проводите господина в третий номер, — приказал хозяин горничной. Горничная сняла ключ с широкой черной доски, на которой в два ряда висели белые номера, и жестом пригласила молодого путешественника следовать за ней.

— Пришлите ко мне наверх бумагу, перо и чернила, — обратился он к хозяину, — и если господин де Баржоль осведомится, где я нахожусь, сообщите ему номер моей комнаты.

Хозяин обещал выполнить желания Ролана, и тот вслед за горничной поднялся по лестнице, насвистывая «Марсельезу». Спустя пять минут он сидел за столом: ему уже принесли бумагу, перо и чернила.

Но не успел он написать первую строчку, как в дверь постучали три раза.

— Войдите, — сказал он, поворачивая кресло так, чтобы оказаться лицом к посетителю, в полной уверенности, что это г-н де Баржоль или один из его друзей.

Дверь отворилась плавным движением, словно под действием механизма, и на пороге появился англичанин.

— А! — воскликнул Ролан, радуясь его приходу, позволявшему исполнить обещание, данное генералу. — Это вы!

— Да, — ответил англичанин, — это я.

— Добро пожаловать!

— О! Хорошо, что вы говорите «Добро пожаловать», а то я не был уверен, следует ли мне приходить.

— Почему же?

— Из-за Абукира. Ролан засмеялся.

— Были две битвы при Абукире: одну мы проиграли, другую выиграли.

— Я имею в виду ту, что вы проиграли.

— Хорошо, — сказал Ролан. — Мы деремся, уничтожаем друг друга на поле битвы, но это не мешает нам пожимать руки один другому, встречаясь на нейтральной почве. Повторяю: добро пожаловать, особенно если вы скажете мне о цели вашего прихода.

— Благодарю вас, но прежде всего прочтите вот это. И англичанин вынул из кармана листок бумаги.

— Что это такое? — спросил Ролан.

— Мой паспорт.

— На что мне ваш паспорт? — возмутился Ролан. — Я не жандарм.

— Нет, но поскольку я пришел предложить вам свои услуги, то вы могли бы от них отказаться, если бы не знали, кто я такой.

— Ваши услуги, сударь?

— Да. Но сначала прочитайте. И Ролан прочел следующее:

«От имени Французской республики Исполнительная Директория предлагает представлять сэру Джону Тенли, эсквайру, свободный проезд по всей территории Республики и в случае надобности оказывать оному помощь и содействие.

Подписано: Фуше».

— Читайте дальше.

«Настоятельно рекомендую всем официальным лицам сэра Джона Тенли как филантропа и друга свободы.

Подписано: Баррас».

— Вы прочли?

— Да, прочел, а что дальше?

— О! Что дальше?.. Мой отец лорд Тенли оказал важные услуги господину Баррасу, вот почему господин Баррас разрешает мне путешествовать по Франции, а я очень рад, что могу разъезжать по всей Франции, ведь это так любопытно!

— Да, я помню, сэр Джон: мы уже имели честь слышать это за столом.

— Правда, я это сказал и прибавил, что очень люблю французов.

Ролан поклонился.

— Особенно генерала Бонапарта, — продолжал сэр Джон.

— Вы очень любите генерала Бонапарта?

— Я восхищаюсь им: это большой, великий человек!

— Клянусь честью, сэр Джон, я сожалею, что он не слышит, как восторгается им англичанин.

— О! Будь он здесь, я бы этого не сказал.

— Почему же?

— Чтобы он не подумал, что я говорю это, желая ему угодить. Я это говорю, потому что таково мое убеждение.

— Я в этом не сомневаюсь, милорд, — согласился Ролан, не зная, к чему клонит англичанин; вычитав из паспорта все, что ему было нужно, он решил проявлять сдержанность.

— И когда я увидел, — продолжал англичанин все так же флегматично, — когда я увидел, что вы приняли сторону генерала Бонапарта, это меня порадовало.

— В самом деле?

— Весьма порадовало, — и англичанин утвердительно покачал головой.

— Тем лучше.

— Но когда я увидел, что вы бросили тарелку в лицо господину Альфреду де Баржолю, это меня огорчило.

— Это вас огорчило, милорд? Но почему?

— Потому что у нас в Англии джентльмен никогда не бросит тарелку в лицо другому джентльмену.

— Ах, милорд, — сказал Ролан, вставая и хмуря брови, — уж не для того ли вы пришли, чтобы читать мне мораль?

— О нет, я пришел, чтобы спросить вас: может быть, вам трудно найти секунданта?

— Честное слово, сэр Джон, так оно и есть, и как раз в момент, когда вы ко мне постучались, я ломал голову, раздумывая, кого бы мне попросить о такой услуге.

— Если вам угодно, — предложил англичанин, — я буду вашим секундантом.

— Бог ты мой! — воскликнул Ролан. — От всей души принимаю ваше предложение!

— Это и есть та услуга, которую я хотел вам оказать. Ролан протянул ему руку.

— Благодарю, — произнес он. Англичанин поклонился.

— Вы поступили правильно, милорд, — продолжал Ролан, — сообщив мне, кто вы такой, прежде чем предложить свои услуги, и теперь, когда я их принял, мне надлежит в свою очередь сказать вам, кто я.

— О! Как вам будет угодно.

— Мое имя Луи де Монтревель, я адъютант генерала Бонапарта.

— Адъютант генерала Бонапарта? Я очень этому рад!

— Теперь вы понимаете, почему я слишком горячо, быть может, встал на защиту моего генерала.

— Нет, не слишком горячо; но тарелка…

— Да, я знаю, можно было бросить ему вызов, не прибегая к тарелке; но как тут быть? Я держал ее в руке, не зная, что с ней делать, и швырнул ее в лицо господину де Баржолю; она вырвалась у меня из рук против моей воли.

— Вы ему об этом не скажете?

— О, будьте спокойны, это я говорю вам, именно вам, имея в виду вашу щепетильность.

— Очень хорошо. Так вы будете драться на дуэли?

— Во всяком случае, для этого я и остался.

— А каким оружием?

— Это вас не касается, милорд.

— То есть как это меня не касается?

— Нет. Господин де Баржоль подвергся оскорблению, ему и выбирать род оружия.

— Так, значит, вы примете любое оружие, какое он предложит?

— Не я, сэр Джон, а вы от моего лица, поскольку вы оказываете мне честь быть моим секундантом.

— А если он изберет пистолеты, то на каком расстоянии и как именно желаете вы стреляться?

— Это уж ваше дело, милорд. Не знаю, как у вас в Англии, но у нас во Франции дуэлянты ни во что не вмешиваются: секундантам предоставляется все устраивать; как бы они ни договорились, все будет принято.

— Значит, вы примете все условия, какие я вам предложу?

— Безоговорочно, милорд. Англичанин поклонился.

— День и час дуэли?

— О, как можно скорее! Уже два года, как я не видел своих родных, и, признаюсь, мне не терпится их обнять.

Англичанин с удивлением посмотрел на Ролана: тот говорил таким уверенным тоном, точно не сомневался, что он останется в живых.

В эту минуту в дверь постучались и послышался голос хозяина гостиницы:

— Можно войти?

После ответа Ролана дверь распахнулась и вошел хозяин, держа в руке карточку, которую он протянул своему постояльцу. Молодой человек взял карточку и прочел вслух:

— «Шарль де Валансоль».

— По поручению господина Альфреда де Баржоля, — доложил хозяин.

— Прекрасно! — бросил Ролан и добавил, передавая карточку англичанину: — Возьмите, это касается именно вас, мне незачем видеться с этим господином — в этом краю не существует граждан!… Господин де Валансоль — секундант господина де Баржоля, а вы — мой; так улаживайте вдвоем это дело. Но главное, — продолжал он, сжимая руку англичанина и пристально глядя на него, — чтобы это было всерьез! Я отвергну ваши условия лишь в том случае, если не будет смертельной опасности для нас обоих.

— Будьте спокойны, — ответил англичанин, — я устрою все так, как если бы делал для самого себя.

— В добрый час! Ступайте и, когда все будет улажено, возвращайтесь ко мне; я никуда не отлучусь.

Сэр Джон последовал за хозяином гостиницы; Ролан снова сел за стол, повернув кресло в обратную сторону.

Он взял перо и принялся писать.

Когда сэр Джон возвратился, Ролан уже успел написать и запечатать два письма и надписывал адрес на третьем.

Движением руки он попросил англичанина подождать, пока он не покончит с письмами, чтобы всецело уделить ему внимание.

Надписав конверт, он запечатал письмо и повернулся к сэру Джону.

— Ну что, — спросил он, — все улажено?

— Да, — отвечал англичанин, — и это не стоило мне труда, ведь вы имеете дело с настоящим джентльменом.

— Тем лучше, — заметил Ролан.

И он приготовился слушать дальше.

— Вы будете драться через два часа у Воклюзского источника… очень живописное место… на пистолетах… Вы пойдете навстречу друг другу, каждый будет стрелять, когда ему вздумается, и может идти вперед после выстрела противника.

— Клянусь честью, сэр Джон, условия мне очень нравятся. Это вы их выработали?

— Вместе с секундантом господина де Баржоля, ведь ваш противник отказался от всех преимуществ, какие предоставляются лицу, подвергшемуся оскорблению.

— Вы позаботились об оружии?

— Я предложил свои пистолеты; они были приняты, поскольку я дал честное слово, что ни вы, ни господин де Баржоль с ними не знакомы. Это великолепные пистолеты, стреляя из них и целясь в лезвие ножа, я на расстоянии двадцати шагов разрезаю пулю пополам.

— Черт возьми, вы, я вижу, отменный стрелок, милорд!

— Да, говорят, я лучший стрелок в Англии.

— Рад это слышать. Когда мне захочется быть убитым, сэр Джон, я постараюсь с вами поссориться.

— О! Никогда не ссорьтесь со мной, — сказал англичанин, — мне было бы очень тяжело, если бы пришлось драться с вами!

— Постараюсь, милорд, вас не огорчать. Итак, через два часа.

— Да, ведь вы сказали, что торопитесь.

— Превосходно. Сколько льё отсюда до этого живописного места?

— Отсюда до Воклюза?

— Да.

— Четыре льё.

— Дорога займет полтора часа. Не будем терять времени. Покончим поскорей со скучными делами, чтобы заняться приятными.

Англичанин снова с удивлением посмотрел на Ролана.

Тот сделал вид, что не замечает этого взгляда.

— Вот три письма, — сказал он, — одно адресовано моей матери, госпоже де Монтревель, другое моей сестре, мадемуазель де Монтревель, а третье гражданину Бонапарту, моему генералу. Если я буду убит, вы отправите их почтой. Надеюсь, это вас не затруднит?

— Если случится такое несчастье, — проговорил англичанин, — я сам отвезу эти письма. Где живет ваша матушка и ваша сестра?

— В Бурке, главном городе департамента Эн.

— Это совсем близко, — отвечал сэр Джон. — Что до генерала Бонапарта, то, если понадобится, я отправлюсь к нему в Египет; я буду чрезвычайно рад видеть генерала Бонапарта.

— Если вы и впрямь готовы сами отвезти ему письмо, милорд, то вам не придется предпринимать столь длительное путешествие. Через три дня генерал Бонапарт будет в Париже.

— Вы так думаете? — спросил англичанин, не обнаруживая ни малейшего удивления.

— Я в этом уверен, — ответил Ролан.

— В самом деле, генерал Бонапарт — необыкновенный человек! Теперь скажите, нет ли у вас еще какого-нибудь поручения, господин де Монтревель?

— Только одно, милорд.

— О! Хотя бы и несколько.

— Нет, благодарю вас, одно, но чрезвычайно важное.

— Говорите.

— Если я буду убит… впрочем, я сомневаюсь, что мне выпадет такая удача…

Сэр Джон посмотрел на молодого человека с изумлением.

— Если я буду убит, — продолжал Ролан, — в конце концов, все надо предвидеть…

— Да, я слушаю вас; если вы будете убиты…

— Слушайте внимательно, милорд, — в данном случае для меня чрезвычайно важно, чтобы все было сделано именно так, как я вас попрошу…

— Все будет исполнено так, как вы скажете, — ответил сэр Джон, — я человек весьма пунктуальный.

— Так вот, если я буду убит, — настойчиво повторил Ролан; он положил руку на плечо своему секунданту, словно желая покрепче запечатлеть в его памяти свои слова, — вы никому не позволите прикасаться к моему телу, положите его в том виде, в каком оно будет, и в той же одежде в свинцовый гроб и велите у вас на глазах запаять крышку. Затем вы поставите свинцовый гроб в другой, дубовый и прикажете при вас забить его гвоздями. И наконец, вы пошлете все это моей матери, если только не предпочтете бросить в Рону. Это уж как вам будет угодно.

— Если я повезу письмо, то мне ничего не будет стоить захватить с собой и гроб.

— Честное слово, милорд, — сказал Ролан, заливаясь своим странным смехом, — вы чудесный человек и, несомненно, посланы мне самим Провидением. Едемте, сэр Джон, едемте, едемте!

Они вышли из комнаты Ролана. Комната сэра Джона находилась на том же этаже. Ролану пришлось подождать, пока англичанин зайдет к себе за оружием.

Через минуту тот появился снова; в руках у него был ящик с пистолетами.

— Скажите, милорд, — спросил Ролан, — как мы поедем к Воклюзу, верхом или в экипаже?

— В экипаже, если вы не возражаете. Карета окажется очень кстати в случае, если кто-нибудь будет ранен. Она ждет нас внизу.

— Вы как будто велели распрягать лошадей.

— Да, верно, но потом послал сказать, чтобы возница снова запряг их. Они спустились по лестнице.

— Том! Том! — позвал сэр Джон, когда они подошли к двери, у которой его ждал слуга в строгой ливрее английского грума, — поручаю вам нести этот ящик.

— I am going with mylord? note 6 — спросил слуга.

— Yes note 7, — отвечал сэр Джон.

Потом он указал Ролану на подножку кареты, которую опускал его слуга:

— Садитесь, господин де Монтревель.

Ролан сел в карету и с наслаждением откинулся на мягкие подушки.

— Право же, — проговорил он, — только вы, англичане, понимаете толк в экипажах, предназначенных для путешествий: в вашем я точно в постели. Держу пари, что вы приказываете обить изнутри гроб, в который собираетесь ложиться!

— Да, так оно и есть, — подтвердил сэр Джон, — англичане очень ценят удобства; но французы — народ более любопытный и занятный… Возница, к Воклюзу!

IV. ДУЭЛЬ

По большой дороге можно было доехать только до селения Иль, находящегося в трех льё от Авиньона. Это расстояние они проехали за час.

Казалось, Ролан задался целью развлекать своего спутника: всю дорогу он был очень оживлен и блистал остроумием. По мере того как они приближались к месту дуэли, он становился все веселее. Тому, кто не знал о цели их поездки, ни за что не догадаться бы, что этому молодому человеку, так беспечно болтающему и смеющемуся, угрожает смертельная опасность.

В Иле пришлось выйти из экипажа, чтобы расспросить кого-нибудь. Оказалось, что Ролан и сэр Джон прибыли первыми.

Они пошли по дорожке, которая вела к источнику.

— О! — воскликнул Ролан. — Здесь наверняка великолепное эхо!

Он крикнул разок-другой, и эхо с готовностью повторило его слова.

— Какое чудесное эхо! — заметил он. — Его можно сравнить только с эхом Сейноннетты, в Милане. Погодите, милорд.

И он запел с бесподобными модуляциями, хорошо поставленным прекрасным голосом тирольскую песню, бурная мелодия которой, казалось, бросала вызов возможностям человеческого горла.

Сэр Джон наблюдал и слушал Ролана с уже нескрываемым изумлением.

И когда последняя нота замерла где-то в горной лощине, англичанин воскликнул:

— Я полагаю, — убей меня Бог! — что вы страдаете сплином!

Ролан вздрогнул и взглянул на него, как бы задавая ему вопрос.

Но видя, что сэр Джон не развивает своей мысли, он спросил:

— Почему вы так думаете?

— Ваша шумная веселость говорит о том, что на душе у вас очень тяжело.

— Да. И что же, вас удивляет это противоречие?

— Меня ничто не удивляет, все на свете имеет свою причину.

— Вы правы. Все дело в том, чтобы быть посвященным в тайну. Так вот, я вам ее открою.

— О! Я никоим образом не настаиваю.

— Для этого вы чересчур учтивы. Но признайтесь, вы хотели бы знать, что со мной?

— Хотел бы из интереса к вам.

— Вот, милорд, и разгадка: я расскажу вам то, чего до сих пор еще никому не говорил. Глядя на меня, можно подумать, что я на редкость здоровый человек, а между тем я страдаю ужасающей, мучительной аневризмой. Непрестанные спазмы, приступы слабости, обмороки, которых постыдилась бы женщина. Всю жизнь мне приходится принимать смешные предосторожности, и все-таки Лар-рей предупредил меня, что я в любой момент могу уйти из жизни, потому что пораженная артерия может разорваться у меня в груди при малейшем напряжении. Посудите сами, как это приятно, особенно для военного! Вы понимаете, что, как только я узнал об этой беде, я решил поскорее умереть, по возможности с блеском. Я стал рваться навстречу опасности. Другой, более удачливый, уже сто раз успел бы умереть. Но увы! Я словно заговорен: меня не берут ни пули, ни ядра, можно подумать, что сабли избегают меня, чтобы не затупиться. А между тем я не упускаю ни одного случая — вы же сами видели, что произошло сегодня за столом. Так вот, мы сейчас будем драться, не так ли? Я пойду на безумный риск, предоставлю все преимущества своему противнику — и все без толку: он будет стрелять в меня с пятнадцати, с десяти, с пяти шагов, чуть ли не в упор, и промахнется, или же его пистолет даст осечку. Нечего сказать, завидная перспектива — неожиданно умереть, натягивая сапоги! Но я замолкаю, вот мой противник.

И действительно, на извилистой дорожке, по которой недавно прошел Ролан и сэр Джон, над выступами скал появились три фигуры; они были видны пока еще только до пояса, но быстро вырастали по мере приближения.

— Трое! — воскликнул Ролан, пересчитав пришедших. — Почему же их трое, когда мы с вами вдвоем?

— Ах, я забыл вам сказать, — проговорил англичанин, — господин де Баржоль, в ваших и своих интересах, пригласил сюда своего приятеля, хирурга.

— А зачем? — нахмурившись, резким тоном спросил Ролан.

— Да на случай, если один из вас будет ранен: при известных обстоятельствах кровопускание может спасти жизнь человеку.

— Сэр Джон, — сказал Ролан, еле сдерживая гнев, — что это еще за нежности во время поединка! Если уж дерутся, то насмерть! До дуэли еще можно рассыпаться в любезностях, как наши с вами предки перед битвой при Фонтенуа; но как только обнажены шпаги или заряжены пистолеты, один из дуэлянтов должен заплатить своей жизнью за труды, потраченные на подготовку, и за пережитые волнения. Дайте мне честное слово, сэр Джон, что, буду ли я ранен или убит, жив или мертв, ко мне не прикоснется хирург господина де Баржоля.

— Однако, господин Ролан…

— О! Тут одно из двух. Дайте мне честное слово, милорд, или — черт побери! — я не стану драться!

Англичанин удивленно посмотрел на молодого человека: его лицо стало мертвенно-бледным, он дрожал всем телом, словно охваченный ужасом.

Не понимая, в чем дело, сэр Джон дал честное слово.

— Наконец-то! — воскликнул Ролан. — Вот один из симптомов этой прелестной болезни! Стоит мне подумать о наборе хирургических инструментов и увидеть скальпель или ланцет, как мне становится дурно. Должно быть, я сильно побледнел?

— На минуту мне показалось, что вы сейчас потеряете сознание.

Ролан расхохотался.

— Нечего сказать, славный бы приключился казус, если бы наши противники подошли и увидели, что вы даете мне нюхать соль, точно даме, подверженной обморокам. Знаете, что они подумали бы и что решили бы вы сами? Все подумали бы, что я струсил.

Между тем противники приблизились и уже могли слышать их разговор, так что сэр Джон не успел ответить Ролану.

Подойдя, все трое поклонились. Ролан с улыбкой, обнажившей превосходные зубы, ответил на поклон.

Сэр Джон наклонился к его уху.

— Вы еще немного бледны, — шепнул он, — пройдитесь-ка до источника; я приду за вами, когда будет нужно.

— Какая прекрасная мысль! — отозвался Ролан. — Мне давно хотелось полюбоваться знаменитым Воклюзским источником, Иппокреной Петрарки. Вы знаете его сонет?

Chiare, fresche e dolci aque

Ove le belle membra

Pose colei, che sola a me perdona.note 8

Возможно, что мне больше не представится случай его повидать. С какой стороны находится источник?

— Он в тридцати шагах отсюда. Идите по этой тропинке, и вы увидите его за поворотом дороги, у подножия огромной скалы, — ее вершина видна отсюда.

— Милорд, — сказал Ролан, — вы превзошли всех чичероне, с которыми я имел дело. Благодарю вас.

И, приветливо махнув рукой своему секунданту, он направился в сторону источника, напевая вполголоса прелестную вилланеллу Филиппа Депорта:

Я уехал на время, и вскоре Вы,

Розетта, пленились другим.

Но не стал предаваться я горю, —

И теперь я другою любим.

Я изменницы знать не желаю, —

Мнится, пыл в моем сердце угас…

Ну, посмотрим, пастушка младая,

Кто раскается первым из нас!note 9

Сэр Джон невольно обернулся, восхищенный переливами его голоса, столь свежего и нежного, на высоких нотах напоминавшего женский; своим методическим холодным рассудком он не мог понять эту порывистую, нервную натуру; ему было ясно лишь одно: перед ним человек совершенно необычного душевного склада.

Двое молодых людей уже поджидали его; хирург держался несколько в стороне.

В руках у сэра Джона был ящик с пистолетами; он поставил его на камень, имевший форму стола, вынул из кармана маленький ключик, который, казалось, был сработан скорее ювелиром, чем слесарем, и открыл ящик.

Пистолеты были великолепные, хотя и весьма простого устройства; они вышли из мастерских Ментона, деда того оружейника, который и в наши дни считается одним из лучших в Лондоне. Сэр Джон передал пистолеты секунданту г-на де Баржоля, чтобы он рассмотрел их. Тот стал проверять пружины, двигать гашетку взад и вперед, чтобы определить, имеется ли там двойной спуск: он оказался простым.

Господин де Баржоль мельком взглянул на пистолеты, но даже не дотронулся до них.

— Наш противник не знаком с вашими пистолетами? — спросил г-н де Валансоль.

— Он даже не видел их, — ответил англичанин, — даю вам честное слово.

— О! — воскликнул г-н де Валансоль. — Достаточно было бы простого отрицания.

Еще раз, во избежание недоразумений, проверили установленные правила поединка, потом, чтобы не тратить времени на приготовления, зарядили пистолеты, положили их в ящик и вручили хирургу. Сэр Джон спрятал ключик в карман и отправился за Роланом.

Подойдя близко, он увидел, что Ролан, бросая камешки в воду, разговаривает с мальчишкой-пастушонком, который пас трех коз на крутом каменистом склоне горы.

Англичанин не успел раскрыть рта, чтобы сообщить Ролану, что все уже готово, как тот обернулся к нему:

— Знаете, милорд, что рассказывает мне этот малыш? Настоящую легенду, вроде тех, что родились на берегах Рейна. Он говорит, что этот водоем, который считают бездонным, простирается на два или три льё под горой и в глубине его живет фея, наполовину женщина, наполовину змея, которая в тихие, ясные летние ночи всплывает на поверхность и зовет к себе пастуха. Разумеется, она показывает ему только голову, роскошные длинные волосы, обнаженные плечи и прелестные руки. Глупого парня привлекает это подобие женщины. Он подходит к воде и манит ее, но фея в свою очередь зовет его к себе. Потеряв голову, пастух устремляется к ней, сам того не замечая, не глядя перед собой. Внезапно земля уходит у него из-под ног, фея тянется к нему и увлекает его в глубину, где находятся ее водяные дворцы, а на другой день снова появляется одна. Черт возьми, где подцепили эти невежественные пастухи сказку, которую Вергилий в свое время изложил в превосходных стихах Августу и Меценату?

С минуту он помолчал, задумчиво устремив взор на глубокие лазурные воды, потом обернулся к сэру Джону:

— Говорят, ни один пловец, даже самый сильный, нырнув в эту бездну, не выплывал из нее. Если бы я туда нырнул, милорд, это, пожалуй, было бы надежнее, чем пуля господина де Баржоля. В самом деле, этот выход остается у меня про запас. А пока что испытаем пулю. Идемте, милорд, идемте!

И взяв под руку англичанина, изумленного живостью его ума, он направился к ожидавшим его противникам.

Все это время они занимались поисками удобного для дуэли места и наконец нашли его.

То была небольшая площадка, примыкавшая к крутому склону горы, вся залитая лучами заходящего солнца; на краю ее виднелись развалины башни, где обычно укрывались пастухи, застигнутые мистралем.

На этой площадке, около пятидесяти шагов в длину и около двадцати в ширину, некогда стоял замок, а теперь на ней должна была разыграться драма, уже близившаяся к развязке.

— Вот и мы, господа! — сказал сэр Джон.

— Мы готовы, — отозвался г-н де Валансоль.

— Пусть противники соблаговолят выслушать условия поединка, — произнес сэр Джон.

И, повернувшись к г-ну де Валансолю, он добавил:

— Повторите их, сударь; вы француз, а я иностранец, вы разъясните их лучше меня.

— Вы из тех иностранцев, милорд, что превосходят слогом нас, бедных провансальцев, но раз вы так любезно предоставляете мне слово, я принимаю ваше предложение.

Он поклонился сэру Джону, и тот ответил ему поклоном.

— Господа, — продолжал секундант г-на де Баржоля, — решено, что вы встанете в сорока шагах друг от друга, что вы пойдете навстречу один другому, что каждый будет стрелять, когда захочет, и, независимо от того, ранен он или нет, имеет право идти вперед после выстрела противника.

Оба дуэлянта наклонили голову в знак согласия и воскликнули в один голос:

— Пистолеты!

Сэр Джон вынул из кармана ключик и открыл ящик.

Потом он подошел к г-ну де Баржолю и подал ему открытый ящик с пистолетами.

Молодой дворянин хотел предоставить выбор пистолетов своему противнику, но Ролан выразил протест движением руки и сказал нежным, почти женским голосом:

— Я возьму после вас, господин де Баржоль. Мне передавали, что вы отказались от всех преимуществ человека, подвергшегося оскорблению, так я хочу вам предложить хотя бы выбор пистолета, если это вообще преимущество.

Господин де Баржоль, не настаивая больше, взял наугад один из пистолетов.

Сэр Джон подошел к Ролану и передал ему другой пистолет, тот взял, взвел курок, и, не разглядывая механизм, опустил дулом вниз.

Между тем г-н де Валансоль отсчитывал сорок шагов; в начале этой дистанции он воткнул в землю трость.

— Не угодно ли вам, сударь, проверить после меня? — обратился он к сэру Джону.

— В этом нет надобности, сударь, — отвечал тот. — Мы с господином де Монтревелем вполне полагаемся на вас.

Господин де Валансоль воткнул в землю вторую трость в конце дистанции.

— Господа, — сказал он, — вы можете начинать в любой момент.

Противник Ролана уже стоял на своем месте, сбросив шляпу и сюртук.

Хирург и оба секунданта отошли в сторону.

Место дуэли выбрали так удачно, что ни одному из врагов солнце не било в глаза и оба стояли на одинаковой высоте.

Ролан положил на землю сюртук и шляпу и встал в сорока шагах от г-на де Баржоля, лицом к нему.

Оба они бросили взгляд в одну сторону, причем Ролан повернул голову направо, а де Баржоль — налево.

Пейзаж гармонировал с мрачной торжественностью сцены, которой предстояло здесь разыграться.

С одной стороны (справа от Ролана и слева от г-на де Баржоля) горизонт закрывала крутая гора, напоминавшая гигантскую крышу.

Зато с другой (то есть справа от г-на де Баржоля и слева от Ролана) открывалась безбрежная даль.

Ближе к зрителю расстилалась широкая равнина. Из красноватой земли повсюду торчали острые скалы, словно огромные кости, и картина напоминала кладбище гигантов.

На втором плане в лучах заходящего солнца четко вырисовывался Авиньон, опоясанный стенами, над которыми высился громадный дворец, похожий на льва, присевшего на задние лапы и готового растерзать злополучный город.

За Авиньоном, словно поток расплавленного золота, простиралась огненная полоса. То была Рона.

За Роной синела волнистая гряда холмов, отделяющих Авиньон от Нима и Юзеса.

И далеко-далеко в небесной выси солнце, которое один из противников, вероятно, видел в последний раз, медленно, величаво погружалось в пламенеющий океан золота и пурпура.

Противники представляли собой странный контраст.

Один из них, темноволосый, смуглолицый, черноглазый, худощавый, — тип человека южной расы, имеющей своими предками греков, римлян, арабов и испанцев.

Другой, белокурый, с большими голубыми глазами, нежным румянцем и изящными, как у женщины, руками олицетворял собою расу, населяющую страны с умеренным климатом и имеющую своими предками галлов, германцев и норманнов.

В этом было что-то символическое, и можно было себе представить, что происходит нечто большее, чем просто дуэль, — схватка двух человек.

Казалось, это столкновение двух народов, принадлежащих к южной и северной расам, поединок Юга с Севером.

Не роились ли такого рода мысли в голове Ролана, погруженного в грустное раздумье?

Нет, это маловероятно.

Но на минуту-другую он как будто позабыл о дуэли, о секундантах, о противнике, захваченный созерцанием великолепного зрелища.

Голос г-на де Баржоля вывел его из этого оцепенения:

— Когда вы будете готовы, сударь? Я уже готов. Ролан вздрогнул.

— Извините, что я заставил вас ждать, сударь, — сказал он, — но вам не следовало обращать на меня внимания, я очень рассеян. Но вот и я готов.

И с улыбкой на устах он пошел прямо на г-на де Баржоля; его волосы развевались на встречном ветру, он шел спокойно и непринужденно, как на обычной прогулке, в то время как его противник применял все меры предосторожности, обычные на дуэлях.

Лицо сэра Джона, вопреки его постоянной невозмутимости, выдавало крайнее волнение.

Расстояние между противниками быстро сокращалось.

Господин де Баржоль остановился первый, прицелился и выстрелил в тот момент, когда Ролан находился в десяти шагах от него. Пуля оторвала прядь его волос, но не коснулась головы.

Молодой человек повернулся к своему секунданту:

— Ну, что я вам говорил?

— Стреляйте, сударь, стреляйте же! — воскликнули секунданты.

Господин де Баржоль, не говоря ни слова, замер на месте.

— Простите, господа, — проговорил Ролан, — надеюсь, вы мне позволите самому решить, когда и как ответить. После выстрела господина де Баржоля мне следует сказать ему несколько слов, поскольку раньше я не мог этого сделать.

Потом, обращаясь к молодому аристократу, бледному, но спокойному, он добавил:

— Сударь, быть может, сегодня утром во время спора я чересчур погорячился?

Несколько секунд он ждал ответа.

— Ваша очередь стрелять, сударь, — отозвался г-н де Баржоль.

— Но сейчас, — продолжал Ролан, не обращая внимания на его слова, — вы поймете, чем была вызвана эта горячность, и, быть может, извините ее. Я военный и к тому же адъютант генерала Бонапарта.

— Стреляйте, сударь, — повторил молодой дворянин.

— Скажите, что вы отказываетесь от своих слов, сударь, — продолжал офицер. — Скажите, что репутация генерала Бонапарта как человека благородного и порядочного так высока, что скверная итальянская пословица, с досады придуманная побежденными, не имеет к нему никакого отношения. Скажите это, и я подальше заброшу пистолет и пожму вам руку; ведь я вижу, сударь, что вы храбрый человек!

— Я только тогда признаю вашего главнокомандующего благородным и порядочным человеком, как вы называете его, сударь, если этот гений, имеющий влияние на политику Франции, уподобится Монку, то есть вернет трон законному государю.

— О! — возразил с улыбкой Ролан. — Вы слишком многого хотите от республиканского генерала!

— В таком случае я не отступаюсь от своих слов, — заявил молодой дворянин. — Стреляйте, сударь, стреляйте!

Видя, что Ролан не спешит с выстрелом, он воскликнул, топнув ногой:

— Гром и молния! Стреляйте же!

При этих словах Ролан поднял кверху пистолет, собираясь выстрелить в воздух.

Но г-н де Баржоль остановил его движением руки и словами:

— Ради Бога, не делайте этого. А то я потребую, чтобы начали все сначала и чтобы вы стреляли первым!

— Клянусь честью, — вскричал Ролан, и лицо его стало мертвенно-бледным, будто он потерял всю кровь, — первый раз делаю такие уступки противнику… Убирайтесь к черту! Раз вы не хотите жить, то умрите!

И в тот же миг, не целясь, он опустил пистолет и выстрелил.

Альфред де Баржоль схватился рукой за грудь, качнулся вперед, потом назад, повернулся и упал ничком на землю.

Пуля Ролана пронзила ему сердце.

Увидев, что г-н де Баржоль упал, сэр Джон подошел к Ролану и повел его туда, где лежали сюртук и шляпа офицера.

— Вот и третий… — прошептал со вздохом Ролан. — Но вы свидетель, что он сам этого захотел.

И, подав англичанину дымящийся пистолет, он надел сюртук и шляпу.

Между тем г-н де Валансоль подобрал пистолет, выпавший из руки его друга, и вместе с ящиком вручил его сэру Джону.

— Ну что? — спросил англичанин, указывая глазами на Альфреда де Баржоля.

— Он умер, — ответил секундант.

— Что, сударь, я не уронил своей чести? — проговорил Ролан, вытирая платком с лица пот, выступивший при известии о смерти противника.

— Нет, сударь, — ответил г-н де Валансоль, — но позвольте сказать: у вас несчастливая рука…

И, поклонившись с безупречной вежливостью Ролану и его секунданту, он вернулся к телу своего друга.

— А вы что думаете, милорд? — снова спросил Ролан.

— По-моему, — ответил сэр Джон, невольно поддавшись восхищению, — вы из тех людей, которым божественный Шекспир вкладывает в уста такие слова: «Опасность и я — два льва, рожденные в один и тот же день; но старший я».

V. РОЛАН

На обратном пути оба были грустны и молчаливы. Как видно, потеряв шансы умереть, Ролан утратил и свою оживленность.

Быть может, катастрофа, виновником которой он стал, была одной из причин его молчаливости. Но поспешим сказать, что на полях сражений, особенно в Египетскую кампанию, он так часто заставлял своего коня перескакивать через трупы убитых им арабов, что едва ли смерть незнакомого человека могла произвести на него столь тягостное впечатление.

Значит, его печаль вызвана чем-то другим; вероятно, ее причиной была болезнь, о которой он поведал сэру Джону. Итак, он не скорбел о смерти другого человека, он отчаялся в своей собственной.

Вернувшись в гостиницу «Пале-Рояль», сэр Джон поднялся к себе наверх, чтобы оставить там пистолеты, при виде которых Ролан мог бы испытать что-то вроде угрызений совести; потом он вошел в комнату офицера, намереваясь вернуть три полученных от него накануне письма.

Ролан сидел в глубокой задумчивости, облокотившись на стол.

Не говоря ни слова, англичанин положил перед ним письма.

Молодой человек скользнул глазами по адресам, взял письмо, предназначавшееся его матери, распечатал и прочел.

Пока он читал, крупные слезы катились у него из глаз.

Сэр Джон наблюдал за ним с удивлением: ему открылось новое в характере Ролана.

Все что угодно ожидал он от столь сложной натуры, только не этих безмолвных слез.

Но вот Ролан покачал головой и, не обращая ни малейшего внимания на сэра Джона, прошептал:

— Бедная матушка! Как бы она плакала! Но, может быть, все к лучшему: матери не должны оплакивать своих детей!

И он машинально разорвал письма, после чего аккуратно сжег все клочки. Затем вызвал звонком горничную.

— До которого часа можно отправлять письма почтой? — спросил Ролан.

— До половины седьмого, — отвечала она. — Остается всего несколько минут.

— Тогда подождите.

Ролан взял перо и написал следующее:

«Мой дорогой генерал!

Все обстоит именно так, как я Вам говорил: я жив, а он умер. Согласитесь, это было похоже на пари.

Преданный до гроба

Ваш паладин Ролан».

Он запечатал письмо, написал на конверте адрес: «Генералу Бонапарту, улица Победы, Париж» — и вручил горничной, наказав, не теряя ни секунды, отослать его.

И кажется, только тогда он заметил сэра Джона и протянул ему руку.

— Вы оказали мне большую услугу, милорд, — проговорил он, — такие услуги связывают людей навеки. Я уже стал вашим другом; не хотите ли и вы стать моим? Этим вы окажете мне большую честь.

— О! — сказал сэр Джон, — благодарю от всей души! Я не осмеливался просить вас о такой чести, но раз вы мне предлагаете… я принимаю.

И, обычно невозмутимый, англичанин, в свою очередь, почувствовал, как у него потеплело на сердце, и смахнул слезу, дрожавшую на ресницах.

Потом, глядя на Ролана, он добавил:

— Как жаль, что вы торопитесь уезжать! Мне так хотелось бы провести с вами еще день или два.

— Куда вы направлялись, милорд, когда я с вами встретился?

— О! Никуда, я путешествую, чтобы разогнать скуку! К несчастью, я частенько скучаю.

— В самом деле, никуда?

— Я направлялся куда угодно.

— Это одно и то же, — улыбнулся офицер. — А что, если я вас попрошу кое-что сделать?

— О! Весьма охотно, если это возможно.

— Очень даже возможно, все зависит только от вас.

— Говорите.

— Вы обещали, если я буду убит, отвезти меня мертвым к моей матери или же бросить в Рону!

— Я отвез бы вас мертвым к вашей матушке, но ни за что не бросил бы вас в Рону!

— Ну, так отвезите меня живым, и вас встретят еще лучше.

— О!

— Мы проведем две недели в Бурке, это моя родина, один из самых скучных французских городов; но ваши соотечественники — большие оригиналы, и, возможно, вам будет весело там, где другие скучают? Решено?

— Мне бы этого очень хотелось, — ответил англичанин, — но, может быть, это не совсем удобно.

— Но ведь мы с вами, милорд, сейчас не в Англии, где самодержавно царит этикет. У нас больше нет ни короля, ни королевы, и не для того мы снесли голову злополучному созданию по имени Мария Антуанетта, чтобы возвести на трон его величество Этикет.

— Я охотно поехал бы с вами, — признался сэр Джон.

— Вы увидите, моя матушка — превосходная женщина, к тому же утонченно-любезная. Моей сестре, когда я уезжал, исполнилось шестнадцать, и она была прехорошенькая, теперь ей восемнадцать, и несомненно она стала красавицей. Есть у меня и брат Эдуард, чудесный мальчишка двенадцати лет; он будет пускать вам под ноги шутихи и с грехом пополам болтать с вами по-английски. Когда пройдут эти две недели, мы отправимся в Париж.

— Я как раз из Парижа, — заметил англичанин.

— Погодите, вы собирались ехать в Египет, чтобы повидать генерала Бонапарта, а между тем отсюда до столицы куда ближе, чем до Каира. Я вас представлю ему. Не беспокойтесь, вы будете хорошо приняты. Далее, вы сегодня говорили о Шекспире.

— О да, я часто говорю о нем.

— Значит, вы любите драмы и комедии?

— Да, я очень их люблю.

— Так вот, генерал Бонапарт как раз собирается поставить одну драму: это очень оригинальный и, ручаюсь вам, небезынтересный спектакль!

— Значит, — сказал сэр Джон, все еще колеблясь, — с моей стороны не будет бестактностью, если я приму ваше предложение?

— Конечно, нет, и вы всем доставите удовольствие, а мне особенно!

— Тогда я согласен.

— Браво! Ну, а когда думаете вы отправляться?

— Когда вам будет угодно. Моя карета была заложена, когда вы швырнули эту злополучную тарелку в голову Баржоля. Если бы не тарелка, мы с вами никогда не познакомились бы, и, в конце концов, я рад, что вы ее бросили. Да, очень рад!

— Может быть, поедем сегодня вечером?

— Хоть сейчас. Я прикажу вознице перепрячь лошадей, и, как только карета будет готова, мы отправимся в путь.

Сэр Джон вышел отдать распоряжения. Вскоре он вернулся и сообщил, что приказал подать две котлеты и холодную курицу.

Ролан взял свой чемодан и спустился вниз.

Подойдя к экипажу, англичанин положил пистолеты на прежнее место в ящике для багажа.

Они закусили, чтобы можно было ехать всю ночь без остановок, а когда на церкви кордельеров пробило девять, удобно устроились в карете и покинули Авиньон, где ко всей пролитой там крови прибавилось еще несколько капель, причем Ролан действовал с присущей ему беззаботностью, а сэр Джон Тенли с невозмутимостью, свойственной англичанам.

Четверть часа спустя оба уже спали, во всяком случае, судя по их молчанию, можно было подумать, что они поддались дремоте.

Мы воспользуемся этими минутами их отдыха, чтобы дать нашим читателям кое-какие необходимые сведения о Ролане и его семье.

Ролан родился 1 июля 1773 года, через четыре года и несколько дней после Бонапарта, рядом с которым, или, вернее, сопровождая которого он появился в нашем романе.

Его отцом был полковник Шарль де Монтревель, чей полк долгое время стоял гарнизоном на Мартинике; там полковник женился на креолке Клотильде де ла Клемансьер. От этого брака родилось трое детей: Луи, который уже нам известен под именем Ролана, Амели, чью красоту он расхваливал сэру Джону, и Эдуард.

В 1782 году полковник был отозван во Францию, и ему удалось поместить юного Луи де Монтревеля (далее мы увидим, почему он сменил свое имя) в Парижское военное училище.

Там с мальчиком познакомился Бонапарт, когда молодого корсиканца после лестного отзыва г-на де Кералио сочли нужным перевести из училища в Бриене в Парижское военное училище.

Луи был самым младшим из учеников. Хотя ему было всего тринадцать лет, он уже проявлял крайнюю необузданность и был изрядным задирой: таким он показал себя и через тринадцать лет в разыгравшейся на наших глазах сцене за табльдотом.

Бонапарт, которому уже в юности были свойственны независимость, упорство, неукротимость, обнаружив в мальчике те же качества, из этого сродства простил ему недостатки и привязался к нему.

Со своей стороны Луи потянулся к молодому корсиканцу, чувствуя в нем опору.

Однажды мальчик пришел к своему старшему другу, как он называл Наполеона, в момент, когда тот сидел за столом в глубокой сосредоточенности, решая математическую задачу.

Луи знал, что будущий артиллерийский офицер придавал огромное значение математике и посвящал ей почти все время, в ущерб остальным занятиям.

Застыв на месте, мальчик молча стоял возле своего приятеля.

Молодой математик почувствовал присутствие Луи, но это не помешало ему еще глубже погрузиться в вычисления. Минут через десять он добился полного успеха.

Тут он повернулся к своему младшему товарищу, испытывая то удовлетворение, которое охватывает человека, одержавшего победу в области науки или в борьбе с силами природы.

Мальчик стоял бледный, стиснув зубы и сжав кулаки.

— Ну-ну! — воскликнул молодой Бонапарт. — Что стряслось?

— Дело в том, что Баланс, племянник директора, закатил мне пощечину.

— Вот как! — и Бонапарт рассмеялся. — И ты пришел ко мне просить, чтобы я ответил ему тем же?

Мальчик покачал головой.

— Нет, — ответил он, — я пришел к тебе потому, что хочу драться.

— С Балансом?

— Да.

— Но ведь Баланс тебя поколотит, дружок; он вчетверо сильнее.

— Потому-то я и не стану драться с ним так, как дерутся мальчишки, я хочу драться, как взрослые.

— Ну и ну!

— Это тебя удивляет? — спросил мальчик.

— Нет, — отвечал Бонапарт. — А какое ты избрал оружие?

— Шпаги.

— Но ведь только офицеры-инструкторы носят шпаги, а они ни за что вам их не дадут.

— Мы обойдемся без шпаг.

— Какое же будет у вас оружие?

Мальчик указал молодому математику на циркуль, с помощью которого тот делал свои чертежи.

— Дружок! — воскликнул Бонапарт. — Циркулем можно нанести прескверную рану.

— Тем лучше, — заявил Луи, — я его убью!

— А если он тебя убьет?

— Пусть лучше убьет — все равно я не стерплю пощечину!

Бонапарт больше не настаивал: он ценил всякое проявление мужества, и отвага юного товарища пришлась ему по нраву.

— Что ж, — согласился он, — пойду и скажу Балансу, что ты будешь с ним драться завтра.

— Почему завтра?

— У тебя остается ночь на размышления.

— А до завтрашнего дня Баланс будет считать меня трусом!

Луи покачал головой.

— Слишком долго ждать до завтра! И он направился к двери.

— Куда же ты идешь? — спросил Бонапарт.

— Пойду искать человека, который захочет стать моим другом.

— Так я тебе больше не друг?

— Ты мне больше не друг, потому что считаешь меня трусом!

— Хорошо, — сказал молодой человек, вставая.

— Ты пойдешь к нему?

— Пойду.

— Сейчас же?

— Сейчас.

— О! — воскликнул мальчик. — Прошу у тебя прощения, ты по-прежнему мой друг!

И он бросился ему на шею, заливаясь слезами. Он плакал в первый раз с той минуты, как получил пощечину.

Бонапарт отправился к Балансу и самым серьезным образом выполнил свою миссию.

Баланс был рослый семнадцатилетний юноша; он преждевременно развился физически, у него уже пробивались бородка и усики, так что ему можно было дать двадцать лет. Вдобавок ростом он был на голову выше оскорбленного им мальчика.

Баланс ответил Бонапарту, что Луи дергал его за косичку, как дергают шнурок звонка (в ту пору еще носили косички); он проделал это два раза, получил предупреждение и все-таки дернул в третий раз; тогда он, Баланс, расправился с мальчишкой.

Бонапарт передал приятелю ответ Баланса, но Луи возразил, что дернуть товарища за косичку — значит подразнить его, а закатить пощечину — значит нанести оскорбление.

Этот упрямый тринадцатилетний мальчик рассуждал логично, как тридцатилетний мужчина.

Современный Попилий снова отправился к Балансу и сообщил, что ему брошен вызов.

Юноша оказался в весьма затруднительном положении: он не мог драться на дуэли с мальчишкой, его подняли бы на смех; если бы он ранил Луи — это было бы чудовищно, если бы Луи его ранил — Баланс был бы опозорен на всю жизнь.

Луи упорно стоял на своем, и дело принимало серьезный оборот.

Тогда решили созвать совет старших, как поступали в экстренных случаях. Совет старших постановил, что взрослому не подобает драться на дуэли с малышом; но поскольку Луи настойчиво требует, чтобы его считали взрослым, то Баланс скажет ему перед лицом товарищей, что он очень сожалеет о своем поступке: он обошелся с Луи как с мальчишкой, но впредь будет относиться к нему как ко взрослому юноше.

Послали за Луи, который ожидал решения совета в комнате своего друга. Его привели во двор, где стояли кружком ученики, и поставили посередине.

Товарищи уже научили Баланса, как и что надо говорить; они долго обсуждали, в каких выражениях он должен изъясняться, чтобы не уронить достоинства старших в глазах младших. Когда появился Луи, Баланс заявил, что раскаивается в своем поступке: он обошелся с Луи как с мальчишкой, недооценив его ум и смелость; в заключение он попросил Луи извинить его горячность и пожать ему руку в знак того, что все позабыто.

Но Луи покачал головой.

— Как-то раз, — возразил он, — при мне мой отец — а ведь он полковник! — сказал, что тот, кто получит пощечину и не вызовет обидчика на дуэль, попросту трус. Как только я увижусь с отцом, я спрошу его, не трусливее ли тот, кто дал пощечину, а потом просит прощения, чем тот, кто ее получил.

Юноши переглянулись, но все, в том числе Бонапарт, высказались против дуэли, которая походила бы на убийство, и заявили мальчику, что он должен удовлетвориться извинением Баланса, поскольку все нашли это справедливым.

Луи удалился бледный от ярости: он обиделся на своего старшего Друга, считая всерьез, что тот не помог ему отстоять свою честь.

На другой день во время урока математики Луи проскользнул в класс старших и, когда Баланс выводил на доске какое-то доказательство, незаметно подобрался к нему, вскочил на табуретку, чтобы дотянуться до него, и дал ему пощечину в отместку за полученную накануне.

— Вот, — заявил он, — теперь мы квиты; вдобавок ты передо мной извинился, а я ни за что не стану просить у тебя прощения, будь спокоен!

Скандал был изрядный; сцена разыгралась в присутствии учителя, и тот был вынужден доложить об этом директору училища маркизу Тибурцию Балансу. Не зная, что предшествовало пощечине, полученной его племянником, Маркиз вызвал к себе преступника и после жестокого выговора объявил Луи, что тот исключен из училища и должен немедленно отправиться в Бурк, к своей матери.

Луи ответил, что через десять минут он уложит свои вещи и через четверть часа его уже не будет в училище.

О полученной им пощечине он умолчал.

Ответ показался маркизу крайне непочтительным; ему хотелось посадить дерзкого на неделю в карцер, но он не мог одновременно и выгнать, и отправить в карцер.

К мальчику приставили надзирателя, который должен был неотлучно находиться при нем и посадить его в дилижанс, направляющийся в Макон; г-жу де Монтревель предупредят, чтобы она встретила сына, когда прибудет дилижанс.

Бонапарт встретил мальчика, идущего в сопровождении надзирателя, и спросил Луи, чем тот заслужил такую почетную свиту.

— Я бы вам все рассказал, если бы вы были по-прежнему моим другом, — ответил Луи, — но вы больше мне не Друг, и какое вам дело до того, что со мной случилось: хорошее или дурное?

Бонапарт сделал знак надзирателю, и, пока Луи укладывал свои вещи, они успели поговорить за дверью.

Он узнал, что мальчик исключен из училища.

Мера была слишком крутой: исключение Луи повергло бы в отчаяние всю его семью и грозило его будущности.

Скорый на решения Бонапарт счел нужным добиться аудиенции у директора и тут же попросил надзирателя немного задержать Луи.

Бонапарт был прекрасным учеником, в училище его очень любили, маркиз Тибурций Баланс весьма уважал молодого корсиканца, и просьбу его немедленно исполнили.

Очутившись перед директором, Бонапарт изложил ему, как все было, и, отнюдь не обвиняя Баланса, постарался оправдать Луи.

— Вы мне поведали правду, сударь? — спросил директор.

— Спросите своего племянника, и вы увидите, что он скажет то же самое. Послали за Балансом. Он уже знал об исключении Луи и собирался сам рассказать дядюшке о происшедшем. Его рассказ во всем совпадал со словами Бонапарта.

— Хорошо, — сказал директор, — Луи не будет исключен, исключаетесь вы: в ваши годы уже можно уйти из училища.

Он вызвал звонком дежурного.

— Пусть мне принесут список вакансий на чин младшего лейтенанта.

В тот же день он попросил министра предоставить молодому Балансу должность младшего лейтенанта.

В тот же вечер Баланс уехал в свой полк. Он пришел проститься с Луи и едва ли не насильно поцеловал его, меж тем как Бонапарт держал мальчика за руки.

Луи скрепя сердце принял этот поцелуй.

— Сегодня уж так и быть, — заявил он, — но если мы когда-нибудь встретимся и у обоих на боку будет шпага…

Фразу довершил угрожающий жест.

Баланс уехал.

Десятого октября 1785 года Бонапарт был произведен в чин младшего лейтенанта; он был одним из пятидесяти восьми учеников Военного училища, получивших диплом, подписанный Людовиком XVI.

Одиннадцать лет спустя, 15 ноября 1796 года, Бонапарт, главнокомандующий армией, сражавшейся в Италии, брал приступом Аркольский мост. Предмостное укрепление защищали два полка хорватов с двумя пушками.

Видя, как под ураганным огнем редеют ряды его солдат, и чувствуя, что победа ускользает у него из рук, встревоженный замешательством самых храбрых, он вырвал трехцветное знамя из судорожно сжатой руки убитого солдата и устремился на мост с криком: «Солдаты, разве вы уже не те, что сражались при Лоди?» Но вот его опередил какой-то молодой лейтенант, закрывший его своим телом.

Это не понравилось Бонапарту: он желал быть впереди; ему хотелось бы даже пройти по мосту одному, если б это было возможно.

Он схватил юношу за полу мундира и оттащил его назад.

— Гражданин, — воскликнул он, — ты только лейтенант, а я главнокомандующий, мне быть впереди!

— Вы совершенно правы, — ответил лейтенант. И он последовал за Бонапартом.

Вечером, узнав, что две австрийских дивизии полностью разгромлены и взято две тысячи пленных, пересчитав захваченные пушки и знамена, Бонапарт вспомнил о молодом лейтенанте, которого он увидел перед собой в момент, когда ожидал увидеть смерть.

— Бертье, — сказал он, — прикажи моему адъютанту Балансу разыскать молодого лейтенанта-гренадера, с которым я сегодня имел дело на Аркольском мосту.

— Генерал, — в замешательстве пробормотал Бертье, — Баланс ранен…

— В самом деле, я не видел его сегодня. Ранен? Куда? Как? На поле битвы?

— Нет, генерал; вчера у него была серьезная ссора, и ему прокололи грудь шпагой.

Бонапарт нахмурился.

— Все знают, что я терпеть не могу дуэлей, — жизнь солдата принадлежит не ему, а Франции. Ну, так прикажи Мюирону.

— Он убит, генерал.

— В таком случае, Эллио.

— Тоже убит.

Бонапарт вынул из кармана платок и вытер пот, выступивший у него на лбу.

— Ну тогда прикажи кому угодно, но я хочу видеть этого лейтенанта.

Он не решался еще кого-нибудь назвать из опасения получить роковой ответ: «Он убит».

Через четверть часа молодого лейтенанта ввели в его палатку.

Лампа разливала тусклый свет.

— Подойдите, лейтенант, — сказал Бонапарт. Молодой человек сделал три шага и очутился в световом круге.

— Так это вы, — спросил Бонапарт, — сегодня утром хотели меня опередить?

— Дело в том, генерал, что я держал пари, — весело отвечал лейтенант. При звуке его голоса главнокомандующий вздрогнул.

— И вы проиграли его из-за меня?

— Может — да, а может — нет.

— А что это за пари?

— Что я сегодня же получу чин капитана.

— Вы выиграли.

— Благодарю, мой генерал!

И молодой человек рванулся было вперед, как бы желая пожать руку Бонапарту, но тут же подался назад.

На какую-то секунду свет лампы упал на его лицо, но за это мгновение главнокомандующий успел рассмотреть его черты, как уже раньше обратил внимание на его голос.

И лицо и голос были ему знакомы.

Он порылся в памяти, но память ничего не подсказывала ему.

— Я знаю вас, — произнес он.

— Очень возможно, генерал.

— Это не подлежит сомнению, вот только не могу вспомнить ваше имя.

— А вот вы, генерал, так прославились, что ваше имя никому не забыть.

— Кто же вы?

— Спросите Баланса, генерал.

У Бонапарта вырвался радостный возглас:

— Луи де Монтревель! И он распахнул объятия. Лейтенант бросился ему на шею.

— Хорошо, — сказал Бонапарт, — ты прослужишь неделю в новом чине, чтобы все привыкли видеть у тебя на плечах эполеты капитана, а потом станешь моим адъютантом вместо бедняги Мюирона. Идет?

— Обнимемся еще раз! — воскликнул Луи.

— Конечно! — радостно отвечал Бонапарт. Он не сразу выпустил Луи из объятий.

— Признайся, что это ты проколол шпагой Баланса? — спросил он.

— А как же, генерал, — отвечал новоиспеченный капитан и будущий адъютант, — я при вас это ему обещал: для солдата слово священно!

Через неделю капитан Монтревель стал адъютантом главнокомандующего, который заменил имя Луи, в те времена неблагозвучное, более подходящим именем Ролан. И молодой человек, не сожалея о том, что Людовик Святой уже больше не его патрон, принял имя племянника Карла Великого.

Ролан (никто уже не смел называть капитана Монтревеля его именем Луи с тех пор, как Бонапарт окрестил его Роланом) проделал с главнокомандующим Итальянскую кампанию и вернулся с ним в Париж после мира, заключенного в Кампо-Формио.

Когда было решено предпринять военную экспедицию в Египет, главнокомандующий одним из первых избрал Ролана для участия в этом бесполезном, но романтическом крестовом походе. Как раз в это время Ролан узнал о смерти отца. Бригадный генерал де Монтревель был убит на ]Рейне, меж тем как его сын сражался на Адидже и на Минчо. Получив отпуск, Ролан отправился к своей матери.

Госпожа де Монтревель, Амели и юный Эдуард жили на родине генерала, в трех четвертях льё от Бурка, в так называемых Черных Ключах, в прелестном доме, который называли замком; этот дом и несколько сот арпанов земли, приносившей от шести до восьми тысяч франков дохода, были единственным достоянием генерала.

Несчастная вдова была сильно опечалена отъездом Ролана в эту рискованную экспедицию: потеряв мужа, она страшилась потерять и сына; нежная и кроткая креолка не обладала суровым патриотизмом спартанских матерей.

Бонапарт, горячо любивший своего товарища по Военному училищу, позволил Ролану явиться к нему в Тулон в самый последний момент.

Но Ролан так боялся опоздать, что решил сократить время отпуска. Он расстался с матерью, дав ей обещание (которое, впрочем, не собирался исполнять) не рваться навстречу опасности, и приехал в Марсель за неделю до отплытия флота.

Мы вовсе не намереваемся описывать Египетскую кампанию подробней, чем Итальянскую. Сообщим лишь то, что поможет нам понять смысл описываемых событий и характер Ролана в различные моменты его развития.

Девятнадцатого мая 1798 года Бонапарт со своим штабом отплыл, взяв курс на восток. 15 июня мальтийские рыцари вручили ему ключи от крепости. 2 июля армия высадилась в Марабуте; в тот же день была взята Александрия; 25-го Бонапарт вступил в Каир, разбив мамлюков у Шебрахита и у пирамид.

Во всех этих переходах и сражениях Ролан оставался верен себе: был весел, отважен, остроумен, шутя переносил дневной палящий жар и ночные ледяные росы, с пылом героя или безумца бросался на сабли турок или под пули бедуинов.

Надо сказать, что во время сорокадневного плавания Ролан не отходил от переводчика Вентуры и, при своих блестящих способностях, если и не научился свободно говорить по-арабски, то изъясняться на языке врагов он мог.

И нередко случалось, что главнокомандующий, не желая прибегать к услугам постоянного переводчика, поручал Ролану вести переговоры с различными муфтиями, улемами и шейхами.

В ночь с 20 на 21 октября в Каире произошло восстание арабов. В пять часов утра в штабе узнали о гибели генерала

Дюпюи, заколотого копьем; в восемь часов, когда уже считали, что восстание подавлено, прибежал адъютант убитого генерала с известием, что бедуины, обитатели пустыни, хотят ворваться в город через Баб-эль-Наср, или ворота Победы.

В это время Бонапарт завтракал со своим адъютантом Сулковским, опасно раненным под Салихией и с трудом вставшим с постели.

Встревоженный Бонапарт забыл о тяжелом состоянии молодого поляка.

— Сулковский, — сказал он, — возьмите пятнадцать отборных солдат и узнайте, зачем сюда лезет этот сброд.

Сулковский встал.

— Генерал, — попросил Ролан, — поручите это мне: вы видите, что мой товарищ еле держится на ногах.

— Верно, — отвечал Бонапарт. — Ступай.

Ролан вышел из палатки, взял пятнадцать солдат и поскакал к воротам.

Но приказ был отдан Сулковскому, и тот во что бы то ни стало хотел его исполнить.

Он отправился, в свою очередь захватив пять или шесть человек, готовых к бою.

То ли в силу случайности, то ли потому, что Сулковский лучше Ролана знал улицы Каира, он прискакал к воротам Победы первым.

Через минуту-другую примчался Ролан и увидел, что арабы уводят с собой французского офицера, перебив всех его солдат.

Иной раз арабы, беспощадно убивавшие солдат, оставляли офицеров в живых, в надежде на выкуп.

Ролан сразу же узнал Сулковского, он указал на него саблей солдатам, и те галопом помчались на арабов.

Через какие-нибудь полчаса единственный уцелевший солдат явился в ставку главнокомандующего и сообщил, что Сулковский и Ролан убиты и с ними еще двадцать один человек.

Как мы уже говорили, Бонапарт любил Ролана как брата, как родного сына, не меньше, чем своего пасынка Эжена. Ему захотелось узнать подробности этого несчастья, и он стал расспрашивать солдата.

Тот видел, как арабы отрубили Сулковскому голову и привязали ее к луке седла.

Под Роланом была убита лошадь. Он высвободил ноги из стремян и некоторое время сражался пеший; но вскоре он исчез в толпе арабов, стрелявших в него чуть не в упор.

Бонапарт тяжело вздохнул, смахнул слезу, прошептал: «Еще один!» — и, казалось, перестал думать о Ролане.

Все же он осведомился, к какому племени принадлежали бедуины, убившие двух самых дорогих ему людей.

Выяснилось, что это одно из мятежных племен, которое обитало в селении, находящемся примерно в десяти льё от Каира.

Бонапарт подождал месяц, чтобы арабы поверили, что останутся безнаказанными, потом приказал одному из своих адъютантов, Круазье, окружить селение, разрушить хижины, отрубить головы всем мужчинам, положить эти головы в мешки, а всех оставшихся в живых, то есть женщин и детей, привести в Каир.

Круазье добросовестно исполнил приказание. Всех пленных женщин и детей привели в Каир, но среди них находился один араб, связанный и прикрученный к седлу.

— Почему оставили в живых этого араба? — спросил Бонапарт. — Я же велел обезглавить всех способных владеть оружием.

— Генерал, — отвечал Круазье, который с трудом выучил десяток-другой арабских слов, — когда я собирался снести голову этому человеку, мне показалось, что он предлагает обменять его на одного пленного француза. Я решил, что мы всегда успеем отрубить ему голову, и привез его сюда. Если я ошибся, эта церемония состоится здесь. Мы ничем не рискуем, если ее отложим.

Позвали переводчика Вентуру и стали допрашивать бедуина.

Араб рассказал следующее: он спас жизнь французскому офицеру, тяжело раненному у ворот Победы; этот офицер изъясняется по-арабски; по его словам, он адъютант генерала Бонапарта; араб отправил его к своему брату, врачу, лечащему бедуинов соседнего племени, там и находится сейчас пленник, и если его, араба, обещают оставить в живых, он напишет брату, чтобы пленника привезли в Каир.

Возможно, что араб придумал такую басню, чтобы выиграть время, но это вполне могло оказаться и правдой; во всяком случае, стоило подождать.

Араба посадили под стражу, ему предоставили талеба, который написал под его диктовку письмо, и араб приложил к бумаге свою печать; затем один каирский араб был послан вести переговоры.

В случае если посредник добьется успеха, бедуину сохранят жизнь, а посреднику отсыплют пятьсот пиастров.

Через три дня посредник вернулся и привез с собой Ролана.

Бонапарт надеялся на возвращение Ролана, но не смел этому верить. Его каменное сердце, казалось бы неподвластное печали, растаяло от радости! Он встретил Ролана с распростертыми объятиями, как в день, когда вновь свиделся с ним после долгой разлуки, и две слезы, как две жемчужины (Бонапарту редко случалось ронять слезы), скатились по его щекам.

Но — странное дело! — Ролан оставался сумрачным, хотя кругом все радовались его возвращению. Он подтвердил слова араба, заявил, что его необходимо освободить, но отказался рассказывать о том, как он был взят в плен бедуинами и как с ним обращался врач; о Сулковском же нечего было говорить: он был обезглавлен на его глазах.

Ролан вернулся к своим обязанностям адъютанта, но вскоре было замечено, что если раньше он был храбр, то теперь стал проявлять безумную отвагу; если раньше он искал славы, то теперь, казалось, рвался к смерти.

Но как это бывает с людьми, которые презирают сталь и огонь, огонь и сталь чудесным образом избегали его; впереди и позади Ролана со всех сторон падали люди, а он оставался стоять, неуязвимый, как гений войны.

Во время Сирийской кампании Бонапарт послал двух парламентеров с требованием, чтобы Джеззар-паша сдал крепость Сен-Жан-д'Акр. Ни один из них не вернулся: оба были обезглавлены.

Необходимо было послать третьего. Ролан вызвался пойти в крепость, упорно настаивал на своем, наконец добился разрешения главнокомандующего — и возвратился невредимым.

Во время осады крепости Сен-Жан-д'Акр он принимал участие во всех девятнадцати приступах; всякий раз видели, как он проникал в пролом стены. Он был одним из десяти храбрецов, ворвавшихся в Проклятую башню; девять человек там полегли, а он возвратился без единой царапины.

При отступлении Бонапарт приказал всем уцелевшим кавалеристам уступить своих коней раненым и больным; но никто не хотел выполнять приказ из боязни заразиться чумой.

Ролан посадил на своего коня зачумленных; трое от слабости свалились на землю; тогда он снова сел в седло и, здравый и невредимый, прискакал в Каир.

В жаркой битве под Абукиром он бросился в самую гущу врагов, пробился к паше, прорвав окружавшее его кольцо негров, и схватил пашу за бороду; тот выстрелил в него в упор из двух пистолетов; один дал осечку, пуля, вылетевшая из другого, скользнула у Ролана под мышкой и убила солдата позади него.

Когда Бонапарт принял решение возвратиться во Францию, Ролан первым узнал от него об этом. Всякий другой подпрыгнул бы от радости, но он, по-прежнему печальный и угрюмый, сказал:

— Я был бы рад, генерал, если бы мы остались в Египте: здесь у меня больше шансов умереть.

Но не последовать за главнокомандующим означало бы проявить неблагодарность, и Ролан отправился вместе с ним.

Во время морского перехода он оставался хмурым и безучастным. Недалеко от побережья Корсики обнаружили английский флот; только тогда Ролан, казалось, начал оживать.

Бонапарт заявил адмиралу Гантому, что они будут биться насмерть, и отдал приказ в случае поражения взорвать фрегат, но не сдаваться.

Однако они прошли незамеченными среди английского флота и 8 октября 1799 года высадились во Фрежюсе.

Каждому хотелось первым ступить на французскую землю; Ролан сошел с корабля последним.

Главнокомандующий как будто не замечал странностей Ролана, но на самом деле ничто не ускользало от его внимания. Он отправил Эжена Богарне, Бертье, Бурьенна, свою свиту, адъютантов по дороге, проходящей через Гап и Драгиньян.

А сам, взяв с собой одного Ролана, поехал инкогнито по дороге в Экс, чтобы увидеть собственными глазами, что творится на Юге.

В надежде, что свидание с родными благотворно подействует на молодого человека, оживит его, разгонит непонятную тоску, подтачивающую его сердце, Бонапарт по прибытии в Экс заявил, что покинет Ролана в Лионе и даст ему трехнедельный отпуск, желая вознаградить своего адъютанта и доставить приятный сюрприз его матери и сестре.

Ролан отвечал:

— Спасибо, генерал, сестра и матушка будут счастливы свидеться со мной.

Раньше Ролан ответил бы по-другому: «Спасибо, генерал, я буду счастлив увидеться с матушкой и сестрой».

Мы были свидетелями событий, разыгравшихся в Авиньоне; мы видели, с каким глубоким презрением к опасности, с каким горьким отвращением к жизни Ролан пошел на ужасную дуэль. Мы слышали, как он объяснил сэру Джону свою беспечность перед лицом смерти. Но сказал ли он ему правду? Соответствовало ли действительности это объяснение? Сэру Джону пришлось его принять: очевидно, Ролан не намеревался давать другого.

А теперь, как мы уже говорили, оба они спали или делали вид, что спят, в карете, которую пара почтовых лошадей мчала по дороге из Авиньона в Оранж.

VI. МОРГАН

Пусть читатели позволят нам ненадолго покинуть Ролана и сэра Джона, которые сейчас и физически, и морально чувствуют себя неплохо и не внушают нам опасения. Сосредоточим внимание на лице, которое только промелькнуло в нашем романе, но должно играть в нем важную роль.

Мы имеем в виду вооруженного человека в маске, который появился в столовой авиньонской гостиницы и вручил Жану Пико опечатанный мешок, по ошибке похищенный вместе с казенными деньгами.

Мы видели, что отважный грабитель, назвавший себя Морганом, прискакал в Авиньон верхом, в маске, среди бела дня. Перед тем как войти в гостиницу «Пале-Эгалите», он привязал у крыльца свою лошадь. Казалось, в папском и роялистском городе лошадь пользовалась такой же безопасностью, как и всадник; выйдя из гостиницы, он нашел ее на месте, отвязал, вскочил в седло, выехал из Ульских ворот, промчался бешеным галопом вдоль городских стен и скрылся из виду за поворотом дороги, ведущей в Лион.

Отъехав с четверть льё от Авиньона, он закутался в плащ, чтобы не видно было его оружия, потом, сняв маску, спрятал ее в седельную кобуру.

Сотрапезники, покинутые им в Авиньоне, были крайне заинтригованы и строили догадки: что за человек этот ужасный Морган, гроза Юга? Если бы они очутились на дороге из Авиньона в Бедаррид, они могли бы сами определить, соответствовала ли наружность грабителя его жуткой репутации.

Мы с уверенностью можем сказать, что они были бы чрезвычайно изумлены, увидев его черты, столь непохожие на образ, созданный их предвзятым воображением.

В самом деле, когда он снял маску на удивление изящной белой рукой, можно было увидеть лицо молодого человека лет двадцати пяти, которое правильностью черт и нежной прелестью напоминало женское.

Лишь одна особенность придавала этому лицу, по крайней мере в определенные моменты, выражение необычной твердости: это контраст между чудесными волнистыми белокурыми волосами, по тогдашней моде пышно зачесанными на лоб и на виски, и черными, как агат, глазами, бровями и ресницами.

В остальном его лицо, повторяем, было довольно женственным.

Маленькие уши чуть выглядывали из-под густых прядей, закрывавших виски (эту прическу щеголи того времени, «невероятные», называли «собачьими ушами»); нос был прямой, идеальных пропорций, рот немного велик, но на алых губах непрестанно играла улыбка, обнажавшая прекрасные зубы; тонко очерченный подбородок был подернут легкой синевой, говорившей о том, что, не будь он столь тщательно, совсем недавно выбрит, борода, в отличие от золотистого оттенка волос, была бы того же цвета, что брови, ресницы и глаза.

О росте и телосложении незнакомца можно было судить, когда он появился в столовой гостиницы: он был высок, строен, гибок и, должно быть, отличался не столько физической силой, сколько ловкостью и проворством.

В седле он держался свободно и твердо; чувствовалось, что это отменный наездник.

Перекинув полу плаща через плечо, спрятав маску в седельную кобуру, надвинув шляпу на глаза, всадник снова прибавил ходу, промчался галопом через Бедаррид и, достигнув первых домов Оранжа, въехал в ворота, тотчас же захлопнувшиеся за ним.

Во дворе его ожидал слуга, который схватил лошадь под уздцы.

Всадник спрыгнул на землю.

— Твой хозяин дома? — спросил он слугу.

— Нет, господин барон, — отвечал тот, — прошлой ночью ему пришлось отлучиться, и он мне велел, если вы, сударь, приедете и спросите его, сказать вам, что он уехал по делам общества.

— Хорошо, Батист. Я возвращаю его лошадь в неплохом виде, она лишь немного устала. Ее надо обтереть вином и два-три дня давать ячмень вместо овса; со вчерашнего утра она проделала около сорока льё.

— Вы довольны лошадью, господин барон?

— Очень доволен. Карета готова?

— Да, господин барон, она стоит под навесом; кучер пьет в кабачке с Жюльеном. Вы, сударь, приказали занять его чем-нибудь и не пускать сюда во двор, чтобы он не видел вас, когда вы приедете.

— Он думает, что повезет твоего хозяина?

— Да, господин барон. Вот паспорт хозяина, я ходил с ним на почту брать лошадей. Маркиз уехал в сторону Бордо с вашим паспортом, а вы, господин барон, с паспортом моего хозяина поедете в сторону Женевы, и наверняка получится такая путаница, что госпоже полиции, хоть у нее чрезвычайно ловкие руки, не так-то легко будет распутать этот клубок.

— Батист, отвяжи чемодан, что привязан к седлу, и дай его мне.

Слуга поспешил исполнить приказание, но чемодан был так тяжел, что Батист едва не выронил его из рук.

— Ну и ну! — воскликнул он, рассмеявшись. — Вы не изволили меня предупредить, сударь, что он такой тяжелый! Черт побери! Я вижу, господин барон, вы не теряли времени даром.

— Ты ошибаешься, Батист; я потерял немало времени и хочу уехать как можно скорей.

— Не угодно ли вам позавтракать, господин барон?

— Я бы охотно перекусил, но только очень быстро.

— Я не задержу вас, сударь; сейчас два часа дня, а завтрак ждет вас с десяти часов утра; хорошо, что это холодный завтрак.

Батист считал своим долгом в отсутствие хозяина оказать гостеприимство незнакомцу и хотел проводить его в столовую.

— Не надо, — сказал тот, — я знаю, как туда пройти. Займись каретой, пусть она стоит у самого подъезда, пусть дверца будет открыта, чтобы кучер не увидел меня, когда я буду выходить из дому. А вот этого хватит на оплату первого перегона.

И незнакомец, которого Батист величал бароном, передал ему пачку ассигнатов.

— Ах, сударь, — воскликнул слуга, — да здесь хватит на оплату до самого Лиона!

— Заплати только до Баланса; скажи, что я буду ночевать. Остальное возьми себе за труды: ты ведь будешь рассчитываться с кучером.

— Прикажете поставить чемодан в каретный ящик?

— Я сам поставлю его.

Взяв чемодан из рук слуги и не показывая виду, что ему тяжело нести, он направился в столовую; между тем Батист направился в соседний кабачок, по дороге расправляя и пересчитывая ассигнаты.

Незнакомец в самом деле хорошо знал расположение комнат; пройдя по коридору, он уверенно распахнул одну дверь, затем вторую и увидел перед собой изысканно сервированный стол.

Курица, две куропатки, холодная ветчина, сыры различных сортов, а на десерт великолепные фрукты и вино, в одном из графинов алое, как рубин, в другом — цвета топаза, — таков был завтрак, судя по прибору, приготовленный для одного человека, но столь обильный, что его вполне хватило бы на трех-четырех сотрапезников.

Очутившись в столовой, молодой человек первым делом направился к зеркалу, снял шляпу и, вынув из кармана гребень, привел в порядок волосы; затем он подошел к фаянсовому умывальнику, рядом с которым висело полотенце, и вымыл лицо и руки.

Как человек благовоспитанный, незнакомец тщательно проделал все это и уселся за стол.

За несколько минут он утолил аппетит, разыгравшийся от усталости и вполне естественный в его молодые годы, и, когда вошедший Батист сообщил, что карета подана, мигом вышел из-за стола.

Он надвинул шляпу на глаза, закутался в плащ, взял чемодан и направился к выходу. Батист поставил почтовую карету как можно ближе к крыльцу, и Морган, не замеченный возницей, вскочил в экипаж.

Батист захлопнул за ним дверцу и обратился к вознице в высоких сапогах:

— Вам уплачено за проезд сполна до Баланса, не так ли?

— Точно, сполна. Может, требуется расписка? — ответил, посмеиваясь, возница.

— Нет. Но мой хозяин господин маркиз де Рибье хочет, чтобы его не беспокоили до Баланса.

— Ладно, — отвечал кучер все тем же насмешливым тоном, — не будем беспокоить гражданина маркиза. Поехали! Но!

И он пустил лошадей вскачь, щелкая и яростно размахивая кнутом, как бы предупреждая других возниц и прохожих: «Эй! Берегись! Берегись, не то будет худо! Я везу человека, который хорошо платит и имеет право всех давить!»

Очутившись в карете, мнимый маркиз де Рибье открыл окошко, опустил занавески, поднял сиденье, поставил в ящик чемодан, затем закутался в плащ, уселся и, уверенный, что его не разбудят до Баланса, уснул так же, как завтракал, то есть со всем аппетитом молодости.

Дорогу от Оранжа до Баланса проделали за восемь часов. Незадолго до въезда в город наш путешественник проснулся. Осторожно приподняв занавеску, он увидел, что они проезжают через селение Пайас. Ночь была темная. Он поставил свои часы на бой, и они пробили одиннадцать.

Незнакомец решил, что не стоит засыпать, подсчитал, сколько ему нужно заплатить прогонных до Лиона, и приготовил деньги.

В Балансе, когда местный кучер подошел к своему товарищу, которого он должен был сменить, путешественник услышал, как тот сказал ему.

— Видать, он из бывших; но я везу его из Оранжа и могу поручиться за него: он платит по двадцать су прогонных, и его надобно везти как патриота.

— Хорошо, — отвечал возница из Баланса, — так и будет сделано. Путешественник решил, что пришло время вмешаться в разговор, и приподнял занавеску.

— Ты только воздашь мне должное! — воскликнул он. — Патриот! Черт возьми! Я горжусь тем, что я патриот, да еще самого первого сорта! И в доказательство этого — вот возьми и выпей за здоровье Республики!

И он протянул стофранковый ассигнат вознице, который поручился за него товарищу.

Заметив, что новый возница с вожделением смотрит на бумажку, он сказал:

— А вот и тебе такая же, если ты тоже поручишься за меня.

— О! Будьте спокойны, гражданин, — отвечал кучер, — отсюда и до самого Лиона у нас будет один пароль: «Во весь опор!»

— И вот тебе вперед плата за шестнадцать перегонов, в том числе двойная плата за въезд. Я плачу двадцать су прогонных. Договаривайтесь между собой.

Кучер вскочил на коня и помчался галопом.

В Лионе, около четырех часов дня, меняли лошадей.

Пока их перепрягали, человек, одетый как посыльный, с крючьями за спиной, сидевший на каменной тумбе, встал, подошел к карете и сказал шепотом несколько слов молодому соратнику Иегу; тот выразил крайнее удивление.

— А ты в этом уверен? — спросил посыльного Морган.

— Да я же тебе говорю, что видел его, видел собственными глазами!

— Значит, я могу сообщить нашим друзьям эту новость как нечто вполне достоверное?

— Можешь. Только торопись!

— Что, в Серва предупреждены?

— Да. Между Серва и Сю ты найдешь готового коня.

Подошел кучер. Молодой человек на прощание обменялся взглядом с посыльным, и тот стал быстро удаляться, как будто относил спешное письмо.

— По какой дороге поедем, гражданин? — спросил возница.

— По дороге на Бурк. Я должен быть в Серва в девять часов вечера. Плачу тридцать су прогонных.

— Четырнадцать льё за пять часов — трудновато! Но все-таки можно поспеть.

— Ты успеешь?

— Постараюсь.

И возница пустил лошадей вскачь.

В девять вечера, с боем часов, они въехали в Серва.

— Получишь экю в шесть ливров, только не меняй лошадей и довези меня до половины дороги на Сю! — крикнул в окошко вознице молодой человек.

— Идет! — отозвался кучер.

И карета, не останавливаясь, пронеслась мимо почты.

Проехав около одной восьмой льё от Серва, Морган велел убавить ходу, высунулся из окошка, сложил ладони и крикнул, подражая филину. Как видно, он подражал так удачно, что из соседнего леса ему тут же ответил филин.

— Здесь! — крикнул Морган.

Возница остановил лошадей.

— Если здесь, то дальше не поедем.

Молодой человек взял чемодан, открыл дверцу, вышел из кареты и сказал, подойдя к вознице:

— Вот тебе обещанный экю в шесть ливров. Возница взял экю, вставил его себе в глазную впадину, как в наши дни франт вставляет монокль.

Морган сообразил, что пантомима имеет смысл.

— Ну, что это значит?

— Это значит, — сказал кучер, — что одним глазом я все-таки вижу.

— Понимаю, — засмеялся молодой человек, — и если я закрою тебе другой глаз…

— Черт подери! Тогда я ничего не увижу.

— Вот чудак! По-твоему, лучше быть слепым, чем одноглазым! Впрочем, о вкусах не спорят. Держи!

И он протянул вознице второй экю.

Тот вставил монету в другой глаз, повернул лошадей и поехал в сторону Серва.

Соратник Иегу подождал, пока экипаж скрылся в темноте, и, поднеся к губам ключ, издал протяжный дрожащий звук, похожий на свист, каким надсмотрщик созывает рабочих.

В ответ раздался такой же свист.

И в тот же миг он увидел, как из лесу выехал всадник и поскакал к нему галопом.

Морган снова надел маску.

— Во имя кого вы прибыли? — спросил всадник, чье лицо нельзя было разглядеть под полями огромной шляпы.

— Во имя пророка Елисея, — ответил молодой человек в маске.

— Значит, я ожидаю именно вас. И всадник спрыгнул с коня.

— Ты кто, пророк или ученик? — спросил Морган.

— Я ученик, — ответил вновь прибывший.

— А где твой учитель?

— Вы его застанете в Сейонском монастыре.

— Ты знаешь, сколько братьев собралось сегодня вечером?

— Двенадцать.

— Хорошо. Если ты встретишь еще кого-нибудь из наших, отправь его на собрание.

Назвавший себя учеником поклонился в знак послушания, помог Моргану привязать чемодан к седлу и, пока тот садился в седло, держал лошадь под уздцы.

Не успев даже продеть вторую ногу в стремя, Морган пришпорил коня, вырвал узду из рук ученика, и помчался галопом.

Справа от дороги простирался Сейонский лес — море мрака, колыхавшееся и стонавшее под ночным ветром.

Миновав Сю и проехав еще четверть льё, всадник свернул с дороги и двинулся прямо в лес, который, казалось, надвигался на него.

Повинуясь опытному наезднику, лошадь без колебаний вошла в чащу.

Через десять минут Морган выехал с другой стороны леса. В ста шагах перед ним вставало что-то темное, похожее на одинокий холм. Это было массивное здание под сенью нескольких вековых деревьев.

Всадник остановился у ворот, над которыми стояли три статуи — Пресвятой Девы, нашего Спасителя Иисуса Христа и святого Иоанна Крестителя. Статуя Мадонны стояла посередине, выше остальных.

Таинственный путешественник прибыл к цели своего пути — к Сейонскому монастырю.

Сейонский картезианский монастырь, двадцать второй монастырь ордена, был основан в 1178 году.

В 1672 году на месте старого здания построили новое. Развалины его уцелели до наших дней.

Сохранился фасад, украшенный тремя статуями (тот самый, у которого, как мы сказали, остановился таинственный путешественник), и небольшая часовня, вход в которую находится справа под воротами.

Сейчас там живет крестьянин с женой и двумя детьми; они превратили этот старинный монастырь в ферму.

В 1791 году картезианские монахи были изгнаны из монастыря; в 1792 году обитель и ее угодья поступили в продажу как церковные владения.

Под угодьями мы разумеем парк, примыкающий к монастырским строениям, и прекрасный лес, что и теперь носит название Сейонского.

Но в Бурке, в этом роялистском городе, где так сильна была религия, никто не хотел губить свою душу, покупая имущество, еще недавно принадлежавшее достойным монахам, которых все высоко чтили. В результате монастырь, парки, лес в качестве национальных имуществ стали собственностью Республики, то есть никому не принадлежали и были заброшены, ибо Республика все эти семь лет была поглощена другими делами и не могла подновлять строения, поддерживать фруктовый сад и производить регулярную вырубку леса.

Итак, уже семь лет, как монастырь пребывал в полном запустении, и любопытный глаз сквозь замочную скважину мог увидеть двор, где между камнями пробивалась трава, и захваченный сорняками фруктовый сад. Лес также сплошь зарос кустарником; в ту пору только одна дорога и две-три тропинки прорезали чащу, и она казалась непроходимой.

В лесу, в одной восьмой льё от обители, находился так называемый дом послушников — здание, принадлежавшее монастырю. Предоставленный самому себе, лес бурно разрастался, покров листвы облек строение, и его уже нельзя было разглядеть в море зелени.

Об этих двух зданиях ходили самые фантастические слухи: говорили, что там бродят привидения, невидимые днем и наводящие страх ночью. Дровосеки и запоздалые крестьяне, которые порой посещали принадлежавший Республике лес по праву пользования, предоставленному городу Бурку еще во времена картезианцев, уверяли, что видели сквозь щели запертых ставен, как по коридорам и лестницам пробегали огоньки, и ясно слышали, как бряцали цепи, ударяясь о камни пола и мощеного двора монастыря. Вольнодумцы отрицали все это. Но в привидения верили два сорта людей, которые, соответственно своим убеждениям и верованиям, давали различные объяснения зловещим звукам и таинственным ночным огням. Патриоты полагали, что это души злополучных монахов, которых правившие монастырями тираны заточили в душные и сырые «in pace» note 10, возвращаются на землю и молят небеса покарать их мучителей, влача после смерти цепи, какими были отягощены при жизни. Роялисты же уверяли, что это орудует сам дьявол: обнаружив, что монастырь опустел и можно не страшиться почтенных монахов с кропилом в руках, он преспокойно приходит повеселиться в обитель, к стенам которой в былое время не дерзнул бы прикоснуться и кончиком своего когтя. Впрочем, вопрос так и остался открытым, ибо никто из людей, отрицавших или признавших существование привидений (и сторонников версии о душах замученных монахов, и толковавших о шабаше Вельзевула), ни за что не отважились бы приблизиться к монастырю в темноте, в торжественные ночные часы, чтобы увидеть его собственными глазами и на другой день всем сообщить, безлюден монастырь или там бродят привидения, и какие именно.

Но, без сомнения, все эти слухи, вздорные или на чем-то основанные, не оказывали ни малейшего воздействия на таинственного всадника, ибо, хотя в Бурке уже пробило девять и было совсем темно, он, как мы уже сказали, подъехал к воротам заброшенного монастыря, вынул, не сходя с коня, из седельной кобуры пистолет и трижды постучал рукояткой в ворота, медленно, раздельно, как это делают масоны.

И стал прислушиваться.

На минуту Моргану показалось, что в монастыре нет никакого сборища, ибо, как он ни всматривался, как ни напрягал слух, ему не удавалось уловить ни единого проблеска света, ни единого шороха.

Но вот ему послышалось, что кто-то, осторожно ступая по двору, приближается к воротам.

Он снова трижды, столь же размерено, постучал пистолетом.

— Кто стучит? — послышался голос.

— Тот, что прибыл от имени Елисея, — ответил путешественник.

— Какому царю должны повиноваться сыны Исаака?

— Иегу.

— Какой дом они должны искоренить?

— Дом Ахава.

— Вы пророк или ученик?

— Я пророк.

— Тогда добро пожаловать в дом Господень!

Тотчас же отодвинулся засов, заскрежетали ржавые петли; одна створка ворот тихонько отворилась и снова захлопнулась, когда всадник въехал под темный свод.

Человек, так медленно отворявший ворота и так быстро их захлопнувший, был в длинном белом одеянии картезианских монахов, и лица его нельзя было различить под капюшоном.

VII. СЕЙОНСКИЙ КАРТЕЗИАНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

Подобно первому члену братства, встретившемуся на пути в Сю тому, кто назвал себя пророком, монах, отворивший ему ворота, несомненно, занимал в сообществе лишь второстепенное место, ибо он, как простой конюх, услужливо держал лошадь под уздцы, пока всадник спешивался.

Тот отвязал чемодан, вынул пистолеты из седельных кобур, засунул их за пояс и твердым тоном обратился к монаху:

— Я думал, что братья уже собрались на совещание.

— И правда собрались, — ответил монах.

— Где же?

— В доме послушников. Последние дни замечено, что вокруг монастыря бродят какие-то подозрительные фигуры, и нам был отдан приказ соблюдать величайшую осторожность.

Молодой человек пожал плечами, показывая, что находит эти предосторожности излишними, и сказал все тем же властным тоном:

— Пусть отведут лошадь в конюшню, а вы проводите меня на совещание. Монах позвал другого брата, вручил ему поводья, а сам взял факел, зажег его, поднес к лампе, горевшей в часовенке, что и сейчас виднеется направо от входа, и пошел впереди Моргана.

Пройдя по монастырю, он сделал несколько шагов по саду, отворил дверь, ведущую в цитерну, пропустил вперед Моргана, тщательно запер за собой дверь, потом столкнул с места большой камень, который как бы случайно валялся там, и, схватив находившийся под ним железное кольцо, поднял плиту, закрывавшую вход в подземелье, куда вела лестница.

Спустившись, они очутились в сводчатом подземном коридоре, где могли пройти рядом лишь два человека.

Через несколько минут они увидели перед собой решетчатую дверь. Монах вынул из складок своего одеяния ключ, отворил дверь и, едва они вошли, запер.

— Как прикажете доложить о вас? — спросил он.

— Как о брате Моргане.

— Подождите здесь, я вернусь через пять минут.

Молодой человек небрежно кивнул головой, как бы говоря, что ему хорошо знакомы эти предосторожности и церемонии.

Потом уселся на могильную плиту (он находился в монастырской усыпальнице) и стал ждать.

Не прошло и пяти минут, как монах вернулся.

— Следуйте за мной, — сказал он. — Братья очень рады вашему приходу. Они боялись, что с вами стряслась беда.

Через несколько мгновений он ввел Моргана в зал совещаний. Двенадцать монахов ожидали его, опустив на глаза капюшоны. Как только дверь за братом-прислужником закрылась, Морган снял маску и одновременно все монахи откинули назад капюшоны, открывая свои лица.

Трудно себе представить столь блестящее собрание красивых, веселых молодых людей.

Только двое или трое из этих странных монахов достигли сорокалетнего возраста.

Все руки потянулись к Моргану, несколько человек расцеловали его.

— Клянусь честью, — воскликнул один из них, — у нас камень с сердца свалился! Ведь мы думали, что тебя уже нет в живых или что ты попал в плен!

— Что я мог умереть, Амье, допускаю, но сдаться в плен — никогда! Так и знай, гражданин, — так пока еще говорят, но, надеюсь, скоро перестанут! Надо сказать, что все обошлось превосходно, и мы обменялись трогательными любезностями. Как только кондуктор увидел нас, он велел вознице остановить лошадей; помнится, он даже добавил: «Я уж знаю, что это такое». — «Ну, если вы знаете, милейший, — заметил я, — не буду тратить время на объяснения». — «Казенные деньги?» — спросил он. «Вот именно», — отвечал я. Увидев, что в дилижансе поднялся переполох, я обратился к кондуктору: «Погодите, друг мой, прежде всего спуститесь вниз и сообщите этим господам, а главное — дамам, что мы люди порядочные и никто их не тронет; конечно, я имею в виду дам: мы увидим только тех, которые высунут голову из окошка». Одна все-таки отважилась выглянуть; честное слово, она была прехорошенькая!.. Я послал ей воздушный поцелуй, она вскрикнула и спряталась в дилижансе, точь-в-точь как Галатея, но, поскольку там не было вётел, я не стал ее преследовать. Тем временем кондуктор судорожно рылся в ящике и впопыхах вместе с казенными деньгами передал мне двести луидоров, принадлежавших какому-то бедняге, виноторговцу из Бордо.

— Фу ты, черт! — воскликнул тот, кого рассказчик назвал Амье (вероятно, это была боевая кличка, как и имя Морган). — Какая досада! Ты знаешь, что эта изобретательная Директория организует шайки проходимцев, которые грабят направо и налево, прикрываясь нашим именем, и все это делается для того, чтобы нас считали охотниками за кошельками, то есть попросту бандитами.

— Погодите, — остановил его Морган, — я задержался как раз из-за этого. В Лионе до меня дошли такие слухи. Я проехал полдороги до Баланса, когда мне попался на глаза мешок с деньгами и я обнаружил досадную ошибку. Это не стоило труда, потому что на опечатанном мешке было написано: «Жан Пико, виноторговец из Фронсака, близ Бордо». Можно подумать, что чудак предвидел такой случай.

— И ты отослал ему деньги?

— Больше того: я их ему отвез.

— Во Фронсак?

— О нет, в Авиньон. Мне пришло в голову, что такой дотошный малый наверняка остановится в первом же крупном городе, чтобы разузнать о судьбе своих двухсот луидоров. И я не ошибся: я спросил в гостинице, знают ли там гражданина Жана Пико, и мне ответили, что не только знают, но что он сейчас обедает за табльдотом. Я вхожу в столовую. Вы, конечно, догадываетесь, что за столом говорили об ограблении дилижанса. Можете себе представить, какой эффект произвело мое появление! Такой потрясающей развязки не видали и в античном театре, когда бог спускался с небес в машине. Я спрашиваю, кого из сотрапезников зовут Жаном Пико. Носитель сего благородного и благозвучного имени откликается. Я кладу перед ним эти двести луидоров и прошу его извинить Соратников Иегу за причиненное беспокойство. Обменявшись дружеским кивком с де Баржолем и вежливым поклоном с аббатом де Рианом, которые сидели за столом, я прощаюсь с почтенной компанией и выхожу. Как видите, пустое дело, но оно заняло добрых пятнадцать часов, отсюда и моя задержка. Я решил: пусть уж лучше я опоздаю, но надо положить конец ложным слухам, что распускают про нас! Правильно ли я поступил, господа?

Собрание разразилось криками «браво!».

— Но все же, — заметил один из присутствующих, — я нахожу, что вы поступили неосторожно; разве можно было вам самому относить деньги гражданину Жану Пико?

— Дорогой полковник, — возразил Морган, — есть одна итальянская пословица, которая так звучит по-французски: «Кто хочет — сам идет, кто не хочет — другого пошлет». Я захотел — и отправился сам.

— Имейте в виду, что если вас угораздит попасть в лапы Директории, то этот молодец не подумает вас отблагодарить, он сразу же узнает вас, и в результате его благодарности вам отсекут голову.

— О! Я не боюсь этого!

— А почему бы ему вас не узнать?

— Неужели вы думаете, что я совершаю свои вылазки с поднятым забралом? Честное слово, дорогой полковник, вы меня принимаете за простака. Снимать маску можно в обществе друзей. Но когда имеешь дело с чужими — упаси Бог! По-моему, у нас во Франции сейчас карнавал в полном разгаре! Почему бы мне не выступить в роли Абеллино или Карла Моора, когда господа Гойе, Сиейес, Роже Дюко, Мулен и Баррас изображают королей Франции?

— И вы появились в городе в маске?

— В городе, в гостинице, в столовой. Правда, хотя лицо у меня было закрыто, мой пояс сразу бросался в глаза, а он, как видите, недурно украшен!

Молодой человек распахнул плащ, и все увидели за поясом четыре пистолета и подвешенный к нему короткий охотничий нож.

Морган добавил с характерной для него веселой беспечностью:

— Не правда ли, у меня был свирепый вид? Вероятно, им со страху померещилось, что это покойный Мандрен спустился с гор Савойи. Между прочим, вот шестьдесят тысяч франков, принадлежавших ее высочеству Директории!

Молодой человек презрительно двинул ногой лежавший на полу чемодан, и тот обиженно отозвался металлическим звуком, обнаруживающим присутствие золота.

Потом он уселся среди своих друзей, внимательно слушавших его рассказ.

Один из монахов наклонился и поднял чемодан.

— Сколько угодно презирайте золото, дорогой Морган, если это не мешает вам захватывать его, но я знаю храбрецов, которые жаждут получить эти презренные шестьдесят тысяч франков, как заблудившийся в пустыне караван жаждет найти спасительный глоток воды.

— Вы имеете в виду наших вандейских друзей? — спросил Морган. — Бог с ними! Эти эгоисты сражаются. Они избрали себе розы, а нам оставили шипы. А разве они ничего не получают из Англии?

— О да, — весело ответил один из монахов, — в Кибероне они получили пули и картечь.

— Я имею в виду Англию, а не англичан.

— От нее — ни гроша.

— Но мне думается, — сказал один из монахов, видно самый осмотрительный, — что наши принцы могли бы прислать хоть немного золота тем, кто проливает кровь за дела монархии! Неужели они не боятся, что в конце концов Вандее надоест проявлять преданность, за которую она до сих пор, насколько я знаю, не видела даже благодарности?

— Вандейцы, милый друг, — возразил Морган, — народ великодушный, и будьте спокойны, им не надоест! К тому же чего бы стоила преданность, если бы она не встречала неблагодарности? Преданность, за которую платят благодарностью, уже не преданность. Она получает награду, и происходит простой обмен. Будем же всегда верны, будем от всей души проявлять преданность, господа, станем молить Небо, чтобы оно внушило неблагодарность тем, за кого мы жертвуем жизнью, и, поверьте мне, мы сыграем благороднейшую роль в истории гражданских войн!

Не успел Морган сформулировать эту аксиому рыцарского кодекса и высказать вполне исполнимое пожелание, как в дверь, через которую он вышел, три раза постучали раздельно, на масонский лад.

— Господа, — приказал монах, вероятно исполнявший роль председателя, — живо капюшоны и маски! Мы не знаем, кто это к нам пришел.

VIII. КАКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ НАХОДИЛИ ДЕНЬГИ ДИРЕКТОРИИ

Все немедленно повиновались: монахи опустили капюшоны, Морган надел маску.

— Войдите! — сказал председатель.

Дверь отворилась, и на пороге появился брат-прислужник.

— Посланец генерала Жоржа Кадудаля просит ввести его в собрание, — доложил он.

— Он ответил на три установленных вопроса?

— Слово в слово.

— Так введите его!

Брат-прислужник вышел и минуты через две вернулся в сопровождении одетого по-крестьянски мужчины, с большой круглой головой и густой рыжей шевелюрой, — типичного бретонца.

Он вошел в круг сидящих монахов без малейшего смущения и остановился, вглядываясь поочередно в каждого их них, ожидая, когда же заговорит хоть одна из двенадцати неподвижных статуй.

Но вот председатель обратился к нему:

— От чьего имени ты пришел?

— Тот, кто меня послал, — ответил крестьянин, — наказал мне, если меня спросят, сказать, что я пришел от имени Иегу.

— Ты должен сообщить нам нечто на словах или принес письменное послание?

— Я должен ответить на вопросы, которые вы будете мне задавать, и обменять клочок бумаги на деньги.

— Хорошо. Начнем с вопросов: что сейчас поделывают наши вандейские братья?

— Они сложили оружие; но скажите только слово, и они опять возьмутся за него.

— А почему они сложили оружие?

— Они получили приказание его величества Людовика Восемнадцатого.

— Мы слышали о воззвании, написанном рукой самого короля.

— Вот вам его копия.

И крестьянин протянул бумагу председателю. Тот развернул ее и прочел вслух:

«Война способна только вызвать ненависть к королевской власти и страх перед ней. Монарх, вновь воссевший на трон после кровавых битв, никогда не будет любим. Итак, надлежит прекратить кровавую борьбу и довериться общественному мнению, которое возымеет силу и вновь признает спасительные устои. Лозунг «Бог и король!» скоро станет призывом для французов. Да соединятся рассеянные по всей стране роялисты в единое могучее целое! Надлежит предоставить сражающуюся Вандею ее горькой участи и вступить на мирную и разумную стезю. Роялисты Запада уже сделали свое дело, пришло время опереться на роялистов Парижа, которые уже все приготовили для близящейся реставрации».

Председатель поднял голову, встретился глазами с Морганом, и из-под капюшона сверкнул его взор.

— Брат мой, — проговорил он, — вот и сбылось только что высказанное тобой пожелание: роялисты Вандеи и Юга докажут свою бескорыстную преданность!

И он стал дочитывать воззвание:

«Евреи распяли своего царя, и с тех пор они блуждают по всему свету. Французы гильотинировали своего короля, и они будут рассеяны по лицу земли.

Дано в Бланкенбурге 25 августа 1799 года, в день наших именин, в шестой год царствования нашего.

Подписано: Людовик».

Молодые люди переглянулись.

— Quos vult perdere Jupiter dementat! note 11 — воскликнул Морган.

— Да, — согласился председатель, — но когда те, кого Юпитер хочет погубить, олицетворяют собой возвышенный принцип, надобно их защищать не только от Юпитера, но и от них самих! Когда на Аякса обрушились гром и молнии, он уцепился за утес и вскричал, грозя небу кулаком: «Я спасусь наперекор богам!»

Потом он повернулся к посланцу Кадудаля:

— А как откликнулся на это воззвание твой генерал?

— Да, пожалуй, так же как и вы. Он наказал мне разыскать вас и спросить, решитесь ли вы держаться наперекор всему на свете, наперекор самому королю!

— Черт возьми! — вырвалось у Моргана.

— Мы уже решились! — ответил председатель.

— Ну, значит, все хорошо, — сказал крестьянин. — Вот настоящие имена наших новых вождей, а вот их боевые прозвища. Генерал советует вам в письмах обходиться одними прозвищами. Так он делает, когда заходит речь о вас.

— Есть у тебя список? — спросил председатель.

— Нет. Меня могли арестовать и захватить его. Пишите, я буду вам говорить.

Председатель сел за стол, взял перо и под диктовку ван-дейского крестьянина написал следующие имена:

«Жорж Кадудаль — Иегу, или Круглоголовый; Жозеф Кадудаль — Иуда Маккавей; Лаэ Сент-Илер — Давид; Бюрбан-Малабри — Удалец; Пульпике — Королевская Резня; Бонфис — Сокрушитель; Данферне — Шпора; Дюшейла — Корона; Дюпарк — Грозный; Ларош — Митридат; Пюисей — Белокурый Жан».

— Вот они, преемники таких героев, как Шарет, Стофле, Кателино, Боншан, д'Эльбе, де Ларошжаклен и Лескюр! — воскликнул один из братьев.

Бретонец повернулся к нему:

— Если они дадут себя ухлопать, как те, что были до них, то какой будет от них толк?

— Хорошо сказано, — заметил Морган. — Итак…

— Итак, как только наш генерал получит ваш ответ он, снова возьмется за оружие.

— А если бы мы дали отрицательный ответ? — послышался голос.

— Тем хуже для вас! — усмехнулся крестьянин. — Как бы то ни было, восстание назначено на двадцатое октября.

— Ну что ж, — произнес председатель, — благодаря нам генерал сможет уплатить жалованье своему войску за первый месяц. Где у тебя расписка?

— Вот она, — отвечал крестьянин, вынимая из кармана листок бумаги, на котором значилось следующее:

«Получена от наших южных и восточных братьев на нужды и на благо общего дела сумма в…

Жорж Кадудаль, главнокомандующий роялистской армией Бретани».

Оставалось только заполнить пробел.

— Ты умеешь писать? — спросил председатель.

— Уж несколько слов нацарапаю.

— Ну, так пиши: «Сто тысяч франков».

Бретонец написал, потом протянул листок председателю:

— Вот вам расписка, — сказал он, — а где деньги?

— Наклонись и подними мешок, который у твоих ног, там шестьдесят тысяч франков.

Потом председатель обратился к одному из монахов:

— Монбар, где остальные сорок тысяч?

Монах открыл шкаф, вынул оттуда мешок, немного поменьше привезенного Морганом, но тоже достаточно внушительный.

— Вот сумма полностью, — заявил монах.

— Теперь, мой друг, — проговорил председатель, — поешь и отдохни, а завтра — в путь!

— Меня там ждут не дождутся, — возразил вандеец, — я поем и посплю в седле. Прощайте, господа! Храни вас Бог!

И он направился к выходу.

— Постой, — окликнул его Морган. Посланец Кадудаля остановился.

— Еще одна новость! — продолжал Морган. — Передай генералу Кадудалю, что генерал Бонапарт покинул Египетскую армию, третьего дня он высадился во Фрежюсе и через три дня будет в Париже. Моя новость стоит твоих новостей! Что скажешь?

— Не может быть! — воскликнули в один голос монахи.

— А между тем это сущая правда, господа; я узнал от нашего друга Лепретра, он сам видел, как Бонапарт на час раньше меня менял лошадей в Лионе.

— Что собирается он делать во Франции? — раздалось несколько голосов.

— Рано или поздно мы узнаем, — отвечал Морган. — Едва ли он возвратится в Париж, чтобы сохранять там инкогнито.

— Не теряй ни минуты, поспеши сообщить эту новость нашим западным братьям! — обратился председатель к вандейскому крестьянину. — Я только что тебя задерживал, а теперь говорю тебе: «Ступай!»

Крестьянин поклонился и вышел. Когда дверь за ним закрылась, председатель произнес:

— Господа, брат Морган сообщил нам такую важную новость, что я предлагаю принять одну чрезвычайную меру.

— Какую? — в один голос спросили Соратники Иегу.

— Пусть один из нас, кому выпадет жребий, отправится в Париж и, пользуясь шифром, сообщает нам обо всем, что там будет происходить.

— Принято! — отвечали все.

— В таком случае, — продолжал председатель, — пусть каждый напишет свое имя на клочке бумаги, мы положим все бумажки в шляпу, и тот, чье имя будет вынуто, немедленно поедет в Париж.

Молодые люди в единодушном порыве подошли к столу, написали свои имена на квадратных листках, свернули их в трубочки и положили в шляпу.

Самый юный должен был стать вестником судьбы. Он вынул одну из бумажек и передал председателю; тот развернул ее.

— Морган, — прочел председатель.

— Жду ваших распоряжений, — произнес молодой человек.

— Помните, — сказал председатель, и его голос как-то особенно торжественно прозвучал под монастырскими сводами, — что ваше имя барон де Сент-Эрмин, что ваш отец был гильотинирован на площади Революции, а ваш брат убит в армии принца Конде. Внимайте голосу чести! Вот мои распоряжения!

— А еще что? — продолжал Морган.

— Что еще? — ответил председатель. — Мы всецело полагаемся на вас как на убежденного роялиста и на вашу верность!

— Тогда, друзья мои, позвольте мне немедленно проститься с вами. Я хочу еще до рассвета быть на пути в Париж, а мне необходимо кое-кого навестить до отъезда.

— Поезжай! — воскликнул председатель, заключая его в объятья. — Целую тебя от имени всех братьев! Другому я посоветовал бы: «Будь смел, тверд, решителен!» А тебе скажу: «Будь осторожен!»

Молодой человек принял братский поцелуй, поклонился с улыбкой всем друзьям, пожал руки, тянувшиеся к нему справа и слева, закутался в плащ, надвинул шляпу на брови и вышел.

IX. РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

Можно было предвидеть, что Морган вскоре уедет, поэтому его коня тщательно вымыли, вытерли досуха соломой, задали ему двойную порцию овса, оседлали и взнуздали.

Как только привели коня, молодой человек вскочил в седло.

Ворота мигом, точно по волшебству, распахнулись; конь весело заржал и устремился вперед, словно позабыв о предыдущей скачке.

Выехав за ворота монастыря, Морган несколько мгновений колебался, не зная, в какую сторону ему двинуться. Но вот он повернул направо и поехал по тропинке, что ведет из Бурка в Сейон, потом снова взял направо, пересек лужайку, небольшой лес, встретившийся ему на пути, и выехал на большую дорогу, ведущую в Пон-д'Эн; проскакав по ней около полульё, он остановился перед группой домов, которые в наше время называют Сторожевым Постом.

На одном из домиков вместо вывески над дверью был прибит пучок ветвей остролиста; это был сельский постоялый двор, где пешеходы утоляли жажду во время краткого отдыха и набирались сил для продолжения долгого и утомительного пути.

Подъехав к домику, Морган, как и у ворот монастыря, вынул из седельной кобуры пистолет и постучал в дверь рукояткой как молотком. Но обитатели скромного постоялого двора, по всей вероятности, не участвовали в заговоре, и всаднику пришлось подождать несколько минут, пока на его призыв откликнулись.

Наконец во дворе послышались тяжелые шаги: это шел конюх, обутый в сабо. Скрипнули, приотворившись ворота. Но, увидев перед собой всадника с пистолетом в руке, он с испугом хотел было снова их закрыть.

— Это я, Пато, — сказал молодой человек, — не бойся.

— А! И правда это вы, господин Шарль! — отозвался конюх. — Ну, теперь я не боюсь. Но знаете, что, бывало, говорил господин кюре, когда на небе еще был Господь Бог: «Береженого Бог бережет».

— Да, Пато, да, — согласился с ним Морган, спрыгнув с коня, и тут же сунул ему в руку монету. — Но будь спокоен, Господь Бог возвратится, а вслед за ним и господин кюре.

— Как бы не так, — возразил крестьянин, — видно, там наверху никого нет, потому как все пошло наперекосяк.

Скажите, господин Шарль, долго еще будет так продолжаться, а?

— Даю тебе честное слово, Пато, я изо всех сил буду стараться, чтобы все это скорее миновало! Я тоже заждался и потому тороплюсь. Вот я и попрошу тебя не ложиться спать, славный мой Пато!

— А! Да вы сами знаете, сударь, что, когда вы приезжаете, я не смыкаю глаз: уже привык. А вашего коня… Да что же это? Видать, вы всякий день меняете лошадей! Позапрошлый раз была рыжая, потом в яблоках, а нынче вороная.

— Да, я от природы очень капризен. Что до коня, милый мой Пато, у тебя с ним не будет хлопот, ты его только разнуздаешь. Расседлывать не надо… Постой, положи пистолет обратно в седельную кобуру и спрячь еще эти два.

Молодой человек достал из-за пояса пистолеты и передал их конюху.

— Ладно, — засмеялся крестьянин. — Спрячем и эту пару гончих!

— Знаешь, Пато, говорят, что на дорогах неспокойно.

— Еще бы! Страсть как неспокойно! Разбоя да грабежа хоть отбавляй, господин Шарль. На прошлой неделе остановили да обчистили дилижанс, что шел из Женевы в Бурк!

— Вот как! — бросил Морган. — А кого обвиняют в этом грабеже?

— Ну да все это басни! Подумайте только, говорят, будто это какие-то соратники Иисуса. Ясное дело, я не поверил этим россказням. Соратниками Иисуса были двенадцать апостолов, так ведь?

— Именно так, — отвечал Морган со своей обычной веселой улыбкой. — Других я не знаю.

— Так вот, — продолжал Пато. — Обвинять апостолов в том, что они обчищают дилижансы, — этого еще не хватало! Говорю вам, господин Шарль: мы живем в такое время, когда ничего святого не стало!

И, покачивая головой, как человек, питающий отвращение если не к жизни, то к людям, Пато повел лошадь в конюшню.

Несколько мгновений Морган следил глазами за Пато, который направился в глубину двора и исчез в темных воротах конюшни; потом молодой человек обогнул изгородь сада и вскоре приблизился к большой роще. Высоко поднимались величавые деревья; их неподвижные вершины четко вырисовывались на ночном небе, а ветви осеняли красивый особняк, носивший в окрестностях пышное название замка Черных Ключей.

Когда Морган подошел к каменной ограде замка, в селении Монтанья на колокольне пробили часы. Мерные звуки гулко разносились в тишине и безмолвии осенней ночи. Он насчитал одиннадцать ударов.

Как видим, немало событий произошло за эти два часа!

Морган сделал еще несколько шагов и стал разглядывать и ощупывать ограду. Казалось, он искал знакомое место. Найдя его, он уперся носком сапога во впадину между камнями, высоко занес другую ногу, словно вскакивая на коня, и ухватился левой рукой за гребень стены. Подтянувшись, он уселся верхом на стене и оттуда с быстротой молнии спрыгнул на землю.

Он перебрался через ограду быстро, легко и ловко, и если бы кто-нибудь случайно проходил мимо, то подумал бы, что это ему почудилось.

Оказавшись за оградой, Морган снова замер на месте и стал прислушиваться и вглядываться в темноту, сгустившуюся в парке под ветвями осин и тополей.

Тихо; не видно ни души.

Морган отважился двинуться дальше.

Мы говорим «отважился», ибо, чем ближе он подходил к замку Черных Ключей, тем все заметней становились робость и нерешительность, так не свойственные его характеру, и было ясно, что он опасается не только за себя, но и за кого-то другого.

Крадучись, он прошел через весь парк.

Оказавшись на лужайке, в конце которой высился замок, он остановился и принялся разглядывать его фасад.

Из двенадцати окон четырехэтажного замка светилось лишь одно на втором этаже.

Оно было первым от угла здания и выходило на небольшой балкон, весь увитый диким виноградом; лозы густо оплели стену, обвились вокруг железных прутьев балкона и свешивались гирляндами над садом.

Два деревца с лапчатыми листьями стояли в ящиках на балконе по обе стороны окна; их верхушки соединялись над карнизом, образуя зеленый шатер.

На окне были спущены жалюзи, поднимавшиеся и опускавшиеся на шнурках; таким образом, можно было по желанию разделить балкон и окно или соединить их.

Сквозь щели жалюзи пробивался свет.

Морган хотел было пересечь лужайку по прямой линии, но передумал, опасаясь быть замеченным.

Вдоль ограды замка тянулась липовая аллея, подводившая почти к самому дому. Молодой человек решил сделать крюк и пошел по аллее под темными сводами ветвей.

Дойдя до конца аллеи, он пробежал открытое место с быстротой испуганной лани и оказался под самой стеной дома, в густой тени.

Тут он сделал несколько шагов назад, не сводя глаз с окна и не выходя на свет.

Добравшись до намеченного места, он три раза хлопнул в ладоши. Вслед за тем из глубины комнаты появилась легкая, гибкая полупрозрачная тень и припала к щелям жалюзи.

Морган повторил сигнал.

Окно тотчас же растворилось, жалюзи поднялись, и из рамки листвы выглянула прелестная девушка в ночном пеньюаре; ее белокурые волнистые волосы рассыпались по плечам.

Молодой человек простер к ней руки, она потянулась к нему, и одновременно прозвучали два имени, два крика, вырвавшиеся из глубины души:

— Шарль!

— Амели!

Морган подпрыгнул и, цепляясь за виноградные лозы, за неровности в стене, за выступы карнизов, в одну минуту очутился на балконе.

Горячий шепот влюбленных то и дело прерывался поцелуями; казалось, им не будет конца.

Но вот молодой человек, обняв одной рукой девушку, повлек ее в глубину комнаты, другой рукой он потянул за шнурок, и жалюзи с шумом упали.

За ними захлопнулось окно.

Потом погас свет, и весь фасад замка Черных Ключей потонул во мраке.

С четверть часа длилось безмолвие; потом послышался стук колес на проселке, который вел от большой дороги на Пон-д'Эн ко входу в замок.

Затем шум затих: было ясно, что экипаж остановился.

X. СЕМЬЯ РОЛАНА

В карете, остановившейся перед воротами замка, приехал к себе домой Ролан, а с ним и сэр Джон.

Их никто не ждал; мы сами видели, что во всех окнах, даже у Амели, было темно.

Подъезжая к замку, возница начал отчаянно щелкать кнутом, но этот звук не мог разбудить его обитателей, уснувших сладким сном.

Едва карета остановилась, как Ролан распахнул дверцу, спрыгнул, не касаясь подножки, на землю, подошел к решетке и повис на звонке. Он звонил без устали добрых пять минут, то и дело оборачиваясь к карете:

— Наберитесь терпения, сэр Джон!

Наконец отворилось окно и послышался звонкий мальчишеский голос:

— Кто это так звонит?

— А! Это ты, братец Эдуард! — воскликнул Ролан. — Открывай скорей! Мальчик с радостным возгласом отбежал от окна и исчез в темноте. И тут же раздались его крики в коридорах:

— Мама, проснись, это Ролан!.. Сестрица, проснись, это брат!

Потом, в одной рубашке и ночных туфлях, он устремился вниз по лестнице, восклицая:

— Подожди, Ролан, вот и я! Вот и я!

Через мгновение ключ заскрежетал в скважине, загремели засовы, потом на крыльце появилась белая фигурка и понеслась к решетке ворот; в следующий миг они со скрипом распахнулись.

Мальчик повис на шее у Ролана.

— Братец! Братец! — воскликнул он, целуя молодого человека, смеясь и плача. — Ах, Ролан, как матушка будет рада! А уж Амели!.. У нас все здоровы — я самый больной!.. Ах! Все… кроме Мишеля, знаешь, садовник, он вывихнул себе ногу… Почему ты не в мундире?.. Фу, как тебе не к лицу штатское!.. Ты приехал из Египта — что ж, привез ты мне пистолеты в серебряной оправе и красивую кривую саблю? Нет? Ну, значит, ты нехороший и я не стану тебя целовать!.. Да нет же, нет, не бойся, я все-таки тебя люблю!

И мальчик без конца целовал старшего брата, забрасывая его вопросами.

Англичанин, сидя в карете, с улыбкой наблюдал эту сцену.

Но вот восторженную болтовню Эдуарда прервал женский голос, голос матери:

— О где же он, мой Ролан, мой любимый сын? — спрашивала г-жа де Монтревель, и от непомерного радостного волнения в ее голосе звучали почти скорбные нотки. — Где же он? Неужели он вправду вернулся? Значит, он не попал в плен? Не умер? Значит, он и вправду жив?

Услышав этот голос, мальчик, как змейка, выскользнул из объятий брата, спрыгнул на траву и, словно подброшенный пружиной, бросился к матери.

— Сюда, матушка, сюда! — кричал он, увлекая за собой полуодетую г-жу де Монтревель.

При виде матери Ролан не совладал собой. Он почувствовал, как в груди у него тает давнишний лед, и сердце его усиленно забилось.

— О! — вскричал он. — Мне стыдно перед Богом, — я был неблагодарным, а между там жизнь дарит мне такие радости!

И он бросился, рыдая, на шею г-же де Монтревель, позабыв о сэре Джоне. Но и тот, в свою очередь, чувствовал, что его покидает обычная английская флегма, он молча растроганно улыбался, и по его щекам катились слезы.

Мальчик, мать и Ролан представляли собой чудесную группу — воплощение нежности и любви.

Внезапно Эдуард воскликнул:

— А где Амели? Где же она?

Он вырвался из объятий и, как листик, подхваченный ветром, помчался к особняку.

— Сестрица Амели, проснись! Вставай! Беги сюда! — повторял он.

И стало слышно, как мальчик стучит ногами и кулаками в какую-то дверь. Потом все стихло. Но вот послышались крики Эдуарда:

— На помощь, матушка! На помощь, Ролан! Сестрице Амели дурно!.. Госпожа де Монтревель и Ролан устремились к дому и исчезли в дверях.

Сэр Джон, как опытный путешественник, имел при себе сумку с набором необходимых хирургических инструментов, а в кармане — флакончик с нюхательной солью. Он выскочил из кареты и, повинуясь движению сердца, ринулся на призыв.

Но у крыльца он остановился, вспомнив, что еще не представлен хозяйке дома; такого рода формальности — непреодолимая преграда для англичанина.

Однако та, к которой он спешил, сама направилась к нему навстречу.

В ответ на стук Эдуарда Амели наконец появилась на лестничной площадке. Но, как видно, она была потрясена известием о приезде Ролана: она начала медленно, словно неживая, спускаться по лестнице, делая неимоверные усилия над собой. Но вот у нее вырвался глубокий вздох, и, как надломленный цветок, как сгибающаяся ветвь, она поникла и через миг лежала на ступеньках.

В этот момент закричал Эдуард.

Его крик испугал Амели; собрав если не силы, то волю, она поднялась на ноги, прошептав: «Молчи, Эдуард, ради

Бога, молчи! Я иду!» Держась одной рукой за перила, а другой опираясь на брата, она стала спускаться со ступени на ступень.

Сойдя с лестницы, она увидела перед собой мать и старшего брата. Амели ринулась к нему в каком-то безумном, едва ли не отчаянном порыве и обхватила его шею руками, восклицая:

— Братец! Братец!..

Но вот Ролан почувствовал, что девушка всей своей тяжестью налегает на его плечо.

— Ей дурно! На воздух! На воздух! — воскликнул они повел ее за собой на крыльцо.

Тут перед глазами сэра Джона предстала новая картина.

Очутившись на свежем воздухе, Амели вздохнула и подняла голову.

В этот миг полная луна во всем своем великолепии выглянула из-за облака и озарила бледное лицо девушки.

У сэра Джона вырвался крик восхищения.

Он видел много статуй, но ни одна из них не могла сравниться с этим живым мраморным изваянием.

Амели являла образ совершенной классической красоты, образ музы Полигимнии.

Длинный батистовый пеньюар облегал ее стройный стан. Она склонила голову на плечо брата. Ее длинные золотистые волосы падали на белоснежные плечи. Она обняла мать, и ее рука, словно выточенная из розоватого алебастра, выделялась на фоне красной шали, которую Амели накинула на себя. Такой сестра Ролана предстала перед глазами сэра Джона.

Услышав восторженный возглас англичанина, Ролан вспомнил наконец о нем, заметила его и г-жа де Монтревель.

При виде незнакомца, стоявшего у самого крыльца, удивленный Эдуард живо направился к нему; он не спустился с крыльца на землю, но остановился на третьей ступеньке, и не потому, что боялся идти дальше, а чтобы быть на одной высоте с пришельцем.

— Кто вы такой, сударь? — заговорил он. — Что вы здесь делаете?

— Милый Эдуард, — отвечал сэр Джон, — я друг вашего брата и подарю вам пистолеты, оправленные в серебро, и дамасскую саблю, которые он вам обещал.

— Где же они? — спросил мальчик.

— Они у меня в Англии, — объяснил сэр Джон. — Придется подождать, пока их пришлют. Но ваш старший брат поручится за меня и заверит вас, что я человек слова.

— Да, Эдуард, да, — сказал Ролан. — Если милорд тебе обещает, ты, непременно их получишь.

Затем он обратился к г-же де Монтревель и к Амели:

— Простите меня матушка, простите меня, сестра, что я не представил вам сэра Джона! Но лучше вы сами извинитесь перед милордом: из-за вас я совершил ужасную бестактность!

Подойдя к сэру Джону, он взял его за руку.

— Матушка, — продолжал Ролан, — в самый день нашей встречи милорд оказал мне огромную услугу. Я знаю, что вы не забываете таких вещей. Да будет вам известно, что сэр Джон, один из лучших моих друзей, докажет свою дружбу: он готов проскучать с нами две или три недели.

— Сударыня, — возразил сэр Джон, — я не могу согласиться со словами моего друга Ролана. Мне хотелось бы пробыть в кругу вашей семьи не две и не три недели, а всю жизнь.

Госпожа де Монтревель спустилась с крыльца и протянула сэру Джону руку, которую тот поцеловал с чисто французской галантностью.

— Милорд, — заговорила она, — считайте, что вы здесь у себя дома. День вашего приезда навсегда останется для нас днем радости, а день, когда вы покинете нас, будет днем печали.

Сэр Джон повернулся к Амели. Девушка была сконфужена тем, что посторонний человек видит ее неодетой, и поправляла складки пеньюара.

— Я говорю с вами также от имени моей дочери, — продолжала г-жа де Монтревель, приходя на выручку Амели, — она слишком взволнована неожиданным приездом брата и сейчас не в силах вас приветствовать; она сделает это через минуту.

— Моя сестра, — вмешался Ролан, — позволит моему другу сэру Джону поцеловать ей руку. Сейчас она протянет руку милорду, и это будет своего рода приветствием.

Амели пробормотала несколько слов, медленно подняла руку и протянула ее сэру Джону с едва ли не скорбной улыбкой.

Англичанин взял руку Амели, но рука была такая холодная и так дрожала, что он не решился поднести ее к губам.

— Ролан, — сказал он, — ваша сестра, как видно, занемогла. Сегодня вечером займемся исключительно ее здоровьем. Я в некотором роде врач, и если мадемуазель Амели позволит проверить ее пульс, как позволила поцеловать руку, я буду ей весьма признателен.

Но Амели, словно опасаясь, что обнаружат причину ее недомогания, отдернула руку.

— Нет, нет, вы ошибаетесь, милорд, от радости не заболевают! Я так обрадовалась приезду брата, что на минуту мне стало не по себе, но все уже прошло.

Она вернулась к г-же де Монтревель и заговорила с какой-то лихорадочной быстротой:

— Матушка, мы позабыли, что наши гости прибыли к нам после долгого пути; вероятно, после Лиона им не удалось подкрепиться. Вы помните, какой у Ролана прекрасный аппетит? Надеюсь, он на меня не обидится, если я предоставлю вам радушно принимать гостей, а сама позабочусь о вещах менее поэтичных, но не менее приятных — об угощении.

И, оставив мать с гостями, Амели отправилась будить горничных и лакея. Она произвела на сэра Джона чарующее впечатление, сравнимое с тем восторгом, какой испытал бы путешественник, плывущий по Рейну, если бы увидел на скале Лорелею с лирой в руках и с развевающимися на ночном ветру и сверкающими, как золото, волосами!..

Тем временем Морган, вскочив на коня, мчался карьером по дороге в картезианский монастырь. Подскакав к воротам, он вынул из кармана записную книжку, оторвал листок и написал карандашом несколько строк. Не слезая с коня, он свернул листок в трубочку и сунул его в замочную скважину.

Потом, пришпорив коня, пригнувшись к гриве благородного животного, он исчез в лесу, стремительный и таинственный, как Фауст, отправляющийся на шабаш в Вальпургиеву ночь.

На листке было написано следующее:

«Луи де Монтревель, адъютант генерала Бонапарта, сегодня ночью прибыл в замок Черных Ключей. Берегитесь, Соратники Иегу!»

Но, предупреждая друзей, чтобы они остерегались Луи де Монтревеля, он поставил над его именем крестик; это означало, что при любых обстоятельствах жизнь молодого офицера должна быть для них священной.

Каждый Соратник Иегу имел право оградить жизнь одному другу, не сообщая, почему он это делает.

Морган воспользовался этой привилегией: он позаботился о безопасности брата Амели.

XI. ЗАМОК ЧЕРНЫХ КЛЮЧЕЙ

Замок Черных Ключей, куда мы привели двоих из числа главных героев нашего романа, находился в живописном уголке долины, в которой расположен город Бурк.

К замку примыкал парк, занимавший около шести арпанов земли; там росли вековые деревья. С трех сторон парк был обнесен оградой из песчаника. Поражала своей красотой чеканная железная решетка ворот в стиле Людовика XV. С четвертой стороны парк окаймляла Ресуза, прелестная речка, которая берет начало возле Журно, в отрогах Юрских гор, медленно течет с юга на север и впадает в Сону близ Флервильского моста, перед Пон-де-Во, родиной генерала Жубера, за месяц до описываемых нами событий павшего в роковом сражении при Нови.

По ту сторону Ресузы, вдоль ее берега, справа и слева от замка Черных Ключей, виднелись селения Монтанья и Сен-Жюст, а выше — селение Сейзериа.

Дальше рисовались изящные силуэты предгорий Юры, а над ними вставали синеватые вершины гор Бюже, которые, казалось, с любопытством взирали через головы своих младших сестер на все происходящее в долине реки Эн.

Сэр Джон, проснувшись утром, увидел этот восхитительный пейзаж.

Быть может, первый раз в жизни замкнутый, молчаливый англичанин с улыбкой любовался природой. Ему казалось, что он чудом перенесся в одну из прекрасных фессалийских долин, прославленных Вергилием, или на мирные берега Линьона, воспетые д'Юрфе, чей дом, находившийся в трех четвертях льё от замка Черных Ключей, вопреки утверждению биографов, представлял собой развалины.

Но недолго англичанин предавался созерцанию этих красот; в дверь три раза тихонько постучали: радушный хозяин пришел осведомиться, как его гость провел ночь.

Ролан удивился, что лицо сэра Джона сияло как солнце, озаряющее пожелтевшую листву каштанов и лип.

— О, сэр Джон, — воскликнул молодой человек. — Позвольте вас поздравить! Я думал, что застану вас таким же унылым, как те несчастные монахи-картезианцы в длинном белом одеянии, которых я побаивался в детстве, хоть я и не из робких, — а между тем сейчас, когда на дворе хмурый октябрь, вы улыбаетесь, как майское утро!

— Дорогой Ролан, — отвечал сэр Джон, — я, можно сказать, сирота: мать я потерял при своем рождении, а отца — в двенадцать лет. В таком раннем возрасте, когда детей только еще определяют в коллеж, я уже обладал состоянием, приносящим более чем миллионный доход. Но я всегда был один-одинешенек, мне некого было любить, и меня никто не любил. Мне незнакомы тихие радости семейной жизни. С двенадцати до восемнадцати лет я учился в Кембриджском университете. Я от природы молчалив, немного высокомерен и никогда ни с кем не дружил. Восемнадцати лет я начал путешествовать. Вы, господа военные, носитесь по свету под сенью своих знамен; вы сражаетесь за честь родины, вас захватывает борьба, вас радует слава! И вы не представляете себе, какая тоска проезжать по разным городам, областям, государствам только для того, чтобы посмотреть здесь церковь, там замок; услышав голос безжалостного гида, вскакивать с постели в четыре часа утра, чтобы созерцать восход солнца над Риги или над Этной; проходить, подобно безжизненному призраку, среди живых теней, называемых людьми, не зная, где остановиться, где поселиться, на кого опереться, кому излить душу!.. Но вот вчера вечером, милый Ролан, я внезапно в одну минуту обрел полную жизнь! Я вместе с вами пережил столь желанные для меня радости, когда увидел вас в кругу вашей прекрасной семьи! Глядя на вашу матушку, я говорил себе: «Я уверен, что моя мать была именно такой!» Глядя на вашу сестру, я думал: «Мне хотелось бы иметь именно такую сестру!» Целуя вашего брата, я поймал себя на мысли, что вполне мог бы иметь сына такого же возраста и оставить в этом мире после себя живое существо. А между тем, при моем характере, я умру в печальном одиночестве, опротивев людям и надоев самому себе…

О! Вы счастливы, Ролан! У вас есть семья, вы прославили свое имя, вы в полном расцвете молодости и вдобавок одарены красотой — а ведь это благо и для мужчины! Вам доступны все радости жизни! Повторяю: вы счастливый, счастливейший человек!

— Все так, — ответил Ролан, — но вы забываете, милорд, о моей аневризме…

Сэр Джон посмотрел на молодого человека с недоверием: Ролан выглядел на удивление здоровым.

— Я с радостью обменял бы, Ролан, мои миллионы на вашу аневризму, — с чувством глубокой грусти сказал лорд Тенли, — если бы вместе с ним вы уступили мне вашу мать, плачущую от радости при виде вас; сестру, которой от душевного волнения при встрече с вами становится дурно; братца, который висит у вас на шее, как свежий прелестный плод на молодом прекрасном дереве! Если бы вдобавок вы отдали мне этот замок, тенистый парк, речку, протекающую среди цветущих лугов, синие дали, где белеют, как стая лебедей, живописные селения с гудящими колокольнями, — о, тогда бы я принял, Ролан, вашу аневризму, от которой мне предстояло бы умереть через два-три года, через год, пусть даже через шесть месяцев! Но эти полгода я жил бы среди радостей, тревог и опасностей, упивался бы славой и считал бы себя счастливцем!

Ролан рассмеялся своим обычным нервным смехом.

— О! Вот что значит быть туристом, путешественником-верхоглядом, Агасфером цивилизации! Он нигде не останавливается, не всматривается в жизнь, судит обо всем со стороны, по первому впечатлению и говорит, не входя в хижины, где живут безумцы, называемые людьми: «В этих стенах обитает счастье!» Так вот, мой дорогой, вы любуетесь этой прелестной речкой, не так ли? Этими цветущими лугами, этими живописными селениями? Вам кажется, что здесь господствует мир, непорочность, братство; что здесь век Сатурна, золотой век, эдем, земной рай! А между тем тут повсюду живут люди, готовые растерзать друг друга! В джунглях, окружающих Калькутту, в камышах Бенгалии не встретишь таких свирепых тигров и кровожадных пантер, как обитатели прелестных селений, расположенных среди зеленых лугов и на берегах этой пленительной речушки! Торжественно почтив память добросердечного, великого, бессмертного Марата (которого потом, слава Богу, выбросили на свалку, как падаль, какою он, впрочем, всегда был), почтив его память торжественным шествием, во время которого каждый нес урну, наполненную слезами, наши добрые, кроткие бресанцы, откармливающие пулярок, вдруг вообразили, что все республиканцы — убийцы, и принялись их истреблять! Они убивали их целыми возами, чтобы искоренить в них недостаток, присущий и дикарям, и цивилизованным людям, — привычку убивать себе подобных. Вы не верите? Ах, мой милый, если вам интересно, то на дороге, ведущей в Лон-де-Сонье, вам покажут место, где с полгода назад учинили такую резню, от которой пришли бы в ужас наши самые свирепые рубаки, подвизающиеся на поле брани! Представьте себе повозку, битком набитую узниками, которых везут в Лон-де-Сонье, одну из тех повозок с высокими бортами, в каких доставляют быков на бойню. В повозке около тридцати человек; это сумасброды, произносившие грозные речи, — вот и вся их вина! У них скручены руки и ноги, их немилосердно трясет, их головы ударяются о борт повозки; они тяжело дышат, изнемогая от жажды, охваченные отчаянием и ужасом. Во время Нерона и Коммода обреченные на смерть могли, по крайней мере, бороться в Колизее со зверями, встречая смерть с мечом в руках. А в наши дни эти несчастные лежат неподвижно, крепко связанные; так их и приканчивают. Их колотят и режут с остервенением, даже когда их сердце остановится. Без конца слышатся глухие удары и хруст костей. Женщины спокойно, с улыбкой смотрят на это избиение, они высоко поднимают своих ребятишек, а те хлопают в ладошки… Старики, которым следовало бы помышлять о христианской кончине, издеваются над умирающими, яростными криками поощряя палачей. Среди них выделяется плюгавый семидесятилетний старикашка, кокетливый, напудренный, стряхивающий пылинки со своего кружевного жабо. Он берет понюшки испанского табаку из золотой табакерки с бриллиантовым вензелем и вкушает конфетки, пропитанные амброй, вынимая их из севрской бонбоньерки, подаренной ему госпожой Дюбарри и украшенной ее портретом. Так вот, этот самый старикашка (вообразите себе, милый мой, такую картину!) топчет ногами мертвые тела, представляющие собой кровавое месиво, и, напрягая последние силенки, пронзает тростью с набалдашником золоченого серебра трупы, еще сохранившие человеческую форму…

Тьфу! Я участвовал в битвах при Монтебелло, на Аркольском мосту, под Риволи, у пирамид, и мне казалось, что на свете нет ничего ужаснее. Но когда моя матушка вчера, после того как вы удалились в свою комнату, рассказала мне об этой бойне, у меня волосы встали дыбом! Да! Вам было известно, что причина моих дурнот — аневризма, теперь вы узнали причину обмороков моей сестры.

Сэр Джон наблюдал за Роланом и слушал его с удивлением, какое он испытывал, когда его молодой друг впадал в мизантропию. Действительно, о чем бы ни говорили, Ролан всякий раз выискивал повод для обвинения рода человеческого. Он заметил, какое чувство вызвал у сэра Джона его рассказ, и заговорил другим тоном: негодование сменилось ядовитой иронией.

— Правда, — продолжал он, — кроме почтенного аристократа, что, довершая дело душегубов, подкрашивал кровью свои выцветшие красные каблуки, убийцами на этот раз были люди низкого звания — буржуа и крестьяне, как называли наши предки тех, кто их кормил. Дворяне берутся за дело более изящно. Впрочем, вы были свидетелем того, что произошло в Авиньоне; если бы вам раньше рассказали об этом, вы не поверили бы! Эти господа грабители дилижансов ставят себе в заслугу свои утонченные манеры; у них два лица, не считая маски: они выступают то в роли Картуша или Мандрена, то в роли Амадиса или Галаора. Об этих рыцарях с большой дороги ходят легенды. Моя матушка рассказывала мне вчера об одном из них, которого звали Лораном, — вы, конечно, догадываетесь, мой друг, что это боевая кличка, под которой таится настоящее имя, как лицо под маской. Так вот, этот Лоран обладал всеми качествами, присущими герою романа, всеми «совершенствами», как выражаетесь вы, англичане, ведь под предлогом, что ваши предки были нормандцы, вы по временам позволяете себе обогащать наш язык каким-нибудь красочным выражением или просто словечком, вроде тех, какие чернь пытается ввести в наш лексикон, встречая отпор со стороны ученых. Вдобавок этот Лоран отличался идеальной красотой. Он был одним из семидесяти двух соратников Иегу, которых недавно судили в Исенжо. Семьдесят человек были оправданы, только Лоран и один из его товарищей приговорены к смертной казни. Оправданных выпустили на свободу еще во время заседания суда, а Лорана и его товарища посадили под замок, чтобы гильотинировать.

Но, черт возьми! У господина Лорана была слишком красивая голова, чтобы палач отсек ее своим гнусным ножом! Судьи, произнесшие приговор, и зеваки, с нетерпением ожидавшие его казни, забыли о «преимуществах, какие дает человеку телесная красота», как выражается Монтень. В семье тюремщика одна молодая женщина, то ли его дочь, то ли сестра, то ли племянница — об этом история умалчивает, а я рассказываю вам именно историю, а не роман, — влюбилась в осужденного красавца. И вот за два часа до казни, когда господин Лоран, в ожидании прихода палача, спал или притворялся спящим, как поступают в подобных случаях, к нему вдруг вошел ангел-избавитель. Не могу вам сказать, как удалось устроить побег — влюбленные, понятно, об этом не распространялись, — но это факт (а я повторяю, сэр Джон, мой рассказ не выдумка, а чистая правда!), что Лоран очутился на свободе и только сожалел, что не мог спасти друга, находившегося в другой камере. При таких же обстоятельствах Жансонне отказался бежать, предпочитая умереть вместе со своими друзьями-жирондистами. Но ведь Жансонне не походил лицом на Антиноя, а телосложением на Аполлона: чем красивее голова, тем больше ею дорожат. Лоран согласился бежать; в соседней деревне его ждала лошадь. Девушка, которая могла бы его задержать или помешать во время бегства, должна была присоединиться к нему на рассвете. Солнце взошло, а ангел-избавитель все не появлялся. Но, как видно, нашему паладину возлюбленная была дороже друга: он удрал из тюрьмы без товарища, но не захотел бежать без любовницы. Было шесть часов утра, как раз в это время должна была совершиться казнь. Лоран терял терпение. С четырех часов утра он уже три раза поворачивал коня в сторону города и всякий раз приближался к нему. В третий раз, когда он подъехал к первым домам, его вдруг поразила мысль: а что, если его милую схватили и казнят вместо него?! Он пришпорил коня, въехал в город и промчался по площади к месту казни, где уже стоял палач, с удивлением узнавший, что один из его клиентов исчез. Лоран скакал с открытым лицом, среди людей, которые его узнавали: они ожидали увидеть его связанным, в тюремной повозке и удивлялись, что он свободен. Но вдруг он замечает свою освободительницу, она с трудом пробирается в толпе — не для того, чтобы смотреть на казнь, а чтобы приблизиться к нему. Тут он вздернул своего Баяра на дыбы, тот опрокинул на землю несколько зевак. Подскакав к возлюбленной, Лоран схватил ее, посадил позади себя на седло и с радостным криком, размахивая шляпой, как господин де Конде в битве при Лансе, скрылся из виду. Все ему аплодировали, а женщины, восхищенные героизмом Лорана, влюбились в него…

Ролан остановился и, видя, что сэр Джон хранит молчание, устремил на него вопросительный взгляд.

— Продолжайте, — сказал англичанин, — я слушаю вас и ожидаю, когда вы придете к заключению, ради которого рассказываете мне все это.

— Ну что ж, — засмеялся Ролан, — вы правы, мой дорогой, — честное слово, вы так хорошо меня изучили, как будто мы с вами школьные товарищи. Знаете, какая мысль всю ночь преследовала меня? Мне хотелось посмотреть своими глазами, что представляют собой эти Соратники Иегу!

— А! Понимаю: вам не удалось умереть под пулей господина де Баржоля, так вам хочется погибнуть от пули господина Моргана.

— Мне безразлично, кто меня убьет, милый сэр Джон, — спокойно отвечал офицер, — и уверяю вас, я ничего не имею против господина Моргана, хотя первым моим движением, когда он вошел в столовую и произнес свой маленький «спич»… ведь у вас, англичан, это называется «спич»?

Сэр Джон утвердительно кивнул головой.

— … первым моим движением было броситься на него, одной рукой схватить его за глотку и задушить, а другой сорвать с него маску.

— Теперь, когда я вас знаю, милый Ролан, я, право, поражаюсь, почему вы не осуществили это прекрасное намерение!

— Клянусь вам, это не моя вина! Я уже вскочил, но мой спутник удержал меня.

— Значит, есть люди, которые могут вас удерживать?

— Таких немного; один из них мой спутник.

— Так вы жалеете, что не сделали этого?

— По правде сказать, нет. Достойный грабитель дилижансов так отважно провел свою краткую операцию, что это пришлось мне по душе. Меня бессознательно тянет к храбрым людям. Если бы я не убил господина де Баржоля, я хотел бы стать его другом. Правда, только убивая его, я мог узнать, насколько он храбр… Но поговорим о чем-нибудь другом. Мне тяжело вспоминать об этой дуэли… Да! Зачем, собственно, я к вам сюда поднялся? Уж наверняка не затем, чтобы рассказывать вам о Соратниках Иегу и о подвигах господина Лорана… Ах да! Я хотел потолковать с вами о том, как вы собираетесь проводить у нас время. Я готов приложить все усилия, лишь бы развлечь вас, милый мой гость! Но знаете, что может мне помешать? Во-первых, наш край не из веселых, а во-вторых, вас, англичан, не так-то легко развлечь!

— Я уже вам говорил, Ролан, — возразил лорд Тенли, повернувшись к молодому человеку, — что для меня замок Черных Ключей — настоящий рай!

— Согласен. Но чтобы вам не наскучил этот рай, я изо всех сил постараюсь доставить вам побольше удовольствий. Интересуетесь ли вы археологией? Такими зданиями, как ваше Вестминстерское аббатство, Кентерберийский собор? У нас имеется старинная церковь в Бру — чудо искусства! Это каменное кружево создано строителем Коломбаном. О ней сложилась легенда, и я расскажу ее вам как-нибудь вечером, когда на вас нападет бессонница. Вы увидите там гробницы Маргариты Бурбонской, Филибера Красивого и Маргариты Австрийской. Я предложу вашему вниманию загадочный девиз этой государыни — «Fortune, inortune, fort: une». Я утверждаю, что разгадал смысл этого девиза, используя его латинский вариант: «Fortuna, infortuna, forti una» — «Счастье и несчастье для сильного равны».

Любите ли вы рыбную ловлю, мой милый гость? У ваших ног Ресуза, под рукой у вас коллекция удилищ и крючков, принадлежащая Эдуарду, и коллекция сетей, принадлежащая Мишелю. Что до рыб, то, вы знаете, их мнением меньше всего интересуются.

Любите ли вы охоту? В ста шагах от нас Сейонский лес. О псовой охоте не может быть и речи: если охотиться, то с ружьем. Оказывается, в лесу, принадлежавшем картезианским монахам, которых я так боялся, пропасть кабанов, косуль, зайцев и лисиц. Там никто не охотится, потому что это государственное достояние, а государство о нем не радеет, ибо сейчас некому нами править. Как адъютант Бонапарта я буду исключением, и попробуй только кто-нибудь мне запретить! Моей дичью были австрийцы на Адидже и мамлюки на берегах Нила, а теперь ею будут кабаны, лани, косули и зайцы на побережье Ресузы. Один день мы посвятим археологии, другой — рыбной ловле, а третий — охоте. Вот уже три дня! Вы видите, дорогой мой гость, что нам остается подумать только о том, как провести каких-нибудь пятнадцать или шестнадцать дней.

— Милый Ролан, — с глубокой грустью сказал сэр Джон, не отвечая на многословную импровизацию офицера, — неужели вы никогда не откроете мне, какая лихорадка вас сжигает, какая печаль терзает вашу душу?

— Будет вам! — воскликнул Ролан, заливаясь пронзительным вымученным смехом. — Мне еще никогда не было так весело, как сегодня утром! Это у вас, милорд, сплин, и вы видите все в черном свете.

— Когда-нибудь я стану вашим настоящим другом, — отвечал с серьезным видом сэр Джон, — это будет, когда вы откроете мне свою душу, и в тот день я разделю с вами ваши страдания.

— И мою аневризму… Вы не голодны, милорд?

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Я слышу на лестнице шаги Эдуарда, сейчас он сообщит вам, что завтрак подан.

И действительно, не успел Ролан это проговорить, как дверь отворилась и вошел мальчик:

— Брат Ролан, матушка и сестрица Амели ждут к завтраку милорда и тебя. Потом, схватив правую руку англичанина, он стал внимательно разглядывать пальцы: большой, указательный и безымянный.

— Что это вы рассматриваете, мой юный друг? — спросил сэр Джон.

— Я смотрю, не испачканы ли у вас пальцы чернилами?

— А если бы они были испачканы, то что бы это означало?

— Что вы написали в Англию и велели прислать мои пистолеты и саблю.

— Нет, я еще не написал, — отвечал сэр Джон, — но сегодня же напишу.

— Слышишь, братец Ролан? Через две недели у меня будут пистолеты и сабля!

И, сияя от радости, мальчик подставил свои крепенькие розовые щечки сэру Джону, и тот расцеловал его с отцовской нежностью. Затем все трое спустились в столовую, где их поджидали Амели и г-жа де Монтревель.

XII. ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

В тот же день Ролан начал осуществлять намеченный план действий: он повел сэра Джона в Бру осматривать церковь.

Те, кто видел прелестную церквушку в Бру, знают, что это одно из сотни чудес эпохи Возрождения; те, кто ее не видел, конечно, слышали о ней.

Ролан намеревался познакомить сэра Джона с этим шедевром истории; эту церковь он не посещал уже семь-восемь лет, и был крайне огорчен, когда, подойдя к ее фасаду, обнаружил, что ниши, где стояли статуи святых, пусты, а фигуры на портале обезглавлены.

Он попросил позвать ризничего; его подняли на смех: ризничего не было и в помине.

Тогда он спросил, у кого можно получить ключи; ему ответили, что они у капитана жандармерии.

Капитан находился поблизости, ибо монастырь, примыкавший к церкви, был превращен в казарму. Ролан направился в комнату капитана и отрекомендовался ему как адъютант Бонапарта. Капитан, повинуясь старшему по чину, передал ему ключи и последовал за ним.

Сэр Джон ожидал его, стоя перед папертью и с восхищением разглядывая великолепный, хотя и поврежденный фасад.

Ролан отворил двери и попятился назад от изумления: церковь была набита сеном, как пушка, заряженная до самого жерла.

— Что это значит? — спросил он капитана.

— Господин офицер, муниципалитет принял эту предосторожность.

— Как! Это была предосторожность со стороны муниципалитета?

— Да.

— Для чего же это сделано?

— Чтобы сохранить церковь. Ее собирались снести, но мэр постановил: в наказание за то, что она служила ложному культу, превратить ее в склад фуража.

Ролан так и покатился со смеху.

— Дорогой лорд, — повернулся он к своему спутнику, — церковь интересно было бы осмотреть, но, по-моему, не менее любопытно то, что рассказывает этот господин. Вы всегда увидите в Страсбуре, в Кёльне, в Милане церковь или собор не менее прекрасные, чем церковь в Бру, но едва ли вы встретите таких дуралеев-администраторов, которые вздумают ломать замечательное произведение искусства, или такого умного мэра, которому взбредет в голову превратить церковь в склад фуража. Весьма вам благодарен, капитан, вот ваши ключи.

— Я уже говорил, дорогой Ролан, когда впервые увидел вас в Авиньоне, что французы — прелюбопытный народ, — заметил сэр Джон.

— На этот раз, милорд, вы уж чересчур вежливы! — возразил Ролан. — Следовало бы сказать: глупый до идиотизма. Слушайте, я могу понять смысл политических переворотов, вот уже тысячу лет потрясающих нашу страну. Я понимаю, что такое коммуны, Жакерии, восстания «пастушков» и майотенов, Варфоломеевская ночь, Лига, Фронда, драгонады, наконец, Революция! Я понимаю значение событий четырнадцатого июля, пятого и шестого октября, двадцатого июня, десятого августа, второго и третьего сентября, двадцать первого января, тридцать первого мая, тридцатого октября и десятого термидора. Я понимаю, что такое факел гражданской войны с его греческим огнем, который не только не гаснет в потоках крови, но еще больше в них разгорается. Уверяю вас, мне понятна Революция с ее неудержимыми приливами и отливами, уносящими обломки дворцов и храмов, разрушенных стихией. Я понимаю все это, но в подобных случаях скрещиваются копья и шпаги, человек борется с человеком, народ с народом! Мне понятны смертельная ненависть победителей и кровавое противодействие побежденных. Я понимаю, что такое политические вулканы: они бушуют в недрах земли, и она сотрясается, опрокидываются троны, падают монархи, и их головы и короны катятся по эшафоту… Но чего я не могу уразуметь — это надругательства над гранитом, объявления монументов вне закона, истребления неодушевленных предметов, которые не принадлежат ни уничтожающим их людям, ни уничтожающей их эпохе, расхищения этой гигантской библиотеки, в которой археолог, перелистывая каменные страницы, может прочитать всю историю страны! О вандалы! О варвары! Нет, хуже того — презренные идиоты! Они мстят камням за преступления Борджа, за разврат Людовика Пятнадцатого! Все эти фараоны, Менее, Хеопс, Озимандия и другие, прекрасно знали, что человек — самое гнусное, самое свирепое, самое зловредное животное на свете, и потому они строили пирамиды не из каменных кружев, а из гранитных плит длиной в пятьсот футов! Воображаю, как они посмеивались в своих гробницах, видя, что всеразрушающее время затупило свою косу об этот гранит, что важные паши обломали о него свои ногти! Давайте строить пирамиды, милый лорд! Архитектору нетрудно их воздвигнуть, художник не найдет в них красоты, зато они на редкость прочны! Недаром один генерал сказал через четыре тысячи лет: «Солдаты, сорок веков смотрят на вас с вершины этих пирамид!» Честное слово, милый лорд, мне хотелось бы сейчас увидать ветряную мельницу и подраться с ней!

И, рассмеявшись своим язвительным смехом, Ролан повернул в сторону замка, увлекая за собой сэра Джона.

Но тот остановил его.

— О! Неужели во всем городе только и стоит посмотреть, что на церковь в Бру?

— В прежнее время, дорогой лорд, — отвечал Ролан, — пока она еще не была превращена в склад фуража, я предложил бы вам спуститься со мной с склеп герцогов Савойских. Говорят, что там имеется подземный ход, что он длиною почти в льё и ведет прямо в пещеру Сейзериа, — вот мы с вами и поискали бы его. Заметьте, что я предлагаю развлечение именно англичанину: ведь вы перенеслись бы в атмосферу «Удольфских тайн» знаменитой Анны Радклиф. Но вы видите, что это невозможно. Итак, поставим на этом крест. Идемте.

— Куда же мы направимся?

— Честное слово, я и сам не знаю. Десять лет назад я повел бы вас на фермы, где откармливали пулярок. Вы же знаете, что бресские пулярки славились на всю Европу. В Бурке был филиал крупного хозяйства, находившегося в Страсбуре. Но вы понимаете, во время террора этот филиал закрылся. Всякого, кто ел пулярок, объявляли аристократом, а вы, конечно, помните припев, исполненный братских чувств: «Дело пойдет, дело пойдет, аристократов на фонарь!» После падения Робеспьера стали снова откармливать пулярок. Однако после восемнадцатого фрюктидора всем обитателям Франции был дан приказ похудеть, приказ распространялся даже на кур… Но все равно идемте, вместо пулярок я покажу вам что-то другое, например, площадь, на которой казнили тех, кто их ел. Впрочем, за время моего отсутствия названия улиц переменились: так сказать, мне знакомы коробки, но я не знаю новых этикеток.

— Вот как! — удивился сэр Джон. — Значит, вы не республиканец?

— Это я-то не республиканец? Полноте! Напротив, самый убежденный, я способен сжечь себе руку на манер Муция Сцеволы или броситься в пропасть, подобно Курцию, ради спасения республики. Но, на беду, у меня ясный, логический ум: всякая нелепость бросается мне в глаза, можно подумать, что меня щекочут, — я не могу удержаться от хохота. Я охотно принимаю Конституцию тысяча семьсот девяносто первого года. Но когда бедняга Эро де Сешель попросил директора Национальной библиотеки прислать ему законы царя Миноса, чтобы создать конституцию по образцу критской, мне подумалось, что можно найти образец и поближе, приняв законы Ликурга. Я нахожу, что названия январь, февраль и март с их мифологической окраской ничуть не хуже нивоза, плювиоза и вантоза. Я не понимаю, почему если в тысяча семьсот восемьдесят девятом году новорожденных нарекали такими именами, как Антуан или Хризостом, то в тысяча семьсот девяносто третьем их называют Брутом и Кассием! Вот эта почтенная улица, милорд, называлась Рыночной, и в этом названии не было ничего непристойного или аристократического, не правда ли? Так вот, теперь она именуется… погодите (Ролан взглянул на надпись) … улицей Революции. Вот и другая, она называлась улицей Богоматери, а сейчас называется улицей Тампля. Спрашивается, почему ее так окрестили? Вероятно, для того, чтобы увековечить память о тюрьме, где гнусный Симон пытался обучать сапожному мастерству наследника шестидесяти трех королей. — Может быть, я одного прибавил или двух убавил, не придирайтесь! — Но вот третья улица, она носила имя Кревкёра, полководца, знаменитого в Бресе, в Бургундии и во Фландрии, а теперь это улица Федерации. Федерация — хорошая вещь, но чем плохо было имя Кревкёр? К тому же эта улица теперь идет прямо к площади Гильотины, и, по-моему, это ее серьезный недостаток: я предпочел бы, чтобы не было улиц, ведущих к таким площадям. Но она обладает важным преимуществом: находится она в каких-нибудь ста шагах от тюрьмы, так что господину Буркскому уже не нужна телега для перевозки заключенных. Обратите внимание, что палач остается дворянином! Вдобавок эта площадь так прекрасно расположена, что с любой ее точки видно все, что на ней происходит. Она носила имя моего пращура Монтревеля. Очевидно, предвидя ее теперешнее назначение, он удачно разрешил проблему, которую еще предстоит разрешить при постройке театров: здесь отовсюду хорошо видно. Если когда-нибудь мне там отсекут голову, — а в наше время в этом нет ничего невероятного! — то я буду сетовать лишь на одно: я займу плохое место, и мне будет видно хуже, чем другим. А теперь поднимемся на несколько ступеней — вот мы и на площади Стычек. Наши революционеры сохранили ее прежнее название, но, по всей вероятности, они не знают, почему она так названа. По правде сказать, это и мне неизвестно. Впрочем, я как будто припоминаю, что некий сеньор д'Эставайе бросил вызов какому-то фламандскому графу, и на этом месте между ними произошла схватка. Теперь, дорогой лорд, перейдем к тюрьме. Глядя на это здание, вы проникаетесь мыслью о превратностях судьбы. Сам Жиль Блаз не испытал в жизни столько перемен, как здание тюрьмы. До прихода Цезаря это был галльский храм; Цезарь превратил его в римскую крепость; неизвестный архитектор сделал из него средневековое оборонительное сооружение; сеньоры де Бей, по примеру Цезаря, перестроили его в крепость. Одно время там была резиденция герцогов Савойских; впоследствии там поселилась тетка Карла Пятого; она посещала строящуюся церковь в Бру, но не дожила до окончания постройки. Наконец, после Лионского договора, когда округ Брес вновь присоединился к Франции, из этого здания сделали сразу тюрьму и зал суда. Подождите меня здесь, милорд, если вам неприятно слышать скрип решетчатых ворот и скрежет засовов в петлях. Мне нужно посетить одну камеру.

— Скрежет засовов и скрип ворот не слишком веселые звуки, но все равно, раз вы занялись моим образованием, ведите меня в эту камеру.

— Ну, тогда идемте скорее! Тут собралось множество зевак, и они как будто хотят со мной говорить.

И в самом деле, по городу уже стали распространяться какие-то слухи, люди выходили из домов, сбивались в кучки, с любопытством рассматривали Ролана, указывая на него пальцем.

Ролан позвонил у решетчатых ворот, которые тогда находились на том же месте, что и в наши дни, но открывались во двор. Тюремщик подошел к решетке.

— А! Это по-прежнему вы, дядюшка Куртуа? — заговорил молодой человек. — Не правда ли, подходящее имя для тюремщика? — добавил он, обращаясь к сэру Джону. Тюремщик с удивлением воззрился на Ролана.

— Кто это? — спросил он сквозь решетку. — Вы знаете мое имя, а я вашего не знаю!

— Да! Я знаю не только ваше имя, но и ваши убеждения: вы старый роялист, дядюшка Куртуа!

— Сударь, — испуганно прошептал тюремщик, — ради Бога, бросьте эти опасные шутки и скажите, что вам угодно!

— Так вот, милый дядюшка Куртуа, я хотел бы посмотреть камеру, в которую в свое время посадили мою мать, госпожу де Монтревель, и мою сестру, мадемуазель де Монтревель.

— Ах! — воскликнул тюремщик. — Так это вы, господин Луи? Ведь мы с вами и впрямь знакомы! Ей-Богу, вы стали писаным красавцем!

— Вы находите, дядюшка Куртуа? Но я могу отплатить

вам тою же монетой: ваша дочка Шарлотта, честное слово, красивая девушка. Шарлотта — это горничная моей сестры, милорд.

— И она этому очень рада, у вас ей лучше, чем здесь, господин Луи. Правда, что вы адъютант генерала Бонапарта?

— Увы, Куртуа, я имею эту честь. Ты предпочел бы, чтобы я был адъютантом господина графа д'Артуа или господина герцога Ангулемского?

— Да перестаньте же, господин Луи!

Потом, наклонившись, тюремщик спросил Ролана:

— Скажите, это правда?

— Что именно, дядюшка Куртуа?

— Что генерал Бонапарт вчера проезжал через Лион?

— Мне думается, этому можно верить, — я уже второй раз слышу эту новость. А! Теперь я понимаю, почему эти славные люди смотрели на меня с таким любопытством: очевидно, они собирались меня расспросить. Они, так же как и вы, дядюшка Куртуа, не знают, чем объяснить приезд генерала Бонапарта.

— А знаете, что еще говорят, господин Луи?

— А разве еще что-нибудь говорят, дядюшка Куртуа?

— Конечно, говорят, только шепотком.

— Что же именно?

— Говорят, будто генерал Бонапарт едет в Париж с тем, чтобы посадить на трон его величество Людовика Восемнадцатого, и если гражданин Гойе, президент Директории, воспротивится, то он посадит короля силой!

— Ну и ну! — с насмешливой улыбкой протянул Ролан. Но дядюшка Куртуа, настаивая на своем, утвердительно кивнул головой.

— Возможно, — добавил Ролан, — но эту новость вам следовало бы преподнести мне в первую очередь. А теперь, когда вы меня узнали, надеюсь, вы нас впустите?

— Еще бы! Черт возьми, это моя обязанность!

И тюремщик, встретивший Ролана с недоверием, бросился отпирать ему ворота.

Молодой человек вошел во двор, а вслед за ним сэр Джон.

Тюремщик тщательно запер решетку ворот и зашагал впереди, позади шли Ролан и англичанин.

Сэр Джон уже начал привыкать к причудам своего молодого друга. Страдающего сплином можно назвать мизантропом, хотя он и не склонен к выпадам, характерным для Тимона, и к язвительности, какой отличался Альцест. Тюремщик пересек двор, отделенный от здания суда стеной в пятнадцать футов высотою; посередине стена делала небольшой изгиб шириной в несколько футов; там находилась массивная дубовая дверь, через которую заключенные могли, не выходя на улицу, попасть в здание суда. В дальнем углу двора виднелась винтовая лестница, по которой можно было проникнуть внутрь тюрьмы.

Мы останавливаемся на всех этих подробностях, потому что нам придется в свое время возвратиться в эти места, и мы хотим заранее хоть немного ознакомить с ними читателя.

Поднявшись по ступенькам, попадаешь в прихожую тюрьмы, то есть в комнату судебного привратника. Оттуда спускаешься по лестнице в десять ступенек во второй двор; он отделен от двора для прогулки заключенных стеной, похожей на описанную уже нами, но в ней имеются три двери. В глубине двора — вход в коридор, ведущий к комнате тюремщика, которая примыкает к другому коридору, где расположены камеры, носящие красочное название «клеток».

Тюремщик остановился у первой «клетки» и показал на дверь.

— Вот сюда, — сказал он, — я поместил вашу матушку и вашу сестру, чтобы эти дамы могли постучать в стенку, если бы им понадобился я или Шарлотта.

— Есть кто-нибудь в этой камере?

— Ни души.

— Ну, так будьте добры, отоприте дверь. Это мой друг лорд Тенли, англичанин-филантроп; он путешествует по нашей стране и хочет узнать, какие тюрьмы лучше: французские или английские. Входите, милорд, входите!

И как только дядюшка Куртуа открыл дверь, Ролан впустил сэра Джона в квадратную камеру шириной и длиной в десять-двенадцать футов.

— О! — воскликнул сэр Джон. — Какое мрачное место!

— Вы находите? Так вот, дорогой лорд, в этой камере моя мать, достойнейшая в мире женщина, и сестра, с которой вы познакомились, просидели шесть недель, ожидая, что их вот-вот поведут на Бастионную площадь. Заметьте, что это было пять лет назад, когда сестре едва минуло двенадцать.

— Но какое же преступление они совершили?

— О! Чудовищное! Город Бурк счел своим долгом торжественно отметить годовщину смерти Друга народа, но моя матушка не согласилась, чтобы сестра в числе других юных дев несла урну со слезами Франции. Что поделаешь! Бедная женщина считала, что она принесла в жертву родине кровь сына, пролитую в Италии, и кровь мужа, пролитую в Германии. Но она заблуждалась! Оказывается, родина требовала от нее еще слезы дочери. По мнению матушки, это было уже чересчур, тем более что приходилось оплакивать гражданина Марата! И вот в день церемонии, вечером, когда город был объят энтузиазмом, матушку арестовали. К счастью, Бурку далеко до Парижа по части скоростей. В судебной канцелярии у нас имеется друг, который и затянул разбирательство дела. В один прекрасный день стало известно сразу о падении и о смерти Робеспьера. Это событие положило конец многому, в том числе и смертным казням. Наш друг из судебной канцелярии растолковал членам суда, что в Париже стали склонны оказывать милосердие. Подождали неделю-другую и наконец сообщили матери и сестре, что они свободны. Все это наводит на глубокие философские размышления. Дело в том, мой друг, что их освобождению предшествовал целый ряд событий, вытекавших одно из другого. Началось с того, что мадемуазель Тереза Кабаррюс приехала из Испании во Францию и вышла замуж за господина Фонтене, парламентского советника; потом ее арестовали, и она предстала перед проконсулом Тальеном, который был сыном дворецкого маркиза де Берси и занимал последовательно должности писаря в прокуратуре, мастера цеха в типографии, экспедитора, секретаря Коммуны Парижа, в тот момент откомандированного в Бордо; проконсул влюбился в Терезу; сидя в тюрьме, она послала ему кинжал и такую записку: «Если тиран не умрет сегодня, я умру завтра»; после этого Сен-Жюст был арестован, не успев договорить своей речи; Робеспьер в этот день охрип, что дало повод Гарнье (из департамента Об) крикнуть: «Тебя душит кровь Дантона!» Луше потребовал ареста Робеспьера; того взяли под стражу, Коммуна его освободила, затем его снова арестовали, ему раздробили челюсть выстрелом из пистолета, а на другой день казнили…

Если бы все это не произошло, моей матери, по всей вероятности, отсекли бы голову за то, что она не позволила своей дочери оплакивать гражданина Марата, наполняя слезами одну из двенадцати урн, предназначенных для этой цели муниципалитетом города Бурка… Прощай, Куртуа, ты хороший человек, ты давал моей матери и сестре вина, разбавленного водой, кусок мяса, чтобы они ели не один хлеб, ты внушал им надежду, поддерживал их. Ты послал к ним свою дочь, чтобы им самим не надо было мести камеру. Это неоценимые услуги! Но, к сожалению, я небогат: у меня с собой всего пятьдесят луидоров. Вот они… Идемте, милорд!

И молодой человек так быстро вышел, увлекая за собой сэра Джона, что дядюшка Куртуа не успел опомниться и поблагодарить Ролана или же отказаться от денег. Если бы тюремщик не принял денег, то доказал бы свое бескорыстие, тем более похвальное, что он придерживался отнюдь не республиканских убеждений.

Покинув тюрьму, Ролан и сэр Джон направились на площадь Стычек и увидели целую толпу горожан, которые, узнав о возвращении генерала Бонапарта во Францию, теперь кричали во всю глотку: «Да здравствует Бонапарт!» Одни из них были поклонниками победителя в сражениях на Аркольском мосту, при Риволи и у пирамид; другие ликовали, услышав, подобно дядюшке Куртуа, что этот герой побеждал, чтобы возвести на трон его величество Людовика XVIII.

Посетив все, что было интересного в Бурке, Ролан и сэр Джон возвратились в замок Черных Ключей, нигде не останавливаясь по дороге.

Госпожи де Монтревель и Амели не было дома. Ролан усадил сэра Джона в кресло и попросил его немного подождать.

Через пять минут он вернулся, держа в руке что-то вроде брошюры, кое-как напечатанной на серой бумаге.

— Милый мой гость, — сказал он, — мне показалось, что вам трудно было поверить в самую возможность торжества, о котором я вам рассказывал и которое едва не стоило жизни моей матери и сестре, — так вот, я принес вам его программу. Прочитайте-ка, а я тем временем пойду посмотрю, что сталось с моими собаками. Ведь я полагаю, что вы не захотите заниматься рыбной ловлей, и мы сразу же перейдем к охоте.

И он вышел, оставив в руках сэра Джона постановление муниципалитета города Бурка относительно торжественной траурной церемонии в день годовщины смерти Марата.

XIII. КАБАН

Сэр Джон дочитывал сей любопытный документ, когда возвратилась г-жа де Монтревель и ее дочь.

Амели не подозревала, что Ролан и сэр Джон так много говорили о ней, и поэтому ее удивило выражение, с каким джентльмен смотрел на нее.

Она казалась ему восхитительной.

Он понимал ее мать, которая, рискуя жизнью, не пожелала, чтобы прелестное создание в роли статистки принимало участие в торжественном поклонении богу Марату среди толпы, осквернявшей взглядами ее юную красоту.

Он представлял себе холодную и сырую камеру, которую посетил час тому назад, и содрогался при мысли, что эта хрупкая белая лилия пробыла полтора месяца взаперти, лишенная воздуха и света.

Он смотрел на ее шею, пожалуй, чуть длинноватую, но нежную и гибкую, подобно лебединой, и ему вспоминались печальные слова, которые произнесла злосчастная принцесса де Ламбаль, прикасаясь рукой к своей шее: «Она не затруднит палача!»

Эти мысли пронеслись в голове сэра Джона, и его лицо приняло столь необычное для него выражение, что г-жа де Монтревель невольно спросила, что с ним такое.

Сэр Джон рассказал ей о посещении тюрьмы, о благоговейном паломничестве Ролана в камеру, где были заключены его мать и сестра.

Когда сэр Джон заканчивал свой рассказ, неожиданно прозвучала охотничья фанфара «В добрый путь» и вошел Ролан.

Он прижимал к губам охотничий рог, а затем опустил его и обратился к англичанину:

— Дорогой гость, скажите спасибо моей матушке: благодаря ей завтра у нас будет замечательная охота!

— Благодаря мне? — удивилась г-жа де Монтревель.

— Как же это? — спросил сэр Джон.

— Не правда ли, я ушел от вас, чтобы узнать, что сталось с моими собаками?

— Вы так сказали.

— У меня были две прекрасные собаки, Барбишон и Равода.

— А! — воскликнул сэр Джон. — Так они околели?

— Нет, вы только представьте себе, моя чудесная матушка (он расцеловал г-жу де Монтревель в обе щеки, обхватив руками ее голову) не позволила топить ни одного их щенка под предлогом, что это щенята моих собак. И вот, милый лорд, дети, внуки и правнуки Барбишона и Раводы теперь так же многочисленны, как потомки Измаила. Сейчас у меня уже не пара собак, а целая стая, двадцать пять псов, незаменимых на охоте. И все это черным-черно, как полчище кротов, лапы белые, глаза так и горят, на груди рыжая подпалина, хвосты трубой — целый лес! Вы прямо залюбуетесь!

Ролан снова затрубил охотничью фанфару, и ее звуки привлекли младшего брата.

— А! — воскликнул, вбегая, Эдуард. — Ты завтра идешь на охоту, дорогой Ролан! И я с тобой! И я с тобой! И я с тобой!

— Да знаешь ли ты, на какую охоту мы идем? — спросил Ролан.

— Нет. Я знаю одно, что иду с вами!

— Мы будем охотиться на кабана!

— Ах, какой счастье! — захлопал в ладоши мальчик.

— Да ты с ума сошел! — воскликнула, бледнея, г-жа де Монтревель.

— Почему вы так говорите, матушка?

— Потому что охота на кабана очень опасна.

— Уж не такая опасная, как охота на людей! А ведь Ролан вернулся с той охоты, ну так и я вернусь с этой.

— Ролан, — обратилась к старшему сыну г-жа де Монтревель, между тем как Амели, погруженная в раздумье, не принимала участия в разговоре, — Ролан, образумь Эдуарда, скажи ему, что он потерял рассудок!

Но Ролан и не думал бранить Эдуарда; вспоминая свое детство, он узнавал себя в брате и улыбался, поощряя его мальчишескую отвагу.

— Я охотно взял бы тебя с собой, — сказал он, — но чтобы идти на охоту, надо, по крайней мере, знать, что такое ружье.

— Господин Ролан, — воскликнул Эдуард, — идемте со мною в сад, повесьте свою шляпу в ста шагах от меня, и я вам покажу, что такое ружье!

— Несчастное дитя! — вскричала г-жа де Монтревель, содрогаясь от ужаса. — Где же ты научился стрелять?

— У оружейника в Монтаньяр у которого хранятся ружья Ролана и нашего отца. Ты меня спрашиваешь иногда, куда я деваю свои деньги? Так вот, я покупаю на них порох, пули и учусь убивать австрийцев и арабов, как мой брат Ролан!

Госпожа де Монтревель воздела руки к небу.

— Что поделаешь, матушка, — сказал Ролан. — Породистого пса не надо учить! Еще никто из Монтревелей не боялся пороха. Ты пойдешь завтра с нами, Эдуард!

Мальчик бросился на шею брату.

— А я, — заявил сэр Джон, — обязуюсь вооружить вас на охоту, как раньше вооружали рыцарей. У меня есть прелестный маленький карабин, я вам его подарю, и с ним вам будет не так скучно ждать, пока пришлют пистолеты и саблю.

— Ну что, — спросил Ролан, — ты доволен, Эдуар?

— Да. Но когда вы мне подарите карабин? Если вам надо будет писать в Англию, то имейте в виду, я этому не верю!

— Нет, мой юный друг, надо только подняться в мою комнату и открыть ящик с ружьями. А это недолго.

— Так поднимемся сейчас же вашу комнату!

— Идем! — согласился сэр Джон и отправился вместе с Эдуардом.

Через минуту Амели, по-прежнему задумчивая, встала и удалилась из комнаты.

Ни г-жа де Монтревель, ни Ролан не обратили внимания на ее уход, они были поглощены серьезным спором.

Госпожа де Монтревель умоляла Ролана, чтобы он не брал мальчика с собой на охоту, а Ролан возражал ей, что, поскольку Эдуарду суждено со временем, подобно отцу и брату, стать солдатом, он только выиграет, если как можно раньше получит боевое крещение и привыкнет обращаться с порохом и свинцом.

Их спор еще не был закончен, когда вернулся Эдуард с карабином через плечо.

— Смотри, брат, — обратился он к Ролану, — какую чудесную вещь подарил мне милорд!

И он благодарил взглядом сэра Джона, который, стоя на пороге, напрасно искал глазами Амели.

В самом деле, подарок был великолепный! Карабин был превосходной работы, отличался строгостью орнамента и простотой формы, характерной для английского оружия. Подобно пистолетам, точность боя которых уже смог оценить Ролан, он вышел из мастерских Ментона и заряжался пулей двадцать четвертого калибра. По-видимому, его делали для женщины, так как у него был короткий приклад и на ложе — бархатная подушечка. По своим размерам и устройству он идеально подходил для двенадцатилетнего мальчика.

Ролан снял карабин с плеча Эдуарда и стал осматривать его глазами знатока, проверил курок, прицелился, перебросил из одной руки в другую и сказал, возвращая брату:

— Еще раз поблагодари милорда: твой карабин сделан для королевского сына! Пойдем испробуем его!

И все трое вышли испытывать карабин сэра Джона. Госпожа де Монтревель осталась в одиночестве, опечаленная, подобно Фетиде, увидевшей, как одетый в женское платье Ахилл извлек из ножен меч Одиссея.

Через четверть часа Эдуард возвратился с торжествующим видом; он принес матери картонный круг размером с тулью мужской шляпы; в эту мишень он всадил на расстоянии пятидесяти шагов десять пуль из двенадцати.

Двое мужчин остались в парке, они прогуливались, мирно беседуя.

Госпожа де Монтревель выслушала немного хвастливый рассказ Эдуарда о его подвиге. Потом она долго глядела на него со святой материнской скорбью во взоре, ибо для матерей слава не окупается кровью, проливаемой ради нее.

О! Какую неблагодарность проявляет сын, который видел этот взгляд, на него устремленный, и не запомнил его на всю жизнь!

Не отводя глаз от младшего сына, г-жа де Монтревель прижала его к сердцу и разразилась рыданиями.

— Наступит день, — прошептала она, — когда ты тоже покинешь свою мать!

— Да, матушка, — отвечал мальчик, — но для того, чтобы стать генералом, как отец, или адъютантом, как брат.

— И чтобы тебя убили, как убили твоего отца, и как может быть, убьют брата?

От г-жи де Монтревель не ускользнула странная перемена в характере Ролана, и к ее волнениям прибавилась новая тревога.

До сих пор ее сильно беспокоили бледность и задумчивость Амели.

Амели исполнилось семнадцать лет. Она росла веселой, здоровой, жизнерадостной девочкой.

Смерть отца омрачила ее юность, угасила веселье. Но весенние грозы быстро проходят: улыбка-солнце, блистающая на заре жизни, вернулась на ее уста и, как бывает в природе, тихо сияла сквозь слезы, что увлажняют глаза, словно утренняя роса — цветы.

Но с некоторых пор — это было примерно полгода тому назад — взор Амели омрачился, щеки побледнели, и, подобно тому, как перелетные птицы уносятся на юг с приближением осеннего ненастья, улыбка исчезла и замер детский смех, то и дело слетавший с ее полуоткрытых губ.

Госпожа де Монтревель расспрашивала дочь, но Амели уверяла, что она все такая же, как была. Она с трудом овладела собой, но, как постепенно исчезают круги, разбегающиеся от камня, брошенного в пруд, на лице Амели угасла вымученная улыбка, которой она хотела успокоить тревогу матери.

Непогрешимый материнский инстинкт подсказывал г-же де Монтревель мысли о любви. Но кого могла полюбить Амели? В замке Черных Ключей никого не принимали. Политические бури разогнали светское общество, к тому же Амели никогда не выходила из дому одна.

Госпожа де Монтревель терялась в догадках.

После приезда Ролана она стала надеяться, что он сумеет развлечь и развеселить Амели. Но вскоре она утратила эту надежду, обнаружив, какое впечатление произвел на дочь его приезд.

Мы помним, что навстречу Ролану вышла бледная, как призрак, сестра.

Все это время г-жа де Монтревель продолжала наблюдать за Амели и с горестным изумлением поняла, какие чувства вызвал у сестры ее брат-офицер. Раньше девушка смотрела на Ролаиа глазами, полными любви, но теперь она взирала на него с каким-то ужасом.

Несколько минут тому назад Амели воспользовалась уходом сэра Джона с Эдуардом и поднялась в свою комнату. Это было единственное место к замке, где она чувствовала себя свободной и где вот уже полгода проводила большую часть времени.

Только услышав колокол, призывающий к обеду, она спускалась в столовую, да и то лишь после второго удара.

В этот день, как мы уже говорили, Ролан и сэр Джон осмотрели Бурк и занялись приготовлениями к завтрашней охоте.

С утра до полудня собирались делать облаву, с полудня до вечера — вести псовую охоту. Как уже сообщил брату Эдуард, садовник Мишель, заядлый браконьер, вывихнул ногу и был прикован к постели, но, едва речь зашла об охоте, ему стало лучше и он взобрался на низкорослую лошадку, на которой обычно разъезжали по хозяйственным делам, и отправился в Сен-Жюст и в Монтанья приглашать загонщиков.

Он не мог участвовать ни в облаве, ни в псовой охоте, и ему поручили собак, лошадей сэра Джона и Ролана и пони Эдуарда; он должен был держать их наготове в середине леса, пересеченного только одной большой дорогой и двумя проезжими тропинками.

Загонщики, не участвовавшие в псовой охоте, должны были вернуться в замок с убитой дичью.

На другой день, в шесть часов утра, загонщики собрались у ворот замка. В одиннадцать Мишелю предстояло отправиться в лес с лошадьми и собаками.

Сейонский лес примыкал к замку Черных Ключей, и, выйдя за ворота, можно было начинать охоту.

Загонять намеревались ланей, косуль и зайцев, в которых стреляли дробью. Ролан дал Эдуарду простое одноствольное ружье, каким он сам пользовался в детские годы и с которым впервые пошел на охоту; не слишком надеясь на благоразумие брата, он не решался доверить ему двуствольное ружье.

Поскольку у карабина, подаренного сэром Джоном Эдуарду, был нарезной ствол, то из него стреляли только пулями. Поэтому карабин передали Мишелю, с тем чтобы тот вручил его мальчику, когда начнется травля кабана, то есть вторая часть охоты.

Перед началом этой части охоты Ролану и сэру Джону следовало переменить ружья, вооружиться двуствольными карабинами и острыми как бритва охотничьими ножами, имевшими форму кинжала. Ножи привез с собой сэр Джон; их можно было привесить к поясу или укрепить на конце ружейного ствола в виде штыка.

После первой же облавы стало ясно, что охота будет удачной: убили косулю и двух зайцев.

К полудню застрелили трех ланей, семь косуль и двух лисиц. Обнаружили двух кабанов, но, когда в них всадили несколько зарядов крупной дроби, они преспокойно отряхнулись и исчезли в лесной чаще.

Эдуард был в восторге: он убил косулю!

Как было условлено, загонщиков щедро вознаградили за труды и отослали с дичью в замок. Потом затрубили в рог, чтобы узнать, где находится Мишель; он тут же отозвался.

Не прошло и десяти минут, как трое охотников добрались до полянки, где их поджидал садовник со стаей псов и с лошадьми.

Мишель выследил молодого кабана, его старший сын Жак загнал зверя в ограду, находившуюся шагах в ста.

Жак с собаками Барбишоном и Раводой обыскал огороженное место. Через пять минут кабан уже стоял у своего логова.

Можно было его тотчас же убить или хотя бы стрелять в него, но тогда охота окончилась бы слишком скоро. На зверя спустили собак. Увидев, что стая пигмеев устремилась к нему, кабан быстро удалился, перебежав через дорогу.

Ролан затрубил в рог, давая знать, что зверь на виду. Заметив, что кабан направился в сторону Сейонского монастыря, всадники поскакали по тропинке, пересекавшей лес.

Гон кабана продолжался до пяти часов вечера; зверь то и дело возвращался на свои следы, не осмеливаясь выбраться из чащи. Наконец, около пяти охотники поняли по яростному, оглушительному лаю, что стая псов напала на зверя.

Теперь охотники находились в самой гуще леса, в каких-нибудь ста шагах от дома, относящегося к монастырю, и, так как до кабана невозможно было добраться на лошади, пришлось спешиться.

Лай собак указывал охотникам дорогу, и они отклонялись от прямой линии, лишь обходя преграды на пути.

Время от времени раздавался отчаянный визг, это означало, что один из псов отважился напасть на зверя и поплатился за свою смелость.

В двадцати шагах от кровавой схватки уже можно было разглядеть всех действующих лиц охотничьей драмы.

Кабан прижался к скале, чтобы на него не напали с тылу; опираясь на передние ноги, он повернул к собакам голову с налитыми кровью глазами и огромными клыками.

Собаки прыгали перед зверем, бросались на него, окружили его со всех сторон, образуя живой, движущийся ковер.

Пять-шесть псов были уже ранены, иные довольно тяжело, земля обагрилась их кровью, но они все с тем же остервенением нападали на кабана, являя пример безумной отваги.

Трое охотников прибыли на место сражения в разное время.

Эдуард, самый отчаянный и самый маленький, прибежал первым, быстрее всех пробившись сквозь чащу.

За ним последовал Ролан, не только презиравший опасность, но и рвавшийся к ней.

Третьим появился из кустов сэр Джон, самый медлительный, степенный и благоразумный.

Как только кабан заметил охотников, он перестал обращать внимание на собак. Свирепо щелкая зубами, он неподвижно уставился красными глазами на людей.

Ролан с минуту смотрел на эту картину; ему не терпелось броситься с ножом в руке на кабана, окруженного собаками, и заколоть его, как мясник закалывает быка, а колбасник — домашнюю свинью.

Уловив намерение Ролана, англичанин удержал его за руку.

— Братец! — приставал к Ролану Эдуард. — Дай мне выстрелить в кабана! Ролан сдержал свой порыв.

— Ну что ж, — сказал он, поставив ружье к дереву и извлекая из ножен охотничий нож, — стреляй! Только берегись!

— О, будь спокоен, — ответил мальчик и, стиснув зубы, бледный, но полный решимости, стал прицеливаться из карабина.

— Вы знаете, — заметил сэр Джон, — что если он промахнется или только ранит кабана, то зверь мигом бросится на нас!

— Знаю, милорд, я привык к такой охоте, — отвечал Ролан; у него сверкали глаза, раздувались ноздри и губы были полуоткрыты. — Огонь, Эдуард!

Раздался выстрел, и в тот же миг, если не раньше, кабан, подобно молнии, устремился на мальчика.

Снова грянул выстрел, и сквозь дым блеснули огненные глаза зверя.

С разбегу он налетел на Ролана, который стоял на одном колене с ножом в руке.

В следующий миг человек схватился со зверем, и по земле покатилась какая-то темная бесформенная масса.

Но вот прогремел третий выстрел, и вслед за ним послышался хохот Ролана.

— Милорд, — воскликнул он, — вы зря загубили порох и пулю, — разве вы не видите, что кабан заколот? Только сбросьте с меня его тушу, негодяй весит килограммов четыреста, и я задыхаюсь под ним.

Но не успел сэр Джон наклониться, как Ролан сильным движением плеча откинул в сторону труп кабана и встал на ноги, весь залитый кровью, но без единой царапины.

Эдуард не двинулся с места: то ли не успел, то ли это было проявлением мужества. Правда, Ролан, бросившись вперед, закрыл его своим телом.

Сэр Джон, отскочивший в сторону, чтобы сбоку стрелять в кабана, смотрел на Ролана, который стряхивал с себя кровь после этой второй дуэли, смотрел с таким же удивлением, с каким наблюдал его после первой.

Собаки — их оставалось не больше двадцати — сбежались к кабану и набросились на его тушу, тщетно пытаясь прогрызть шкуру, заросшую щетиной и твердую, как железо.

— Вот увидите, — пообещал Ролан, вытирая окровавленные руки и лицо тонким батистовым платком, — они его сожрут и вместе с ним ваш нож, милорд!

— В самом деле, — удивился сэр Джон, — где же нож?

— Он вошел в него целиком, — заметил Ролан.

— Да, — подхватил мальчик, — по самую рукоятку!

И, бросившись к зверю, он вытащил кинжал, вонзившийся в грудь животного.

Точно рассчитанным ударом могучая рука острием ножа пронзила сердце зверя.

На теле кабана виднелись еще три раны.

Первая от пули Эдуарда — кровавая полоса тянулась над глазом, но пуля не смогла пробить лобную кость.

Вторую рану нанес выстрел сэра Джона — пуля, пущенная сбоку, скользнула по железной броне животного.

Последний выстрел был сделан англичанином в упор — пуля прошла сквозь тело кабана, но, как сказал Ролан, в этот момент зверь был уже мертв.

XIV. СТРАШНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Охота кончилась. Темнело. Пора было возвращаться в замок.

Лошади стояли в каких-нибудь пятидесяти шагах. Они ржали от нетерпения и, казалось, спрашивали, почему им не дали участвовать в разыгравшейся драме: уж не усомнились ли в их храбрости?

Эдуард во что бы то ни стало хотел дотащить кабана до лошадей, взвалить его на седло и везти в замок. Но Ролан заметил, что гораздо проще послать за ним двух человек с Носилками. Того же мнения держался и сэр Джон; Эдуарду, который твердил, указывая на рану в голове кабана: «Это я попал; я сюда целился», поневоле пришлось уступить мнению большинства.

Охотники добрались до места, где стояли лошади, вскочили в седла и через какие-нибудь десять минут прискакали в замку.

Госпожа де Монтревель ожидала их на крыльце. Несчастная мать стояла там уже больше часа в смертельной тревоге за жизнь своих сыновей.

Эдуард увидел ее издали, пустил пони в галоп и крикнул, подъезжая к воротам:

— Мама! Мама! Мы убили кабана, громадного, как лошадь! Я целился ему в голову. Ты увидишь дырку от моей пули! Ролан вспорол ему брюхо охотничьим ножом, всадил по самую рукоятку! Милорд два раза попал в него из ружья!.. Скорей! Скорей! Пошлите за ним людей! Не пугайся, когда увидишь, что Ролан весь в крови, — это кровь зверя. А у Ролана — ни царапины!

Услышав знакомую скороговорку Эдуарда, г-жа де Монтревель устремилась к нему навстречу и отворила ворота.

Она хотела обнять Эдуарда, но он спрыгнул на землю и сам бросился ей на шею.

В этот момент подъехал Ролан и сэр Джон и тут же на крыльце появилась Амели.

Госпожа де Монтревель ужасалась, глядя на залитого кровью Ролана, а Эдуард тем временем побежал к сестре и повторил ей все только что выложенное матери.

Амели выслушала его с отсутствующим видом, что ранило самолюбие Эдуарда, и он поспешил на кухню поведать о событии Мишелю, не сомневаясь, что тот внимательно его выслушает. И действительно, все касавшееся охоты живейшим образом интересовало Мишеля. Но когда Эдуард, рассказав, где лежит убитый кабан, передал ему приказание

Ролана найти людей и послать их за тушей, он покачал головой.

— Как! — воскликнул Эдуард. — Ты посмеешь ослушаться моего брата?

— Боже упаси, господин Эдуард! Жак сейчас же отправится в Монтанья.

— Ты боишься, что он никого не найдет?

— Да нет! Ничего не стоит набрать и десяток людей. Но час уж поздний, да и место, где прикончили зверя, неподходящее. Вы говорите, что это около монастырского домика?

— В двадцати шагах.

— Было бы лучше, если б он лежал в добром льё оттуда, — отвечал Мишель, почесывая затылок. — Нуда ладно, мы их пришлем, только не скажем, ни зачем, ни почему. А как придут, ну, тогда пускай ваш брат уговаривает их.

— Хорошо! Хорошо! Пусть приходят, я сам их уговорю!

— Ах, — вздохнул Мишель, — если б не этот проклятый вывих, я пошел бы сам; правда, после нынешней охоты мне здорово полегчало. Жак! Жак!

Парень появился.

Эдуард оставался на кухне, пока Жак, получив приказание, не отправился в Монтанья.

Потом мальчик поднялся к себе в комнату, чтобы заняться тем, чем уже занимались сэр Джон и Ролан, то есть чтобы привести себя в порядок.

Разумеется, за столом только и было речи, что об охотничьих подвигах. Эдуард рассказывал с увлечением, а сэр Джон, пораженный мужеством, ловкостью и удачливостью Ролана, превозносил его, пожалуй, еще больше, чем мальчик.

Госпожа де Монтревель вздрагивала, когда узнавала всякую новую подробность, а между тем заставляла по двадцать раз повторять их.

Под конец ей стало ясно, что Ролан спас жизнь Эдуарду.

— Ты его, по крайней мере, поблагодарил? — спросила она сына.

— Кого?

— Да старшего брата.

— А зачем благодарить? — удивился Эдуард. — Разве я на его месте не поступил бы точно так же?

— Что поделаешь, сударыня! — сказал сэр Джон. — Вас можно сравнить с газелью, которая, сама того не ведая, произвела на свет львов.

Амели напряженно слушала рассказ; но ее внимание удвоилось, когда она услышала, что охотники приблизились к монастырю.

С этого момента она словно замерла с тревогой во взоре, и у нее вырвался вздох облегчения, когда рассказчик добавил, что после удачного окончания охоты они не стали углубляться в лес и поскакали домой.

К концу обеда доложили, что Жак вернулся из Монтанья с двумя крестьянами, которые хотят узнать, в каком именно месте оставили убитого кабана.

Ролан встал и хотел было к ним пойти, но г-жа де Монтревель, которая не могла наглядеться на сына, приказала слуге:

— Пусть эти славные люди войдут сюда, Ролану незачем вставать из-за стола.

Через пять минут появились двое крестьян; стоя у дверей, они мяли в руках свои шапки.

— Вот что, друзья мои, — обратился к ним Ролан, — надо принести из Сейонского леса кабана, которого мы там убили.

— Что ж, можно, — согласился один из крестьян. Он взглядом спросил товарища.

— И в самом деле можно, — отозвался тот.

— Будьте спокойны, — продолжал Ролан, — вы не даром будете трудиться.

— Нам нечего беспокоиться, — ответил крестьянин. — Мы же знаем вас, господин де Монтревель.

— Да, — подтвердил первый, — уж мы знаем, что вы, как прежде и ваш батюшка-генерал, никогда не заставите людей трудиться даром. О! Будь все аристократы такие же, как вы, не было бы никакой революции, господин Луи!

— И правда не было бы, — вставил другой, неизменно поддакивавший своему спутнику, как его живое эхо.

— А теперь скажите нам, где лежит кабан, — спросил первый крестьянин.

— Да, — повторил другой, — где он лежит?

— О! Его легко найти!

— Тем лучше, — кивнул крестьянин.

— Вы знаете дом в лесу?

— Какой?

— Да, какой?

— Дом послушников Сейонского монастыря. Крестьяне переглянулись.

— Ну, так вы найдете его в двадцати шагах от фасада, со стороны Женудского леса.

Крестьяне снова переглянулись.

— Хм! — вырвалось у первого.

— Хм! — как эхо подхватил второй.

— Ну, чего это вы? — спросил Ролан.

— Да только…

— В чем дело? Что такое?

— По мне, лучше бы он лежал на другом конце леса.

— Как это на другом конце?

— Так бы лучше было, — сказал второй.

— Почему же на другом? — с раздражением в голосе спросил Ролан. — До того конца отсюда добрых три льё, а между тем до места, где лежит кабан, не будет и одного льё.

— Дело в том, — сказал первый крестьянин, — что место, где лежит кабан…

Он умолк и почесал затылок.

— И действительно, так, — подхватил другой.

— Что такое?

— Это слишком близко от монастыря.

— Не от монастыря! Я же говорю — от дома.

— Все равно. Вы, верно, слышали, господин Луи, что от дома идет к монастырю подземный ход.

— Да, так оно и есть, — поддакнул второй крестьянин.

— Но какое отношение имеют монастырь, дом и подземный ход к нашему кабану?

— А такое отношение, что зверь лежит в нехорошем месте. Вот! — отвечал первый крестьянин.

— Да, да, в нехорошем, — повторил его товарищ.

— Да скажете ли вы, наконец, в чем тут дело, дураки вы эдакие! — вспылил Ролан, меж тем как его мать начала беспокоиться, а Амели заметно побледнела.

— Простите, господин Луи, — возразил крестьянин, — никакие мы не дураки, а попросту люди, боящиеся Бога. Вот и все.

— Гром и молния! — воскликнул Ролан. — Я тоже боюсь Бога! Ну, что дальше?

— Вот нам и неохота путаться с дьяволом.

— Нет, нет, нет! — подтвердил второй.

— Еще ничего, когда имеешь дело с людьми, — продолжал первый, — один человек меряется силой с другим.

— А иной раз он и вдвое сильней, — заявил второй крестьянин геркулесова сложения.

— Но когда там всякая чертовщина, привидения, призраки — нет уж, спасибо!

— Спасибо! — повторил второй.

— Послушай, матушка! Послушай, сестрица! — обратился Ролан к женщинам. — Скажите, ради Бога, понимаете ли вы, что там городят эти дурни?

— Дурни! — проговорил первый. — Может быть, и так. Но что правда, то правда: Пьер Маре осмелился заглянуть за ограду монастыря, а неведомая сила возьми да и сверни ему шею. Правда, дело было в субботу, в день шабаша.

— И ни за что не могли повернуть ее обратно, — заявил второй. — Так и похоронили его с вывернутой шеей, так что он теперь видит, что позади него делается.

— О-о! — воскликнул сэр Джон. — Это становится интересным. Я очень люблю рассказы о привидениях.

— А вот сестрице Амели, милорд, они, видно, не по душе, — заметил Эдуард.

— Ты так думаешь?

— Посмотри, Ролан, как она побледнела!

— В самом деле, — проговорил англичанин, — мадемуазель, кажется, плохо себя чувствует.

— Я? Ничуть не бывало! — возразила Амели. — Не находите ли вы, матушка, что здесь душно?

И она вытерла платком выступивший на лбу пот.

— Не нахожу, — отвечала г-жа де Монтревель.

— Простите, что я вас беспокою, матушка, — продолжала Амели, — но я хочу попросить у вас позволения открыть окно.

— Открой, дитя мое.

Девушка быстро поднялась и, пошатываясь, направилась к окну, выходившему в сад.

Она остановилась у окна, прислонившись к косяку, полускрытая шторами.

— Ах! — простонала он. — Здесь хоть можно подышать. Сэр Джон встал и предложил ей флакон с солью.

— Нет, нет, милорд, — живо ответила Амели, — благодарю вас, мне уже легче.

— Хорошо, хорошо, — сказал Ролан, — речь не об этом, а о нашем кабане.

— Ну что ж, господин Луи, завтра мы сходим за ним.

— Вот-вот, — подхватил второй крестьянин, — утром, как только рассветет.

— Ну а почему бы не сегодня вечером?..

— О, нынче вечером…

Крестьяне переглянулись и сказали в один голос, покачав головой:

— Нынче вечером никак невозможно.

— Трусы!

— Господин Луи, бояться чего-нибудь еще не значит быть трусом, — ответил первый крестьянин.

— Ну да, не значит, — отозвался второй.

— О! — возмутился Ролан. — Какой здравомыслящий человек станет мне доказывать, что бояться не значит быть трусом?

— Это смотря по тому, кого бояться, господин Луи. Дайте мне в руки острый садовый нож да здоровенную дубину, и я не побоюсь волка! Дайте мне доброе ружье, и я не побоюсь человека, ежели узнаю, что он сидит в засаде и задумал меня ухлопать.

— Да, — вставил Эдуард, — а вот привидения, даже если это будет призрак монаха, ты боишься?

— Молодой господин Эдуард, — сказал крестьянин, — пускай говорит ваш братец господин Луи, — вы еще не выросли, и вам рановато смеяться над такими вещами, да!

— Да, — добавил второй, — погодите, покамест у вас вырастет борода, молодой господин.

— У меня, правда, нет бороды, — отвечал Эдуард, гордо выпрямившись, — но будь у меня побольше силы, я непременно пошел бы один за кабаном в любое время дня и ночи!

— Дай вам Бог здоровья, молодой господин, — но вот мы с товарищем прямо говорим, что не пойдем и за луидор!

— Ну а за два? — спросил Ролан, добиваясь их согласия.

— Ни за два, ни за четыре, ни за десять, господин де Монтревель. Конечно, десять луидоров — хорошая штука, но скажите, зачем они, коли мне свернут шею?

— Да, свернут шею, как Пьеру Маре, — подхватил второй.

— Ваши десять луидоров не прокормят мою жену и ребятишек до конца их дней, верно я говорю?

— И вдобавок у тебя будет не десять, а только пять луидоров, ведь пять других достанутся мне, — продолжал второй.

— Так, значит, и в доме послушников бывают привидения? — спросил Ролан.

— Я не говорю, что в доме послушников… может, их там и нету, а вот в монастыре…

— А ты уверен, что они водятся в монастыре?

— Ну да, уж это точно.

— А ты их видел?

— Я-то нет, а вот другие видали.

— А твой напарник? — и офицер повернулся ко второму крестьянину.

— Я их не видал, зато приметил огоньки, а Клод Филиппон слышал, как громыхали цепи.

— Вот как! Там бегают огоньки и гремят цепи? — усмехнулся Ролан.

— Да! — ответил первый крестьянин. — Я тоже своими глазами видел огоньки.

— А Клод Филиппон слышал, как громыхали цепи, — повторил второй.

— Прекрасно, друзья мои, прекрасно, — продолжал Ролан насмешливым тоном, — Значит, сегодня вечером вы ни за какие деньги не пойдете?

— Ни за какие!

— Хотя бы нас озолотили!

— А завтра утром пойдете?

— Да, господин Луи, не успеете вы встать, как кабан уже будет здесь.

— И встать еще не успеете, — как эхо подтвердил другой крестьянин.

— Ну хорошо, — согласился Ролан, — приходите ко мне послезавтра.

— С удовольствием, господин Луи. Только зачем?

— Я говорю: приходите!

— Ну ладно, мы придем.

— Раз уж вы сказали: «Приходите!», то как же нам не прийти, господин Луи!

— Так вот, я вам сообщу самые достоверные новости.

— Оком?

— О привидениях.

У Амели вырвался глухой крик, но его услышала одна г-жа де Монтревель. Ролан жестом простился с крестьянами; они столкнулись в дверях, выходя в одно и то же время.

В этот вечер уже больше не было речи ни о монастыре, ни о доме послушников, ни о привидениях и призраках, посещающих эти места.

XV. ВОЛЬНОДУМЕЦ

Когда пробило десять, в замке Черных Ключей все уже улеглись спать — во всяком случае, каждый удалился в свою комнату.

В течение вечера Амели два или три раза подходила к Ролану, будто намеревалась что-то ему сказать, но слова замирали у нее на устах.

Когда выходили из гостиной, она оперлась на его руку и, хотя комната Ролана была расположена этажом выше ее спальни, сопровождала брата до его двери.

Ролан поцеловал сестру, пожелал ей спокойной ночи, добавив, что до крайности утомлен, и закрыл за собой дверь.

Но, несмотря на эту жалобу, Ролан, войдя к себе, не стал готовиться ко сну. Он начал пересматривать свои трофеи, рыться в ящике с оружием и извлек пару великолепных пистолетов, изготовленных на версальской мануфактуре и пожалованных его отцу Конвентом; он проверил курки, продул стволы, удостоверяясь, что они не заряжены.

Пистолеты оказались в полном порядке.

Потом Ролан положил их рядышком на стол, тихонько отворил дверь, огляделся по сторонам; убедившись, что никто за ним не следит, что в коридоре и на лестнице нет ни души, он подошел к двери сэра Джона и постучал.

— Войдите, — отозвался англичанин. Сэр Джон и не думал ложиться.

— Вы мне подмигнули, и я сообразил, что вы хотите что-то мне сказать, — проговорил сэр Джон, — как видите, я вас поджидал.

— Разумеется, я хочу вам что-то сказать, — с веселой улыбкой проговорил Ролан, растягиваясь в кресле.

— Дорогой мой хозяин, я уже немного изучил вас, — заявил англичанин, — и вот, когда у вас такой веселый вид, я уподобляюсь вашим крестьянам: мне становится страшновато.

— Вы слышали, о чем они толковали?

— Ну да, они рассказали великолепную историю о привидениях. У меня в Англии есть замок, где по временам появляются призраки.

— А вы их видели, милорд?

— Да, когда я был маленьким. К сожалению, когда я вырос, они исчезли.

— Так всегда случается с привидениями, — улыбнулся Ролан. — Они приходят и уходят. Какое счастье, что я приехал домой, как раз когда в Сейонском монастыре завелись привидения!

— Да, — отвечал сэр Джон, — большая удача. Но вы уверены, что они там имеются?

— Нет. Но послезавтра я буду все знать.

— Каким же образом?

— Я решил завтра провести там ночь.

— О! — воскликнул англичанин. — Хотите, я пойду с вами?

— Мне это было бы очень приятно, милорд, но, к сожалению, это невозможно!

— Как! Невозможно?

— Смею вас уверить, дорогой мой гость!

— Невозможно? Но почему?

— Вы знакомы с нравами привидений, милорд? — серьезным тоном спросил Ролан.

— Нет.

— А я знаком: привидения появляются только при известных условиях.

— Объясните же, в чем дело.

— Ну, возьмем, например, Италию и Испанию, милорд. Это самые суеверные страны, а между тем там нет привидений, а если они и появляются, черт возьми, то раз в десять лет, в двадцать лет, в столетие.

— А чем вы это объясните?

— Отсутствием туманов, милорд.

— О-о!

— Так оно и есть. Вы меня понимаете: туман — это атмосфера привидений. В Шотландии, в Дании, в Англии — в этих странах туманов — множество привидений: призрак отца Гамлета, призрак Банко, тени жертв Ричарда Третьего. В Италии имеется лишь одно привидение — призрак Цезаря. К тому же где является он Бруту? В Филиппах — в Македонии, во Фракии, то есть в странах, которые можно уподобить Дании и Шотландии. Во Фракии туманы нагнали такую тоску на Овидия, что он назвал «Скорбными элегиями» созданные там стихи. Почему у Вергилия тень Анхиза является Энею? Да потому, что Вергилий родом из Мантуи. А вы знаете, что такое Мантуя? Это страна болот, настоящий лягушатник, фабрика ревматизмов, атмосфера, насыщенная испарениями, следовательно, гнездо привидений.

— Продолжайте, я слушаю вас.

— Вы бывали на берегах Рейна?

— Да.

— В Германии, не так ли?

— Да.

— Вот вам страна фей, ундин, сильфов, следовательно, и привидений — при богатстве фантазии, что стоит их вообразить? — и все это объясняется наличием тумана. Но в Италии, в Испании где, черт возьми, укрыться привидениям? Никаких испарений! И будь я сейчас в Испании или в Италии, я отказался бы от завтрашней затеи.

— И все-таки я не понимаю, почему вы не хотите взять меня с собой! — настаивал сэр Джон.

— Погодите. Я уже сказал, что призраки не появляются в некоторых странах, так как там нет подходящих природных условий. Позвольте теперь вам рассказать, что еще требуется, чтобы могло появиться привидение.

— Говорите, говорите! — воскликнул сэр Джон. — Честное слово, я никого не слушал с таким интересом, как вас, Ролан!

И англичанин, в свою очередь, растянулся в кресле, предвкушая удовольствие, какое ему доставят импровизации человека с такой причудливой фантазией, которого за пять-шесть дней их знакомства он наблюдал в самых различных проявлениях характера.

Ролан поблагодарил его наклоном головы.

— Так вот в чем дело, милорд, и вы, конечно, меня поймете. Я столько раз в своей жизни слышал рассказы о привидениях, что досконально изучил этих молодцев, как будто сам их выдумал. Зачем появляются привидения?

— Вы меня спрашиваете? — удивился сэр Джон.

— Да, вас.

— Признаюсь, у меня нет ваших познаний, и я не могу ответить на ваш вопрос.

— Так знайте же, милый лорд, привидения появляются, чтобы напугать того, кто их видит.

— Бесспорно.

— Черт побери, они или хотят кого-нибудь напугать, или сами боятся этого человека. Так было, например, с господином де Тюренном: являвшиеся ему призраки оказались фальшивомонетчиками. Вам знакома эта история?

— Нет.

— Я расскажу вам ее в другой раз, — не будем отклоняться от нашей темы. Вот почему, если привидения находят нужным появиться, — что бывает редко! — они избирают грозовую ночь, когда полыхают молнии, гремит гром и бушует ветер: это их декорация.

— Должен признать, что дело обстоит именно так.

— Погодите! Бывают минуты, когда даже самый храбрый человек чувствует, как у него по жилам пробегает дрожь. Пока еще у меня не было аневризмы, со мной это случалось раз десять, когда над головой сверкали сабли, словно молнии, и орудия оглушали, подобно грому. Но с тех пор как я стал страдать аневризмой, я бросаюсь туда, где все это видится и слышится. К счастью, привидения этого не знают — они думают, что я могу испытывать страх.

— А между тем это невозможно, верно? — спросил сэр Джон.

— Что поделаешь! Если человек не боится смерти, а, напротив, имеет основания, реальные или мнимые, желать ее, то скажите, чего после этого он может страшиться? Но повторяю, возможно, что привидения, которые вообще-то очень осведомлены, как раз этого и не знают. Однако им известно, что та или иная обстановка, все, что мы видим и слышим, усиливает или уменьшает чувство страха. Возьмем пример: где чаще всего появляются призраки? В темноте, на кладбищах, в заброшенных монастырях, на развалинах, в подземельях, где все окружающее наводит на нас ужас. Что предшествует их появлению? Звон цепей, стоны, вздохи — все это создает атмосферу жути. Они ни за что не покажутся при ярком свете или при звуках кадрили. Нет, страх — это бездна, в которую спускаются со ступеньки на ступеньку, пока у вас не закружится голова, тут вы поскользнетесь и полетите, зажмурив глаза, на дно пропасти… Почитайте рассказы о таких явлениях, и вы увидите, как действуют призраки: вначале небо заволакивается тучами, гремит гром, свистит ветер, хлопают ставни, скрипят двери. Если в комнате человека, которого они хотят напугать, горит лампа, то пламя колеблется, бледнеет и гаснет. Непроглядный мрак! Тогда в темноте слышатся горестные вопли, стоны, лязг цепей. Наконец дверь отворяется и появляется привидение. Должен сказать, что все привидения, которых я не видел, но о которых читал, показывались именно при таких обстоятельствах. Верно я говорю, сэр Джон?

— Совершенно верно.

— А бывают ли случаи, когда призрак видят одновременно два человека?

— В самом деле, о таких случаях мне не приходилось ни читать, ни слышать.

— Это очень просто объясняется, дорогой лорд: вы понимаете, что вдвоем не страшно. Испуг — это нечто странное, таинственное, не зависящее от нашей воли; чтобы его испытать, надо находиться в темноте и в одиночестве. Привидение ничуть не страшнее пушечного ядра. А разве солдат боится пушечного ядра при свете дня, когда он окружен товарищами и чувствует рядом их локти? Нет, он идет прямо на орудие, его убивают или он убивает. Но такая безбоязненность не нравится привидениям. Поэтому они никогда не показываются сразу двум лицам. Потому-то, милорд, я и хочу идти в монастырь один. Если вы будете со мной, то не появится даже самое смелое привидение. Если я ничего не увижу или увижу что-нибудь важное, тогда вы отправитесь послезавтра. Ну что ж, по рукам?

— Идет! Но почему бы мне не пойти первым?

— Прежде всего потому, что эта мысль пришла в голову не вам, а мне, и я заслужил такое преимущество. Во-вторых, я родился здесь, в свое время был связан с этими добрыми монахами, и больше шансов, что они явятся с того света именно мне. Наконец, я хорошо знаю эту местность, и если придется убегать или кого-нибудь преследовать, в любом случае я справлюсь с этим лучше вас. Что, вы согласны с моими доводами, дорогой лорд?

— Совершенно. Но я смогу пойти туда послезавтра?

— Конечно. В любой день и в любую ночь, когда вам заблагорассудится. Я настаиваю только на том, что пойду первым. А теперь, — добавил, вставая, Ролан, — обещайте, что все это останется между нами. Ни слова никому на свете! Иначе привидения могут узнать и принять соответствующие меры. Будет чертовски обидно, если эти молодцы оставят нас в дураках!

— Не беспокойтесь. Вы пойдете с оружием, так ведь?

— Если бы я верил, что буду иметь дело только с призраками, я пошел бы, засунув руки в карманы. Но, как я уже сказал, я помню фальшивомонетчиков господина де Тюренна и возьму с собой пистолеты.

— Не хотите ли взять мои?

— Нет, благодарю вас. Хотя они и очень хороши, я решил больше никогда ими не пользоваться.

Он усмехнулся и прибавил с невыразимой горечью:

— Они приносят мне несчастье. Спокойной ночи, милорд! Сегодня я должен как следует выспаться, чтобы завтра меня не клонило ко сну. И, крепко пожав руку англичанину, он покинул его комнату.

Когда он подошел к своей спальне, его поразило, что дверь открыта; он был уверен, что затворил ее.

Но, войдя к себе, он сразу понял, в чем дело: перед ним стояла сестра.

— Как! — воскликнул он удивленно и встревожено. — Это ты, Амели?

— Да, это я, — отвечала девушка.

Она подошла к брату, и он поцеловал ее в лоб.

— Ты не пойдешь, — спросила она с мольбой в голосе, — не правда ли, мой друг?

— Куда? — спросил Ролан.

— В монастырь.

— А кто говорит, что я туда пойду?

— О! Уж я-то тебя знаю и сразу догадалась.

— А почему ты не хочешь, чтобы я пошел в монастырь?

— Я боюсь, как бы с тобой не случилось несчастья.

— Вот как! Значит, ты веришь в привидения? — спросил Ролан, пристально глядя ей в лицо.

Амели опустила глаза, и Ролан почувствовал, как дрожит ее рука.

— Я полагаю, — сказал Ролан, — что Амели, та, которую я так хорошо знал, дочь генерала де Монтревеля, сестра Ролана, слишком умна, чтобы поддаваться таким нелепым страхам! Ты не можешь верить дурацким россказням о бряцании цепей и мелькающих огоньках, о призраках, о привидениях!

— Если бы я этому верила, мой друг, я бы так не тревожилась. Если даже и существуют призраки, то это бесплотные души, которые не могут испытывать земной ненависти. Да и за что привидению ненавидеть тебя, Ролан? Ведь ты никому не делал зла.

— Ты забываешь о тех, кого я убил на войне или на дуэли!

Амели покачала головой:

— Их я не боюсь.

— Так чего же ты тогда боишься?

Девушка подняла на него свои прекрасные глаза, влажные от слез, и бросилась в его объятия, пряча лицо у него на груди.

— Не знаю, Ролан, — отвечала она. — Но что поделаешь! Я боюсь!

Молодой человек осторожно приподнял ее голову и спросил, нежно целуя ее длинные ресницы:

— Неужели ты думаешь, что завтра я буду сражаться с привидениями?

— Не ходи в монастырь, брат! — с мольбою в голосе воскликнула Амели, не отвечая на вопрос Ролана.

— Это матушка поручила тебе отговорить меня, признайся, Амели!

— Нет, брат, нет, матушка мне ничего не поручала, — я сама догадалась, что ты хочешь пойти туда.

— Ну что ж, если я задумал, — твердо заявил Ролан, — то непременно пойду, так и знай, Амели!

— Даже если я буду тебя умолять, брат, — заломив руки, проговорила девушка, и в ее голосе звучала скорбь. — Даже если буду умолять на коленях?

И она опустилась к ногам брата.

— О женщины, женщины! — воскликнул Ролан. — Непостижимые создания! Ваши слова загадочны, ваши уста никогда не выскажут тайны сердца! Вы плачете, умоляете, дрожите, но почему? Одному Богу известно! Нам, мужчинам, никогда не узнать этого! Я пойду, Амели, потому что так решил, а если я принял какое-нибудь решение, никакая сила в мире не заставит меня отказаться! А теперь поцелуй меня, не бойся ничего, и я шепотом скажу тебе важную тайну.

Амели подняла голову и устремила на брата вопросительный взгляд, в котором сквозило отчаяние.

— Уже больше года, как я убедился, — продолжал молодой человек, — что, на свою беду, никак не могу умереть. Поэтому будь спокойна и не тревожься.

Ролан произнес эти слова таким скорбным тоном, что Амели, которой до сих пор удавалось сдерживать слезы, направилась в свою спальню, громко рыдая.

Услышав, что дверь сестры захлопнулась, офицер затворил свою дверь.

— Посмотрим, — прошептал он, — кому из нас первому это надоест, мне или судьбе!

XVI. ПРИВИДЕНИЕ

На другой день, примерно в тот же час, в какой мы в предыдущей главе расстались с Роланом, он, удостоверившись, что все обитатели замка Черных Ключей легли спать, тихонько приоткрыл свою дверь, затаив дыхание спустился по лестнице, вошел в переднюю, бесшумно отодвинул засов выходной двери и спустился с крыльца. Тут он остановился и оглядел замок. Убедившись, что все спокойно и во всех окнах темно, он решительно отворил ворота.

Как видно, петли были еще днем смазаны маслом; решетка распахнулась без малейшего скрежета и столь же беззвучно закрылась за Роланом, и он быстро зашагал в направлении дороги от Пон-д'Эна до Бурка.

Не прошел он и ста шагов, как послышался колокол в Сен-Жюсте; ему как эхо отвечал бронзовым звоном колокол в Монтанья; пробило половину одиннадцатого.

Молодой человек шагал так быстро, что мог за какие-нибудь десять минут дойти до монастыря. Он не стал огибать лес и направился по тропинке, которая вела прямо к обители.

Ролану с детства были знакомы все прогалинки в Сейонском лесу, и он решил выгадать время. Он без колебаний углубился в лес и через пять минут вышел из него с противоположной стороны.

Пройдя по открытому месту, он оказался у ограды монастырского фруктового сада; на это ушло еще примерно пять минут.

У подножия стены он на миг остановился, потом снял плащ, скатал его и перебросил через ограду.

Сбросив плащ, он остался в бархатном сюртуке, в белых лосинах и в сапогах с отворотами.

Сюртук его был перетянут поясом, за который были засунуты два пистолета. Широкополая шляпа закрывала лицо юноши, бросая на него густую тень.

С той же быстротой, с какой он избавился от плаща, стеснявшего его движения, Ролан стал перебираться через ограду. Он живо нащупал ногой выбоину в стене, ухватился руками за верхушку ограды и перепрыгнул через нее, даже не задев гребня.

Затем он подобрал плащ, набросил его на плечи, застегнул на крючок и, пройдя большими шагами через фруктовый сад, очутился возле небольшой двери, из которой монахи выходили в сад.

Когда он переступал порог этой двери, пробило одиннадцать.

Ролан остановился и сосчитал удары. Потом он медленно обошел весь монастырь, пристально вглядываясь в темноту и прислушиваясь.

Он ничего не увидел и ничего не услышал.

Мрачен и пуст был заброшенный монастырь. Все двери были распахнуты настежь — и в кельях, и в часовенке, и в трапезной…

В огромной трапезной, где еще стояли столы, под сводами носились летучие мыши. Испуганная сова вылетела в разбитое окно, уселась где-то поблизости на дерево, и послышался ее заунывный крик.

— Так! — громко сказал Ролан. — Пусть моя штаб-квартира будет здесь! Летучие мыши и совы — авангард привидений.

В темноте и в мрачном безмолвии человеческий голос прозвучал так необычно и даже зловеще, что содрогнулся бы всякий другой, кроме Ролана, которому, как он сам говорил, был неведом страх.

Он стал искать место, откуда можно было бы охватить взглядом всю трапезную. В одном ее конце на возвышении стоял стол, устроившись за которым, настоятель, вероятно, во время трапезы читал вслух жития святых или вкушал пищу в стороне от братии. Это место показалось Ролану во всех отношениях подходящим для наблюдений.

Здесь он сядет у самой стены, и на него нельзя будет напасть сзади, к тому же отсюда, когда глаз привыкнет к темноте, можно оглядеть все вокруг.

Ролан начал разыскивать какой-нибудь стул, и в трех шагах от стола нашел опрокинутый табурет, на котором в свое время, должно быть, сидел настоятель.

Он уселся за стол, сбросил плащ, обеспечивая себе свободу движений, вынул из-за пояса пистолеты, один из них положил перед собой, а рукоятью другого три раза постучал по столу.

— Заседание открыто! — провозгласил он. — Милости просим, господа привидения!

Те, кому случалось вдвоем проходить ночью по кладбищу или в безлюдной церкви, нередко испытывали благоговение, навеянное окружающей обстановкой, и безотчетно понижали голос. Можно себе представить, какое потрясающее впечатление произвел бы на них резкий насмешливый голос, нарушивший гробовое безмолвие темной трапезной.

Звуки эти, не вызвав эха, какой-то миг дрожали во мраке, потом угасли, замерли, вылетев наружу сквозь отверстия, проделанные временем.

Как и ожидал Ролан, его глаза вскоре привыкли к темноте. К тому же взошла луна, и ее бледные лучи, лившиеся сквозь разбитые окна, ложились на полу длинными белесыми полосами. Теперь он мог разглядеть все предметы в огромном зале.

Хотя Ролан не испытывал страха ни когда проходил по саду, ни когда проникал в монастырь, он все же был настороже и прислушивался к малейшему шороху.

Часы пробили один раз. Он невольно вздрогнул при этом звуке, который доносился из монастырской церкви.

Как могли уцелеть часы, отражающие живой ритм времени, среди этого запустения, в этом царстве смерти?

— О! — воскликнул Ролан. — Теперь-то я непременно уж что-нибудь да увижу!

Эти слова вырвались у него непроизвольно: строгое величие трапезной и царившая там торжественная тишина подействовали на человека, чье сердце, казалось, было отлито из бронзы, подобно колоколу, возвестившему о времени здесь, где все говорило о вечности.

Минуты шли за минутами. Ролану казалось, что сумрак сгущается: очевидно, луна скрылась за набежавшим облаком.

Близилась полночь. Его напряженный слух улавливал тысячи смутных звуков, всевозможные шорохи и шелесты, долетавшие из ночного мира, который пробуждается, когда засыпает дневной.

Природа не желает, чтобы жизнь замирала даже в часы нашего отдыха, ею создан ночной мир наподобие мира дневного, и вот над ухом спящего жужжит комар, и лев бродит вокруг шатра бедуина.

Но недаром приходилось Ролану стоять на страже ночью, охраняя лагерь, затерянный в пустыне, охотиться по ночам, совершать ночные походы: все эти звуки были ему хорошо знакомы и ничуть не беспокоили его. Внезапно снова раздался бой часов, совсем близко, чуть не над его головой.

Он насчитал двенадцать ударов: полночь.

Последний удар затрепетал в воздухе, словно крыло бронзовой птицы, и медленно, уныло, тоскливо погас.

В тот же миг молодому человеку послышался глухой стон.

Ролан напряг слух, повернув голову в ту сторону, откуда доносился звук.

Снова прозвучал стон, теперь уже ближе.

Он встал и оперся о стол, сжимая в каждой руке по пистолету. Слева, в шагах десяти от Ролана, послышался шорох, напоминающий шуршанье длинного платья, задевающего траву.

Он выпрямился, напряженный, как струна.

В следующий миг на пороге огромного зала появилась тень. Призрак напоминал старинную статую, из тех, что лежат на гробницах. Он был закутан в длинный саван, волочившийся за ним по полу.

На минуту Ролан усомнился в себе самом. Быть может, все дело тут в самовнушении, в предвзятой идее? Уж не жертва ли он обмана чувств, одной из тех галлюцинаций, которые признает медицина, будучи не в силах их объяснить?

Новый стон призрака рассеял его сомнения.

— Клянусь честью! — воскликнул Ролан, громко смеясь. — Мы сведем с тобой счеты, дружище!

Привидение остановилось и протянуло руку к офицеру.

— Ролан! Ролан! — проговорил призрак глухим голосом. — Сжалься, не преследуй мертвых в могиле, куда ты их загнал!

И призрак продолжал свой путь, не ускоряя шага.

Удивленный Ролан сошел с возвышения и ринулся преследовать его.

Это было нелегким делом: путь преграждали камни, сдвинутые с места скамьи, опрокинутые столы.

А между тем призрак, казалось, двигался среди всех этих препятствий по незримой тропе, он шел все тем же ровным шагом, и ничто не останавливало его.

Всякий раз, как он проходил мимо окна, тусклые лунные лучи освещали саван и вырисовывались очертания его фигуры; вслед за тем он тонул во мраке, вновь появлялся и вновь исчезал.

Ролан не спускал глаз с призрака: он боялся хоть на миг упустить его из виду и не мог разглядеть дорогу, которая так легко давалась привидению и так трудна была для человека.

На каждом шагу он спотыкался, а призрак уходил все дальше.

Привидение приблизилось к двери, находившейся против той, в которую оно вошло. Ролан разглядел вход в темный коридор и понял, что призрак сейчас ускользнет от него.

— Человек или призрак, грабитель или монах! — крикнул он. — Остановись или я стреляю!

— Два раза нельзя убить одно и то же тело, а душа, как ты знаешь, — продолжало привидение глухим голосом, — неподвластна смерти!

— Кто же ты? — спросил Ролан.

— Призрак человека, которого ты безжалостно вырвал из мира сего! Молодой офицер расхохотался; его нервный, пронзительный смех жутко звучал во мраке.

— Клянусь честью, — произнес он, — если ты мне не дашь более точных сведений, я не стану допытываться, так и знай!

— Вспомни Воклюзский источник… — чуть слышно прошептал призрак, и, казалось, из его уст вырвался вздох, а не отчетливые слова.

У Ролана выступил на лбу пот, но он не ослабел духом. Собрав все силы, он овладел собой.

— В последний раз, кто бы ты ни был, привидение или живой человек, — с угрозой в голосе крикнул Ролан, — если ты не остановишься, я стреляю!

Призрак не отвечал ни слова и продолжал свой путь.

Ролан остановился на миг, прицеливаясь; привидение находилось в десяти шагах от него. У Ролана была твердая рука; за минуту перед тем он вложил в пистолет пулю, а теперь проверил стволы, желая убедиться, что пистолет заряжен.

В момент, когда белая фигура отчетливо вырисовывалась под сводами темного коридора, он выстрелил.

Вспышка огня как молния осветила коридор, и стало видно, что привидение уходит все дальше, не ускоряя и не замедляя шага.

Потом вновь сгустился мрак, казавшийся еще непроглядней после яркого света.

Призрак скрылся под темными сводами коридора.

Ролан бросился его преследовать, на ходу переложив второй пистолет из левой руки в правую. Но, хотя он остановился только на краткий миг, привидение успело отдалиться от него. Ролан увидел его в самом конце коридора, оно четко вырисовывалось на фоне сероватого ночного неба.

Ролан удвоил шаг и добрался до конца коридора в тот момент, когда призрак исчезал за дверью цитерны. Ролан прибавил ходу, и, когда он добежал до этой двери, ему показалось, что привидение погружается в землю.

Но оно еще было видно по пояс.

— Будь ты хоть сам дьявол, — крикнул Ролан, — я настигну тебя!

И он снова выстрелил; сверкнуло пламя, и цитерна наполнилась дымом. Когда дым рассеялся, привидения уже не было и Ролан обнаружил, что остался один.

Вне себя от ярости, он спустился в цитерну. Он тщательно обследовал стены, постукивая по ним рукояткой пистолета, он исследовал пол, ударяя по нему ногой, но всякий раз слышался глухой звук, как будто внизу был камень. Он упорно всматривался в темноту, но ничего не удавалось разглядеть: лунный свет едва озарял верхние ступеньки цитерны.

— О! — вскричал Ролан. — Факел бы мне! Факел! Никто не отозвался. Слышалось только журчанье ручья, протекавшего в каких-нибудь трех шагах от Ролана. Он понял, что розыски ни к чему не приведут, вышел из цитерны, вынул из кармана пороховницу, две пули, завернутые в бумагу, и перезарядил пистолеты.

Потом он возвратился тем же путем, прошел по темному коридору и оказался в трапезной. В конце огромного безмолвного зала Ролан снова уселся на место, с которого он сорвался, пустившись в погоню за призраком.

И он стал ждать.

Часы мерно отбивали время. Постепенно небо стало светлеть, и первые проблески нарождающегося дня тускло растекались по стенам монастыря.

— Ну, на сегодня кончено, — прошептал Ролан. — Быть может, в другой раз мне больше повезет.

Через двадцать минут он входил в замок Черных Ключей.

XVII. РОЗЫСКИ

Двое ожидали возвращения Ролана: одна в смертельной тревоге, другой — с нетерпением.

То были Амели и сэр Джон.

Ни она, ни он всю ночь не сомкнули глаз.

Амели медленно закрывала дверь, пока Ролан поднимался по лестнице. Ролан услышал скрип двери и догадался о тревоге сестры. У него не хватило духа пройти в двух шагах от Амели, не успокоив ее.

— Не волнуйся, Амели, это я! — сказал он.

Ему и в голову не приходило, что сестра может беспокоиться о ком-нибудь другом.

Дверь распахнулась, и Амели в ночном пеньюаре бросилась к брату.

Бледность ее и большие темные круги под глазами говорили о том, как она провела ночь.

— С тобой ничего не случилось, Ролан? — спросила она, обнимая брата и с тревогой ощупывая его.

— Ничего.

— Ни с тобой и ни с кем другим?

— Ни со мной и ни с кем другим.

— И ты ничего не видел?

— Не совсем так, — ответил Ролан.

— Боже мой, что же ты видел?

— Я расскажу тебе потом. А сейчас кратко: ни убитых, ни раненых, все целы!

— О! Я могу вздохнуть с облегчением.

— А теперь я хочу тебе посоветовать, сестрица, только одно: ложись-ка ты спокойно в постель и, если можешь, поспи до завтрака. Я тоже этим займусь, и, уверяю тебя, меня не придется убаюкивать. Доброй ночи или, вернее, доброго утра!

Ролан нежно поцеловал сестру и, с наигранной беспечностью насвистывая охотничий мотив, поднялся на третий этаж.

Сэр Джон ожидал его в коридоре, не скрывая своего нетерпения.

Он шагнул навстречу молодому человеку.

— Ну что? — спросил он.

— Что ж, я не потерял времени даром.

— Вам явилось привидение?

— Да, нечто весьма на него похожее.

— И вы мне расскажете?

— Конечно, а то вы не заснете или будете дурно спать. Вот в двух словах, что произошло…

И Ролан точно и обстоятельно поведал о своем ночном приключении.

— Хорошо, — проговорил сэр Джон, когда Ролан кончил свой рассказ. — Надеюсь, вы кое-что оставили на мою долю?

— Я даже опасаюсь, — ответил Ролан, — что на вашу долю выпадет самое трудное.

Сэр Джон принялся его расспрашивать, вдаваясь в подробности, желая ознакомиться с местностью и обстановкой.

— Знаете что, — предложил Ролан, — давайте мы с вами сегодня после завтрака при дневном свете осмотрим монастырь. Разумеется, это не помешает вам устроиться там на ночь. Напротив, днем вы сможете ознакомиться с обстановкой. Только никому ни слова.

— О! — возмутился англичанин. — Неужели я похож на болтуна?

— Нет, — засмеялся Ролан. — Уж вас-то никак не назовешь болтуном, милорд, а вот меня вы вправе назвать глупцом.

И он удалился в свою комнату.

После завтрака Ролан и сэр Джон, делая вид, что хотят прогуляться по берегу Ресузы, спустились по склонам парка. Потом они повернули налево, пройдя шагов сорок, поднялись на высокий берег, пересекли большую дорогу, прошли через лес и оказались у подножия монастырской ограды, в том самом месте, где Ролан накануне перелезал через нее.

— Милорд, — сказал Ролан, — вот здесь можно пройти.

— Ну что ж, — отозвался сэр Джон. — Войдемте.

И, не спеша, но проявляя незаурядную силу рук, англичанин, как опытный гимнаст, схватился за гребень ограды, подтянувшись, сел на него верхом и спрыгнул на другую сторону.

Ролан вслед за ним живо перескочил через ограду, показав, что ему это не впервые.

Они очутились в монастырском саду.

При свете дня запустение еще больше бросалось в глаза.

Все аллеи заросли травой, достигавшей человеку до колен; шпалеры были так густо оплетены лозами, что виноград уже не вызревал в тени, под листвой. Местами ограда была повреждена, и плющ, скорее нахлебник, чем друг развалин, распространялся во все стороны, обвивая стену.

Плодовые деревья, сливовые, персиковые и абрикосовые, разрослись на свободе, как дубы и буки в лесу, словно завидуя их вышине и толщине. Множество могучих, пышных ветвей поглощали растительные соки, и если кое-где и вызревали плоды, они были мелкие и кислые.

Пока друзья шли по саду, перед ними два-три раза начинали колыхаться высокие травы; они догадались: уж, ползучий обитатель пустынных мест, спешит спрятаться, удивляясь, что нарушили его покой.

Ролан провел сэра Джона прямо к двери в монастырской стене, но, прежде чем войти в монастырь, он взглянул на циферблат часов: ходившие ночью часы днем стояли.

Друзья проследовали в трапезную. Там при дневном свете Ролану предстали в своем обычном виде предметы, принимавшие ночью самые фантастические очертания.

Ролан показал сэру Джону опрокинутый табурет, стол, на котором оставили следы пистолеты, дверь, откуда появился призрак.

Вместе с англичанином офицер проделал путь, каким он шел, преследуя привидение. Он узнал, какие предметы служили ему преградой, задерживая его; их было легко обойти тому, кто заранее ознакомился с обстановкой.

Дойдя до места, где он выстрелил в привидение, Ролан подобрал пыжи, но так и не разыскал пули.

Коридор отходил от двери под косым углом, и было ясно, что если пуля не оставила следа на стене, то она должна была попасть в привидение.

Но если пуля попала в плотное тело, то почему это существо осталось стоять? Неужели оно не было ранено? А если было ранено, то почему на полу не видно крови?

Никаких следов не удалось обнаружить.

Лорд Тенли склонен был думать, что его друг имел дело с настоящим привидением.

— Тут кто-то побывал после меня, — заметил Ролан, — он и подобрал пулю.

— Но если вы стреляли в человека, то почему пуля не поразила его?

— О! Очень просто: под саваном на нем была кольчуга. Это было весьма правдоподобно. Но сэр Джон покачал головой, выражая сомнение: он предпочитал верить в сверхъестественное явление; это казалось ему убедительнее.

Друзья продолжали свои исследования.

Пройдя коридор, они оказались на другом конце фруктового сада.

Здесь ночью Ролан увидел, как призрак скрылся под темным сводом.

Офицер направился прямо к цитерне и шагал так уверенно, точно все еще преследовал привидение.

Спустившись в цитерну, он понял, почему ночью там царил такой непроглядный мрак: туда не проникало извне ни одного луча света, даже днем там мало что можно было разглядеть.

Ролан достал из-под плаща два факела длиною в фут, взял огниво, зажег трут, а потом и спичку.

Факелы запылали.

Теперь предстояло найти выход, каким воспользовалось привидение.

Ролан и сэр Джон стали освещать факелами пол.

Цитерна была вымощена большими известняковыми плитами, плотно примыкавшими друг к другу.

Ролан разыскивал вторую пулю с таким же усердием, как и первую. Но вот ему попался под ноги камень, и когда он столкнул его с места, то увидел кольцо, вделанное в плиту.

Не говоря ни слова, Ролан схватился за кольцо и изо всех сил потянул к себе.

Плита легко повернулась на оси (видно было, что это часто с ней проделывали), и тут же открылся вход в подземелье.

— А! — воскликнул Ролан. — Вот куда удрал мой призрак! И он стал спускаться в зияющее подземелье.

Сэр Джон последовал за ним.

Они проделали тот же путь, что и Морган, недавно приходивший давать Соратникам Иегу отчет в своей экспедиции. В конце подземного хода они увидели решетку, за которой находилась монастырская усыпальница.

Ролан толкнул решетку — она не была заперта и сразу же подалась.

Они пересекли подземное кладбище и подошли к другой решетке — она, как и первая, легко отворилась.

Ролан по-прежнему шагал впереди. Поднявшись по ступенькам, они очутились на клиросе часовни, в которой разыгралась описанная нами сцена между Морганом и Соратниками Иегу.

Но сиденья были пусты, на клиросе — ни души, а на заброшенном алтаре — ни пылающих свечей, ни священного покрова. Ролану было ясно, что здесь закончился путь мнимого привидения, которого сэр Джон упорно считал настоящим.

Впрочем, англичанин соглашался, что настоящий или мнимый призрак направился именно сюда. На минуту он задумался, потом заявил:

— Ну что ж, раз сегодня моя очередь сторожить и мне предоставлено право выбора, то я буду караулить именно здесь!

И он указал на стоявший на клиросе дубовый пьедестал, на котором раньше было водружено изображение орла, венчавшего аналой.

— Действительно, — заметил Ролан таким беззаботным тоном, словно речь шла о нем самом, — здесь вам будет неплохо. Но имейте в виду, что, когда вы придете сегодня вечером, вход в подземелье, возможно, будет замурован и обе решетки окажутся на замке. Поэтому поищем выход, которым вы воспользуетесь, чтобы проникнуть прямо сюда.

Через пять минут они отыскали выход.

Пройдя с клироса в ризницу, они увидели там полуразрушенное окно, из которого можно было выбраться в лес.

Мужчины вылезли из окна и оказались в чаще, в двадцати шагах от того места, где они прикончили кабана.

— Это как раз то, что нам нужно, — заметил Ролан, — Только, дорогой милорд, ночью вам ни за что не найти дороги в лесу — здесь и днем-то легко заблудиться, поэтому я провожу вас сюда.

— Хорошо, но как только я войду, вы сразу же удалитесь, — потребовал англичанин. — Я помню, что вы мне рассказывали о крайней чувствительности привидений: если вы будете стоять за стеной в нескольких шагах от меня, они, пожалуй, не появятся. Вам посчастливилось встретить привидение, и я тоже хочу увидеть хотя бы одно.

— Я уйду, — отвечал Ролан, — не беспокойтесь. Но я опасаюсь лишь одного, — добавил он, смеясь.

— Чего же именно?

— Ведь вы англичанин, следовательно, еретик, и, может быть, они не пожелают иметь дело с вами.

— О! — серьезным тоном отвечал сэр Джон. — Какая досада, что до вечера я не успею отречься от своей ереси!

Осмотрев все, что им требовалось, друзья возвратились в замок. Ни у кого, даже у Амели, не возникло ни малейших подозрений относительно их прогулки.

Они вернулись довольно поздно, но им не задавали вопросов, и остаток дня прошел спокойно.

Когда сели за стол, разговор, к великой радости Эдуарда, зашел о новой охоте.

О ней толковали за обедом и вечером.

В десять часов, когда, по обыкновению, все разошлись по своим комнатам, Ролан направился в спальню сэра Джона.

Они занялись приготовлениями, во время которых ярко проявилось различие их характеров. Ролан готовился к ночной операции радостно, словно собирался на увеселительную прогулку, между тем как сэр Джон все это проделывал серьезно, как будто ему предстояла дуэль.

Пистолеты зарядили весьма тщательно, и англичанин засунул их за пояс. Вместо плаща, который стеснял бы его движения, он надел поверх сюртука длинный редингот с высоким воротником.

В половине одиннадцатого друзья вышли из дому, соблюдая все предосторожности, к каким прибегал Ролан, когда отправлялся один.

Без пяти одиннадцать они уже стояли под полуразрушенным окном; выпавшие из свода кирпичи валялись тут же и могли служить ступеньками.

Здесь, как было условлено, им надлежало расстаться.

Сэр Джон напомнил Ролану об их соглашении.

— Хорошо, — отвечал молодой человек. — Знайте, милорд, раз и навсегда: для меня что решено, то решено. Но позвольте мне в свою очередь дать вам один совет.

— Какой?

— Я не нашел пуль, потому что кто-то приходил и унес их, а сделали это для того, чтобы я не видел отпечатка, который, конечно, остался на них.

— Какой же отпечаток?

— От звеньев кольчуги: мой призрак был просто человеком в панцире.

— Очень жаль, — признался сэр Джон, — привидение мне было бы больше по вкусу.

Какой-то миг они молчали, но вот англичанин вздохнул: он был очень огорчен, что приходится отказаться от мысли увидеть призрака.

— Ну а что вы хотели мне посоветовать? — спросил он.

— Стреляйте в голову!

Англичанин кивнул в знак согласия, пожал руку офицеру, вскарабкался на окно, спрыгнул в ризницу и скрылся из виду.

— Доброй ночи! — крикнул ему вслед Ролан.

И с беспечностью, характерной для солдата, не помышляющего об опасности, что грозит ему и его товарищам, Ролан, как и обещал сэру Джону, направился к замку Черных Ключей.

XVIII. ПРИГОВОР

На другой день Ролан, которому удалось заснуть лишь к двум часам ночи, открыл глаза в семь утра.

Пробудившись, он собрался с мыслями, припомнил все, что они с сэром Джоном проделали накануне, и его удивило, что англичанин, вернувшись в замок, не разбудил его.

Юноша наспех оделся и, рискуя нарушить сладкий сон своего друга, подошел к его комнате и постучал в дверь.

Сэр Джон не отозвался.

Ролан постучал погромче.

Все то же безмолвие.

До сих пор Роланом владело только любопытство, но теперь к удивлению стала примешиваться легкая тревога.

Ключ торчал в скважине, офицер открыл дверь и мигом оглядел комнату.

Сэра Джона там не было, он домой не вернулся.

Постель была не разобрана.

Что же случилось?

Нельзя было терять ни одной секунды, и легко догадаться, что, от природы решительный, Ролан сразу же начал действовать.

Добежав до своей комнаты, он живо докончил туалет, привесил к поясу охотничий нож, вскинул на плечо ружье и вышел.

В доме еще спали, но горничная уже встала.

Ролан повстречал ее, спускаясь с лестницы.

— Скажите госпоже де Монтревель, — обратился он к девушке, — что мне вздумалось пройтись с ружьем по Сейонскому лесу. Пусть не беспокоятся, если мы с сэром Джоном опоздаем к завтраку.

И быстрыми шагами он вышел из замка.

Десять минут спустя Ролан уже стоял у окна часовни, где накануне, в одиннадцать вечера, он покинул лорда Тенли.

Он прислушался: из здания не доносилось ни малейшего шума, но в окружавшем его лесу обостренный слух охотника улавливал множество звуков, какие ранним утром издают птицы и звери.

Ролан без труда вскарабкался по стене, влез в окно и, пробежав через ризницу, устремился на клирос. С первого же взгляда он убедился, что не только на клиросе, но и во всем нефе часовни не было ни души.

Уж не проделал ли англичанин, следуя за привидением, тот же путь, что и он, только в обратном направлении?

Это было весьма вероятно.

Офицер быстро обогнул алтарь, направляясь к решетке, замыкающей вход в подземелье: она была отворена.

Он двинулся по подземному кладбищу.

В густом мраке ничего нельзя было разглядеть. Три раза он громко позвал сэра Джона, но ответа не последовало.

Добравшись до второй решетки, он обнаружил, что она также открыта.

Ролан двинулся дальше по сводчатому подземному ходу.

Не снимая с плеча ружье, которым нельзя было пользоваться в темноте, он зажал в руке охотничий нож и пробирался ощупью все дальше, никого не встречая на пути.

Темнота все сгущалась, и это означало, что входная плита цитерны задвинута.

Он стал подниматься по ступеням, пока не уперся головой во входную плиту; когда он нажал на нее, она повернулась.

Ролан увидел свет и поспешил выбраться из цитерны.

Дверь, открывавшаяся во фруктовый сад, была распахнута. Ролан сделал несколько шагов по саду и вошел в коридор, на другом конце которого он стрелял в привидение.

По коридору он добрался до трапезной: она была пуста.

Как и в зловещем подземелье, Ролан трижды окликнул сэра Джона.

Лишь эхо отвечало глухим бормотаньем; казалось, его удивил человеческий голос, от которого оно давно уже отвыкло.

По всему было видно, что сэр Джон сюда не приходил; оставалось только вернуться назад.

Ролан снова проделал тот же путь и вскоре очутился на клиросе часовни. Здесь должен был провести ночь сэр Джон, здесь и следовало искать его следы.

Молодой человек пошел вдоль клироса.

Внезапно у него вырвался крик.

Он увидел у своих ног, на плитах клироса, широко расплывшееся кровавое пятно.

Шагах в четырех от первого пятна на мраморе виднелось второе, столь же широкое и свежее: казалось, оно составляло пару с первым.

Одно из пятен темнело справа, а другое слева от пьедестала, на котором, как мы упоминали, прежде находилось изображение венчавшего аналой орла; здесь милорд решил обосноваться на ночь.

Ролан бросился к пьедесталу — пьедестал был залит кровью!

Очевидно, тут и разыгралась драма.

Судя по кровавым следам, она была ужасной!

Как охотник и солдат Ролан был опытным следопытом.

По количеству крови он мог определить, кто ее потерял, убитый или раненый.

Этой ночью здесь были убиты или ранены трое.

Что же можно было предположить?

По-видимому, справа и слева пролилась кровь противников сэра Джона.

Вероятно, пьедестал обагрила его кровь.

На него напали с двух сторон, и, выстрелив из двух пистолетов, он убил или ранил двоих.

Так появились два кровавые пятна на плитах.

Когда на него напали, он стоял у пьедестала, где виднелась его кровь. За несколько секунд Ролан так отчетливо представил себе картину, о которой мы только что рассказали, как если бы схватка разыгралась у него на глазах.

Но что сделали с телами тех двоих и с телом сэра Джона?

Судьба противников англичанина Ролану была достаточно безразлична.

Но он жаждал узнать, что стало с его другом.

От пьедестала до наружной двери тянулся кровавый след.

Значит, сэра Джона вынесли из часовни.

Ролан рванул массивную дверь — она была заперта только на задвижку и сразу же отворилась.

За порогом он снова обнаружил брызги крови; по измятому кустарнику он мог определить, куда направлялись люди, что несли тела.

Их путь был отмечен сломанными ветками и примятой травой. Ролан пошел по этим следам и выбрался на опушку леса, вдоль которой тянулась дорога из Пон-д'Эна в Бурк.

Тут следы кончились. Должно быть, сэр Джон, живой или мертвый, лежал в придорожной канаве.

Какой-то мужчина шагал по дороге, удаляясь от замка Черных Ключей. Ролан направился к нему.

— Скажите, вы ничего не видели на дороге? Вы никого не повстречали? — спросил он.

— Как же, — ответил мужчина, — я видел двух крестьян, они несли человека на носилках.

— О! — воскликнул Ролан. — И человек был живой?

— Он был страсть какой бледный, лежал неподвижно, как покойник.

— А кровь сочилась из ран?

— Я видел капли крови на дороге.

— В таком случае он жив! Ролан вынул из кармана золотой.

— Вот тебе луидор, — сказал он. — Живо беги в Бурк, к доктору Милье. Скажи ему, чтобы он сел на коня и во весь опор мчался к замку Черных Ключей. Добавишь, что там человек при смерти.

Поощренный вознаграждением, крестьянин бросился в сторону Бурка, а Ролан во весь дух устремился к замку.

Теперь, когда наш читатель, по всей вероятности, не меньше Ролана жаждет узнать, что приключилось с сэром Джоном, мы поведаем ему о событиях минувшей ночи.

На наших глазах сэр Джон около одиннадцати часов проник в здание, которое обычно называли домом послушников (или монастырским домиком) и которое было не чем иным, как часовней, воздвигнутой среди леса.

Из ризницы он перешел на клирос.

Кругом было пусто. Довольно яркая луна временами исчезала в облаках; ее голубоватые лучи проникали в часовню сквозь стрельчатые окна с разбитыми цветными стеклами.

Сэр Джон прошел на середину клироса и остановился возле пьедестала. Минуты проходили за минутами, но на сей раз отбивали время часы не в монастыре, а в ближайшей деревне Перонназ.

До полуночи дело обстояло так же, как и в дежурство Ролана: сэр Джон улавливал лишь смутные шорохи и случайные ночные звуки.

Но вот пробило двенадцать. Сэр Джои с нетерпением ждал этого момента, ибо если что-то должно было случиться, то именно сейчас.

Когда затих последний удар, в подземелье послышались глухие шаги и за решеткой подземного кладбища блеснул свет.

Англичанин не спускал глаз с решетки. Она распахнулась, и появился монах с факелом в руке; лицо его было закрыто капюшоном.

Он был в одежде картезианца.

Вслед за ним вошел второй, третий… Сэр Джон насчитал двенадцать. Перед алтарем они разошлись в разные стороны. На клиросе находилось двенадцать сидений — шесть справа и шесть слева от сэра Джона.

Монахи молча остановились перед сиденьями. Каждый из них вставил свой факел в отверстие в подлокотнике. Но вот вошел тринадцатый и встал перед алтарем.

Ни один из монахов не разыгрывал роль привидения или призрака. Нет, это были вполне земные существа, живые люди.

Сэр Джон стоял с пистолетом в каждой руке, прислонившись к пьедесталу, и с величайшим хладнокровием наблюдал все происходящее; ему было ясно, что его хотят окружить со всех сторон.

Как и сэр Джон, все монахи хранили молчание.

Монах, стоявший у алтаря, первым нарушил тишину.

— Братья, — спросил он, — зачем собрались мстители?

— Чтобы судить осквернителя святыни! — отвечали монахи.

— Какое преступление он совершил?

— Он задумал проникнуть в тайны Соратников Иегу.

— Какую кару он заслужил?

— Смертную казнь!

Начальствующий монах несколько минут помолчал, как будто давая время обвиняемому воспринять всю тяжесть приговора. Потом он повернулся к англичанину, который по-прежнему был невозмутимо спокоен, словно присутствовал на каком-то спектакле.

— Сэр Джон Тенли, — проговорил он, — вы иностранец, к тому же англичанин, и в силу этого вы должны были оставаться в стороне, не препятствуя Соратникам Иегу сводить счеты с правительством, которое они поклялись уничтожить. Но у вас недостало благоразумия, вы поддались пустому любопытству. Вы проникли в пещеру льва, и лев вас растерзает!

Снова наступило безмолвие. Казалось, начальствующий ждал ответа, но, так как сэр Джон продолжал молчать, он добавил:

— Сэр Джон Тенли, ты приговорен к смерти, готовься умереть!

— Ха-ха! Я вижу, что попал в шайку разбойников. Если так, я смогу откупиться!

Сэр Джон повернулся к начальствующему:

— Какой назначите мне выкуп, атаман? Возмущенный ропот был ответом на дерзкие слова. Начальствующий простер к нему руку.

— Ты заблуждаешься, сэр Джон, — ты имеешь дело не с шайкой разбойников, — сказал он не менее спокойно и хладнокровно, чем англичанин, — и я сейчас тебе докажу это. Если у тебя есть с собой крупная сумма или драгоценности, сделай нам распоряжения, и деньги и драгоценности будут переданы членам твоей семьи или лицу, которое ты назовешь.

— А какая у меня гарантия, что моя последняя воля будет исполнена?

— Мое слово!

— Слово главаря убийц! Я ему не верю!

— Ты и на сей раз ошибся, сэр Джон! Я никогда не был ни главарем убийц, ни атаманом шайки разбойников!

— Тогда кто же ты?

— Я избранник Небес, призванный совершить отмщение! Я посланец Иегу, царя Израиля, которому пророк Елисей повелел истребить дом Ахава!

— Если вы действительно облечены столь высокой миссией, то почему вы прячете свои лица? Почему носите панцирь под монашеским одеянием? Истинные избранники сражаются с открытым лицом и, убивая, рискуют жизнью. Откиньте свои капюшоны, станьте передо мной с обнаженной грудью, и я признаю за вами достоинства, какие вы себе приписываете!

— Вы слышали, братья? — спросил начальствующий. И, сбросив с себя рясу, он рывком распахнул на груди сюртук, жилет и рубашку.

Остальные монахи последовали его примеру; теперь они стояли перед сэром Джоном с открытым лицом и обнаженной грудью.

То были красивые молодые люди; самому старшему из них нельзя было дать и тридцати пяти лет.

Их одежда поражала своей элегантностью, и, странное дело, ни у кого из них не было оружия.

Это были прежде всего судьи.

— Ты должен быть доволен, сэр Джон Тенли, — заявил начальствующий, — ты умрешь, но перед смертью сможешь исполнить высказанное тобою желание — смотреть нам в лицо и убить того, кого захочешь. Сэр Джон, я даю тебе пять минут, чтобы ты мог вверить свою душу Богу.

Но сэр Джон, не заботясь о спасении души, стал спокойно осматривать свои пистолеты. Он проверил, в порядке ли запал, привел в действие курки, испытывая исправность пружин, и попробовал, прочно ли сидят пули. И, не ожидая, пока истекут дарованные ему пять минут, он обратился к Соратникам Иегу:

— Господа, я готов. А вы?

Молодые люди переглянулись и по знаку начальствующего двинулись прямо на сэра Джона, окружая его со всех сторон.

Начальствующий по-прежнему стоял неподвижно у алтаря, наблюдая разыгравшуюся перед ним сцену.

У сэра Джона было всего два пистолета, и он мог убить только двоих.

Он наметил себе жертвы и выстрелил.

Двое соратников Иегу упали, обагрив кровью церковные плиты. Остальные, словно ничего не произошло, не замедлили шага и надвигались на сэра Джона.

Англичанин схватил пистолеты за стволы и стал наносить удары рукоятками.

Он обладал богатырской силой, и с ним было не так-то легко справиться. Около десяти минут посреди клироса метался бесформенный клубок человеческих тел; потом это беспорядочное движение прекратилось. Соратники Иегу разошлись направо и налево, каждый к своему сиденью, а сэр Джон остался лежать на пьедестале, руки и ноги его были скручены веревками, какими опоясывались монахи.

— Ты вверил свою душу Богу? — спросил начальствующий.

— Да, убийца! — отвечал сэр Джон. — Я жду удара! Монах взял кинжал, лежавший на престоле, и поднял его высоко над головой. Подойдя к сэру Джону, он занес кинжал над его грудью.

— Сэр Джон Тенли, — проговорил он, — ты отважный человек и, конечно, честный. Поклянись, что ты не обмолвишься ни единым словом о том, что ты видел здесь! Поклянись, что при любых обстоятельствах ни узнаешь ни одного из нас, — и мы оставим тебя в живых!

— Как только я выйду отсюда, — ответил сэр Джон, — я немедленно донесу на вас! Как только окажусь на свободе, стану вас преследовать!

— Поклянись! — повторил монах.

— Нет, — отвечал англичанин.

— Поклянись! — в третий раз приказал монах.

— Никогда! — отрезал сэр Джон.

— Ну, так умри, раз ты сам этого хочешь!

И он вонзил кинжал по самую рукоятку в грудь сэра Джона. У англичанина не вырвалось ни единого вздоха: то ли он на редкость владел собой, то ли был мгновенно убит.

— Правосудие свершилось! — торжественно провозгласил монах, сознавая, что исполнил свой долг.

И, оставив кинжал в груди сэра Джона, он вернулся на свое место у алтаря.

— Братья, — сказал он, — вам уже известно, что вы приглашены на бал жертв, который состоится в Париже, на Паромной улице, в доме номер тридцать пять, двадцать первого января, в годовщину смерти короля Людовика Шестнадцатого.

И он удалился, а за ним в подземелье последовали десять монахов с факелами в руках. Два факела, оставленные на клиросе, освещали неподвижные тела.

Через минуту вошли братья-прислужники, при свете факелов подняли два трупа, лежавшие на каменном полу, и унесли их в подземелье.

Потом они вернулись, взяли тело сэра Джона и положили на носилки; отворив входную дверь, они вышли наружу и заперли ее за собою. Два монаха, шедшие перед носилками, захватили с собой факелы.

А теперь, если читатели спросят нас, почему так по-разному обошлись с Роланом и с англичанином, почему к одному проявили снисходительность, а к другому жестокость, мы им ответим.

Вспомните, что Морган позаботился о безопасности брата Амели: жизнь Ролана стала священной для Соратников Иегу, ни один из них не имел права его умертвить.

XIX. ДОМИК НА УЛИЦЕ ПОБЕДЫ

Пока сэра Джона Тенли переносят в замок Черных Ключей, пока Ролан спешит домой, пока посланный Роланом крестьянин бежит в Бурк сообщить доктору Милье, что случилась беда и его присутствие необходимо в доме г-жи де Монтревель, мысленно перенесемся через пространство, отделяющее Бурк от Парижа, и через время, истекшее между 16 октября и 7 ноября, то есть между 24 вандемьера и 16 брюмера, и войдем в четыре часа пополудни в домик на улице Победы, который стал историческим благодаря знаменитому заговору 18 брюмера, созревшему в его стенах.

Этот дом уцелел до наших дней и, кажется, сам удивляется, что после стольких смен правительств на его двойных дубовых дверях еще красуются консульские фасции; он стоит под номером 60 на правой стороне улицы и открыт для любопытных посетителей.

Пройдем по длинной и узкой липовой аллее, что тянется от ворот к двери дома, пересечем переднюю, повернем по коридору направо и, поднявшись по лестнице из двадцати ступенек, войдем в рабочий кабинет с зелеными обоями, где все занавески, стулья, кресла и диванчики такого же цвета.

Стены увешаны географическими картами и планами городов. По обеим сторонам камина высятся книжные шкафы кленового дерева; стулья, кресла, диванчики и столы завалены книгами; лишь с трудом можно примоститься на кончике стула, а на столах так тесно, что негде писать.

Среди гор рапортов, писем, брошюр и книг сидит человек и, вырывая у себя волосы на голове от нетерпения, бьется над страницей с заметками, расшифровать которые куда труднее, чем иероглифы луксорского обелиска.

Он уже впадал в отчаяние, когда дверь отворилась и вошел молодой офицер в мундире адъютанта.

Секретарь поднял голову, и лицо его засияло.

— А! Это вы, милый Ролан! — воскликнул он. — Я страшно рад видеть вас сразу по трем причинам: во-первых, я до смерти соскучился; во-вторых, генерал ждет вас с нетерпением и требует вас во что бы то ни стало; в-третьих, вы поможете мне разобрать слово, над которым я мучаюсь добрых десять минут… Но прежде всего обнимемся!

Секретарь и адъютант дружески обнялись.

— Что ж, посмотрим, на каком слове вы застряли, дорогой Бурьенн, — сказал адъютант.

— Ах, мой друг, что за почерк! Разобрать несколько строк — значит заработать себе седой волос! Сегодня я дополз только до третьей страницы! Попробуйте-ка прочитать!

Ролан взял листок из рук секретаря и, сосредоточившись, довольно бойко прочел:

— «Параграф XI. Начиная от Асуана, до пункта, находящегося в трех льё к северу от Каира, Нил течет единым потоком…» — Тут он остановился. — Ну что же, все идет гладко. Что это вы говорили? Напротив, генерал старался писать разборчиво.

— Продолжайте, продолжайте! — попросил Бурьенн. Молодой человек стал читать дальше:

— «…У этого пункта, который называется…» А-а!..

— Вот мы и наткнулись. Что вы скажете? Ролан повторил:

— «…который называется…» Черт! «…который называется…»

— Да, «который называется», а дальше?

— А что вы мне дадите, Бурьенн, — воскликнул Ролан, — если я вам преподнесу разгадку?

— Диплом о присвоении чина полковника: как только мне попадется подписанный бланк, я заполню пробел вашим именем.

— Ну нет! Я не хочу расставаться с генералом! Лучше один хороший отец, чем пятьсот плохих детей. Отдаю вам эти три слова даром!

— Как! Здесь три слова?

— Это название никак не уложишь в два слова. Слушайте, кланяйтесь и благодарите! «У этого пункта, который называется Ventre della Vacca…»

— А! Коровье Брюхо!.. Черт побери! Он и по-французски-то пишет неразборчиво, а уж если ему взбредет в голову писать по-итальянски, да еще на жаргоне его родного Аяччо!.. До сих пор я боялся сойти с ума, а теперь как бы мне не превратиться в идиота!.. Вот как это звучит.

И он произнес всю фразу:

— «Начиная от Асуана до пункта, находящегося в трех льё к северу от Каира, Нил течет единым потоком. У этого пункта, который называется Коровье Брюхо, он образует два рукава, на одном из них стоит Розетта, а на другом Дамьетта». Спасибо, Ролан!

И Бурьенн дописал параграф до конца.

— Скажите, — спросил Ролан, — наш генерал все еще не расстался со своим коньком — колонизацией Египта?

— Нет, нет, и заодно он понемножку собирается править Францией. Мы будем колонизировать… на расстоянии.

— Прошу вас, дорогой Бурьенн, расскажите мне, как обстоят дела, а то я будто из Мономотапы явился.

— Скажите сначала: вы приехали по собственному желанию или вас вызвали?

— Вызвали, еще как вызвали!

— А кто?

— Да сам генерал.

— Приватная депеша?

— Написанная его рукой. Вот, взгляните!

Молодой человек вынул из кармана бумажку, где были нацарапаны всего две строчки, без подписи. Почерк был тот же, что в тетрадке, над которой усердствовал Бурьенн.

Депеша гласила:

«Отправляйся и будь в Париже 16 брюмера. Ты мне нужен».

— Да, — сказал Бурьенн, — мне думается, это произойдет восемнадцатого.

— Что произойдет?

— Честное слово, вы меня спрашиваете, Ролан, о том, что мне самому неизвестно. Вы же знаете, что он не очень-то общителен. Что будет восемнадцатого брюмера? Пока не могу сказать, но ручаюсь, нечто произойдет.

— Но вы-то догадываетесь?

— Я думаю, что он хочет стать членом Директории вместо Сиейеса, а может быть, президентом вместо Гойе.

— А как же Конституция Третьего года?

— При чем тут Конституция Третьего года?

— Там сказано, что членом Директории может быть человек не моложе сорока лет, а нашему генералу недостает ровно десяти годов.

— Черт возьми! Тем хуже для Конституции — над ней совершат насилие, вот и все!

— Но она еще совсем юная, Бурьенн. Разве допустимо совершать насилие над семилетней малюткой?

— В руках гражданина Барраса, милый мой, все растет как на дрожжах, и семилетняя малютка уже стала опытной куртизанкой.

Ролан покачал головой.

— Ну что? — спросил Бурьенн.

— Я не думаю, что наш генерал станет попросту одним из пяти членов Директории. Посудите сами, милый мой: пять французских королей — это уже не диктатура, это упряжка!

— Во всяком случае, до сих пор у него можно было заметить лишь такие намерения. Но вы знаете, мой друг, когда имеешь дело с нашим генералом, приходится строить догадки…

— Клянусь честью, я чересчур ленив, чтобы этим заниматься, Бурьенн. Я типичный янычар: все, что генерал ни сделает, для меня будет хорошо. На кой черт составлять свое мнение, развивать его и защищать? И без того жизнь — такая скучища!

И Ролан подтвердил свой афоризм, зевнув во весь рот. Потом он добавил самым беспечным тоном:

— Как вы полагаете, Бурьенн, мы поработаем саблями?

— Весьма вероятно.

— Значит, появятся шансы быть убитым, а мне только этого и нужно. А где генерал?

— У госпожи Бонапарт. Он спустился четверть часа назад. Ему доложили о вашем приезде?

— Нет. Мне хотелось сначала повидаться с вами. Но постойте, я слышу его шаги! Вот он!

В этот момент дверь распахнулась и на пороге появился тот самый исторический персонаж, который в Авиньоне на наших глазах, сохраняя инкогнито, играл немногословную роль; на нем был живописный мундир главнокомандующего Египетской армией.

Но Бонапарт был у себя дома и потому оставался с непокрытой головой. Ролан заметил, что у него еще глубже ввалились глаза и лицо как-то посерело.

При виде адъютанта мрачный, или скорее задумчивый, взор Бонапарта блеснул радостью.

— А! Это ты, Ролан! — воскликнул он. — Надежен, как сталь! Тебя зовут — ты появляешься. Добро пожаловать!

И он протянул руку молодому человеку. Потом продолжал с еле уловимой улыбкой:

— Что ты тут делаешь у Бурьенна?

— Я жду вас, генерал.

— А в ожидании вы болтаете, как две кумушки.

— Признаюсь, генерал, я показал ему вашу депешу — приказ быть здесь шестнадцатого брюмера.

— Как я написал тебе: шестнадцатого или семнадцатого?

— Конечно, шестнадцатого, генерал, — семнадцатого было бы слишком поздно.

— Почему семнадцатого поздно?

— Да ведь, по словам Бурьенна, восемнадцатого вы намереваетесь предпринять какой-то важный шаг.

— О-о! — прошептал Бурьенн. — Из-за этого вертопраха мне будет головомойка.

— Вот как! Он тебе сказал о моих замыслах на восемнадцатое?

Бонапарт подошел к Бурьенну и взял его за ухо.

— Старая сплетница! — бросил он.

— В самом деле, — обратился он к Ролану, — у меня намечено на восемнадцатое нечто весьма важное. Мы с женой обедаем у президента Гойе. Это прекрасный человек, в мое отсутствие он так радушно принимал Жозефину. Ты будешь обедать с нами, Ролан.

Ролан взглянул на Бонапарта.

— И вы для этого вызвали меня, генерал? — засмеялся он.

— Да, для этого и, может быть, еще для чего-то другого. Пиши, Бурьенн. Бурьенн схватился за перо.

— Ты готов?

— Да, генерал.

— «Дорогой президент, извещаю Вас, что мы с супругой и одним из моих адъютантов просим разрешения отобедать у Вас послезавтра, восемнадцатого брюмера.

Разумеется, мы имеем в виду семейный обед…»

— А дальше? — спросил Бурьенн.

— Что дальше?

— Написать: «Свобода, равенство и братство»?

— «Или смерть», — добавил Ролан.

— Не надо, — отвечал Бонапарт. — Дай мне перо. Он взял перо из рук Бурьенна и подписался:

«Преданный вам Бонапарт».

— Напиши адрес, Бурьенн, — сказал он, отодвигая листок, — и отправь с ординарцем.

Бурьенн написал адрес, запечатал письмо и позвонил. Появился дежурный офицер.

— Пошлите это с ординарцем, — приказал Бурьенн.

— Скажите, что я жду ответа, — добавил Бонапарт. Офицер вышел.

— Бурьенн, — заговорил генерал, указывая на Рола-на, — посмотри-ка на своего приятеля.

— Я смотрю на него, генерал.

— Ты знаешь, что он натворил в Авиньоне?

— Надеюсь, он не избрал там нового папу?

— Нет. Он швырнул тарелку в лицо одному субъекту.

— Горячая голова!

— Но это еще не все.

— Я так и думал.

— Он дрался с ним на дуэли.

— И, разумеется, убил его? — вставил Бурьенн.

— Да. А ты знаешь из-за чего?

— Нет.

Генерал пожал плечами.

— Потому, что этот человек назвал меня грабителем. И он взглянул на Ролана с непередаваемым выражением какой-то насмешливой нежности.

— Дурачок! — бросил он. Внезапно Бонапарт спросил:

— Кстати, ты разузнал об англичанине?

— Я как раз собираюсь вам о нем рассказать, генерал.

— Он все еще во Франции?

— Да, и одно время я даже опасался, что он останется здесь до того дня, когда труба Страшного суда заиграет зорю в Иосафатовой долине.

— Что ж, ты его тоже чуть не убил?

— О нет! Только не я! Мы с ним закадычные друзья, генерал! Он превосходный человек и при этом такой оригинал, что я попрошу вас проявить к нему капельку благосклонности.

— Черт! К англичанину?! Бонапарт покачал головой:

— Не люблю я англичан!

— Я понимаю, вы не любите этот народ, но отдельные лица…

— Ну так что же стряслось с твоим другом?

— Его судили, вынесли ему приговор и казнили.

— Что ты плетешь, черт подери!

— Чистую правду, генерал.

— Как! Его судили, вынесли приговор и гильотинировали?

— О, не совсем так. Судить-то его судили, приговорить — приговорили, но не гильотинировали. Если бы его гильотинировали, он чувствовал бы себя еще хуже.

— Что за чушь ты городишь! Какой трибунал его судил и вынес приговор?

— Трибунал Соратников Иегу.

— Что это еще за Соратники Иегу?

— Как! Вы уже позабыли о нашем друге Моргане, о человеке в маске, что принес виноторговцу его двести луидоров?

— Нет, — возразил Бонапарт, — я его не забыл. Бурьенн, ведь я тебе рассказывал о безумной смелости этого проходимца?

— Да, генерал, — отвечал Бурьенн, — и я еще заметил, что на вашем месте я дознался бы, кто это такой.

— О, генерал узнал бы это, если бы сам не помешал мне; я уже готов был схватить молодчика за горло и сорвать с него маску, когда генерал бросил мне хорошо знакомым вам тоном: «Ролан, сиди смирно!»

— Да вернись ты к своему англичанину, болтун! — прервал его Бонапарт. — Этот Морган его убил, что ли?

— Нет, не он… а его сообщники.

— Но ты только что говорил о трибунале, о приговоре.

— Ах, генерал, вы все такой же! — заметил Ролан, позволяя себе маленькую фамильярность, вынесенную из военного училища. — Вы хотите узнать, а сами не даете рта раскрыть!

— Стань членом Совета пятисот, и будешь болтать в свое удовольствие.

— Вот еще! В Совете пятисот у меня будет четыреста девяносто девять коллег, им как и мне, захочется говорить, и они будут перебивать меня на каждом шагу. Уж лучше вы меня перебивайте, чем какой-нибудь адвокатишка!

— Да расскажешь ли ты, наконец?

— Охотно. Представьте себе, генерал, в окрестностях Бурка есть картезианский монастырь…

— Сейонский монастырь — я знаю.

— Как! Вы знаете этот монастырь? — удивился Ролан.

— Да ведь генерал знает все на свете! — заметил Бурьенн.

— Ну что же, в твоем монастыре еще есть монахи?

— Нет, теперь там бродят одни привидения.

— Уж не хочешь ли ты мне рассказать историю о привидениях?

— Да еще какую!

— Черт возьми! Бурьенн знает, что я обожаю такие истории. Говори.

— Так вот, к моей матушке пришли крестьяне и рассказали, что в монастыре появляются призраки. Разумеется, мы решили разузнать, в чем дело; и сэр Джон, и я, или, вернее, я, а затем сэр Джон, провели там ночь.

— Где же это?

— В картезианском монастыре.

Бонапарт незаметно сделал большим пальцем знак креста, — эту привычку он приобрел еще на Корсике и сохранил ее до конца дней.

— Вот как! И ты видел привидения? — спросил он.

— Да, одно привидение я видел.

— И как ты с ним обошелся?

— Я выстрелил в него.

— А потом?

— А потом оно как ни в чем не бывало двинулось дальше.

— И ты признал себя побежденным?

— Это я-то? Как будто вы не знаете меня? Я стал его преследовать и снова в него выстрелил. Но оно лучше меня ориентировалось в полуразрушенном монастыре и ускользнуло.

— Черт!

— На другой день была очередь сэра Джона, нашего англичанина.

— И он видел твое привидение?

— Он видел кое-что почище: видел двенадцать монахов; они вошли в церковь и судили его за то, что он захотел проникнуть в их секреты; они приговорили его к смерти и закололи кинжалом.

— И он не защищался?

— Как лев! Он убил двоих!

— И он умер?

— Нет, но ему крепко досталось. Все же я надеюсь, что он выкарабкается. Представьте себе, генерал, его нашли на обочине дороги и отнесли к моей матери; у него в груди торчал кинжал, как жердь в винограднике.

— А! Да ты, я вижу, рассказываешь мне сказки про судилище святой Феме! Только и всего!

— А на лезвии кинжала, чтобы знали, кем нанесен удар, была надпись: «Соратники Иегу».

— Хватит тебе! Разве что-нибудь подобное может происходить во Франции, в последний год восемнадцатого века? Я понимаю, еще в Германии, в средние века, во времена Отгонов и Генрихов!

— По-вашему, этого не может быть, генерал? А вот посмотрите кинжал. Как он вам понравится? Не правда ли, симпатичный?

И молодой человек вынул из-под полы одежды кинжал, лезвие и гарда которого были выкованы из одного куска железа.

Гарда, или скорее рукоятка, имела форму креста; на лезвии были вырезаны слова: «Соратники Иегу».

Бонапарт внимательно рассмотрел кинжал.

— И ты говоришь, они вонзили эту игрушку в грудь твоему англичанину?

— По самую рукоятку.

— И он не умер?

— Пока еще нет.

— Ты слышал, Бурьенн?

— С величайшим интересом!

— Напомни мне об этом, Ролан!

— Когда, генерал?

— Когда… когда я стану хозяином. Пойди поздоровайся с Жозефиной. Идем, Бурьенн, ты будешь обедать с нами. Смотрите не болтайте, — у меня обедает Моро. А кинжал я оставлю у себя как диковинку.

Бонапарт вышел первым, вслед за ним Ролан, за которым следовал Бурьенн.

На лестнице генерал повстречался с ординарцем, посланным к Гойе.

— Ну, что? — спросил он.

— Вот ответ президента.

— Дайте.

Бонапарт распечатал письмо и прочитал:

«Президент Гойе почитает для себя счастьем предложение генерала Бонапарта. Послезавтра, 18 брюмера, он ждет его к обеду вместе с его прелестной супругой и с любым из его адъютантов.

Мы сядем за стол в пять часов.

Если время не подходит генералу Бонапарту, мы просим его сообщить удобный для него час.

16 брюмера, год VII.

Президент Гойе».

С тонкой, непередаваемой усмешкой Бонапарт спрятал письмо в карман. Потом он повернулся к Ролану.

— Ты знаешь президента Гойе? — спросил он.

— Нет, генерал, — ответил Ролан.

— Вот увидишь, какой это славный человек!

Это было сказано ни с чем не сравнимым тоном, столь же загадочным, как и его усмешка.

XX. СОТРАПЕЗНИКИ ГЕНЕРАЛА БОНАПАРТА

Жозефине было тридцать четыре года. Несмотря на свой возраст, а может быть, благодаря этому прелестному возрасту, когда женщина как бы с некой высоты взирает и на минувшую молодость и на приближающуюся старость, она была в полном расцвете красоты, обладала несравненной грацией и неотразимым обаянием.

Опрометчивое признание Жюно вызвало у Бонапарта, при возвращении в Париж, некоторое охлаждение к Жозефине, но не прошло и трех дней, как эта волшебница снова покорила победителя в битвах при Риволи и у пирамид.

Она царила в гостиной, радушно принимая гостей, когда вошел Ролан.

Как настоящая креолка, Жозефина была неспособна сдерживать свои чувства и при виде Ролана вскрикнула от радости и протянула ему руку; она знала, как глубоко он предан ее мужу и как велика безумная храбрость молодого человека, и не сомневалась, что, будь у него двадцать жизней, он отдал бы их все за генерала Бонапарта.

Ролан поспешно взял протянутую ему руку и почтительно поцеловал ее. Жозефина еще на Мартинике знала мать Ролана. Всякий раз, встречаясь с ним, она вспоминала его деда с материнской стороны, г-на де ла Клемансьера, в чьем саду ей случалось в детские годы срывать незнакомые нам, обитателям холодных стран, чудесные плоды.

Для разговора сейчас же нашлась тема: Жозефина с нежностью в голосе осведомилась о здоровье г-жи де Монтревель, ее дочери и юного Эдуарда.

— Дорогой Ролан, — сказала она после этого, — сейчас я принадлежу не себе, но моим гостям, подождите сегодня вечером, пока все разойдутся, или же завтра постарайтесь остаться со мной наедине. Мне нужно поговорить с вами о нем (она указала глазами на Бонапарта) и хочется рассказать вам тысячу вещей.

Тут она вздохнула и сжала руку молодому человеку.

— Что бы ни случилось, — спросила она, — ведь вы не покинете его?

— Что бы ни случилось? О чем вы? — удивился Ролан.

— Я знаю, о чем говорю, — добавила Жозефина, — и уверена, что, если вы побеседуете десять минут с Бонапартом, вы меня поймете. А сейчас наблюдайте, слушайте и молчите!

Ролан отвесил поклон и отошел в сторону, решив по совету Жозефины ограничиться ролью наблюдателя.

И в самом деле, наблюдать было что.

В гостиной образовалось три кружка.

Центром первого была г-жа Бонапарт, единственная женщина в гостиной. Впрочем, состав кружка то и дело менялся: одни приходили, другие уходили.

Второй кружок собрался вокруг Тальма, там были Арно, Парсеваль-Гранмезон, Монж, Бертоле и еще несколько членов Института.

В третьем кружке, к которому только что присоединился Бонапарт, выделялись Талейран, Люсьен, адмирал Брюи note 12, Редерер, Реньо де Сен-Жан-д'Анжели, Фуше, Реаль и два-три генерала, в том числе Лефевр.

В первом кружке толковали о модах, музыке, спектаклях, во втором — о литературе, науках и драматическом искусстве, в третьем — обо всем на свете, кроме того, о чем каждому хотелось говорить.

Без сомнения, эта сдержанность была не по вкусу Бонапарту, занятому своими мыслями; поговорив минуту-другую на избитые темы, он взял под руку бывшего епископа Отёнского и уединился с ним в амбразуре окна.

— Ну что? — спросил он.

Талейран посмотрел на Бонапарта с характерным для него неповторимым выражением глаз.

— Что я говорил вам о Сиейесе, генерал?

— Вы сказали: «Ищите опоры в людях, которые называют якобинцами друзей Республики, и будьте уверены, что Сиейес во главе этих людей».

— Я не ошибся.

— Значит, он сдается?

— Более того, он уже сдался…

— И этот человек хотел меня расстрелять за то, что, высадившись во Фрежюсе, я не выдержал карантина!

— О нет, совсем не за это!

— За что же?

— За то, что вы даже не взглянули на него и не говорили с ним на обеде у Гойе.

— Признаюсь, я сделал это умышленно: терпеть не могу этого монаха-расстригу!

Бонапарт слишком поздно спохватился, что вырвавшееся у него слово, подобно мечу архангела, было обоюдоострым: если Сиейес был монахом-расстригой, то Талейран — расстригой-епископом.

Он быстро взглянул на своего собеседника; бывший епископ Отёнский улыбался приятнейшей улыбкой.

— Значит, я могу на него рассчитывать?

— Я за него ручаюсь.

— А Камбасерес, Лебрен? Вы с ними виделись?

— Я взял на себя Сиейеса как самого упорного, а с двумя другими виделся Брюи.

Адмирал Брюи, беседуя с окружающими его людьми, следил глазами за генералом и за дипломатом: он имел основания думать, что они обсуждают весьма серьезный вопрос.

Бонапарт сделал ему знак подойти.

Другой, менее опытный человек сразу повиновался бы, но Брюи поступил по-своему.

С самым равнодушным видом он обошел раза три вокруг гостиной, потом, как бы внезапно увидев Талейрана и Бонапарта, беседующих у окна, направился к ним.

— Да, Брюи — человек сильной воли, — заметил Бонапарт, который привык судить о людях не только по важным их поступкам, но и по самым незначительным.

— А главное, весьма осмотрительный, генерал, — подхватил Талейран.

— Все так, но боюсь, что понадобится штопор, чтобы вытягивать из него слова.

— О нет, теперь, примкнув к нам, он будет обо всем говорить открыто.

И действительно, подойдя к Бонапарту и Талейрану, Брюи сразу же приступил к делу.

— Я с ними повидался, они колеблются, — лаконично сказал он.

— Колеблются! Камбасерес и Лебрен колеблются? Я понимаю, еще Лебрен, литератор, человек умеренных взглядов, пуританин, но Камбасерес…

— Что поделаешь!

— А вы им не сказали, что я намерен сделать их обоих консулами?

— Нет, так далеко я не заходил, — улыбнулся Брюи.

— А почему? — поинтересовался Бонапарт.

— Да потому, что вы только сейчас сообщили мне о своих намерениях, гражданин генерал.

— Это верно, — проговорил Бонапарт, закусывая губы.

— Что ж, мне исправить свое упущение? — спросил Брюи.

— Нет, нет, — быстро ответил генерал, — а то они еще вообразят, что я в них нуждаюсь. Не хочу прибегать ни к каким уловкам. Пусть они сегодня же примут решение, а то завтра будет поздно. Я и один достаточно силен, а теперь я заполучил Сиейеса и Барраса.

— Барраса? — удивились оба участника переговоров.

— Да, Барраса, который называет меня «маленьким капралом» и не хочет снова посылать в Италию, говоря, что там я сделал свою карьеру и незачем мне туда возвращаться… Так вот, Баррас…

— Что Баррас?

— Да ничего…

Немного помедлив, Бонапарт продолжал:

— А впрочем, я могу вам это сказать! Как вы думаете, какое признание вчера за обедом сделал мне Баррас? Он сказал, что Конституция Третьего года потеряла силу, что он признает необходимость диктатуры, что он решил сойти со сцены и передать бразды правления другому. Он добавил, что потерял популярность и Республике нужны новые люди. Но догадайтесь, кому он вздумал передать свою власть!.. Держу пари, по примеру госпожи де Севинье, на сто, на тысячу, на десять тысяч, что вы не догадаетесь. Генералу Эдувилю! Это славный малый… но стоило мне поглядеть ему в лицо, как он опустил глаза. Правда, мои глаза, должно быть, метали молнии… И что же за этим последовало? Сегодня в восемь утра Баррас прилетел ко мне и застал меня в постели. Он начал рассыпаться в извинениях: вчера он, видите ли, сглупил. Поскольку лишь я один могу спасти Республику, он отдает себя в мое распоряжение, будет делать все, что мне угодно, исполнять роль, какую я ему поручу. Уверял, что в моих замыслах вполне могу рассчитывать на него… Да, на него. Пусть себе сидит у моря и ждет попутного ветра!

Господин де Талейран не мог не сострить:

— Боюсь, генерал, что ему не дождаться ветра свободы! Бонапарт покосился на бывшего епископа.

— Да, я знаю, что Баррас — ваш друг, друг Фуше и Реаля, но он никогда не был моим другом, и я ему это докажу. Вы, Брюи, вернетесь к Лебрену и Камбасересу и заключите сделку с ними!

Тут он взглянул на свои часы и нахмурился:

— Мне кажется, Моро заставляет себя ждать.

И он направился к группе гостей, окружавших Тальма. Оба дипломата проводили его глазами. Потом адмирал Брюи шепотом спросил Талейрана:

— Что вы скажете, дорогой Морис? Вот как он относится к человеку, который выдвинул его во время осады Тулона, когда он был еще простым офицером, поручил ему тринадцатого вандемьера защищать Конвент и, наконец, сделал его в возрасте двадцати шести лет главнокомандующим армией в Италии?

— Я скажу, дорогой адмирал, — отвечал г-н де Талейран с бледной и одновременно иронической улыбкой, — существуют услуги настолько важные, что за них можно отплатить только неблагодарностью.

В этот момент дверь отворилась и доложили о генерале Моро.

Его приход был настолько неожиданным, что большинство присутствующих были изумлены, услышав его имя, и все взоры устремились на дверь.

Появился Моро.

В ту пору три человека приковывали к себе внимание французов, и одним из них был Моро.

Двое других были Бонапарт и Пишегрю.

Каждый из них стал своего рода символом.

Пишегрю, после 18 фрюктидора, стал живым символом монархии.

Моро, после того как его прозвали Фабием, стал символом Республики. Бонапарт, живой символ войны, превосходил их обоих: его имя было окружено ореолом побед.

Моро был тогда в полном расцвете сил; мы сказали бы, в блеске своей гениальности, если бы решительность не была одним из признаков гения. А между тем этот знаменитый cunctator note 13 обнаруживал крайнюю нерешительность.

Ему минуло тридцать шесть лет; он был высокого роста; лицо его выражало приветливость, спокойствие и твердость. Вероятно, он походил на Ксенофонта.

Бонапарт никогда его не видел, и он тоже до сих пор еще не встречал Бонапарта.

В то время как один из них сражался на Адидже и Минчо, другой подвизался на Дунае и на Рейне.

Увидев Моро, Бонапарт пошел ему навстречу.

— Добро пожаловать, генерал! — произнес он. На губах Моро появилась любезная улыбка.

— Генерал, — отвечал он, — вы вернулись из Египта победителем, а я возвращаюсь из Италии после крупного поражения.

Между тем гости окружили их со всех сторон: каждому хотелось посмотреть, как новый Цезарь встретит нового Помпея.

— Лично вы не были разбиты и не отвечаете за это поражение, генерал, — сказал Бонапарт. — В этом поражении виновен Жубер: если бы он прибыл к своей армии в

Италию, как только был назначен главнокомандующим, то более чем вероятно, что русские и австрийцы теми силами, которые у них тогда были, не выдержали бы его натиска; но медовый месяц удержал его в Париже! За этот роковой месяц бедняга Жубер заплатил жизнью, потому что союзники успели сосредоточить там все свои силы; после взятия Мантуи освободилось пятнадцать тысяч человек, прибывших накануне сражения, и, естественно, наши храбрые войска были раздавлены их объединенными силами!

— Увы, это так, — отозвался Моро, — численное превосходство всегда приносит победу.

— Великая истина, генерал, — воскликнул Бонапарт, — неоспоримая истина!

— А между тем, — вмешался в разговор Арно, — вы, генерал, с небольшим войском одерживали победы над крупными армиями.

— Будь вы Марием, а не автором «Мария», вы бы этого не сказали, господин поэт. Даже когда с небольшим войском я разбивал большие армии… Слушайте внимательно, молодые люди, вы, которые сегодня подчиняетесь, а завтра будете командовать!.. Всякий раз численное превосходство приносило победу!

— Мы этого не понимаем, — в один голос сказали Арно и Лефевр.

Но Моро кивнул головой, давая знать, что он понял. Бонапарт продолжал:

— Вот моя теория — в этом все военное искусство! Когда мне предстоит битва с превосходящими силами противника, я стягиваю все свои полки, обрушиваюсь с быстротой молнии на один из его флангов и опрокидываю его. Этот маневр всякий раз вносит беспорядок в ряды врага; воспользовавшись этим, я тут же атакую другой фланг, опять пуская в ход все свои силы. Таким образом я разбивал армию противника по частям и одерживал победу, которую всякий раз, как видите, приносило численное превосходство.

При последних словах гениального полководца, делившегося с гостями своей тактикой, двери распахнулись и слуга доложил, что обед подан.

— Идемте, генерал, — проговорил Бонапарт, подводя Моро к Жозефине. — Дайте руку моей жене, и прошу всех за стол!

Гости перешли из гостиной в столовую.

После обеда Бонапарт под предлогом, что хочет показать Моро великолепную саблю, привезенную из Египта, увел его в свой кабинет.

Там двое соперников провели больше часа с глазу на глаз. Что произошло между ними? Какое соглашение они подписали? Какие дали друг другу обещания? Это никому не известно.

Когда Бонапарт вернулся в гостиную, Люсьен спросил его:

— Ну, что Моро?

— Как я и предвидел, он предпочитает военную власть власти политической. Я обещал ему командование армией…

При этих словах Бонапарт улыбнулся.

— А тем временем… — продолжал он.

— Что тем временем? — допытывался Люсьен.

— Он будет командовать… Люксембургским дворцом: я не прочь сделать его тюремщиком членов Директории, прежде чем сделать победителем австрийцев…

На другой день в газете «Монитёр» появилась заметка:

«Париж, 17 брюмера. Бонапарт подарил Моро украшенную драгоценными камнями дамасскую саблю, привезенную им из Египта; она оценивается в двенадцать тысяч франков».

XXI. БАЛАНС ДИРЕКТОРИИ

Мы уже сказали, что Моро, без сомнения получивший какие-то указания, покинул домик на улице Победы и Бонапарт вернулся в гостиную.

На этом вечере все возбуждало любопытство гостей, и, конечно, от их внимания не ускользнули ни отсутствие Моро, ни то, что Бонапарт вернулся один, ни довольная улыбка на его лице.

С особым волнением наблюдали за ним Жозефина и Ролан: Моро за Бонапарта — это лишних двадцать шансов на успех! Моро против Бонапарта — это потеря добрых пятидесяти шансов!

Жозефина смотрела на мужа с такой мольбой во взоре, что, поговорив с Люсьеном, он тихонько подтолкнул брата в ее сторону.

Люсьен понял и подошел к Жозефине.

— Все хорошо, — шепнул он.

— Моро?

— Он с нами.

— Я считала, что он республиканец.

— Ему доказали, что действуют во имя блага Республики.

— А я бы сказал, что он честолюбив, — заметил Ролан. Люсьен вздрогнул и посмотрел на адъютанта.

— А ведь вы правы, — согласился он.

— Но если он честолюбив, — сказала Жозефина, — то он не даст Бонапарту захватить власть.

— Почему же?

— Да потому, что сам захочет завладеть ею.

— Это так. Но он будет ждать, пока ему преподнесут ее готовенькую, а сам не сможет стать властителем, не дерзнет захватить власть.

В это время Бонапарт подошел к гостям, обступившим, как и перед обедом, Тальма: выдающиеся люди всегда занимают в обществе центральное место.

— Что вы там рассказываете, Тальма? — спросил Бонапарт. — Я вижу, вас слушают с напряженным вниманием.

— Да, но вот пришел конец моему владычеству, — отозвался артист.

— А почему?

— Я поступаю, подобно гражданину Баррасу: отказываюсь от власти.

— Так гражданин Баррас отказывается от власти?

— Ходят слухи.

— А известно, кто будет назначен на его место?

— Строят догадки.

— Что, он ваш друг, Тальма?

— В свое время, — отвечал Тальма, отвешивая поклон, — он оказал мне честь, назвав меня своим другом.

— В таком случае, Тальма, я попрошу у вас протекции.

— Она вам обеспечена, — ответил тот с улыбкой. — Остается только узнать, для чего это вам нужно.

— Чтобы меня послали в Италию! Дело в том, что гражданин Баррас не хочет, чтобы я туда возвращался.

— Вы, конечно, знаете эту песенку, генерал?

В лес ходить — зачем, помилуй! Лавры срезаны давно note 14.

— О Росций, Росций! — улыбнулся Бонапарт. — Неужели ты стал в мое отсутствие льстецом?

— Росций был другом Цезаря, генерал, и при его возвращении из Галлии он, вероятно, сказал ему что-то в этом же роде.

Бонапарт положил руку на плечо Тальма.

— Но повторил ли бы он эти слова после перехода через Рубикон?

Тальма посмотрел Бонапарту в глаза.

— Нет, — отвечал артист, — он сказал бы ему, подобно прорицателю: «Цезарь! Ид марта берегись» note 15.

Бонапарт сунул руку за борт сюртука, словно искал что-то. Нащупав там клинок Соратников Иегу, он судорожно сжал его.

Не предчувствовал ли он заговоры Арена, Сен-Режана и Кадудаля?

В этот миг двери растворились и слуга доложил:

— Генерал Бернадот!

— Бернадот! — невольно прошептал Бонапарт. — Чего ему здесь нужно? Действительно, после возвращения Бонапарта Бернадот держался в стороне, отвечая отказом на все предложения, какие ему делал главнокомандующий или передавал через своих друзей.

Дело в том, что Бернадот уже давно разглядел в Бонапарте политического деятеля под солдатской шинелью, диктатора под мундиром главнокомандующего; хотя впоследствии он и стал королем, но в ту пору был, в противоположность Моро, искренним республиканцем.

К тому же у Бернадота имелись основания обижаться на Бонапарта.

Его военная карьера была не менее блистательной, чем карьера молодого генерала; их судьбы и в дальнейшем были сходны, но он оказался счастливей Бонапарта — он умер на троне. Правда, Бернадот не захватил королевскую власть, он был призван на престол.

Сын адвоката, проживавшего в По, Бернадот родился в 1764 году, то есть на пять лет раньше Бонапарта. Семнадцати лет он поступил добровольцем в солдаты. В 1789 году он был еще старшим сержантом. Но для этой эпохи были характерны быстрые продвижения: в 1794 году Клебер произвел его в бригадные генералы тут же, на поле битвы, победа в которой была одержана благодаря Бернадоту. Став дивизионным генералом, он с блеском принимал участие в сражениях при Флёрюсе и Юлихе, добился капитуляции Маастрихта, взял Альтдорф и прикрывал отступление Журдана под натиском армии, вдвое превосходящей численностью французскую. В 1797 году Директория приказала Бернадоту привести подкрепление в семнадцать тысяч человек к Бонапарту; то были его старые солдаты, ветераны Клебера, Марсо и Гоша, армии Самбры и Мёзы. Тогда Бернадот позабыл о соперничестве и поддержал Бонапарта всеми своими силами. Он участвовал в переправе через Тальяменто, взял Градиску, Триест, Лайбах, Идрию. Закончив кампанию, он преподнес Директории захваченные у неприятеля знамена и был назначен, быть может, против его желания, послом в Вену, меж тем как Бонапарт добился назначения на пост главнокомандующего Египетской армией.

Трехцветный флаг, водруженный над дверью французского посольства, вызвал в Вене волнения. Не добившись от правительства извинений, Бернадот вынужден был потребовать свои паспорта. Вернувшись в Париж, он был назначен Директорией военным министром. Но происки Сиейеса, которого шокировал республиканский образ мыслей Бернадота, побудили его подать в отставку; отставка была принята, и, когда Бонапарт высадился во Фрежюсе, вместо Бернадота военным министром уже три месяца был Дюбуа-Крансе.

Друзья Бернадота хотели вновь призвать его на пост военного министра после возвращения Бонапарта, но тот воспротивился. Это вызвало взаимную вражду генералов, пусть не открытую, но вполне реальную.

Появление Бернадота в гостиной Бонапарта было почти таким же необычайным событием, как и приход Моро, и победитель в битве при Маастрихте возбудил не меньшее любопытство, чем победитель в сражении при Раштатте.

Но Бонапарт на сей раз и не подумал идти навстречу вошедшему, он только повернул к нему голову, выжидая, что будет дальше.

Бернадот, ступив на порог, окинул гостиную быстрым взглядом, определил и рассмотрел группы гостей и, хотя в центре главного кружка он заметил Бонапарта, направился прямо к Жозефине. Красавица возлежала на кушетке возле камина; ее платье падало скульптурными складками, совсем как у статуи Агриппины в музее Питти. Бернадот приветствовал ее с рыцарской учтивостью, сказал ей несколько комплиментов, осведомился о ее здоровье и только тогда поднял голову и стал искать глазами Бонапарта.

В такую минуту каждая мелочь обретает немаловажное значение, и всем бросилась в глаза подчеркнутая галантность Бернадота.

Бонапарт, со свойственной ему живостью ума и проницательностью, заметил это едва ли не первым. Им овладело нетерпение, он не стал ожидать Бернадота, беседуя с окружающими его гостями, и направился к амбразуре окна. Казалось, он бросал вызов бывшему военному министру, предлагая ему последовать за собой.

Бернадот не без грации раскланивался направо и налево и, придав выражение спокойствия своему подвижному лицу, приблизился к Бонапарту, который ждал его, как борец ждет противника, выставив вперед правую ногу и крепко сжав губы.

Генералы обменялись поклонами. Однако Бонапарт не протянул руки Бернадоту, а тот не порывался ее взять.

— Это вы! — сказал Бонапарт. — Я очень рад видеть вас.

— Благодарю, генерал, — ответил Бернадот. — Я пришел сюда, потому что мне хотелось дать вам кое-какие пояснения.

— Я не сразу вас узнал.

— Но мне кажется, генерал, что доложивший обо мне слуга произнес мое имя достаточно отчетливо и громко, чтобы можно было меня узнать.

— Да, но он доложил о генерале Бернадоте.

— И что же?

— Так вот, я увидел человека в штатском, и, хотя узнал ваши черты, я не был уверен, что это именно вы.

Действительно, с недавних пор Бернадот предпочитал мундиру штатскую одежду.

— Знаете, — ответил он, усмехаясь, — я теперь точно наполовину военный: гражданин Сиейес возложил на меня заботу о реформах.

— Оказывается, для меня было совсем неплохо, что вы уже не занимали пост военного министра, когда я высадился во Фрежюсе.

— А почему?

— Ведь вы сказали, как меня уверяют, что если бы получили приказ арестовать меня за нарушение санитарных законов, то привели бы его в исполнение.

— Я это сказал и готов повторить, генерал; будучи солдатом, я всегда строго соблюдал дисциплину; став министром, я сделался рабом закона.

Бонапарт закусил губы.

— И после этого вы еще будете говорить, что вы не питаете вражды лично ко мне?

— Вражды лично к вам, генерал? — возразил Бернадот. — С какой стати? Мы с вами всегда были примерно в одинаковом ранге, я даже стал генералом раньше вас. Мои победы на Рейне хоть и не были такими блестящими, как ваши на Адидже, но принесли не меньшую пользу Республике; а когда я имел честь состоять под вашим началом в Италии, то, согласитесь, я проявил себя как помощник, преданный если не начальнику, то, во всяком случае, родине. Правда, после вашего отъезда из Египта я оказался удачливее вас: мне не приходится отвечать за целую армию, которую, если верить последним депешам Клебера, вы покинули в бедственном положении.

— Как! Депеши Клебера? Значит, Клебер писал?

— Вы этого не знаете, генерал? Директория не сообщила вам о жалобах вашего преемника? Значит, она проявила непростительную слабость! Я вдвойне рад, что пришел сюда: я смогу опровергнуть то, что вам наговорили на меня, и сообщить то, что говорят о вас.

Бонапарт вперил в Бернадота мрачный орлиный взор.

— А что говорят обо мне? — спросил он.

— Говорят, что если вы решили возвращаться, то должны были бы привести с собою армию.

— А разве у меня был флот? Или вы не знаете, что Брюэс позволил сжечь свой флот?

— И все-таки говорят, что если бы, не имея возможности доставить свои войска во Францию, вы остались бы с ними, то не повредили бы своей репутации.

— Я так и поступил бы, сударь, если бы события не призвали меня во Францию.

— Какие события, генерал?

— Ваши поражения.

— Простите, генерал, вы хотели сказать: поражения Шерера.

— В конечном итоге это ваши поражения!

— Я отвечал за генералов, командовавших нашими армиями на Рейне и в Италии, только пока я был военным министром. Давайте, генерал, перечислим победы и поражения за это время и посмотрим, какая чаша перетянет.

— Уж не для того ли вы пришли, чтобы сообщить мне, что ваши дела идут превосходно?

— Нет. Но я вам скажу, что они далеко не в таком безнадежном состоянии, как вам хотелось бы думать.

— Как мне хотелось бы! Честное слово, генерал, послушать вас, так можно подумать, что я заинтересован в том, чтобы престиж Франции упал в глазах иностранцев…

— Я этого не говорю, я сказал только, что пришел к вам, чтобы подвести с вами баланс наших побед и поражений за три месяца, и поскольку явился к вам как обвиняемый…

— Скорее уж как обвинитель.

— Сперва как обвиняемый… Итак, я начинаю.

— А я слушаю, — сказал Бонапарт, видимо глубоко уязвленный.

— Я вступил на пост военного министра тридцатого прериаля, или, если вам угодно, восьмого июня — не будем спорить о словах.

— Это значит, что мы будем спорить о важных предметах!

Бернадот продолжал, не отвечая:

— Итак, я вступил в должность военного министра восьмого июня, то есть через несколько дней после снятия осады с Сен-Жан-д'Акра.

Бонапарт закусил губы.

— Я снял осаду с Сен-Жак-д'Акра лишь после того, как разрушил укрепления.

— Клебер пишет не об этом; впрочем, это меня не касается.

И Бернадот добавил с усмешкой:

— Тогда министром был Кларк.

На минуту наступило молчание, во время которого Бонапарт хотел заставить Бернадота опустить глаза, но, видя, что это ему не удается, он повторил:

— Я слушаю вас.

Бернадот поклонился и продолжал:

— Вероятно, еще не было случая, чтобы военный министр — архив министерства может это подтвердить, — чтобы военный министр получил портфель при таких критических обстоятельствах: в стране гражданская война, неприятель у дверей, упадок духа в наших старых армиях, полная невозможность сформировать новые. Так обстояло дело вечером восьмого июня; но я уже приступил к своим обязанностям… Начиная с этого числа велась энергичная переписка с гражданскими и военными властями; мне удалось вдохнуть в них мужество и воскресить надежды. Я обращался к войскам — быть может, это была ошибка? — не как министр к солдатам, а как товарищ к товарищам; я обращался к администраторам как гражданин к согражданам. Я взывал к геройству армии и к сердцу французов и получил все, о чем просил: национальная гвардия организовалась в единодушном порыве, сформировались легионы на Рейне и на Мозеле, батальоны ветеранов, вместо прежних полков, пришли на помощь защитникам наших границ. В настоящее время наша кавалерия получила пополнение в сорок тысяч лошадей; сто тысяч рекрутов, обмундированных, вооруженных и экипированных, с криками «Да здравствует Республика!» получают знамена, под которыми они будут сражаться и побеждать…

— Однако, — не без горечи перебил его Бонапарт, — вы оправдываетесь, прославляя самого себя!

— Пусть так. Моя речь состоит из двух частей: первая — это условное оправдание, вторая — изложение бесспорных фактов. Оставим апологию и перейдем к фактам.

Семнадцатого и восемнадцатого июня — битва при Треббии. Макдональд вздумал сражаться без Моро, он переправляется через Треббию, атакует врага, разбит и отступает к Модене. Двадцатого июня — битва при Тортоне: Моро разбивает австрийского генерала Белльгарда. Двадцать второго июля крепость Алессандрия взята австрийцами и русскими. Чаша весов склоняется в сторону неудач. Тридцатого — взятие союзниками Мантуи: еще одна неудача! Пятнадцатого августа — сражение при Нови: на сей раз уже не просто неудача, а разгром! Отметьте его, генерал, это — последнее поражение.

В то время как мы терпим поражение при Нови, Массена удерживает свои позиции на линии Цуг — Люцерн и укрепляется на Аре и Рейне, а Лекурб четырнадцатого и пятнадцатого августа овладевает Сен-Готардом. Девятнадцатого — битва при Бергене: Брюн разбивает англо-русскую армию, насчитывающую сорок четыре тысячи человек, и берет в плен русского генерала Германа Двадцать пятого, двадцать шестого и двадцать седьмого того же месяца — сражение под Цюрихом: Массена разбивает австрийцев и русских, которыми командует Корсаков; Хотце и еще три австрийских генерала взяты в плен, три генерала убиты. Неприятель теряет двенадцать тысяч человек, сто пушек и весь свой обоз! Австрийцы отделены от русских и соединяются с ними только по ту сторону Констанцского озера. Тут приходит конец успехам врагов, которых они добились в начале кампании. После взятия Цюриха Франции больше не грозят нашествия иностранцев!

Тридцатого августа Молитор наносит поражение австрийским генералам Елачичу и Линкену и отбрасывает их в Гризон. Первого сентября Молитор атакует и разбивает в долине Муоты генерала Розенберга. Второго Молитор отбирает у Суворова Гларус, причем русские оставляют там своих раненых и пушки, а тысяча шестьсот человек захвачены в плен. Шестого генерал Брюн вторично разбивает англо-русские войска, находящиеся под командой герцога Йоркского. Седьмого генерал Газан овладевает городом Констанц. Девятого вы высаживаетесь близ Фрежюса.

Так вот, генерал, — продолжал Бернадот, — поскольку Франция перейдет, видимо, в ваши руки, вам следует знать, в каком состоянии мы ее вам передаем, а за неимением расписки оправдательным документом послужит теперешнее положение страны. Мы с вами сейчас делаем историю, генерал, и очень важно, чтобы те, кому когда-нибудь понадобится ее искажать, натолкнулись на опровержение Бернадота!

— Вы говорите это, генерал, имея в виду меня?

— Я имею в виду льстецов!.. Говорят, вы возвратились потому, что наши армии были уничтожены, Франция в опасности, Республика в отчаянном положении. Возможно, эти опасения и побудили вас уехать из Египта; но теперь, когда вы прибыли во Францию, ваши опасения должны рассеяться и уступить место спокойной уверенности.

— Я готов присоединиться к вашему мнению, — с достоинством отвечал Бонапарт, — и чем больше вы говорите мне о Франции как о великой и могущественной державе, тем большую благодарность я испытываю к тем, кому она обязана своим могуществом и величием.

— О! Результаты налицо, генерал! Три армии разбиты и уничтожены, русские истреблены, австрийцы побеждены и разгромлены; двадцать тысяч пленных, сто пушек, пятнадцать знамен; захвачены все обозы неприятеля, девять генералов взяты в плен или убиты; Швейцария освобождена, наши границы надежно защищены, Рейн гордо служит нам рубежом — вот итог побед Массена! Вот в каком положении Швейцария!

Англо-русская армия дважды разбита, вконец обескуражена, она бросает свою артиллерию, свои обозы, боевые припасы и продовольствие, даже женщин и детей, приплывших с англичанами, которые уже считали себя хозяевами Голландии; восемь тысяч пленных французов и голландцев возвращаются на родину; Голландия окончательно освобождена! Вот итог побед Брюна! Вот в каком положении Голландия!

Арьергард генерала Кленау вынужден сложить оружие в Вилланове: тысяча пленных, нам достаются три пушки, австрийцы отброшены за Бормиду. После сражений при Стуре и Пиньероло — четыре тысячи пленных, шестнадцать артиллерийских орудий, взята крепость Мондови, оккупирована вся местность между Стурой и Танаро. Вот итог побед Шампионне! Вот в каком положении Италия]

Двести тысяч солдат под ружьем, сорок тысяч кавалеристов! Вот итог моих трудов! Вот в каком положении Франция!

— Однако, — спросил Бонапарт ироническим тоном, — если, по вашим словам, у вас двести сорок тысяч солдат под ружьем, почему вам так нужны пятнадцать или двадцать тысяч человек, оставленных мною в Египте, которые предназначены для колонизации?

— Я требую их, генерал, не потому, что в них нуждаюсь, но потому, что боюсь, как бы с ними не стряслась беда!

— А какая беда может случиться, если ими командует Клебер?

— Клебера могут убить, генерал, а после Клебера кто там останется? Мену… Клебер и ваши двадцать тысяч человек погибли, генерал!

— То есть как погибли?

— Да! Султан пошлет войско — он владеет сушей! Англичане пошлют флот — они владеют морем! Мы не владеем ни сушей, ни морем и, оставаясь здесь, будем свидетелями потери Египта и капитуляции нашей армии.

— Вы видите все в черном цвете, генерал!

— Будущее покажет, кто из нас прав.

— Как же вы поступили бы на моем месте?

— Не знаю. Но если бы даже мне пришлось выводить войско через Константинополь, я ни за что не бросил бы тех, кого мне доверила Франция! Ксенофонт на берегах Тигра находился в еще худшем положении, чем вы на побережье Нила, однако он привел десять тысяч солдат в Ионию, а между тем эти десять тысяч не были сынами Афин, не были его согражданами — то были наемники!

Стоило Бернадоту назвать Константинополь, как Бонапарт перестал его слушать. Казалось, это упоминание породило у него новые мысли, и он отдался их течению.

Он положил руку на плечо изумленного Бернадота и заговорил с блуждающим взором, словно созерцая во мгле призрак великого неудавшегося замысла:

— Да, я думал о Константинополе, и вот почему я во чтобы то ни стало хотел взять эту крепостишку Сен-Жан-д'Акр! Со стороны это казалось вам бессмысленным упорством, бесполезной тратой людей в угоду самолюбию посредственного генерала, который боится, что ему поставят в вину неудачу. Разве я стал бы жалеть, что пришлось снять осаду с Сен-Жан-д'Акра, если бы Сен-Жан-д'Акр не был преградой на пути воплощения самого грандиозного из человеческих замыслов!.. Боже мой, да я взял бы не меньше городов, чем в свое время Александр и Цезарь! Но мне необходим был именно Сен-Жан-д'Акр! Знаете, что я сделал бы, если бы взял Сен-Жан-д'Акр?

Он устремил на собеседника пылающий взгляд, и на сей раз взор гения заставил Бернадота опустить глаза.

— Если бы я взял Сен-Жан-д'Акр, — продолжал Бонапарт и подобно Аяксу погрозил небу кулаком, — я нашел бы в городе сокровища паши и оружие для трехсот тысяч солдат; я бы поднял и вооружил всю Сирию, ведь ее население было так возмущено зверствами Джеззара, что при каждом моем штурме молило Бога о его падении. Я пошел бы на Дамаск и Алеппо; я пополнил бы свою армию за счет всех недовольных; продвигаясь по стране, я возвещал бы народам об отмене рабства и тиранического правления пашей. Я подступил бы к Константинополю с огромным воинством; я разрушил бы турецкую империю и основал бы великую империю со столицей в Константинополе, которая определила бы мое место в истории; я превзошел бы Константина и Мехмеда Второго! И под конец, быть может, я вернулся бы в Париж через Адрианополь и Вену, уничтожив Австрийскую монархию… Вот этот замысел, дорогой мой генерал, помешала мне осуществить крепостишка Сен-Жан-д'Акр!..

Бонапарт так увлекся своим неосуществившимся замыслом, что позабыл, с кем говорит, и назвал Бернадота «дорогой мой генерал»!

Бернадот был едва ли не потрясен величием картины, развернутой перед ним Бонапартом, и непроизвольно отступил на шаг.

— Да, — сказал он, — вы выдали мне свои планы. Теперь я вижу, чего вы домогаетесь на Востоке и на Западе: вам нужен трон! Что ж, почему бы нет? Рассчитывайте на меня: я готов помочь вам завоевать трон где угодно, только не во Франции! Я республиканец и умру республиканцем!

Бонапарт тряхнул головой, как бы прогоняя овладевшие им радужные мечты.

— Я тоже республиканец, — заявил он, — но вы видите, что стало с вашей республикой.

— Что из того! — воскликнул Бернадот. — Для меня имеет значение не название, не форма, а принцип! Если члены Директории уполномочат меня, я сумею защитить Республику от ее внутренних врагов, как уже защитил ее от внешних!

С этими словами Бернадот поднял глаза, его взгляд скрестился со взглядом Бонапарта.

Два обнаженных меча, ударившись друг о друга, не высекли бы такой грозной, жгучей молнии!

Уже долгое время Жозефина с тревогой наблюдала за двумя генералами.

Она прочла в их глазах взаимные угрозы.

Быстро поднявшись, она направилась к Бернадоту.

— Генерал! — произнесла она. Бернадот поклонился.

— Ведь вы в дружбе с Гойе? — спросила Жозефина.

— Он один из моих лучших друзей, сударыня, — отвечал Бернадот.

— Так вот, послезавтра, восемнадцатого брюмера, мы обедаем у него. Приходите тоже к обеду и возьмите с собой госпожу Бернадот. Я буду очень рада познакомиться с ней поближе.

— Сударыня, — ответил Бернадот, — в Древней Греции вы были бы одной из трех граций, в средние века — феей, а в наше время вы самая очаровательная женщина на свете!

И, отступив на три шага назад, он отвесил поклон, но так рассчитал, что Бонапарт не мог принять этот поклон на свой счет.

Жозефина следила глазами за уходящим Бернадотом.

Потом она повернулась к мужу:

— Ну что, — сказала она, — я вижу, с Бернадотом дело обошлось не так гладко, как с Моро?

— Предприимчив, отважен, бескорыстен, искренний республиканец, его ничем не соблазнишь! Он стоит на моем пути как преграда. Его не опрокинешь, придется его обойти!

Бонапарт вышел из гостиной, не простившись ни с кем; он поднялся к себе в кабинет. Ролан и Бурьенн последовали за ним.

Не прошло и четверти часа, как в замочной скважине тихонько повернулся ключ и дверь отворилась.

Вошел Люсьен.

XXII. ПРОЕКТ ДЕКРЕТА

Как видно, Бонапарт ждал брата. Войдя в свой кабинет, он ни разу не произнес его имени, но, храня молчание, несколько раз со все возрастающим нетерпением оглядывался на дверь. Когда наконец молодой человек появился, у Бонапарта вырвалось радостное восклицание.

Люсьен, младший брат главнокомандующего, родился в 1775 году, и в момент нашего рассказа ему было около двадцати пяти лет. Еще в 1797 году, то есть двадцати двух с половиной лет от роду, он стал членом Совета пятисот, где его, как брата Бонапарта, недавно избрали председателем.

Задуманные им проекты были как нельзя более по душе Бонапарту. Искренний и глубоко честный, убежденный республиканец, Люсьен поддерживал замыслы брата, полагая, что служит Республике, а не будущему первому консулу.

По его мнению, вторично спасти Республику мог только тот, кто уже спас ее однажды.

С такими мыслями он вошел в кабинет брата.

— Вот и ты! — воскликнул Бонапарт. — Я ждал тебя с нетерпением.

— Я так и думал, но надобно было улучить момент, чтобы ускользнуть незаметно!

— И это тебе удалось?

— Да. Тальма рассказывал какую-то историю о Марате и Дюмурье. Она меня заинтересовала, но я решил, что обойдусь без нее, и вот я здесь!

— Я только что слышал, как отъезжал какой-то экипаж. Человек, который проходил через прихожую, не видел, как ты поднимался по лестнице в мой кабинет?

— Этот человек был я. Отъезжающий экипаж был моим. Не увидев моей коляски, все подумают, что я уехал.

Бонапарт вздохнул с облегчением.

— Ну что ж, посмотрим, чем ты занимался сегодня! — спросил он.

— О, я не терял времени даром! Да!

— Готов ли декрет Совета старейшин?

— Мы составили его сегодня, и я тебе принес пока что черновик. Взгляни, не нужно ли там что-нибудь выбросить или добавить.

— Посмотрим! — воскликнул Бонапарт.

И, взяв из рук Люсьена бумагу, он стал читать:

«Статья 1. Законодательный корпус переводится в коммуну Сен-Клу; два Совета будут заседать там в обоих крылах дворца…»

— Это очень важная статья, — заметил Люсьен. — Я заставил поместить ее в самом начале, чтобы она сразу бросалась в глаза.

— Да, да, — согласился Бонапарт. И он продолжал:

«Статья 2. Они соберутся там завтра, 20 брюмера…»

— Нет, нет, — возразил он, — завтра, девятнадцатого. Бурьенн, измени дату.

И он передал бумагу секретарю.

— А ты уверен, что будешь готов восемнадцатого?

— Уверен. Фуше сказал мне позавчера: «Торопитесь, иначе я ни за что не ручаюсь».

— «Девятнадцатого брюмера», — повторил Бурьенн, возвращая бумагу генералу.

Бонапарт продолжал:

«Статья 2. Они соберутся там 19 брюмера в полдень. До этого срока и во всяком другом месте воспрещается продолжать совещания».

Он перечитал этот пункт.

— Хорошо, — одобрил он. — Никакой двусмысленности.

И стал читать далее:

«Статья 3. Генералу Бонапарту поручается привести в исполнение настоящий декрет. Он примет все надлежащие меры для обеспечения безопасности народным представителям».

Насмешливая улыбка скользнула по словно высеченным из камня губам генерала, но он не прекращал чтения:

«Генерал, командующий семнадцатой военной дивизией, гвардия Затодателъного корпуса, местная национальная гвардия, линейные войска, находящиеся в парижской коммуне, в конституционном округе и на всей территории семнадцатой дивизии, немедленно переходят под начало генерала Бонапарта и обязаны ему повиноваться».

— Прибавь, Бурьенн: «Все граждане окажут ему поддержку по первому же его требованию». Буржуа до смерти любят принимать участие в политике, и, если они могут быть нам полезны, надо доставить им это удовольствие.

Бурьенн исполнил приказание и передал бумагу генералу, который продолжал читать:

«Статья 4. Генерал Бонапарт призывается на заседание Совета, дабы получить копию настоящего декрета и принести присягу. Он будет совещаться с комиссарами-инспекторами обоих Советов.

Статья 5. Настоящий декрет будет тут же передан через курьеров Совету пятисот и Исполнительной Директории.

Он будет напечатан, расклеен и обнародован во всех коммунах Республики при посредстве чрезвычайных курьеров.

Париж…»

— Даты пока нет, — заметил Люсьен.

— Поставьте «восемнадцатое брюмера», Бурьенн. Надо, чтобы декрет захватил всех врасплох! Он будет утвержден в семь часов утра, и необходимо одновременно с утверждением, даже раньше, расклеить его по всему Парижу!

— А что, если старейшины откажутся его утвердить?

— Тем более оснований будет у нас его вывешивать, простачок! Мы будем действовать, как если бы он был утвержден!

— Нужно ли исправить также одну стилистическую погрешность, вкравшуюся в последний параграф? — с улыбкой спросил Бурьенн.

— Какую? — обиженным тоном сказал Люсьен, чье авторское самолюбие было задето.

— «Тут же», — продолжал Бурьенн. — В таких случаях говорят «тотчас же».

— Не стоит исправлять, — заметил Бонапарт. — Будьте спокойны, я стану действовать, как если бы там стояло «тотчас же».

После минутного раздумья он прибавил:

— Вот ты опасаешься, что декрет может не пройти, но я знаю очень простой способ, который обеспечит нам успех.

— Какой же?

— Надо созвать к шести часам утра членов Совета, в которых мы уверены, а к восьми часам тех, в ком не уверены. Когда соберутся преданные нам люди, — черт возьми! — нам будет обеспечено большинство голосов!

— Но как же так, одних к шести часам, других к восьми?.. — недоумевал Люсьен.

— А ты возьми двух секретарей, один из них ошибется, вот и все!

Тут он повернулся к Бурьенну.

— Пиши!

И, расхаживая по комнате, он принялся уверенно диктовать, как человек, заранее и давно все обдумавший. Временами он останавливался посмотреть, поспевает ли перо Бурьенна за его словами.

«Граждане!

Совет старейшин, носитель народной мудрости, только что утвердил настоящий декрет на основании статей 102-й и 103-й Конституционного акта.

Он возложил на меня обязанность принимать меры для обеспечения безопасности национальному представительству и в первую очередь для мгновенного его перемещения…»

Бурьенн посмотрел на Бонапарта; тот, конечно, хотел сказать: «срочного». Но генерал не обратил внимания, и секретарь оставил «мгновенного».

Бонапарт продолжал диктовать:

«Законодательный корпус найдет возможность избавить народных представителей от опасности, которая им грозит при беспорядке, царящем во всех административных учреждениях.

В таких чрезвычайных обстоятельствах он нуждается в единодушной поддержке и доверии со стороны патриотов. Объединяйтесь вокруг него! Только таким путем удастся укрепить Республику на основе гражданской свободы, всеобщего благополучия, победы и мира».

Бонапарт перечитал эту своеобразную прокламацию и кивнул головой, выражая свое удовлетворение. Потом он взглянул на часы.

— Одиннадцать, — произнес он. — Еще не поздно.

И, усевшись на место Бурьенна, он набросал несколько строк, свернул записку, запечатал ее и надписал:

«Гражданину Баррасу».

— Ролан, — сказал он, передавая записку, — возьми в конюшне лошадь или найми на площади коляску и отправляйся к Баррасу. Я назначаю ему свидание завтра в полночь. Требуется ответ.

Ролан вышел.

Через несколько минут во дворе послышался стук копыт: лошадь неслась галопом в сторону улицы Монблан.

— А теперь, Бурьенн, слушайте, — проговорил Бонапарт, когда шум затих, — завтра в полночь, независимо от того, буду я дома или нет, вы прикажете запрячь лошадей, сядете в мою карету и поедете вместо меня к Баррасу.

— Вместо вас, генерал?

— Да. Весь день он ничего не будет предпринимать, рассчитывая увидеться со мной ночью и полагая, что я хочу сделать его своим соучастником. В полночь вы явитесь к нему и скажете, что у меня разболелась голова и мне пришлось лечь в постель, но завтра я непременно буду у него в семь часов утра. Поверит он вам или нет, но, во всяком случае, он уже не сможет действовать против нас: в семь часов утра у меня под началом окажутся десять тысяч солдат.

— Хорошо, генерал. Будут еще приказания?

— На нынешний вечер нет, — отвечал Бонапарт. — Приходите завтра пораньше.

— А я? — спросил Люсьен.

— Повидайся с Сиейесом, у него в руках Совет старейшин. Принимайте с ним вместе все нужные меры. Я не хочу, чтобы его видели у меня или чтобы меня видели у него: если мы случайно потерпим крах, надо будет отречься от этого человека. Послезавтра я буду действовать на свой страх и риск и не стану брать на себя никаких обязательств.

— Что, я понадоблюсь тебе завтра?

— Приходи ночью и дай мне полный отчет.

— Ты вернешься в гостиную?

— Нет. Я буду ждать Жозефину в ее комнате. Бурьенн, мимоходом шепните ей на ухо, чтобы она как можно скорей отделалась от всей этой публики.

Жестом простившись с братом и с Бурьенном, он прошел по небольшому коридору из кабинета в комнату Жозефины и сел там; при свете алебастровой лампы он казался бледнее обычного. Он прислушивался к стуку отъезжающих экипажей.

Наконец отъехала последняя карета; через пять минут дверь отворилась и вошла Жозефина.

Она держала в руке канделябр с двумя свечами.

В двойном освещении отчетливо рисовались черты ее лица, выражавшего крайнее волнение.

— Что с тобой? — спросил Бонапарт.

— Я боюсь… — отвечала Жозефина.

— Кого? Этих болванов, членов Директории, или адвокатов из двух Советов? Оставь! В Совете старейшин у меня Сиейес, в Совете пятисот — Люсьен.

— Так, значит, все идет хорошо?

— Превосходно!

— Но ты велел мне передать, что ждешь меня в моей спальне, и я боялась услышать от тебя дурные новости!..

— Да будь у меня дурные новости, разве я стал бы тебе их сообщать?

— Как это утешительно!

— Успокойся, у меня только хорошие новости, но я решил привлечь тебя к участию в заговоре.

— Чего же ты хочешь?

— Садись сюда и пиши Гойе!

— Что мы не придем к нему обедать?

— Нет, чтобы он пришел с женой к нам завтракать. Мы с ним такие любящие друзья, что не наглядимся друг на друга!

Жозефина уселась за миниатюрный секретер розового дерева.

— Диктуй, — сказала она, — я буду писать.

— Вот так так! Это чтобы узнали мой стиль! Полно! Ты лучше меня умеешь писать прелестные приглашения, перед которыми никто не устоит.

Жозефина улыбнулась, выслушав этот комплимент, подставила лоб Бонапарту, горячо поцеловавшему ее, и стала писать; приводим это послание дословно:

«Гражданину Гойе, президенту Исполнительной Директории Французской Республики…»

— Так хорошо?

— Отлично. Ему недолго носить этот титул, так уж не будем скупиться.

— Но ему ничто не грозит?

— Я сделаю все, что он захочет, если он сделает то, чего я хочу! Продолжай, мой друг!

Жозефина снова взялась за перо и написала следующее:

«Приходите завтра, любезный Гойе, с Вашей супругой к восьми часам утра позавтракать со мной. Не вздумайте отказываться! Мне хочется поговорить с Вами на весьма интересные темы.

До свидания, мой дорогой Гойе! Не сомневайтесь в моей искренней дружбе!

Ла Пажери-Бонапарт».

— Я написала «завтра», — сказала Жозефина, — и мне придется проставить на письме «семнадцатое брюмера».

— И ты не солжешь, — заметил Бонапарт, — сейчас ровно полночь. Действительно, еще один день канул в бездну времен: часы на стене пробили двенадцать.

Бонапарт внимал ударам, серьезный и задумчивый. Оставалось только двадцать четыре часа до торжественного дня, к которому он готовился добрый месяц, о котором он мечтал целых три года!

Сделаем же то, чего так бы хотелось ему: перескочим через двадцать четыре часа, остающиеся до дня, о котором история еще не вынесла своего суда, и посмотрим, что происходило в семь часов утра в различных местах Парижа, где события, о каких мы сейчас расскажем, должны были вызвать чрезвычайное впечатление.

XXIII. «ALEAJACTAEST» note 16

В семь часов утра министр полиции Фуше вошел в кабинет Гойе, президента Директории.

— О! — воскликнул, увидев его, Гойе. — Какие события произошли, господин министр полиции, что я имею удовольствие видеть вас у себя так рано?

— Вы еще не знакомы с декретом? — спросил Фуше.

— С каким декретом? — удивился почтенный Гойе.

— Декретом Совета старейшин.

— Когда он был издан?

— Сегодня ночью.

— Так, значит, Совет старейшин теперь собирается по ночам?

— Да, в случае крайней необходимости.

— О чем же идет речь в этом декрете?

— Он переносит заседания Законодательного корпуса в Сен-Клу.

Гойе почувствовал всю силу удара. Он понял, какие выгоды извлечет из этого перемещения предприимчивый гений Бонапарта.

— А давно ли, — спросил Гойе, — министр полиции превратился в курьера Совета старейшин?

— Вы заблуждаетесь, гражданин президент, — отвечал бывший член Конвента, — сегодня утром я на высоте своего положения как никогда; я пришел вам сообщить о событии, которое может иметь самые серьезные последствия.

Фуше, еще не уверенный в успехе заговора, затеянного на улице Победы, был не прочь на всякий случай обеспечить себе возможность возвращения в Люксембургский дворец.

Но Гойе, при всей своей доверчивости порядочного человека, слишком хорошо знал Фуше, чтобы дать себя одурачить.

— Надобно было еще вчера сообщить мне о декрете, гражданин министр, а не сегодня утром, ведь вы приносите мне это известие лишь на несколько минут раньше официального сообщения, которое я вот-вот получу.

И действительно, в этот миг появился секретарь и доложил президенту, что прибыл курьер, посланный инспекторами дворца Старейшин, и просит разрешения передать послание.

— Пусть войдет! — бросил Гойе.

Вошел курьер и вручил президенту письмо. Тот быстро распечатал его и прочитал:

«Гражданин президент!

Комиссия спешит поставить Вас в известность о декрете, которым резиденция Законодательного корпуса переносится в Сен-Клу.

Декрет будет Вам послан. Но в настоящий момент мы заняты проведением различных мер по обеспечению безопасности.

Мы приглашаем Вас явиться на заседание Комиссии старейшин. Вы встретите там Сиейеса и Дюко.

С братским приветом.

Барийон, Фарг, Корне».

— Хорошо, — сказал Гойе курьеру, отсылая его движением руки.

Курьер вышел.

Гойе повернулся к Фуше.

— О! — воскликнул он. — Заговор идет полным ходом: мне сообщают о декрете, но не посылают его! К счастью, вы мне скажете, в каких выражениях он составлен.

— Но я ничего не знаю, — ответил Фуше.

— Как? Происходит заседание Совета старейшин, и вам, министру полиции, ничего не известно? А между тем это чрезвычайное заседание, которое выносит важное постановление!

— Нет, мне было известно о заседании, но я не смог там присутствовать.

— И у вас на нашлось секретаря-стенографа, который мог бы записать все до последнего слова и принести вам протокол заседания? Ведь, по всей вероятности, на этом заседании решалась судьба Франции!.. Ах, гражданин Фуше, вы весьма неумелый министр полиции или, вернее, более чем ловкий!

— Будут у вас какие-нибудь распоряжения? — спросил Фуше.

— Никаких, гражданин министр! — отвечал президент. — Если Директория найдет нужным давать распоряжения, она выберет людей, достойных доверия. Можете возвращаться к тем, кто вас послал! — прибавил он, поворачиваясь спиной к своему собеседнику.

Фуше вышел. Гойе тотчас же позвонил. Появился секретарь.

— Пойдите к Баррасу, к Сиейесу, к Дюко и к Мулену и попросите их немедленно прийти ко мне… Да! Сначала попросите госпожу Гойе заглянуть сюда и принести письмо госпожи Бонапарт, в котором она приглашает нас на завтрак.

Через пять минут вошла г-жа Гойе в парадном платье, с письмом в руках. Их пригласили к восьми часам утра. Часы уже пробили половину восьмого, и приходилось торопиться: до улицы Победы было не менее двадцати минут езды.

— Вот, мой друг, — сказала г-жа Гойе, протягивая мужу письмо. — Нас ждут к восьми часам.

— Да, — ответил Гойе, — но меня беспокоит не час, а день.

И, взяв письмо из рук жены, он перечитал его.

«Приходите завтра, любезный Гойе, с Вашей супругой к восьми часам утра позавтракать со мной. Не вздумайте отказываться! Мне хочется поговорить с Вами на весьма интересные темы».

— О! — воскликнул он. — Теперь уже нет сомнений!

— Ну что, мой друг, поедем? — спросила г-жа Гойе.

— Ты поедешь, а я нет. Тут произошло одно событие, к которому гражданин Бонапарт, вероятно, имеет прямое отношение. Из-за этого мне и моим коллегам придется остаться в Люксембургском дворце.

— Важное событие?

— Возможно.

— Тогда я остаюсь с тобой!

— Нет. Здесь ты мне ничем не можешь помочь. Отправляйся к госпоже Бонапарт. Может быть, я чересчур подозрителен, но если случится что-нибудь из ряда вон выходящее, что тебя встревожит, дай мне знать любым способом. Придумай что-нибудь — я пойму с полуслова.

— Хорошо, мой друг, я ухожу и надеюсь быть тебе полезной.

— Ступай.

В этот момент вернулся секретарь.

— Генерал Мулен идет следом за мной, — доложил он. — Гражданин Баррас в ванне, но скоро будет. А граждане Сиейес и Дюко ушли в пять часов утра и еще не возвращались.

— Вот двое изменников! — вскричал Гойе. — А Баррас только одурачен.

И, поцеловав жену, он добавил:

— Ступай, ступай!

Выходя из кабинета, г-жа Гойе чуть не столкнулась с генералом Муленом. Вспыльчивый генерал, казалось, был вне себя от ярости.

— Прошу прощения, гражданка, — буркнул он и тут же устремился в кабинет Гойе.

— Ну что, — спросил он, — вы знаете, президент, что творится?

— Нет, но кое-что подозреваю.

— Законодательный корпус переведен в Сен-Клу!.. Генералу Бонапарту поручено привести декрет в исполнение, и он поставлен во главе вооруженных сил!

— А! Вот в чем дело! — воскликнул Гойе. — Ну что ж, нам надо собраться всем вместе и дать отпор!

— Вы слышали, Сиейеса и Роже Дюко нет во дворце!

— Черт возьми! Они в Тюильри! Но Баррас в ванне, бежим к Баррасу! Директория может выносить постановления, когда налицо большинство ее членов. Нас трое. Повторяю, дадим отпор!

— Пошлем сказать, чтобы Баррас сейчас же пришел к нам!

— Нет, пойдем к нему сами, пока он еще в ванне! Двое членов Директории поспешно направились в покои Барраса.

Они, действительно, застали его в ванной и настояли, чтобы он их впустил.

— Что нового? — спросил при виде их Баррас.

— Вы знаете?

— Ровным счетом ничего.

Они рассказали ему все, что знали сами.

— А! — воскликнул Баррас. — Теперь мне ясно!

— Что такое?

— Так вот почему он не пришел ко мне вчера ночью!

— Кто?

— Да Бонапарт!

— Вы ждали его к себе вчера ночью?

— Он сообщил через своего адъютанта, что будет у меня между одиннадцатью и двенадцатью.

— И не явился?

— Нет. Он послал ко мне в своем экипаже Бурьенна сказать, что у него разболелась голова и ему пришлось лечь в постель. Он добавил, что сегодня рано утром будет у меня.

Представители Директории переглянулись.

— Все ясно! — вскричали он.

— Тогда я отправил на разведку моего секретаря Болло, очень толкового малого, — продолжал Баррас.

Он позвонил, появился слуга.

— Как только вернется гражданин Болло, пошлите его ко мне!

— Он уже во дворе, выходит из коляски.

— Пусть поднимется! Пусть войдет! Болло уже был у дверей.

— Ну что? — буквально в один голос спросили его все три члена Директории.

— Так вот, генерал Бонапарт в парадном мундире вместе с генералами Бёрнонвилем, Макдональдом и Моро направляется в Тюильри; там во дворе его ждут десять тысяч солдат.

— Моро?.. Моро с ним! — вырвалось у Гойе.

— По правую руку.

— Я всегда говорил, — выпалил Мулен грубо, по-солдатски, — что Моро — это… всего лишь шлюха!

— Вы по-прежнему намерены сопротивляться, Бар-рас? — спросил Гойе.

— Да, — отвечал Баррас.

— Ну, так одевайтесь и спешите к нам, в зал заседаний!

— Ступайте, — сказал Баррас, — я Сейчас приду. Двое членов Директории направились в зал заседаний. Прошло десять минут, а Барраса все не было.

— Нам следовало подождать, пока Баррас оденется, — заявил Мулен. — Если Моро шлюха… то Баррас просто б…!

Два часа спустя они все еще ждали Барраса.

После них в ванную ввели Талейрана и Брюи, беседуя с которыми Баррас позабыл, что его ждут.

Но посмотрим, что происходило на улице Победы.

Против обыкновения, в семь часов утра Бонапарт уже встал и у себя в кабинете в парадном мундире ожидал своих сподвижников.

Вошел Ролан.

Бонапарт был совершенно спокоен, как всегда накануне сражения.

— Что, еще никто не приходил, Ролан? — спросил он.

— Нет, генерал, — ответил молодой человек, — но я только что слышал, как подъехал экипаж.

— Я тоже, — сказал Бонапарт.

В этот момент доложили:

— Гражданин Жозеф Бонапарт и гражданин генерал Бернадот.

Ролан спросил взглядом Бонапарта, остаться ему или уйти.

Ему велено было остаться.

Ролан замер возле книжного шкафа, как часовой на своем посту.

— А! — воскликнул Бонапарт, увидав Бернадота, как и третьего дня, в штатском. — Вам, я вижу опротивел мундир, генерал!

— Вот еще! — возразил Бернадот. — С какой стати, черт возьми, мне быть в мундире в семь часов утра, когда я не на службе?

— Но вы скоро будете.

— Ведь я в отставке.

— Да. Но я вас снова принимаю на службу!

— Вы?

— Да, я.

— От имени Директории?

— Да разве еще существует Директория?

— Как? Ее больше нет?!

— Разве по дороге сюда вы не видели солдат, что выстроились вдоль улиц, ведущих к Тюильри?

— Я их видел и, признаться, удивился.

— Это мои солдаты!

— Простите, — возразил Бернадот, — я думал, что это защитники Франции.

— Да разве Франция и я не одно и то же?

— Я этого не знал, — холодно бросил Бернадот.

— Я вижу, сейчас вы сомневаетесь, ну, так сегодня вечером вы в этом удостоверитесь. Слушайте, Бернадот, настал великий час! Решайтесь!

— Генерал, — ответил Бернадот, — в настоящий момент я, к счастью, простой гражданин. Позвольте же мне остаться простым гражданином.

— Берегитесь, Бернадот: кто не со мной, тот против меня!

— Генерал, взвешивайте свои слова! Вы сказали мне: «Берегитесь!» Если это угроза, то я не боюсь угроз!

Бонапарт спохватился и взял его за руки.

— Да, я это знаю, вот почему я непременно хочу, чтобы вы были со мной! Я вас не только уважаю, Бернадот, но и люблю. Я оставляю вас здесь с Жозефом. Ведь вы женаты на родных сестрах. Черт побери! Своякам не подобает ссориться.

— А вы куда направляетесь?

— Как истый спартанец, вы строго соблюдаете законы, не так ли? Вот посмотрите декрет, изданный сегодня ночью Советом старейшин, он вверяет мне незамедлительно командование вооруженными силами Парижа. Как видите, — прибавил Бонапарт, — я имел основания сказать, что встреченные вами солдаты мои: ведь я ими командую.

И он передал Бернадоту заверенную копию декрета, изданного в шесть часов утра.

Бернадот прочитал его от первой до последней строчки.

— Я ничего не имею против, — заявил он. — Стойте на страже народного представительства, и все честные граждане будут с вами!

— В таком случае вы должны быть со мной!

— Позвольте мне, генерал, подождать еще двадцать четыре часа, — я хочу посмотреть, как вы будете осуществлять свои полномочия.

— Это дьявол, а не человек! — бросил Бонапарт.

Он взял за руку Бернадота и заставил его отойти на несколько шагов от Жозефа.

— Бернадот, — продолжал он, — я хочу с вами объясниться совершенно откровенно!

— А зачем? — возразил Бернадот. — Ведь я не на вашей стороне.

— Что из того! Вы зритель, а мне хочется, чтобы зрители убедились, что я не мошенничаю в игре.

— Вы не требуете, чтобы я сохранил ваши слова в тайне?

— Нет.

— Вы хорошо делаете, а то я не стал бы слушать ваши признания.

— О! Я буду краток!.. Вашу Директорию все ненавидят, ваша Конституция потеряла силу. Надо положить этому конец и создать правительство, которое придерживалось бы иных принципов. Вы не отвечаете?

— Я хочу послушать, что вы еще скажете.

— Что я еще скажу? Ступайте и наденьте свой мундир. Я больше не могу вас ждать. Вы явитесь в Тюильри и присоединитесь ко мне и ко всем нашим товарищам.

Бернадот покачал головой.

— Вы думаете, что можете рассчитывать на Моро, на Бёрнонвиля и на Лефевра? — продолжал Бонапарт. — Посмотрите-ка в окно. Кого вы там видите… вон там? Моро и Бёрнонвиля! Что до Лефевра, — я его сейчас не вижу, но убежден, что не сделаю и ста шагов, как повстречаюсь с ним… Ну что, вы решаетесь?

— Генерал, — отвечал Бернадот, — я не из тех людей, которые следуют чужим примерам, тем более дурным! Пусть Моро, Бёрнонвиль и Лефевр поступают как им угодно, а я буду исполнять свой долг!

— Итак, вы решительно отказываетесь присоединиться ко мне в Тюильри?

— Я не хочу быть участником мятежа!

— Мятеж! Мятеж! А против кого! Против кучки олухов, которые с утра до ночи кляузничают в своем логове!

— Эти олухи, генерал, в настоящий момент являются представителями закона. Они под охраной Конституции; их жизнь для меня священна!

— Обещайте мне только одно, железный вы человек!

— Что именно?

— Что вы останетесь в стороне.

— Я остаюсь в стороне, пока я простой гражданин, но…

— Что еще за «но»!.. Я вам откровенно сказал все, теперь ваша очередь!

— Но если Директория прикажет мне действовать, я пойду против нарушителей порядка, кто бы они ни были!

— Вот как! Да уж не думаете ли вы, что я честолюбив? — спросил Бонапарт.

Бернадот усмехнулся.

— Я это подозреваю, — сказал он.

— О! Честное слово, вы меня не знаете! — возразил Бонапарт. — Мне опротивела политика, и я желаю только одного — мира. Ах, мой милый, мне бы Мальмезон с пятьюдесятью тысячами ливров дохода, и я откажусь от всего на свете! Вы мне не верите? Я вас приглашаю: приезжайте туда через три месяца, и если вам по нутру пастушеские нравы, мы с вами будем наслаждаться идиллией на лоне природы… А теперь до свидания! Я оставляю вас с Жозефом и, несмотря на ваш отказ, жду вас в Тюильри… Слышите, наши друзья выражают нетерпение.

На улице кричали: «Да здравствует Бонапарт!»

Бернадот слегка побледнел. Бонапарт заметил это.

«Ах, — прошептал он, — он мне завидует… Я ошибался: это не спартанец, это афинянин!»

Бонапарт сказал правду: его сторонники бурно выражали нетерпение.

Декрет был вывешен какой-нибудь час тому назад, а между тем в гостиной, в передней и во дворе особняка уже собралось множество народа.

Первым, кого встретил Бонапарт на верхней площадке лестницы, был его соотечественник полковник Себастиани, командовавший девятым драгунским полком.

— А! Это вы, Себастиани! — воскликнул Бонапарт. — А ваши солдаты?

— В боевом порядке на улице Победы, генерал!

— И хорошо настроены?

— Полны энтузиазма! Я велел раздать им десять тысяч зарядов, которые находились у меня на складе.

— Так. Но их можно было взять со склада только с разрешения коменданта Парижа. Вы знаете, Себастиани, что вы сожгли свои корабли?

— Возьмите меня в свою ладью, генерал! Я верю в вашу счастливую звезду!

— Ты принимаешь меня за Цезаря, Себастиани?

— Честное слово, вас трудно отличить друг от друга… К тому же у вас во дворе я видел десятка четыре офицеров разного рода войск. Директория уж год как не платит им жалованья, и они прозябают в отчаянной нужде. Все они надеются только на вас, генерал, и готовы за вас умереть!

— Хорошо. Иди к своему полку и распрощайся с ним!

— Распрощаться? Как это так, генерал?

— Я даю тебе вместо полка бригаду. Ступай, ступай! Себастиани поспешил уйти. Бонапарт спустился по лестнице. Внизу он встретил Лефевра.

— Вот и я, генерал, — сказал он.

— Ты?.. А где же семнадцатая дивизия?

— Я жду своего назначения, тогда я смогу действовать.

— А разве ты не получил назначения?

— Получил от Директории. Но я не изменник, поэтому сегодня я подал в отставку, чтобы они больше не рассчитывали на меня.

— И ты явился получить новое назначение, чтобы я мог на тебя рассчитывать?

— Вот именно.

— Живо, Ролан, бланк приказа! Проставь там имя генерала, чтобы мне оставалось только подписать. Я сделаю это на луке седла.

— Так будет вернее всего! — заметил Лефевр.

— Ролан!

Молодой человек, уже ринувшийся исполнять распоряжение, вернулся к генералу.

— Заодно возьми на камине, — понизив голос, сказал Бонапарт, — пару двуствольных пистолетов и принеси мне. Еще неизвестно, что может случиться.

— Да, генерал, — ответил Ролан. — Впрочем, я буду при вас.

— Если только мне не понадобится послать тебя на смерть в другое место.

— Правильно, — отозвался адъютант. И он побежал выполнять поручения. Бонапарт двинулся было дальше, но вдруг заметил в коридоре какую-то тень.

Узнав Жозефину, он устремился к ней.

— Боже мой! — воскликнула она. — Так, значит, тебе угрожает опасность!..

— Откуда ты это взяла?

— Я слышала приказ, который ты дал Ролану.

— Так тебе и надо! Вот что значит подслушивать у дверей!.. А что Гойе?

— Он не пришел.

— А его жена?

— Она здесь.

Отстранив рукой Жозефину, Бонапарт вошел в гостиную. Там стояла в одиночестве г-жа Гойе; ему бросилась в глаза ее бледность.

— Что такое? — обратился он к ней без всяких церемоний. — Президент не пришел?

— Он никак не мог, генерал, — ответила г-жа Гойе. Бонапарт чуть не выдал своей досады.

— Он непременно должен прийти, — заявил он. — Напишите ему, что я его жду. Я прикажу отнести ему письмо.

— Спасибо, генерал, — сказала г-жа Гойе, — со мной здесь мои слуги, — я сама их пошлю.

— Пишите, моя дорогая, пишите, — сказала Жозефина. И она предложила жене президента перо, чернила и бумагу.

Бонапарт стал позади г-жи Гойе, намереваясь прочитать письмо через ее плечо.

Она пристально взглянула на него.

Он поклонился и отступил на шаг.

Написав письмо, г-жа Гойе сложила его и стала искать воск, чтобы запечатать, но — случайность или преднамеренность? — на столе оказались только облатки.

Запечатав письмо облаткой, она позвонила. Вошел слуга.

— Передайте это письмо Контуа, — приказала г-жа Гойе, — и пусть он немедленно отнесет его в Люксембургский дворец.

Бонапарт следил глазами за слугой, вернее, за письмом, пока не затворилась дверь.

— Я сожалею, — обратился он к г-же Гойе, — что не смогу завтракать с вами, но если господин президент загружен делами, то у меня тоже их достаточно. Вы позавтракаете с моей женой. Приятного аппетита!

С этими словами Бонапарт вышел. В прихожей он встретился с Роланом.

— Вот приказ, — сказал Ролан, — а вот перо. Бонапарт взял перо и, положив бланк на отворот шляпы адъютанта, расписался. Затем Ролан вручил генералу два пистолета.

— Ты их проверил? — спросил Бонапарт.

Ролан улыбнулся:

— Не беспокойтесь, я за них отвечаю. Бонапарт сунул пистолеты за пояс.

— Хотелось бы мне знать, что она написала мужу, — пробормотал он.

— Сейчас я скажу вам, генерал, все от слова до слова.

— Ты, Бурьенн?

— Да! Она написала следующее: «Ты хорошо сделал, что не пришел, мой друг: судя по всему, что здесь происходит, тебе готовилась западня. Скоро я буду с тобой».

— Ты распечатал письмо?

— Генерал, однажды Секст Помпеи угощал обедом Антония и Лепида на своей галере. К нему подошел его вольноотпущенник и сказал: «Хочешь, я сделаю тебя властителем мира?» — «Каким образом?» — «Очень просто, я перережу канат твоей галеры, и Антоний и Лепид станут твоими пленниками». — «Надо было это сделать, ни слова не говоря мне, — возразил Секст, — а теперь под страхом смерти я запрещаю тебе это!» Мне вспомнились эти слова, генерал: «Надо было это сделать, ни слова не говоря мне».

Бонапарт на минуту задумался, потом, словно очнувшись, сказал:

— Ты ошибаешься, Бурьенн: на галере Секста вместе с Лепидом находился Октавиан, а не Антоний.

И он вышел во двор, сделав Бурьенну упрек только в недостаточном знании истории.

Едва генерал появился на крыльце, как двор огласился криками: «Да здравствует Бонапарт!»; они были подхвачены драгунами, стоявшими у ворот.

— Счастливое предзнаменование, генерал! — заметил Ролан.

— Да. Скорей передай приказ Лефевру, и если у него нет лошади, пусть возьмет одну из моих. Назначаю ему свидание во дворе Тюильри!

— Там уже находится его дивизия.

— Тем более ему необходимо быть там. Оглядевшись по сторонам, Бонапарт увидел Бёрнонвиля и Моро; слуги держали за поводья их лошадей. Он приветствовал генералов, но скорее как повелитель, чем как товарищ.

Заметив, что генерал Дебель в штатском, Бонапарт спустился с крыльца и подошел к нему.

— Почему вы в штатском? — спросил он.

— Генерал, меня ни о чем не предупредили, — ответил Дебель, — я случайно проходил по улице, увидел толпу людей у вашего особняка и вошел, опасаясь, что вам грозит опасность.

— Идите и скорей наденьте мундир!

— Да я живу на другом конце Парижа и не успею. И тут он сделал шаг в сторону.

— Что вы намерены делать?

— Будьте спокойны, генерал.

Дебель заметил конного артиллериста, который был примерно одного с ним роста.

— Слушай, любезный, — обратился он к солдату, — я генерал Дебель. По приказу генерала Бонапарта дай мне свой мундир и лошадь. На сегодняшний день я освобождаю тебя от службы. Вот тебе луидор, выпей за здоровье главнокомандующего! Завтра ты придешь ко мне и получишь обратно мундир и коня. Я живу на улице Шерш-Миди, дом номер одиннадцать.

— И мне ничего за это не будет?

— Будет: тебя сделают бригадиром.

— Слушаюсь, — отозвался артиллерист.

Он передал генералу Дебелю свой мундир и подвел к нему коня.

Между тем Бонапарт услышал голоса где-то наверху. Он поднял голову и увидел в окне Жозефа и Бернадота.

— В последний раз, генерал, — спросил он, — вы идете со мной?

— Нет! — отрезал Бернадот. И он добавил вполголоса:

— Вы сказали мне сегодня, чтобы я остерегался?

— Сказал.

— Ну, так я, в свою очередь, говорю вам: берегитесь!

— Чего?

— Вы направляетесь в Тюильри?

— Конечно.

— Но от Тюильри два шага до площади Революции!

— Ба! — воскликнул Бонапарт. — Гильотина была перенесена к заставе Трона.

— Что из того? Пивовар Сантер по-прежнему ведает Сент-Антуанским предместьем, а он друг Мулена.

— Сантер предупрежден, что если он сделает хоть шаг против меня, то будет расстрелян. Вы идете?

— Нет.

— Ну как вам угодно! Вы не хотите связать свою судьбу с моей, но я не отделяю моей судьбы от вашей. — Коня! — приказал он стремянному.

Ему подвели коня.

Тут он заметил в своем окружении рядового артиллериста.

— Ты что тут делаешь среди золотых эполет? Артиллерист засмеялся:

— Вы не узнаете меня, генерал?

— Ах, клянусь честью, это вы, Дебель! У кого же вы взяли коня и мундир?

— Вот у того артиллериста, видите, он пеший и в одной рубахе! Вам придется подписать еще один приказ — на звание бригадира.

— Вы ошибаетесь, Дебель: два приказа, один на звание бригадира, другой — на звание дивизионного генерала… Вперед, господа! Мы направляется в Тюильри!

И по обыкновению, склонившись над гривой коня, держа левой рукой слабо натянутый повод и опершись правой на бедро, опустив голову, с задумчивым взором, устремленным вдаль, он сделал первые шаги на славном и вместе с тем роковом пути, который должен был привести его к ступеням трона… и на остров Святой Елены.

XXIV. ВОСЕМНАДЦАТОЕ БРЮМЕРА

Выехав из ворот на улицу Победы, Бонапарт увидел драгунов Себастиани, выстроившихся в боевом порядке.

Он обратился было к ним с речью, но они прервали его при первых же словах.

— Не надо нам объяснений! — закричали они. — Мы знаем, что вы хотите только блага Республике! Да здравствует Бонапарт!

И под крики «Да здравствует Бонапарт!» шествие проследовало по улицам Парижа до Тюильри.

Генерал Лефевр, верный своему слову, ожидал у ворот дворца.

Когда Бонапарт подъехал к Тюильри, он был встречен теми же приветственными возгласами, какие сопровождали его во все время пути.

Но вот он выпрямился и покачал головой. Быть может, его уже не удовлетворяли крики «Да здравствует Бонапарт!», и ему мечталось услышать «Да здравствует Наполеон!».

Он остановился перед войском, окруженный многочисленной свитой, и прочитал вслух декрет Совета старейшин о том, что заседания Законодательного корпуса переносятся в Сен-Клу и ему, Бонапарту, вверяется командование вооруженными силами.

Затем, подготовив свою речь заранее или импровизируя (Бонапарт никого не посвящал в эту тайну), вместо воззвания, продиктованного им третьего дня Бурьенну, он произнес следующее: . . — Солдаты!

Совет старейшин на чрезвычайном заседании вверил мне надзор над городом и командование армией.

Я взял на себя и то и другое, чтобы способствовать проведению мер, какие решил принять Совет исключительно для блага народа.

Последние два года Республика страдает от дурного управления. Вы надеялись, что мое возвращение положит конец бедствиям страны. Вы так единодушно приветствовали меня, что я должен был взять на себя обязательства, которые я и выполняю. Вы также выполните свои обязательства и поможете своему генералу, проявляя энергию, твердость и доверие, какие вы обнаруживали столько раз!

Свобода, победа и мир снова поднимут престиж Французской республики в Европе, утраченный ею из-за измен и нелепой политики!

Солдаты бешено аплодировали. Это было объявление войны Директории, а солдаты всегда рукоплещут объявлению войны.

Генерал соскочил с коня при неумолкающих криках «браво!».

Он вошел в Тюильри.

Во второй раз он переступил порог дворца династии Валуа, чьи стены не защитили корону и голову последнего из Бурбонов.

Рядом с ним шагал гражданин Редерер.

Узнав его, Бонапарт невольно вздрогнул.

— Гражданин Редерер, — сказал он, — вы были здесь утром десятого августа.

— Да, генерал, — ответил будущий граф Империи.

— Это вы дали Людовику Шестнадцатому совет явиться в Национальное собрание.

— Да.

— Дурной совет, гражданин Редерер! Я не последовал бы ему!

— Мы даем советы в зависимости от того, с кем имеем дело. Я не дал бы генералу Бонапарту совета, который я дал королю Людовику Шестнадцатому. После бегства в Варенн и после двадцатого июня трудно было спасти короля!

Они подошли к окну, выходившему в сад Тюильри. Бонапарт остановился и схватил Редерера за руку.

— Двадцатого июня, — проговорил он, — я стоял вон там (и он показал пальцем на береговую террасу), за третьей липой. В открытом окне я видел беднягу-короля в красном колпаке. Он выглядел таким подавленным, что мне стало его жаль.

— И что же вы сделали?

— О, ничего, что я мог сделать? Ведь я был всего лейтенантом артиллерии! Но меня так и подмывало войти, как другие, во дворец и шепнуть королю: «Сир! Дайте мне четыре пушки, и я берусь рассеять весь этот сброд!»

Что произошло бы, если б лейтенант Бонапарт поддался искушению и, радостно встреченный Людовиком XVI, рассеял бы «этот сброд», то есть парижан? Расстреляв народ 20 июня в защиту короля, смог ли бы он 13 вандемьера сделать то же в защиту Конвента?

Пока бывший прокурор-синдик, погруженный в раздумье, быть может, мысленно уже набрасывал первые строчки своей «Истории Консульства», Бонапарт в сопровождении всех примкнувших к нему и своего штаба предстал перед Советом старейшин.

Когда улегся шум, вызванный приходом этой толпы, председатель зачитал генералу декрет, облекавший его военной властью. Затем он предложил Бонапарту принести клятву.

— Тот, кто, обещая родине победу, всякий раз исполнял свое слово, — добавил председатель, — конечно, свято сдержит свое новое обещание служить ей и хранить верность!

Бонапарт простер руку и торжественно произнес:

— Клянусь!

Все генералы, находившиеся в его свите, вслед за ним произнесли, каждый от своего имени:

— Клянусь!

Еще не отзвучали слова клятвы, как Бонапарт заметил секретаря Барраса, того самого Болло, которого член Директории утром хвалил своим коллегам. Молодой человек явился сюда только для того, чтобы дать отчет о происходящем своему патрону, но Бонапарт заподозрил, что тот выполняет некое секретное поручение Барраса.

Генерал решил перехватить инициативу и подошел к Болло.

— Вы пришли сюда от имени Директории? — спросил он. И, не давая Болло ответить, он продолжал:

— Что они сделали с Францией, которая была на вершине славы, когда я ее покидал? Тогда царил мир, а теперь война! Тогда мы были победителями, а теперь терпим поражения! Тогда были миллионы, привезенные из Италии, а теперь всюду грабежи и нищета! Что стало со ста тысячами французов, которых я всех знал по имени! Они погибли!

Разумеется, эти слова непосредственно не относились к секретарю Барраса, но Бонапарту хотелось их сказать, нужно было их сказать, и ему было безразлично, к кому он обращается.

Но, быть может, даже с его точки зрения, было бы лучше, если бы он сказал их человеку, способному ответить ему.

Поднялся Сиейес.

— Граждане, — произнес он, — члены Директории Мулен и Гойе просят допустить их в собрание.

— Они больше не члены Директории, — заявил Бонапарт, — поскольку она уже не существует!

— Но они еще не подали в отставку, — возразил Сиейес.

— Так пусть пойдут и сделают это! — бросил Бонапарт. Вошли Мулен и Гойе.

Они были бледны, но казались спокойными: они знали, что идут на борьбу и в случае поражения, возможно, им грозит ссылка в Синнамари. Те, кого они сослали 18 фрюктидора, как бы проложили им туда дорогу.

— Я вижу с удовлетворением, — заговорил Бонапарт, — что вы готовы исполнить желания наши и двух ваших коллег.

Гойе сделал шаг вперед.

— Мы не намерены, — решительно начал он, — исполнять ваши желания и тем более желания наших коллег — бывших коллег, поскольку они подали в отставку! Мы намерены исполнить волю закона, а он требует, чтобы декрет, переносящий заседания Законодательного корпуса в Сен-Клу, был немедленно опубликован! Мы пришли выполнить долг, который налагает на нас закон, мы твердо решили встать на его защиту и бороться с мятежниками — кто бы они ни были, — которые дерзнут его нарушить!

— Нас не удивляет ваше рвение, — холодно сказал Бонапарт, — всем известно, что вы искренне любите родину, и, конечно, вы присоединитесь к нам.

— Присоединиться к вам! А зачем?

— Чтобы спасти Республику!

— Республику!.. Было время, генерал, когда вы имели честь быть ее опорой. Но сегодня именно на нас возложена славная задача — спасать Республику!

— Спасать Республику! — воскликнул Бонапарт. — А какими средствами вы располагаете? Вы опираетесь на вашу Конституцию? Но посмотрите! Она подгнила со всех сторон и вот-вот развалится! И если даже я сейчас не подтолкну ее одним пальцем, она и так не протянет и недели!

— А! — вскричал Мулен. — Наконец-то вы открываете нам свои коварные замыслы!

— Я не питаю никаких коварных замыслов! — воскликнул Бонапарт, топнув ногой. — Республика в опасности! Надо ее спасать. Я этого хочу!

— Вы этого хотите? — возразил Гойе. — Но мне кажется, не вам, а Директории следует сказать: «Я этого хочу!»

— Директории больше нет!

— В самом деле, за минуту перед тем как мы сюда пошли, нам передали, что вы провозгласили это.

— Директории больше нет, после того как Сиейес и Роже Дюко подали в отставку!

— Вы ошибаетесь: Директория существует, поскольку остается трое ее членов: ни Мулен, ни я, ни Баррас в отставку не подавали.

В эту минуту кто-то сунул листок бумаги в руку Бонапарт, сказав:

— Прочитайте! Бонапарт прочел.

— Нет, это вы ошибаетесь, — заявил он. — Баррас подал в отставку — вот вам документ! Закон гласит, что вас должно быть не меньше трех, иначе Директория не может существовать! Теперь вас всего двое! А вы сами только что заявили, что тот, кто сопротивляется закону, — мятежник.

И он передал бумагу председателю.

— Присоедините прошение об отставке гражданина Барраса к прошениям граждан Сиейеса и Дюко и провозгласите падение Директории! А я пойду объявить об этом солдатам.

Мулен и Гойе были ошеломлены: отставка Барраса разрушила все их планы! Бонапарту уже нечего было делать в Совете старейшин, но предстояло еще многое совершить во дворе Тюильри.

Он спустился по лестнице дворца в сопровождении всех примкнувших к нему.

Как только солдаты увидели его, вновь раздались крики: «Да здравствует Бонапарт!» — еще более бурные, чем при встрече.

Он вскочил на коня и подал знак, что собирается говорить.

Десять тысяч голосов мигом смолкли, и как по волшебству воцарилась тишина.

— Солдаты! — заговорил Бонапарт таким мощным голосом, что было слышно всем и каждому. — Ваши товарищи по оружию, защитники наших границ, лишены самого необходимого! Народ бедствует! И во всем этом повинны заговорщики, против которых я собрал вас сегодня! Я надеюсь в скором времени повести вас к победам, но сначала мы должны обезвредить всех, кому ненавистны общественный порядок и всеобщее благо!

То ли все устали от правления Директории, то ли сказалось властное обаяние этого человека, призывающего к победам, от которых уже отвыкли, — только поднялась

волна восторженных криков и, как пороховая дорожка, прокатилась от Тюильри к площади Карусель и от площади Карусель к примыкающим улицам.

Тем временем Бонапарт обратился к Моро:

— Генерал, сейчас я докажу вам свое безграничное доверие! Бернадот, которого я оставил у себя дома, отказался присоединиться к нам и имел дерзость заявить мне, что, если Директория ему прикажет, он выступит против мятежников, кто бы они ни были! Генерал, я поручаю вам охрану Люксембургского дворца! Теперь от вас зависит спокойствие Парижа и благополучие Республики!

И, не ожидая ответа Моро, он поскакал галопом вдоль развернутого строя солдат.

Моро из честолюбия согласился участвовать в этой грандиозной драме и теперь был вынужден принять роль, которую ему поручил ее автор.

Гойе и Мулен, вернувшись в Люксембургский дворец, не обнаружили там никаких перемен: часовые по-прежнему стояли на своих постах. Члены Директории удалились в одну из приемных президента и стали обсуждать создавшееся положение.

Между тем генерал Жюбе, комендант Люксембургского дворца, получил приказ явиться к Бонапарту в Тюильри вместе со стражей, охранявшей дворец, и генерал Моро тут же занял его место, приведя с собою солдат, возбужденных речью Бонапарта.

Гойе и Мулен составляли послание к Совету пятисот, выражая энергичный протест против совершившегося переворота.

Закончив послание, Гойе передал бумагу своему секретарю, а Мулен, едва державшийся на ногах от голода и усталости, направился в свои покои подкрепиться.

Было около четырех часов дня.

Через минуту-другую вернулся секретарь Гойе; вид у него был крайне взволнованный.

— Что такое? — спросил Гойе. — Вы еще не ушли?

— Гражданин президент, — отвечал молодой человек, — мы с вами оказались пленниками во дворце!..

— Как так пленниками?

— Стражу сменили, и теперь генерал Жюбе уже не командует ею.

— Кто же вместо него?

— Я слышал краем уха, что это генерал Моро.

— Моро!.. Быть не может… А где этот подлец Баррас?

— Уехал в свое имение Гробуа.

— О! Мне необходимо увидеться с Муленом! — воскликнул Гойе и бросился к двери.

Но в коридоре ему преградил дорогу часовой. Гойе попытался пройти.

— Проходу нет! — сказал часовой.

— Как нет прохода?

— Нету.

— Но я президент Гойе!

— Проходу нет! Таков приказ.

Гойе понял, что ему не отменить приказа. Сила была не на его стороне.

Он вернулся в свои покои.

Тем временем генерал Моро явился к Мулену, желая оправдаться перед ним. Но бывший член Директории не стал его слушать и повернулся к нему спиной.

Моро все же попытался заговорить.

— Генерал, — остановил его Мулен, — ступайте в переднюю, там место тюремщикам!

Моро поник головой и наконец понял, что попался в ловушку и погубил свою репутацию.

В пять часов Бонапарт уже возвращался на улицу Победы в сопровождении всех находившихся в Париже генералов и высших офицеров.

Даже самые слепые, не уразумевшие, что означало 13 вандемьера, что означало возвращение Бонапарта из Египта, увидели, как над Тюильри поднялась пламенеющая звезда его судьбы: они поняли, что не могут играть роль солнца, и спешили стать спутниками.

Крики «Да здравствует Бонапарт!», подобно буйному морскому приливу, прокатились по улице Монблан и захлестнули улицу Победы, возвещая Жозефине возвращение ее супруга.

Впечатлительная креолка ожидала его с замиранием сердца; она устремилась к нему навстречу, но от волнения не могла выговорить ни слова.

— Успокойся! — утешал ее Бонапарт, который, возвратившись домой, стал по-прежнему добродушным. — Успокойся! Сделано все, что было возможно сегодня.

— А ты покончил с этим, друг мой?

— О нет, — отвечал Бонапарт.

— Значит, завтра опять придется что-то предпринимать?

— Да, но на завтра остается лишь пустая формальность. Правда, с этой «формальностью» оказалось не так-то легко покончить; но всякий знает, к чему привели события, разыгравшиеся в Сен-Клу. Поэтому мы не станем их излагать и перенесемся мысленно к главным нашим героям, от которых мы ненадолго оторвались, сосредоточив внимание на знаменитом историческом лице, введенном нами в роман.

Еще несколько слов.

Двадцатого брюмера в час ночи Бонапарт был избран на десять лет первым консулом и взял себе в помощники Камбасереса и Лебрена, избранных вторыми консулами; при этом он твердо решил присвоить себе функции не только своих двух коллег, но и министров.

Вечером 20 брюмера он лег спать в Люксембургском дворце на кровати гражданина Гойе, который был выпущен днем на свободу вместе со своим коллегой Муленом.

Ролан был назначен комендантом Люксембургского дворца.

XXV. ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ

Прошло некоторое время после военного переворота, вызвавшего громкие отклики во всей Европе, лик которой Бонапарту предстояло на время изменить, подобно тому, как шторм меняет лик океана. Утром 30 нивоза, или, говоря более понятным языком, 20 января 1800 года, Ролан, исполняя свои новые обязанности, просматривал объемистую почту, и среди полусотни прошений об аудиенции его внимание привлекло письмо такого содержания:

«Господин комендант!

Я знаю Вашу порядочность, и Вы увидите, как я ее ценю.

Мне надобно с Вами поговорить в течение пяти минут, и все это время я буду оставаться в маске.

Я хочу обратиться к вам с одной просьбой.

Исполните Вы или не исполните мою просьбу, но знайте, что я пытаюсь проникнуть в Люксембургский дворец, имея в виду интересы первого консула Бонапарта и воинствующих роялистов, к которым я принадлежу. Прошу Вас дать мне честное слово, что Вы позволите мне не только свободно войти во дворец, но и выйти из него.

Если завтра в семь часов вечера я увижу одинокий огонек в окне над часами, значит, полковник Ролан де Монтревель дает мне честное слово, и я спокойно подойду к маленькой двери, выходящей в сад в левом крыле дворца.

Я постучу три раза, раздельно, на манер франкмасонов.

Чтобы Вы знали заранее, кому Вы дадите слово или откажетесь его дать, я ставлю свою подпись; Вы, вероятно, не забыли, при каких обстоятельствах Вам довелось слышать мое имя.

Морган, глава Соратников Иегу».

Ролан дважды перечитал послание, на минуту задумался, потом быстро встал и, войдя в кабинет первого консула, молча протянул ему письмо.

Бонапарт прочитал послание, причем его лицо оставалось непроницаемым, на нем не отразилось даже удивление.

— Надо зажечь огонь, — лаконично сказал первый консул.

И вернул письмо Ролану.

На другой день в семь часов вечера в окне уже виднелся свет, и в пять минут восьмого Ролан стоял в ожидании у маленькой двери, выходящей в сад. Через несколько мгновений в дверь постучали три раза, как это делают франкмасоны: два быстрых удара и через миг еще один.

Дверь тотчас же открылась, и на сероватом фоне зимнего ночного неба отчетливо выступила фигура в плаще; но пришедший в темноте не мог разглядеть Ролана.

Не видя никого перед собою, человек в плаще застыл на месте.

— Войдите! — сказал Ролан.

— А! Это вы, полковник!

— Откуда вы знаете, что это я? — удивился Ролан.

— Я узнал вас по голосу.

— По голосу? Но ведь мы с вами находились вместе всего несколько минут в авиньонской гостинице, а за это время я не произнес ни слова.

— Значит, я слышал ваш голос где-то в другом месте. Ролан ломал голову, недоумевая, где бы глава Соратников Иегу мог слышать его голос.

Но незнакомец шутливо спросил его:

— Неужели, полковник, из-за того, что мне знаком ваш голос, вы не дадите мне войти?

— Нет, нет, — отвечал Ролан. — Держите меня за фалду мундира и следуйте за мной. Я нарочно не велел освещать лестницу и коридор, который ведет в мой кабинет.

— Благодарю вас за предусмотрительность. Но раз вы мне дали слово, я прошел бы по дворцу из конца в конец, даже если бы он был освещен a giorno note 17, как говорят итальянцы.

— Да, я дал вам слово, поэтому спокойно поднимайтесь по лестнице. Моргана не приходилось подбадривать, он смело последовал за своим проводником.

Поднявшись по ступенькам, Ролан углубился в коридор, столь же темный, как и лестница; пройдя шагов двадцать, он отворил дверь и очутился у себя в кабинете.

Морган вошел вслед за ним.

Комната была освещена, но горели всего две свечи. Морган первым делом сбросил плащ и положил свои пистолеты на стол.

— Что вы делаете? — осведомился Ролан.

— С вашего позволения, — весело отвечал его собеседник, — я устраиваюсь здесь как дома.

— Но почему вы сняли с себя пистолеты? — допытывался Ролан.

— Что ж, вы думаете, что я взял их с собой, собираясь обороняться от вас?

— От кого же тогда?

— Да от госпожи полиции! Вы понимаете, я не желаю попасть в лапы гражданину Фуше и подпалю усы первому из его сбиров, который вздумает схватить меня.

— Значит, вы уверены, что вам здесь нечего опасаться?

— Черт возьми! — воскликнул молодой человек. — Да ведь вы дали мне слово!

— В таком случае почему вы не снимаете маску?

— Потому что мое лицо принадлежит не только мне, — в значительной мере оно принадлежит моим соратникам. Ведь если узнают одного из нас, он может потянуть за собой и других на гильотину! И вы, конечно, догадываетесь, полковник, что я знаю, куда ведет наша игра!

— Зачем же тогда вы ее затеяли?

— Вот так вопрос! А зачем вы идете на поле битвы, где пуля может продырявить вам грудь, а бомба — оторвать голову?

— Позвольте вам заметить, это совсем другое дело: на поле битвы меня ждет почетная смерть!

— Вот как! Так вы думаете, я буду обесчещен, когда треугольный нож революции отсечет мне голову? Ничуть не бывало! Ведь я, так же как и вы, солдат. Но люди по-разному борются за свои идеи. У каждой религии есть свои герои и свои мученики. Счастливы в этом мире герои! Блаженны мученики в мире ином!

Молодой человек произнес эти слова с такой убежденностью, что они взволновали Ролана, вернее, поразили его.

— Но я пришел к вам не для того, — продолжал Морган, переходя от вдохновения к характерной для него веселости, — чтобы философствовать на политические темы! Я пришел просить у вас разрешения поговорить с первым консулом.

— Как! С первым консулом?! — воскликнул Ролан.

— Ну да. Перечитайте мое письмо, — ведь я сообщил вам, что у меня есть к вам одна просьба?

— Да.

— Ну так вот, я собирался попросить у вас разрешения поговорить с генералом Бонапартом.

— Извините, я никак не ожидал подобной просьбы…

— Она вас удивляет, даже вызывает у вас беспокойство? Дорогой полковник, если вы не верите мне на слово, можете обыскать меня с головы до ног и убедиться, что на мне нет никакого оружия, поскольку я положил на стол свои пистолеты. Более того, возьмите в каждую руку по пистолету, встаньте между первым консулом и мной и при первом же моем подозрительном движении пустите мне пулю в лоб. Что, вам подходят такие условия?

— Допустим, что я оторву от дел первого консула и он согласится вас выслушать, но можете ли вы мне поручиться, что ваше сообщение заслуживает его внимания?

— О! Ручаюсь головой! — и Морган добавил жизнерадостным тоном: — В настоящий момент я являюсь посланником коронованной, вернее, развенчанной особы, но от этого не менее чтимой благородными сердцами. Впрочем, я отниму у вашего генерала лишь немного времени, господин Ролан, и если наш разговор затянется, он всегда может меня отослать; будьте спокойны, я ни на секунду не задержусь!

Ролан с минуту помолчал.

— И вы можете сделать это сообщение только первому консулу?

— Только первому консулу, потому что только он один может мне ответить.

— Хорошо. Подождите меня, я доложу ему о вас. Ролан направился было в кабинет генерала, но тут же остановился, бросив тревожный взгляд на заваленный бумагами стол.

Морган перехватил его взгляд.

— Вот как! Вы боитесь, как бы я без вас не прочитал эти бумажонки! Если бы вы знали, как я ненавижу читать! Пусть бы на этом столе лежал мой смертный приговор, я не потрудился бы его прочесть. Я сказал бы: «Это дело судейских — каждому свое!» Господин Ролан, у меня замерзли ноги. Я сяду в ваше кресло и в ваше отсутствие буду их греть. Возвратившись, вы застанете меня здесь в той же самой позе.

— Хорошо, сударь, — отозвался Ролан.

И он направился в кабинет первого консула. Бонапарт разговаривал с генералом Эдувилем, главнокомандующим войсками в Вандее.

Услышав, что дверь отворяется, он с досадой обернулся.

— Я сказал Бурьенну, что никого не принимаю!

— Я сейчас слышал от него об этом, генерал, но ответил ему, что для меня можно сделать исключение.

— Ты прав. В чем дело? Говори скорей!

— Он сейчас у меня.

— Кто?

— Тот, что был в Авиньоне.

— Так-так! А чего он хочет?

— Увидеться с вами.

— Как? Со мной?

— Да, с вами, генерал. Это вас удивляет?

— Нет. Но о чем будет речь?

— Он наотрез отказался мне это сказать. Но смею вас уверить, это не какой-нибудь назойливый проситель или помешанный.

— Но, может быть, это убийца? Ролан покачал головой.

— Ну, да тебе лучше знать…

— Вдобавок он не возражает, чтобы я присутствовал при ваших переговорах, я буду стоять между ним и вами.

Подумав, Бонапарт произнес:

— Пусть войдет.

— Но вы знаете, генерал, что, кроме меня…

— Да. Генерал Эдувиль будет так любезен, что минуту подождет. У нас с ним долгий разговор. Ступай, Ролан.

Пройдя через кабинет Бурьенна, Ролан вернулся в свой кабинет. Морган сидел все в том же кресле и грел ноги у камина.

— Идемте. Первый консул вас ждет, — сказал молодой полковник.

Морган встал и последовал за Роланом.

Когда они вошли в кабинет Бонапарта, тот был один.

Генерал бросил быстрый взгляд на главу Соратников Иегу и сразу же удостоверился, что это тот самый человек, которого он видел в Авиньоне.

Морган остановился в нескольких шагах от дверей; он в свою очередь, с любопытством разглядывал Бонапарта и уже не сомневался, что именно его видел за табльдотом в тот вечер, когда с опасностью для жизни возвратил Жану Пико двести луидоров, похищенных у него по ошибке.

— Подойдите, — сказал первый консул.

Морган поклонился и приблизился еще на три шага.

Бонапарт ответил на его поклон легким кивком.

— Вы сказали моему адъютанту полковнику Ролану, что хотите что-то мне сообщить.

— Да, гражданин первый консул.

— Для этого мы должны остаться с вами с глазу на глаз?

— Нет, гражданин первый консул, но это такое важное сообщение…

— …что вы предпочли бы говорить наедине со мной.

— Разумеется, но осторожность…

— Во Франции, гражданин Морган, быть осторожным — значит быть мужественным.

— Мой приход к вам, генерал, доказывает, что я вполне разделяю ваше мнение.

Бонапарт повернулся к молодому полковнику.

— Оставь нас одних, Ролан.

— Но, генерал… — возразил было адъютант. Бонапарт подошел к нему и прошептал:

— Я вижу тебя насквозь: тебе любопытно узнать, что изречет сей таинственный рыцарь с большой дороги, но успокойся, ты это узнаешь…

— Дело не в этом. А вдруг он, как вы сами только что говорили, окажется убийцей?..

— Ты же сам сказал, что это исключено. Хватит тебе ребячиться! Оставь нас одних.

Ролан удалился.

— Вот мы и одни, сударь, — сказал первый консул. — Говорите.

Морган молча вынул из кармана письмо и протянул его генералу.

Бонапарт внимательно рассмотрел конверт: письмо было адресовано ему и на печати вытеснены три французские Лилии.

— О! — вырвалось у него. — Что это такое, сударь?

— Прочтите, гражданин первый консул.

Бонапарт вскрыл конверт и сразу же взглянул на подпись.

— «Людовик», — проговорил он.

— Людовик, — повторил Морган.

— Что за Людовик?

— Я полагаю, Людовик Бурбон.

— Граф Прованский, брат Людовика Шестнадцатого?

— И следовательно, Людовик Восемнадцатый, поскольку его племянник, дофин, умер.

Бонапарт снова посмотрел на незнакомца. Ему было ясно, что имя Морган лишь кличка, под которой скрывается его настоящее имя.

Затем он прочитал следующее:

«3 января 1800 года.

Такой человек, как Вы, сударь, что бы он ни совершал на политической арене, не внушает мне опасений. Вы заняли высокий пост, и я Вас вполне одобряю: Вы лучше всех знаете, какой силой и могуществом надобно обладать, дабы сделать счастливым великий народ. Спасите Францию, охваченную яростным безумием, и Вы исполните желание сердца моего! Верните ей короля, и потомство будет Вас благословлять! Если Вы хотите убедиться в моей признательности, то назовите какой Вам угодно пост, назначайте Ваших друзей на любую должность! Что до моих убеждений, то я француз. От природы я великодушен и впредь буду проявлять великодушие, подчиняясь велениям разума.

Нет, победитель в битвах при Лоди, Кастильоне, Арколе, завоеватель Италии и Египта не способен предпочесть дешевую популярность истинной славе! Не теряйте драгоценного времени! Мы сможем воскресить славу Франции. Я говорю «мы», ибо для этого мне надобен Бонапарт, но и он не может обойтись без меня. Генерал, Европа смотрит на Вас, Вас ожидает слава, и я с нетерпением жду минуты, когда смогу вернуть счастье моему народу!

Людовик».

Бонапарт повернулся к молодому человеку, который стоял в ожидании его ответа, неподвижный и немой, как статуя.

— Вам известно содержание этого письма? Молодой человек наклонил голову.

— Да, гражданин первый консул.

— Но ведь письмо было запечатано.

— Оно было отправлено незапечатанным, и прежде чем доверить мне письмо, человек, его вручивший, дал мне его прочитать, чтобы я имел представление о его значительности.

— А нельзя ли узнать, кто вам его передал?

— Жорж Кадудаль.

Бонапарт едва заметно вздрогнул.

— Вы знакомы с Жоржем Кадудалем?

— Это мой друг.

— Но почему он доверил письмо именно вам, а никому другому?

— Он знал, что я исполню его желание, и оно будет передано в собственные руки.

— И в самом деле, сударь, вы сдержали свое обещание.

— Еще не совсем, гражданин первый консул.

— Как же так? Ведь вы мне его вручили?

— Да, но я обещал принести ответ.

— А если я вам скажу, что ответа не будет?

— В таком случае, вы ответите не так, как мне хотелось бы, но все же это будет ответ.

С минуту Бонапарт помолчал, размышляя. Потом, как бы очнувшись, он пожал плечами.

— Да они совсем обезумели! — воскликнул он.

— Кто, гражданин? — спросил Морган.

— Те, кто пишут мне подобные послания! Это безумцы, сущие безумцы! Неужели они полагают, что я из тех, кто подражает великим мужам прошлого, берет за образец других людей? Что же, мне сыграть роль Монка? Но зачем? Чтобы создать нового Карла Второго? Клянусь, игра не стоит свеч! Когда у человека в прошлом Тулон, тринадцатое вандемьера, Лоди, Кастильоне, Арколь, Риволи, пирамиды, он не имеет ничего общего с Монком и никогда не удовлетворится такой безделицей, как герцогство Эльбмерлское и командование сухопутными и морскими силами его величества Людовика Восемнадцатого!

— Потому-то вам и предлагают диктовать свои условия, гражданин первый консул.

Бонапарт вздрогнул, услышав голос Моргана, будто позабыл о его присутствии.

— Не говоря уже о том, что это обреченный род, сухая ветвь на гнилом стволе! Бурбоны столько раз женились между собой, что это привело их к полному вырождению! Людовик Четырнадцатый впитал в себя все жизненные соки этой династии, и она истощилась. Вы знаете историю, сударь? — спросил Бонапарт, поворачиваясь к молодому человеку.

— Да, генерал, — отвечал Морган. — Во всяком случае, насколько ее может знать человек из «бывших».

— Так вот, вы, наверное, обратили внимание, что в истории, прежде всего в истории Франции, всякий род переживает свой рассвет, зенит и закат. Посмотрите на основную ветвь Капетингов, им дает начало Гуго, они достигают своего апогея в лице Филиппа Августа и Людовика Девятого и переживают свой упадок в лице Филиппа Пятого и Карла Четвертого. Посмотрите на Валуа: им дает начало Филипп Шестой, их апогей при Франциске Первом и упадок при Карле Девятом и Генрихе Третьем.

Теперь взгляните на Бурбонов: им дает начало Генрих Четвертый, они переживают свой апогей в лице Людовика Четырнадцатого и падение при Людовике Пятнадцатом и Людовике Шестнадцатом. Однако они падают ниже других, превзойдя всех в разврате, как Людовик Пятнадцатый, и в несчастьях, как Людовик Шестнадцатый.

Я говорил вам о Стюартах и упоминал о Монке. Кто воцарился после Карла Второго? Яков Второй. А кто после Якова Второго? Вильгельм Оранский, узурпатор! Не лучше ли было бы самому Монку взойти на трон?

Значит, если бы я имел глупость вернуть престол Людовику Восемнадцатому, у которого, как и у Карла Второго, не было детей, ему наследовал бы его брат Карл Десятый, а его, как Якова Второго, сверг бы какой-нибудь новый Вильгельм Оранский. О нет! Бог вверил мне судьбу великой и прекрасной страны, именуемой Францией, не для того, чтобы я отдал ее тем, кто ставил ее на карту и проиграл!

— Заметьте, генерал, что я не спрашивал вас об этом!

— Но я-то вас спрашиваю…

— Мне кажется, вы оказываете мне высокую честь, принимая меня за грядущее поколение.

Бонапарт вздрогнул, поглядел на своего собеседника и замолк.

— Мне надобно было, — продолжал Морган с достоинством, удивившем генерала, — получить от вас только «да» или «нет».

— А почему это вам надобно?

— Чтобы знать, будем ли мы продолжать с вами войну или же упадем перед вами на колени как перед своим спасителем.

— Война! — воскликнул Бонапарт. — Война! Безумцы те, которые воюют со мной! Разве они не видят, что я избранник Божий?

— Аттила говорил то же самое, — заметил Морган.

— Да, но он был избран для разрушения, а я избран положить начало новой эре! Трава засыхала там, где он проходил. Нивы будут созревать всюду, где я пройдусь с плугом! Война! Скажите мне, что стало с теми, кто со мной воевал. Они сложили свои кости на равнинах Пьемонта, Ломбардии или Каира!

— Вы забываете про Вандею! Вандея еще не сломлена!

— Пусть так! Но где ее вожди? Где Кателино, Лескюр и Ларошжаклен? Где д'Эльбе, Боншан, Стофле, Шарет?

— Вы говорите о людях, люди были уничтожены, но идея жива, и во имя ее сегодня сражаются д'Отишан, Сюзанет, Гриньон, Фротте, Шатийон, Кадудаль! Быть может, младшие не стоят старших, но и от них можно потребовать только одного, чтобы они, в свою очередь, погибли!

— Берегитесь! Если я найду нужным предпринять поход на Вандею, я не пошлю туда ни сантеров, ни россиньолей!

— В свое время Конвент направил туда Клебера, а Директория — Гоша!

— Я никого не буду посылать, я пойду сам!

— В худшем случае наши вожди будут убиты, как Лескюр, или расстреляны, как Шарет.

— Но, возможно, я их помилую.

— Катон показал нам, как избегают прощения Цезаря!

— Имейте в виду, что вы приводите в пример республиканца!

— Катон из тех людей, примеру которых можно следовать независимо от того, к какой партии принадлежишь.

— А если я вам скажу, что Вандея в моих руках?

— В ваших руках?!

— И если я захочу, она будет усмирена за три месяца! Молодой человек покачал головой.

— Вы мне не верите?

— Мне трудно поверить.

— А если я утверждаю, что дело обстоит именно так? Если я вам это докажу, сказав, к каким мерам прибегну или, вернее, каких людей привлеку?

— Если такой человек, как генерал Бонапарт, утверждает нечто, я готов ему поверить. Но если он утверждает, что может усмирить Вандею, я в свою очередь скажу ему: «Берегитесь! Лучше для вас иметь дело со сражающейся Вандеей, чем с Вандеей-заговорщицей! Сражающаяся Вандея — это шпага, Вандея-заговорщица — кинжал!»

— О! Я знаком с вашим кинжалом, — заявил Бонапарт. — Вот он!

Подойдя к бюро, он вынул из ящика кинжал, полученный им от Ролана, и положил на стол с таким расчетом, чтобы Морган мог дотянуться до него рукой.

— Но, — прибавил он, — кинжал убийцы не коснется труди Бонапарта! Хотите попробовать?

И он приблизился к молодому человеку, устремив на него свой пылающий взор.

— Я пришел сюда не для того, чтобы убивать вас, — холодно возразил Морган. — Впоследствии, если я найду, что ваша смерть необходима для торжества нашего дела, я приложу к этому все усилия, и если мне это не удастся, то Не потому, что вы уподобитесь Марию, а я — кимвру… Вам больше нечего мне сказать, гражданин первый консул? — спросил он, отвешивая поклон.

— Есть. Скажите Кадудалю, что, если он захочет сражаться с врагом, вместо того чтобы драться с французами, то в моем бюро лежит его уже подписанный диплом на звание полковника.

— Кадудаль командует не полком, а целой армией. Вы не захотели уронить себя, превратившись из Бонапарта в Монка, так почему же вы требуете, чтобы он стал из генерала полковником?.. Вам больше нечего мне сказать, гражданин первый консул?

— Есть. Можете ли вы переслать мой ответ графу Прованскому?

— Вы хотите сказать: королю Людовику Восемнадцатому?

— Не будем придираться к словам: тому, кто мне написал.

— Его посланец находится в лагере Обье.

— Ну, так я изменил свое решение: я ему отвечу. Эти Бурбоны до того слепы, что он способен превратно истолковать мое молчание.

Бонапарт сел за письменный стол и написал следующее послание, старательно выводя буквы, чтобы его можно было прочитать:

«Я получил, сударь, Ваше письмо. Благодарю Вас за лестное мнение обо мне. Вам не следует желать возвращения во Францию, ибо Вам пришлось бы попирать ногами сто тысяч трупов. Пожертвуйте своими интересами ради спокойствия и счастья Франции, и история поставит Вам это в заслугу! Я не могу оставаться равнодушным к несчастьям Вашей семьи, и мне будет приятно узнать, что Вам обеспечен покой в Вашем уединении.

Бонапарт».

Сложив письмо и запечатав в конверт, он надписал адрес: «Господину графу Прованскому» и передал Моргану. Потом он позвал Ролана, предполагая, что тот где-то рядом.

— Генерал? — спросил мгновенно появившийся Ролан.

— Проводите этого господина до самой улицы, — сказал Бонапарт, — вы отвечаете за него, пока он не уйдет.

Ролан склонился в знак повиновения, пропустил вперед молодого человека, который вышел, ни слова не говоря, и последовал за ним. Но прежде чем удалиться, Морган в последний раз взглянул на Бонапарта.

Тот стоял неподвижный и безмолвный, скрестив руки на груди и устремив взгляд на кинжал, который его смутно тревожил, хотя он и не хотел в этом себе признаться.

Войдя в кабинет Ролана, глава Соратников Иегу взял свой плащ и пистолеты и заложил их за пояс.

— Кажется, гражданин первый консул показывал вам клинок, который я ему передал, — сказал полковник.

— Да, сударь, — ответил Морган.

— И вы его узнали?

— Не могу сказать, что именно его — все наши кинжалы одинаковы.

— Ну, так я вам скажу, откуда он взялся, — проговорил Ролан.

— А!.. Откуда же он?

— Из груди моего друга: его вонзили ваши сообщники, а может быть, и вы сами.

— Возможно, — с беспечным видом ответил молодой человек. — Вашего друга, я вижу, постигла справедливая кара.

— Мой друг решил посмотреть, что происходит по ночам в Сейонском монастыре.

— Напрасно он так поступил.

— Но ведь я точно так же поступил накануне, — почему же со мной ничего не случилось?

— Вероятно, вас оберегал какой-нибудь талисман.

— Вот что я вам скажу, сударь: я люблю прямые пути и яркий дневной свет, из этого следует, что мне ненавистно все таинственное.

— Счастлив тот, кто может ходить при свете дня по большой дороге, господин де Монтревель!

— Поэтому я скажу вам, господин Морган, про клятву, которую я дал. Извлекая этот кинжал из груди моего друга, со всеми предосторожностями, чтобы при этом не извлечь его душу, я поклялся, что буду вести войну с его убийцами не на жизнь, а на смерть! И мне хотелось лично сообщить вам об этом, когда я давал слово обеспечить вам безопасность.

— Надеюсь, вы позабудете об этой клятве, господин де Монтревель.

— В любом случае я исполню свою клятву, господин Морган, и вы будете так любезны как можно скорей предоставить мне такой случай.

— Каким же образом, сударь?

— Ну хотя бы согласившись встретиться со мной в Булонском или Венсенском лесу. Разумеется, мы никому не скажем, что дрались из-за кинжального удара, нанесенного вами или вашими друзьями лорду Тенли. Нет, мы скажем все, что угодно… — Ролан задумался на секунду-другую. — Например, из-за лунного затмения, которое произойдет двенадцатого числа ближайшего месяца. Вам подходит такой предлог?

— Он подошел бы мне, сударь, — ответил Морган неожиданным для него печальным тоном, — если бы дуэль была мне доступна. Вы говорите, что дали клятву и намерены ее сдержать? Так вот, когда кого-нибудь принимают в ряды Соратников Иегу, он тоже должен поклясться, что ни с кем не будет затевать ссоры, подвергая опасности жизнь, принадлежащую уже не ему, а общему делу.

— Да? И поэтому вы убиваете, но не сражаетесь?

— Вы ошибаетесь: иной раз мы сражаемся.

— Будьте добры, господин Морган, познакомьте меня с таким феноменом!

— Охотно. Если вам, господин де Монтревель, случится ехать с пятью-шестью такими же, как вы, смельчаками в дилижансе, который везет казенные деньги, — попробуйте их защищать, когда мы нападем! Вот вам и случай! Но поверьте мне, лучше вам не попадаться на нашем пути!

— Что это, сударь, угроза? — спросил Ролан, вскидывая голову.

— Нет, сударь, это просьба, — отвечал Морган, и в его словах прозвучала нежность, почти мольба.

— Вы обращаетесь с этой просьбой лично ко мне или остерегли бы всякого другого?

— Я прошу лично вас, — сделал ударение на последнем слове глава Соратников Иегу.

— Вот как! — удивился молодой полковник. — Значит, я имею счастье вас интересовать?

— Как брат, — ответил Морган все тем же нежным, ласковым голосом.

— Полно! — воскликнул Ролан. — Это же немыслимо! В этот момент вошел Бурьенн!

— Ролан, — сказал он, — вас спрашивает первый консул.

— Я доведу этого господина до улицы — и мигом к нему!

— Торопитесь, вы же знаете, что он не любит ждать.

— Не угодно ли вам, сударь, последовать за мной? — обратился Ролан к своему таинственному спутнику.

— Я уже давно в вашем распоряжении, сударь.

И Ролан повел Моргана тем же путем, но не до двери, выходившей в сад, ворота которого были заперты, а до двери, открывавшейся на улицу.

— Сударь, — заявил он Моргану, — я дал вам слово и честно его сдержал, но во избежание недоразумений согласитесь со мной, что я дал его только на один раз, что оно имело силу только на нынешний день.

— Да, именно так я вас и понял, сударь.

— Значит, я могу взять свое слово назад?

— Мне бы этого не хотелось, сударь, но, конечно, вы вольны взять его обратно.

— Мне только это и было надобно. До свидания, господин Морган.

— С вашего разрешения, я воздержусь от такого пожелания, господин де Монтревель.

Молодые люди раскланялись с отменной учтивостью. Ролан вернулся в Люксембургский дворец, а Морган, держась в тени, отбрасываемой стеною дворца, свернул на небольшую улицу, ведущую к площади Сен-Сюльпис.

Мы последуем за ним.

XXVI. БАЛ ЖЕРТВ

Не пройдя и сотни шагов, Морган снял маску: на улицах Парижа в маске он сразу же привлек бы к себе внимание, хотя и без нее был достаточно приметен.

Добравшись до улицы Таран, он постучал в дверь маленькой гостиницы, находившейся на углу улицы Дракона, вошел в прихожую, взял со стола подсвечник, снял с гвоздя ключ от двенадцатого номера и поднялся по лестнице, не возбудив никаких подозрений: на него смотрели как на своего жильца, вернувшегося после небольшой отлучки.

Когда он затворял за собой дверь своей комнаты, часы начали бить.

Он внимательно прислушивался к бою часов, ибо свеча не освещала камина, над которым они висели, и насчитал десять ударов.

«Хорошо, — подумалось ему, — я не опоздаю».

Но все же он, как видно, решил не терять времени. В камине все уже было приготовлено, и как только он поднес к дровам лист горящей бумаги, они запылали. Затем Морган зажег четыре свечи, то есть все имевшиеся в комнате; две свечи он поставил на камин, а две другие — на стоящий напротив комод; выдвинув ящик, он вынул оттуда и стал раскладывать на постели полный костюм «невероятного», сшитый по последней моде.

Это были: сюртук нежного бледно-зеленого цвета, переходящего в жемчужно-серый, с прямоугольным вырезом спереди и очень длинный сзади; светло-желтый жилет из панбархата, застегивающийся на восемнадцать перламутровых пуговиц; огромный галстук из тончайшего батиста; панталоны в обтяжку из белого казимира, перехваченные пышными лентами над самыми икрами; жемчужно-серые шелковые чулки с косыми бледно-зелеными полосками под цвет сюртука и изящные туфли с бриллиантовыми пряжками.

Тут же красовался неизбежный лорнет.

Шляпа была из тех, какие водружает на голову щеголей времен Директории Карл Верне.

Когда все предметы туалета были разложены, Морган «тал кого-то поджидать, проявляя нетерпение.

Минут через пять он позвонил; вошел коридорный.

— Что, цирюльник не приходил? — спросил Морган. В ту эпоху парикмахеров еще называли цирюльниками.

— Приходил, — отвечал коридорный, — да вас еще не было, и он обещал вернуться. Но как раз, когда вы позвонили, кто-то постучал в дверь, наверное, это он.

— Вот и я! Вот и я! — послышался голос на лестнице.

— Браво! — воскликнул Морган. — Входите, метр Каднет! Вы должны сделать из меня некое подобие Адониса.

— Это будет нетрудно, господин барон, — ответил цирюльник.

— Вы, я вижу, хотите непременно меня подвести, гражданин Каднет!

— Господин барон, умоляют вас, зовите меня попросту Каднет, этим вы окажете мне честь, и я буду чувствовать себя с вами непринужденно. Только не зовите меня гражданином! Фи! Ведь это революционное обращение, а я даже во время террора всегда называл свою супругу госпожой Каднет. Прошу прощения, что я не дождался вас, но ведь нынче вечером состоится большой бал на Паромной улице, бал жертв (цирюльник сделал ударение на последнем слове). Я полагаю, господин барон тоже будет там.

— О! — Морган засмеялся. — Вы, я вижу, по-прежнему роялист, господин Каднет!

Цирюльник с трагическим видом прижал руку к сердцу.

— Господин барон, — отвечал он, — теперь это не только дело совести, но и дело сословия.

— Я понимаю, дело совести, метр Каднет, — но почему сословия? Черт возьми, какое отношение к политике имеет почтенная корпорация цирюльников?

— Как, господин барон? — удивился Каднет, уже собравшийся приступить к своим обязанностям. — И вы еще спрашиваете, меня, вы, аристократ!

— Тише, Каднет!

— Господин барон, мы, «бывшие», можем друг с другом говорить откровенно!

— Так вы тоже из «бывших»?

— Самый настоящий «бывший»! Какую прическу угодно господину барону?

— «Собачьи уши» и высоко зачесанные назад волосы.

— А немножко пудры?

— Сколько угодно, Каднет.

— Ах, сударь, подумать только, уже добрых пять лет у меня одного достают пудру «а ля марешаль»! Господин барон, а ведь еще недавно за коробку пудры гильотинировали!

— Я знал людей, которые были гильотинированы еще не за такую безделицу, Каднет! Но объясните мне, каким образом вы оказываетесь «бывшим»? Я люблю доискиваться до причины любого явления.

— Очень просто, господин барон! Не правда ли, вы допускаете, что существуют своего рода аристократические корпорации?

— Я полагаю, это те, что имеют дело с высшими классами общества.

— Вот именно, господин барон. Так вот, мы держали за волосы эти высшие классы. Я, тот самый человек, который стоит перед вами, однажды вечером причесывал госпожу де Полиньяк: мой отец причесывал госпожу Дюбарри, а мой дед — госпожу де Помпадур. Мы пользовались особыми привилегиями, сударь, мы носили шпагу. Правда, во избежание кровавых столкновений, — цирюльники горячие головы! — мы обыкновенно ходили с деревянной шпагой, но если это и не была настоящая шпага, то все же она выглядела внушительно. Да, господин барон, — продолжал, вздыхая, Каднет, — чудесное было времечко, и не только для нас, цирюльников, но и для всей Франции! Мы были осведомлены обо всех секретах, обо всех интригах, от нас ничего не скрывали, и не было случая, господин барон, чтобы цирюльник разболтал секрет. Возьмите, например, нашу бедную королеву: кому она доверила свои бриллианты? Великому, прославленному Леонару, королю цирюльников! И подумать только, господин барон, нашлись два человека, которые ухитрились опрокинуть здание власти, державшейся на париках Людовика Четырнадцатого, на «пуфах» Регентства, на «крепах» Людовика Пятнадцатого и на «башнях» Марии Антуанетты.

— А кто же эти два человека? Должно быть, это революционеры, проповедники равенства? Назовите мне их, Каднет, и я постараюсь вызвать к ним всеобщую ненависть!

— Это господин Руссо и гражданин Тальма! Руссо изрек такую глупость: «Возвращайтесь к природе!», а гражданин Тальма изобрел прическу «под Тита».

— Правда, Каднет, правда!

— Наконец-то при Директории нам блеснул луч надежды. Господин Баррас никогда не обходился без пудры, а гражданин Мулен даже сохранил косичку. Но вы понимаете, восемнадцатое брюмера все разрушило! Попробуйте-ка завить волосы господину Бонапарту!.. О! Взгляните только! Великолепно! — приговаривал Каднет, взбивая «собачьи уши». — Вот настоящие волосы аристократа, мягкие, тонкие, как шелк! Они замечательно поддаются завивке, можно подумать, что вы носите парик. Взгляните-ка на себя, господин барон. Вы хотели быть красивым, как Адонис… О, если бы вас увидела Венера, то Марс приревновал бы ее не к Адонису, а к вам!

Закончив свой труд, гордясь своим произведением, Каднет протянул ручное зеркало Моргану, и тот посмотрел на себя не без удовольствия.

— Что и говорить, — обратился он к цирюльнику, — вы, друг мой, настоящий артист! Запомните эту прическу. Если когда-нибудь мне будут отсекать голову, то ради женщин, что будут смотреть на мою казнь, я выберу именно эту прическу.

— Вы хотите, господин барон, чтобы о вас пожалели, — серьезным тоном сказал цирюльник.

— Да, а пока что, милый Каднет, вот вам экю за труды. Будьте добры, скажите, когда спуститесь вниз, чтобы вызвали для меня экипаж.

Каднет вздохнул.

— Господин барон, — сказал он, — в былые времена я ответил бы вам: «Покажитесь при дворе в этой прическе, и мои труды будут оплачены!» Но, увы! Больше нет двора, господин барон, а ведь нужно как-то жить… У вас будет экипаж.

Тут Каднет снова вздохнул, положил в карман полученный им от Моргана экю, подобострастно склонился перед ним, по обычаю цирюльников и учителей танцев, и удалился, предоставив молодому человеку довершить свой туалет.

Теперь, когда он был причесан, с остальным можно было быстро покончить, только вот с замысловатым узлами галстука пришлось немного повозиться; но опытный в этом деле Морган блестяще справился с трудной задачей, и, когда пробило одиннадцать, он был готов ехать на бал.

Каднет не забыл его поручения: у крыльца уже стоял фиакр.

Морган вскочил в него и крикнул:

— Паромная улица, дом тридцать пять!

Фиакр поехал по улице Гренель, поднялся на Паромную улицу и остановился перед домом №35.

— Я даю вам двойную плату, любезный, — сказал Морган, — но только с условием, что вы не будете стоять у подъезда.

Возница получил три франка и скрылся за углом улицы Варенн.

Морган взглянул на фасад дома. Можно было бы подумать, что он ошибся номером: в окнах было темно и не слышно ни звука. Но Морган без колебаний постучался особенным образом.

Ворота отворились.

В глубине двора виднелось большое ярко освещенное здание.

Молодой человек направился к этому дому; по мере того как он приближался, все громче слышалась музыка.

Он поднялся на второй этаж и очутился в гардеробной.

Там он протянул свой плащ служителю, охранявшему верхнее платье.

— Вот вам номерок, — сказал гардеробщик. — А оружие положите в галерее так, чтобы вы потом могли его узнать.

Морган сунул номерок в карман панталон и вошел в длинную галерею, превращенную в арсенал.

То была настоящая коллекция оружия: там были представлены всевозможные его виды — пистолеты, мушкетоны, карабины, шпаги, кинжалы. Налет полиции мог внезапно прервать бал, и тогда каждому танцору предстояло мгновенно превратиться в бойца.

Сняв с себя оружие, Морган вошел в танцевальный зал. Возможно ли передать словами впечатление, какое производил этот бал?!

В большинстве случаев на бал допускались лица, имевшие на то особое право, а именно те, чьи родные были посланы на эшафот Конвентом или Парижской Коммуной, расстреляны Колло д'Эрбуа или потоплены Каррье. Но поскольку за только что пережитые три года террора чаще всего гильотинировали, большинство присутствующих носили такие же костюмы, как у жертв гильотины.

Многие девушки, у которых матери или сестры пали от руки палача, явились в таком самом наряде, какой осужденные женщины надевали для последней мрачной церемонии; на них было белое платье, красная шаль, а волосы были коротко подстрижены на затылке.

Иные из них к этому и без того выразительному туалету добавили еще одну знаменательную деталь: они обвязали себе шею тонкой красной нитью, уподобившись призраку Маргариты на шабаше: эта нить отмечала разрез, проделанный ножом гильотины между сосцевидным отростком височной кости и ключицами.

Мужчины, родственники погибших, надели сюртуки с отогнутым назад воротником, причем ворот рубашки был распахнут, шея открыта и волосы на затылке коротко подстрижены.

Но у многих, помимо жертв в семье, было иное право явиться на бал: они и сами были палачами, у каждого имелись свои жертвы. У этих было двойное право.

Некоторые из них, лет сорока — сорока пяти, воспитанные в будуарах красавиц-куртизанок XVIII века, в свое время встречались с г-жой Дюбарри в мансардах Версаля, с Софи Арну — у г-на де Лораге, с Дюте — у графа д'Артуа; насквозь пропитанные порочной учтивостью, они прятали свою неимоверную жестокость под покровом светского лоска. Они были еще молоды и хороши собой. Входя в гостиную, они встряхивали надушенной шевелюрой и обмахивались благоухающими носовыми платками; то была отнюдь не излишняя предосторожность, ибо, если бы не аромат амбры или вербены, от них разило бы кровью.

Другие, молодые люди двадцати пяти — тридцати, поражавшие своей элегантностью, принадлежали к Лиге мстителей; казалось, ими владела мания убийства, безумный смертоносный порыв, неутолимая жажда крови, и, получив приказ, они приканчивали без разбора и друга и врага; это был своего рода промысел: они орудовали с холодным расчетом, и когда им предъявляли кровавый вексель, они тут же расплачивались головами якобинцев.

Третьи были юноши от восемнадцати до двадцати лет, почти дети, вскормленные, как Ахилл, костным мозгом диких зверей или, как Пирр, — медвежатиной; их можно было сравнить с начинающими разбойниками Шиллера или с подручными вольных судей святой Феме. Такие необычайные поколения являются на свет после великих потрясений, как титаны появились из недр хаоса, гидры — после потопа, как грифы и вороны слетаются на поле битвы после побоища.

Это было само Возмездие, призрак с лицом бронзового изваяния, невозмутимый, безжалостный, непреклонный…

И этот призрак действовал среди живых; входил в раззолоченные гостиные, подавая знак взглядом, движением руки, кивком головы, и молодежь следовала за ним.

«Иные юнцы, — говорит автор, у которого мы почерпнули эти почти никому не известные, но правдивые подробности, — прерывали партию в буйот, не дав партнеру отыграться, вскакивали из-за стола и отправлялись в карательную экспедицию».

Для периода террора характерно невиданное бесстыдство в одежде, чисто спартанская простота в пище и глубочайшее презрение одичалого народа ко всякого вида искусствам и зрелищам.

Термидорианскую реакцию, напротив, характеризует элегантность, изысканность, пышность; тогда, как и в царствование Людовика Пятнадцатого, утопали в роскоши, предавались всевозможным наслаждениям, но теперь ко всему этому прибавилось роскошество мщения и наслаждения кровью.

Это молодое поколение окрестили «молодежью Фрерона», или «золотой молодежью».

Почему именно Фрерону, а не кому-либо другому, выпала такая странная и роковая честь?

Не берусь вам ответить на этот вопрос: мои разыскания (а люди, знающие меня, подтвердят, что когда я ставлю себе какую-нибудь цель, то не жалею сил), — мои разыскания на сей раз ни к чему не привели.

То был каприз моды, а мода — богиня еще более причудливая, чем фортуна. Едва ли современные читатели знают, кто такой был этот Фрерон, и Фрерон, над которым издевался Вольтер, более известен, чем патрон этих элегантных убийц.

А между тем эти два Фрерона были в тесном родстве: Луи Станислас был сыном Эли Катрина, который умер в припадке гнева, когда издававшаяся им газета была закрыта хранителем печатей Мироменилем.

Сын, возмущенный несправедливостями, жертвой которых стал его отец, сначала горячо уверовал в идеи революции и вместо газеты «Литературный год», задушенной в 1776 году, стал издавать в 1789 году газету «Оратор народа». Он был послан на Юг в качестве чрезвычайного уполномоченного, и в Марселе и Тулоне до сих пор еще помнят совершенные им зверства.

Но все это было им позабыто, когда 9 термидора он выступил против Робеспьера и помог свергнуть с престола Верховного Существа воссевшего там гиганта, который из апостола стал богом. Но Фрерона отвергла Гора и бросила его на растерзание тяжелым челюстям Моиза Бей ля. Потом Фрерона с презрением прогнала Жиронда и предоставила Инару его проклинать. По словам свирепого и красноречивого оратора от Вара, Фрерон, нагой и покрытый проказой преступлений, был принят, обласкан, взлелеян термидорианцами. Затем из их лагеря он переметнулся в лагерь роялистов и, как это ни странно, оказался во главе молодых рьяных мстителей, потакая их бешеным страстям и пользуясь бессилием закона.

Морган с трудом пробирался в толпе этой «золотой молодежи», этой «молодежи Фрерона», жеманно картавившей, сюсюкавшей и то и дело клявшейся честью.

Надобно сказать, что вся эта молодежь в своих костюмах, связанных трагическими воспоминаниями, была все же охвачена безумным весельем.

Это трудно понять, но это факт.

Попробуйте, например, объяснить «пляску смерти», которая свирепствовала в начале пятнадцатого столетия, напоминая современный бешеный галоп, под управлением Мюзара; хороводы кружились по кладбищу Убиенных Младенцев, и среди могил валились бездыханными пятьдесят тысяч зловещих плясунов…

Морган явно кого-то разыскивал.

Но вот его остановил молодой щеголь; он только что погрузил красный от крови палец в серебряную вызолоченную табакерку, которую протягивала ему очаровательная «жертва»: на его изящной руке только этот палец не был умащен миндальной пастой. Он собирался было рассказать про удачную экспедицию, в которой он окровавил себе палец, но Морган улыбнулся ему, пожал другую его руку, затянутую в перчатку, и бросил:

— Я кое-кого ищу.

— Спешное дело?

— Соратники Иегу.

Молодой человек с окровавленным пальцем пропустил Моргана.

Тут ему преградила дорогу восхитительная фурия (как выразился бы Корнель), у которой волосы вместо гребня поддерживал кинжал с тонким, как игла, острием.

— Морган, — начала она, — вы здесь красивее, храбрее всех и достойнее всех любви! Что вы ответите молодой женщине на эти слова?

— Я отвечу ей, что люблю и мое сердце слишком мало, чтобы вместить два предмета любви, да еще и предмет ненависти.

И он продолжал свои розыски.

Внезапно его остановили двое молодых людей, которые горячо спорили, причем один утверждал: «Это англичанин!», а другой: «Это немец!»

— Клянусь честью, — сказал один из них, — вот человек, который может разрешить наш спор!

— Нет, — отвечал Морган, пытаясь прорваться сквозь эту преграду, — я очень спешу.

— Одно только слово, — попросил другой. — Мы с Сент-Аманом держали пари: он говорит, что человек, которого судили и казнили в Сейонском монастыре, был немец, а по-моему, англичанин.

— Не знаю, — ответил Морган. — Меня там не было. Обратитесь к Эктору, — в тот день он был председателем.

— Так помоги найти Эктора.

— Лучше вы мне скажите, где Тиффож, — я его ищу.

— Вон, в глубине зала, — и молодой человек указал туда, где лихо отплясывали кадриль. — Ты узнаешь его по жилету; его панталоны тоже заслуживают внимания, и я непременно закажу себе такие же из кожи первого же матевона, который мне попадется!

Морган не стал расспрашивать, чем замечателен жилет Тиффожа, какого фасона и из какой материи его панталоны, заслужившие одобрение такого знатока мод, как его собеседник. Он устремился в указанном направлении и увидал нужного ему человека, исполнявшего «па д'эте», столь замысловатый и столь причудливого плетения (да простят мне этот технический термин!), что казалось, будто он был пущен в ход самим Вестрисом.

Морган подал знак танцору.

Тиффож вмиг остановился, отвесил поклон своей даме, отвел ее на прежнее место, извинился, что должен отлучиться по спешному делу, и, подойдя к Моргану, взял его под руку.

— Вы его видели? — спросил Тиффож.

— Я только что от него.

— И вы передали ему письмо короля?

— В собственные руки.

— Он его прочел?

— Тут же.

— И дал ответ?

— Два ответа: один устный, другой письменный, но по существу это одно и то же.

— Письмо при вас?

— Вот оно.

— Вы знаете его содержание?

— Это отказ.

— Решительный?

— Решительнее быть не может.

— Ему известно, что, обманывая наши надежды, он становится нашим врагом?

— Я сообщил ему об этом.

— А что он ответил?

— Ничего, только пожал плечами.

— Каковы, по-вашему, его намерения?

— Об этом легко догадаться.

— Не задумал ли он прибрать к рукам власть?

— Похоже, что так.

— Власть, но не трон?

— Почему бы и не трон?

— Он не осмелится стать королем!

— О, я не уверен, что он станет именно королем, но не сомневаюсь, что он кем-то станет.

— Но, в конце концов, он всего лишь «солдат удачи»!

— В наше время, милый мой, лучше быть сыном своих трудов, чем внуком короля.

Молодой человек задумался.

— Я передам все это Кадудалю, — проговорил он.

— И добавьте, что первый консул сказал такие слова: «Вандея у меня в руках, и если я захочу, то через три месяца возьму ее без выстрела!»

— Это очень важное известие!

— Сообщите об этом Кадудалю, и пусть он примет меры!

Внезапно музыка смолкла, затих гул голосов танцующих, воцарилась мертвая тишина, и среди безмолвия звучный, твердый голос произнес четыре имени. То были имена Моргана, Монбара, Адлера и д'Асса.

— Прошу прощения, — сказал Морган Тиффожу, — как видно, предпринимается какая-то операция, в которой я участвую. К моему великому сожалению, я должен с вами проститься. Но прежде чем я удалюсь, позвольте мне поближе рассмотреть ваш жилет и панталоны — мне о них говорили. Это прихоть любителя; надеюсь, вы мне ее извините.

— А как же, — отозвался молодой вандеец. — Весьма охотно.

XXVII. МЕДВЕЖЬЯ ШКУРА

И с готовностью воспитанного человека Тиффож быстро подошел к камину, где в канделябрах горели свечи.

Жилет и панталоны, казалось, были сшиты из одной и той же ткани; но что это была за материя? Даже самый опытный знаток затруднился бы определить. С виду обычные, панталоны были облегающими, нежного желтоватого цвета, переходящего в телесный; они были надеты прямо на тело, и единственной их особенностью было полное отсутствие швов.

Жилет, напротив, сразу же привлекал внимание: в трех местах он был пробит пулей, отверстия зияли и были искусно обведены кармином, удивительно похожим на кровь. С Вдобавок с левой стороны на жилете было изображено кроваво-красное сердце — опознавательный знак вандейцев.

Морган с напряженным вниманием рассматривал костюм Тиффожа, но так и не пришел ни к какому выводу.

— Если б я не торопился, — сказал он, — я постарался бы самостоятельно добраться до истины, но вы слышали, по-видимому, что комитет получил какие-то известия: речь идет, конечно, о деньгах, и вы можете сообщить об этом Кадудалю — остается только их захватить. Обычно я командую такими набегами, и, если я опоздаю, меня заменит другой. Скажите же мне, из какой ткани ваша одежда?

— Дорогой Морган, — отвечал вандеец, — может быть, вы слышали, что мой брат был схвачен и расстрелян синими в окрестностях Брессюира.

— Да, знаю.

— Синие отступали, они бросили его тело под какой-то изгородью; мы преследовали их по пятам и явились туда вслед за ними. Я нашел тело брата, оно еще не остыло. В одну из его ран была воткнута ветка, а к ней подвешен листок с надписью: «Расстрелян как разбойник мною, Клодом Флажоле, капралом третьего парижского батальона». Я подобрал тело брата, велел снять у него с груди кожу и сделать из нее жилет; я ношу его в сражениях: кожа брата, пробитая тремя пулями, всегда у меня перед глазами и вопиет о мщении!

— Вот как! — воскликнул Морган с удивлением, к которому впервые примешивалось что-то вроде ужаса. — Так жилет сделан из кожи вашего брата… Ну, а панталоны?

— О! Они другого происхождения, — отвечал вандеец, — они сделаны из кожи гражданина Клода Флажоле, капрала третьего парижского батальона.

В этот момент снова послышался тот же голос, вторично и в том же порядке называвший имена Моргана, Монбара, Адлера и д'Асса.

Морган поспешил на зов.

Он быстро пересек танцевальный зал и вошел в небольшую гостиную, расположенную по ту сторону гардеробной.

Там его ожидали трое: Монбар, Адлер и д'Асса.

С ними находился молодой человек в зеленой с золотом одежде правительственного курьера. На нем были высокие запыленные сапоги, а также картуз с козырьком и сумка с депешами, составлявшие неотъемлемую принадлежность этой должности.

На столе лежала карта работы Кассини, на которой отмечались даже малейшие неровности земли.

Прежде чем поведать, чем был занят курьер и с какой целью была разостлана карта, бросим взгляд на трех новых лиц, чьи имена прозвучали в танцевальном зале и кому предстоит сыграть немаловажную роль в дальнейшем развитии нашего романа.

Читатель уже знаком с Морганом — Ахиллом и Парисом этого необычайного сообщества. Черноглазый и белокурый, он был высокого роста, изящен, строен и ловок, взгляд его всегда был оживлен; свежих уст его не покидала улыбка, обнажавшая ослепительно белые зубы. Бросалось в глаза выражение его лица — противоречивое сочетание кротости и силы, нежности и мужества. К тому же весь он был озарен беззаботной веселостью, которая ужасала при мысли о том, что этому человеку вечно грозила самая страшная смерть — гибель на эшафоте.

Д'Асса был мужчина лет тридцати пяти — тридцати восьми, с густой шевелюрой, тронутой сединой, и с черными как смоль бровями и усами. Его глаза, как у индийца, были чудесного каштанового оттенка. В прошлом капитан драгун, великолепно сложенный, он был способен справиться с любым противником и обуздать свои страсти; его мускулы доказывали незаурядную силу, а лицо выражало упорство. Он отличался благородной осанкой, на редкость изящными манерами, был надушен, как завзятый щеголь. То ли он имел пристрастие к ароматам, то ли они доставляли ему наслаждение, только он то и дело нюхал флакон душистой соли или серебряную вызолоченную коробочку с тончайшими духами.

Настоящие имена Монбара и Адлера были неизвестны, так же как имена д'Асса и Моргана, но в тесном кругу их обычно называли «неразлучными». Вообразите себе пары: Дамона и Пифия, Эвриала и Ниса, Ореста и Пилада в возрасте двадцати двух лет; один весел, словоохотлив, шумлив, а другой печален, молчалив, мечтателен; у них все общее — опасности, деньги, любовницы; они дополняют друг друга и вдвоем отваживаются на самые невероятные выходки, причем в критические минуты каждый забывает о себе и оберегает другого, подобно молодым спартанским воинам священного отряда, — вообразите двух таких друзей, и вы составите себе представление о Монбаре и Адлере. Нечего и говорить, что все трое принадлежали к Соратникам Иегу. Четверых молодых людей созвали, как догадался Морган, по делам общества.

Морган сразу же подошел к мнимому курьеру и крепко пожал ему руку.

— Ах, милый друг! — воскликнул курьер, невольно пошатнувшись: он был превосходным наездником, но, проскакав во весь опор на почтовой лошаденке пятьдесят льё, потерял устойчивость в ногах. — Вы, парижане, ведете жизнь настолько приятную, что по сравнению с вами Ганнибал в Капуе пребывал на терниях! Я лишь мельком взглянул на этот бал, проходя по залу, как и подобает бедному правительственному курьеру, который везет гражданину первому консулу депеши генерала Массена. Но, думается, у вас туг богатый выбор «жертв». Что поделаешь, бедняги вы мои, сейчас надобно с ними расстаться. Это досадно, это огорчительно, это ужасно! Но дом Иегу прежде всего! — Дорогой мой Астье!.. — начал было Морган. « — Тсс! — прервал его курьер. — Пожалуйста, никаких собственных имен, господа! Астье — почтенное лионское семейство; как говорят, оно проживает на площади Терро и из поколения в поколение занимается коммерцией. Эти Дстье сочли бы себя униженными, если бы узнали, что их наследник сделался правительственным курьером и носится по большим дорогам с казенной сумкой за плечами! Если угодно, зовите меня Лекоком, но никак не Астье! Я не знаю никакого Астье! А вы, господа, — обратился он к Монбару, Адлеру и д'Асса, — знаете такого?

— Нет, — в один голос отвечали трое молодых людей, — и мы просим извинить ошибку Моргана.

— Милый Лекок! — проговорил Морган.

— Так-то лучше, — перебил его Астье. — На это имя я отзываюсь. Ну, что ты хотел мне сказать?

— Я хотел сказать, что не будь ты антиподом бога Гарпократа, которого египтяне изображали с пальцем на устах, то, не вдаваясь во все эти красочные подробности, ты уже давно объяснил бы нам, что означает этот костюм и эта карта!

— Черт возьми! Ты сам виноват, что этого не знаешь, а уж никак не я, — возразил курьер. — Похоже, ты пропадал с какой-нибудь прелестной эвменидой, которая просила красивого, полного жизни молодого человека отомстить за ее старых умерших родичей; ведь если бы не пришлось вызывать тебя во второй раз, ты был бы уже осведомлен не хуже этих господ и мне не понадобилось бы петь на бис свою каватину. Дело в следующем: речь идет попросту об остатках сокровищ бернских медведей, которые генерал Лекурб по приказу генерала Массена отправил гражданину первому консулу. Пустячок, всего каких-то сто тысяч франков! Однако перевозить деньги через Юру не решились из-за приспешников господина Тейсонне, которые, как полагают, могли бы их захватить; вот и повезли их через Женеву, Бурк, Макон, Дижон и Труа — куда более надежный маршрут, как в этом скоро убедятся!

— Превосходно!

— Нам сообщил эту новость Ренар, он помчался во весь дух из Жекса и передал ее Ирондели, находящейся сейчас в Шалоне-сюр-Сон, а та (или тот) доверила ее в Осере Лекоку, то есть мне, и я проскакал сорок пять льё, чтобы, в свою очередь, сообщить ее вам. Теперь о второстепенных подробностях. Сокровище вывезли из Берна в восьмой день прошлой декады, двадцать восьмого нивоза восьмого года Республики, тройственной и делимой. Сегодня, во второй день декады, оно должно прибыть в Женеву; оно отправится оттуда завтра, в третий день, в дилижансе, что разъезжает между Женевой и Бурком. Итак, если вы выедете нынче ночью, то через два дня, в пятый день декады, можете, возлюбленные мои сыны Израиля, повстречаться с сокровищем господ медведей между Дижоном и Труа, в районе Бар-сюр-Сен или Шатийона. Что вы на это скажете?

— Черт побери! — воскликнул Морган. — Что мы скажем? Мне кажется, здесь не может быть двух мнений. Мы скажем, что не притронулись бы к деньгам почтенных бернских медведей, если бы они находились в хранилище этих сеньоров. Но раз уж их оттуда выкрали, почему бы нам не отнять их у похитителей? Только как мы поедем?

— Разве у вас нет почтовой кареты?

— Как же, она в сарае.

— А разве нет лошадей, которые довезли бы вас до ближайшей почтовой станции?

— Есть, в конюшне.

— А как насчет паспортов?

— У нас у каждого по четыре.

— Ну, так за чем же дело стало?

— Но мы не можем подъехать в почтовой карете и остановить дилижанс! Само по себе это дело пустое, но карета свяжет нас.

— А почему бы и не в карете? — спросил Монбар. — Это было бы оригинально! Ведь берут же судно на абордаж, подплыв к нему в лодке, так разве нельзя подъехать в карете вплотную к дилижансу и взять его? Такая фантазия нам в голову не приходила. Попробуем, Адлер, а?

— Я бы с удовольствием, — отвечал его товарищ, — но что мы будем делать с кучером?

— Правильно, — согласился Монбар.

— Все это уже предусмотрено, друзья, — заявил курьер, — в Труа направлена эстафета: вы оставите почтовую карету у Дельбоса и найдете там четырех уже оседланных, хорошо накормленных лошадей. Вы рассчитаете время, и послезавтра — ведь уже пробило полночь — между семью и восемью часами утра деньгам господ медведей не поздоровится!

— Будем переодеваться? — спросил д'Асса.

— Зачем? — возразил Морган. — По-моему, у нас вполне представительный вид. Еще никогда столь элегантно одетые люди не избавляли дилижанс от неприятного груза! Взглянем-ка еще разок на карту, прикажем принести из буфета и положить в багажный ящик пирог, холодную курицу и дюжину бутылок шампанского, вооружимся, запахнемся в свои добрые плащи — и погоняй кучер!

— Что ж, это хорошая мысль, — заметил Монбар.

— Ну, конечно, — продолжал Морган. — В случае чего, мы загоним насмерть лошадей, но вернемся в Париж к семи часам вечера и появимся в Опере.

— И тем самым докажем свое алиби, — заметил д'Асса.

— Вот именно, — продолжал со своей неизменной Улыбкой Морган. — Кому придет в голову, что люди, в восемь часов вечера аплодировавшие мадемуазель Клотильде и господину Вестрису, утром между Баром и Ша-тийоном сводили счеты с кондуктором дилижанса? Вот карта, друзья, выберем подходящее местечко.

Все четверо склонились над произведением Кассини.

— Знаете, что я посоветовал бы вам по части топографии, — заметил курьер. — Вы засядете в скрытое место, чуть не доезжая Массю, — там имеется брод, как раз напротив Рисея… вот здесь!

И он показал место на карте.

— А потом поскачете к Шаурсу, вот он; от Шаурса до самого Труа идет департаментская дорога, прямая как стрела. В Труа вы пересядете в свою карету и поедете по дороге в Сане, а не по дороге в Куломье. Зеваки, — а их в провинции хоть отбавляй! — глазевшие на вас, когда вы проезжали накануне, ничуть не удивятся, увидав, что вы возвращаетесь на другой день. В Опере вы появитесь не в восемь, а в десять часов, а это самый высший тон! И знать не знаю, ведать не ведаю!

— Принято!

— Принято! — воскликнули в один голос трое молодых людей.

Морган открыл часы — одни из двоих, цепочки которых висели у его пояса. Миниатюру на эмали — шедевр кисти Птито — предохраняла двойная крышка, на которой сиял бриллиантовый вензель. Родословная этой чудесной драгоценности была установлена столь же точно, как у какой-нибудь арабской лошади: часы были заказаны для Марии Антуанетты, которая подарила их герцогине де Поластрон, в свою очередь подарившей их матери Моргана.

— Час ночи, — заметил Морган. — В три часа, господа, мы должны переменить лошадей в Ланьи.

Этот момент был началом экспедиции, во главе которой встал Морган. Он уже больше не советовался с товарищами, он приказывал.

Д'Асса, командовавший в его отсутствие, теперь первым ему повиновался. Через полчаса карета, в которой сидели четверо молодых людей, закутанных в плащи, была остановлена у заставы Фонтенбло; начальник поста потребовал у них паспорта. Один из молодых людей высунулся из окошка.

— Вы шутите, милейший! — сказал он, подражая модному выговору. — Неужели нужны паспорта, чтобы охотиться в Гробуа у гражданина Ба'аса? П'аво слово, вы не в своем уме, мой до'огой! Эй, возница, погоняй!

Кучер хлестнул лошадей, и карета помчалась.

XXVIII. НАЕДИНЕ

Расстанемся с нашими четырьмя «охотниками», направляющимися в Ланьи, где они предъявят паспорта, полученные от любезных чиновников гражданина Фуше, и обменяют своих лошадей на почтовых, а кучера — на почтового возницу, и посмотрим, с какой целью первый консул вызвал Ролана.

Простившись с Морганом, Ролан поспешил к своему генералу.

Бонапарт в раздумье стоял у камина.

Услышав шаги Ролана, он поднял голову.

— О чем же вы с ним говорили? — спросил он без всяких предисловий, зная, что Ролан поймет его мысль.

— Мы обменялись любезностями, — сказал Ролан, — и расстались добрыми друзьями.

— Какое он произвел на тебя впечатление?

— В полном смысле слова воспитанного человека.

— По-твоему, сколько ему лет?

— Он никак не старше меня.

— В самом деле, голос у него совсем молодой. Слушай, Ролан, я не знаю, что и думать. Может, и в самом деле существует молодое поколение роялистов?

Ролан пожал плечами.

— Э, генерал, по-моему, это лишь остатки старого.

— Ну что ж, Ролан, надо создать новое поколение, которое было бы предано моему сыну… если только у меня будет сын.

Ролан сделал жест, означавший: «Я ничего не имею против». Бонапарт уловил смысл этого жеста.

— Еще недостаточно, что ты ничего не имеешь против, — ты должен этому содействовать.

По телу Ролана пробежала дрожь.

— Как же я могу этому содействовать, генерал? — спросил он.

— Ты должен жениться. Ролан расхохотался.

— Это с моей-то аневризмой? Бонапарт посмотрел на него.

— Милый друг, — сказал он, — мне думается, твоя аневризма только предлог для того, чтобы остаться холостяком.

— Вы так считаете?

— Да. Я придерживаюсь строгой морали и хочу, чтобы люди женились.

— Ну, а я человек безнравственный, — возразил Ролан, — то и дело меняю любовниц и вызываю всеобщее негодование.

— Август, — продолжал Бонапарт, — издал законы против холостяков: они лишались прав римского гражданства.

— Август…

— Что?

— Я подожду, пока вы станете Августом, — сейчас вы только Цезарь.

Бонапарт подошел к адъютанту и положил руку ему на плечо.

— Есть громкие фамилии, которые мне дороги, в том числе род Монтревелей, и я не хочу, чтобы он угас.

— Но если я такой чудак, ветрогон, сумасброд, что отказываюсь продолжать свой род, то у меня есть брат.

— Как! У тебя есть брат?

— Ну да. Почему бы мне не иметь брата?

— Сколько ему лет?

— Одиннадцать-двенадцать.

— Почему же ты никогда мне о нем не говорил?

— Я полагал, что вас не заинтересует такой мальчишка.

— Ты ошибаешься, Ролан, — меня интересует все, что касается моих друзей. Тебе следовало попросить меня кое о чем для брата.

— О чем же, генерал?

— Устроить его в какой-нибудь парижский коллеж.

— О! Вас и так со всех сторон осаждают просьбами, и я не хотел вам докучать.

— Слышишь, он должен приехать и поступить в парижский коллеж. Когда он подрастет, я переведу его в Военное училище или в какое-нибудь другое учебное заведение, которое я учрежу к тому времени.

— Честное слово, генерал, — ответил Ролан, — можно подумать, что я угадал ваши намерения, — брат уже в дороге или вот-вот отправится в путь.

— Как так?

— Три дня назад я написал матушке, чтобы она привезла мальчика в Париж, я выбрал бы сам для него коллеж, ни слова вам не говоря, а через несколько лет попросил бы вас о нем… если только аневризма уже не спровадила бы меня на тот свет. Но на этот случай…

— Что на этот случай?

— Я написал завещание, поручая вам мать, ее сына и дочь, все семейство.

— Дочь?

— Ну да, мою сестру.

— Значит, у тебя есть еще и сестра?

— Так точно.

— А сколько ей лет?

— Семнадцать.

— Хорошенькая?

— Прелестная.

— Ну, я берусь ее устроить. Ролан рассмеялся.

— Что с тобой? — спросил первый консул.

— Я прикажу, генерал, вывесить над главным входом в Люксембургский дворец дощечку.

— И что на ней будет написано?

— «Брачная контора».

— Послушай! Если ты отказываешься жениться, это не значит, что твоя сестра должна остаться в девушках. Я терпеть не могу как старых холостяков, так и старых дев!

— Я не говорю, генерал, что сестра останется старой девой. Достаточно того, что один из Монтревелей заслужил ваше неудовольствие!

— Ну, так что же ты хочешь мне сказать?

— А вот что: поскольку дело касается моей сестры, надо спросить ее согласия.

— О-о! Уж не влюбилась ли она в кого-нибудь у вас в провинции?

— Я вполне это допускаю. Когда я уезжал из дому, бедняжка Амели была свеженькой и веселой, а возвратившись, я застал ее бледной и печальной. Но я все у нее выпытаю и, с вашего разрешения, доложу вам.

— Да, по возвращении из Вандеи.

— А! Так я еду в Вандею?

— Ты питаешь к ней отвращение? Как к женитьбе?

— Нисколько.

— В таком случае ты отправляешься в Вандею.

— Когда же?

— О! Это не к спеху, и если ты выедешь завтра утром…

— Великолепно! Могу и раньше. Что же вы мне поручаете?

— Нечто очень важное, Ролан.

— Черт побери! Надеюсь, это не дипломатическая миссия?

— Вот именно, дипломатическая, но для этого мне нужен отнюдь не дипломат.

— О! Тогда я как раз вам подхожу, генерал. Но вы понимаете, поскольку я не дипломат, я нуждаюсь в самых точных указаниях.

— Я тебе их и дам. Видишь эту карту?

И он указал на большую карту Пьемонта, разостланную на полу и освещенную лампой, подвешенной к потолку.

— Вижу, — отвечал Ролан, привыкший следовать за причудливым полетом гениальной фантазии Бонапарта. — Но ведь это карта Пьемонта.

— Да, это карта Пьемонта.

— Так, значит, речь идет об Италии!

— Речь всегда идет об Италии!

— А я думал, речь пойдет о Вандее!

— Она на втором плане.

— А что, если вы, генерал, отошлете меня в Вандею, а сами возьмете да и направитесь в Италию?

— Нет, будь спокоен.

— Очень рад! Но знайте: если вы так поступите, я бросаю все и устремляюсь вслед за вами!

— Я тебе разрешаю… Однако вернемся к Меласу.

— Простите, генерал, но вы только в первый раз о нем упомянули.

— Да, но я давно о нем думаю. Знаешь, где я разобью Меласа?

— Еще бы, черт возьми!

— Где же?

— Да там, где вы его встретите. Бонапарт рассмеялся.

— Дурачок! — сказал он с какой-то нежной фамильярностью.

Бонапарт лег животом на карту.

— Подойди сюда, — обратился он к адъютанту. Ролан растянулся рядом с ним.

— Смотри, — продолжал Бонапарт. — Вот где я его разбиваю!

— Под Алессандрией?

— В двух или трех льё. В Алессандрии у него склады, лазареты, артиллерия, резервы: он никуда оттуда не подастся. Я должен нанести ему сокрушительный удар, иначе я не добьюсь мира! Я перехожу через Альпы, — он указал на Большой Сен-Бернар, — внезапно обрушиваюсь на ничего не подозревающего Меласа и разбиваю его наголову!

— О! В этом-то я не сомневаюсь.

— Но, понимаешь, Ролан, я не могу спокойно отправиться в поход, пока страну разъедает эта язва, пока у меня за спиной Вандея!

— Ах, вот в чем дело: долой Вандею! И вы посылаете меня в Вандею, чтобы я ее уничтожил!

— Этот молодой человек рассказал мне про Вандею много важного. Вандейцы — храбрые солдаты, и командует ими человек с головой — этот самый Жорж Кадудаль. Я предложил бы ему полк, но он, конечно, откажется.

— Он чертовски зазнался!

— Но он кое о чем не подозревает.

— Кто? Кадудаль?

— Он самый. Дело в том, что аббат Бернье сделал мне важные предложения.

— Аббат Бернье?

— Да.

— Что это за аббат Бернье?

— Сын анжуйского крестьянина; сейчас ему тридцать два или тридцать три года. Он был кюре в церкви Сен-Ло в Анже. Во время восстания он нарушил присягу и переметнулся к вандейцам. Два-три раза Вандею усмиряли. Раз или два считали ее умершей. Не тут-то было: Вандею усмирили, но аббат Бернье не подписал мира, Вандея умерла, но аббат Бернье был жив. Однажды Вандея проявила к нему неблагодарность: он хотел, чтобы его назначили генеральным уполномоченным всех роялистских войск, сражающихся внутри страны. Но под давлением Стофле на этот пост был назначен граф Кольбер де Молеврье, его бывший сеньор. В два часа ночи совет был распущен, аббат Бернье исчез. Что он предпринял в эту ночь, ведомо только Господу Богу и ему самому; но в четыре часа утра отряд республиканцев окружил ферму, где ночевал Стофле, безоружный и без всякой охраны. В половине пятого Стофле был схвачен и через неделю казнен в Анже… На следующий день д'Отишан встал во главе войск и, не повторяя ошибки своего предшественника, сразу же назначил аббата Бернье генеральным уполномоченным… Понимаешь, в чем дело?

— Еще бы не понять!

— Так вот, аббат Бернье, генеральный представитель воюющих держав, наделенный полномочиями от графа д'Артуа, сделал мне важные предложения.

— Как! Он соизволил сделать предложения вам, первому консулу?.. А знаете, аббат Бернье хорошо поступил! Что ж, вы принимаете предложение аббата Бернье?

— Да, Ролан. Пусть Вандея заключит со мной мир, и я открою ее церкви и верну ей ее священников!

— А что, если они запоют: «Domine, salvum fac regem!»? note 18

— Это все же лучше, чем совсем ничего не петь. Бог всемогущ, и от него все зависит. Я тебе объяснил, в чем Заключается твоя миссия. Подходит ли она тебе?

— Я в восторге от нее!

— Вот тебе письмо к генералу Эдувилю. Как главнокомандующий Западной армией он будет вести переговоры с аббатом Бернье, и ты будешь присутствовать на всех совещаниях. Он будет всего лишь моими устами, а ты — моей мыслью. Отправляйся немедленно: чем раньше ты вернешься, тем скорей будет разбит Мелас.

— Генерал, разрешите мне только написать матушке.

— Где она остановится?

— В Посольской гостинице.

— Когда она должна приехать?

— Сейчас ночь двадцать второго января. Она прибудет двадцать третьего вечером или утром двадцать четвертого.

— И она остановится в Посольской гостинице?

— Да, генерал.

— Я все устрою.

— То есть как вы все устроите?

— Твоя матушка, конечно, не может оставаться в гостинице!

— Где же она будет проживать?

— У одного друга.

— Но она никого не знает в Париже.

— Прошу прощения, господин Ролан: она знает гражданина Бонапарта, первого консула, и его супругу, гражданку Жозефину.

— Неужели вы хотите, генерал, поместить мою матушку в Люксембургском дворце? Имейте в виду, что она будет там плохо себя чувствовать.

— Нет, я ее устрою на улице Победы.

— О! Генерал!

— Хорошо, хорошо! Значит, решено. Поезжай и возвращайся как можно скорее!

Ролан взял руку первого консула и хотел было ее поцеловать, но Бонапарт привлек его к себе.

— Обними меня, милый Ролан, — сказал он. — Счастливого пути!

Спустя два часа Ролан уже мчался в почтовой карете по дороге в Орлеан. Через день, в девять часов утра, после тридцати трех часового пути, он прибыл в Нант.

Часть вторая

XXIX. ДИЛИЖАНС ИЗ ЖЕНЕВЫ

Почти в тот же час, когда Ролан приехал в Нант, тяжело нагруженный дилижанс остановился возле постоялого двора «Золотой крест» на главной улице городка Шатийон-сюр-Сен.

В те времена дилижансы состояли всего из двух частей — закрытого купе спереди и общего отделения. Ротонда была добавлена позднее как новейшее изобретение.

Лишь только дилижанс остановился, кучер соскочил на землю и распахнул дверцы, открыв пассажирам выход с обеих сторон.

Пассажиров было всего семь человек.

В общем отделении — трое мужчин, две женщины и грудной младенец.

В переднем купе — мать с сыном.

Мужчины были: врач из Труа, часовщик из Женевы и архитектор из Бурка. Одна из женщин была горничная, направлявшаяся в Париж к своей хозяйке, другая — кормилица с грудным ребенком на руках: она везла малыша к его родителям.

В переднем купе ехала мать, женщина лет сорока, сохранившая следы былой красоты, и ее сын, мальчик лет одиннадцати-двенадцати.

Третье место в купе занимал кондуктор.

Завтрак, как обычно, был приготовлен в большом зале гостиницы; это тот самый дорожный завтрак, который путешественники никогда не успевают доесть, потому что кондуктор — вероятно, по сговору с трактирщиком — немилосердно торопит их.

Горничная с кормилицей зашли в булочную, чтобы купить свежих хлебцев, а кормилица — еще и чесночной колбасы, после чего обе женщины вошли обратно в дилижанс и преспокойно уселись закусывать, из экономии отказавшись от завтрака, который, должно быть, был им не по средствам.

Врач, архитектор, часовщик и мать с сыном отправились на постоялый двор и, обогревшись у большого кухонного очага, уселись за стол в столовой.

Дама взяла только чашку кофе со сливками и немного фруктов.

Мальчик, стараясь показать, что у него аппетит как у взрослого, принялся уплетать завтрак.

Несколько минут все пассажиры молча утоляли голод.

Первым нарушил молчание часовщик из Женевы.

— Честное слово, граждане, — воскликнул он (в общественных местах все еще было принято обращение «гражданин»), — признаюсь откровенно, сегодня утром я был очень рад, когда наконец рассвело!

— Вам плохо спится в дороге, сударь? — осведомился врач.

— Напротив, сударь, — возразил земляк Жан Жака, — обычно я сплю как убитый; но в эту ночь страх был сильнее усталости.

— Вы боялись, что дилижанс опрокинется? — пошутил архитектор.

— Вовсе нет, в этом отношении мне везет: я уверен, что ни один экипаж не опрокинется, если в нем еду я. Опять-таки дело не в этом.

— А в чем же? — спросил врач.

— Да у нас в Женеве ходят слухи, будто дороги во Франции далеко не безопасны.

— Это смотря по обстоятельствам, — заметил архитектор.

— Вот как? — удивился часовщик.

— Нуда, — продолжал архитектор, — если бы, к примеру, мы везли с собой казенные деньги, на нас бы непременно напали, вернее, это давно бы уже произошло.

— Вы полагаете? — ужаснулся женевец.

— Это неизбежно. Уж не знаю, как этим чертям Соратникам Иегу удается обо всем пронюхать, но они не пропускают ни одного случая.

Врач кивнул в знак согласия.

— А вы? Вы тоже разделяете мнение моего соседа? — спросил доктора уроженец Женевы.

— Безусловно.

— А вы решились бы сесть в дилижанс, если бы знали, что там везут казенные деньги?

— Признаюсь, я бы еще подумал, — засмеялся доктор.

— А вы, сударь? — обратился часовщик к архитектору.

— Ну, у меня настолько срочное дело, что я бы все-таки поехал, — ответил тот.

— Ох, меня так и тянет выгрузить свои чемоданы и сундуки и подождать завтрашнего дилижанса! — заявил испуганный швейцарец. — Ведь в сундуках у меня карманных часов на двадцать тысяч франков; до сих пор нам везло, но не следует искушать Господа Бога.

— Разве вы не слышали, сударь, — вмешалась в разговор пожилая дама, — что нам грозило бы нападение лишь в том случае, если бы мы везли казенные деньги; так, по крайней мере, утверждают ваши соседи.

— Вот именно! — воскликнул часовщик, с тревогой оглядываясь по сторонам. — В том-то и дело, что мы везем казенные деньги.

Пассажирка слегка побледнела, бросив взгляд на сына: каждая мать прежде всего беспокоится за своего ребенка, а потом уже думает о себе.

— Что такое? Мы везем деньги? — вскрикнули в один голос, хотя и с разной степенью волнения, врач и архитектор. — Вы уверены в этом?

— Совершенно уверен, господа.

— Тогда вам следовало бы сказать нам раньше или, по крайней мере, говорить об этом шепотом.

— Но, может быть, ваши сведения не совсем точны? — допытывался доктор.

— Или вы просто пошутили? — добавил архитектор.

— Боже меня упаси!

— Ведь женевцы — большие охотники посмеяться, — подхватил врач.

— Сударь, — возразил часовщик, крайне оскорбленный тем, что его принимают за шутника, — сударь, я сам видел, как их грузили.

— Что?

— Деньги.

— И много их было?

— При мне погрузили изрядное количество мешков.

— Но откуда же столько денег?

— Это сокровище бернских медведей. Вам, должно быть, известно, господа, что бернские медведи имеют ренту не менее пятидесяти-шестидесяти тысяч ливров?

Врач расхохотался.

— Право же, наш сосед нарочно нас пугает! — воскликнул он.

— Господа, даю вам честное слово! — возмутился часовщик.

— Скорее, господа, по местам! — крикнул кондуктор, распахивая двери. — Пора ехать, мы и так опаздываем на три четверти часа.

— Минутку, кондуктор, одну минутку! — сказал архитектор, — мы совещаемся.

— Насчет чего?

— Затворите дверь, кондуктор, и подойдите сюда.

— Выпейте с нами стаканчик вина, кондуктор.

— С охотой, господа; от стаканчика вина не откажусь. Кондуктор поднял стакан, и трое пассажиров чокнулись с ним.

Не успел он поднести стакан ко рту, как доктор удержал его за руку.

— А ну-ка, кондуктор, говорите начистоту, это правда?

— Что такое?

— А то, что сказал этот господин. И он кивнул на женевца.

— Господин Феро?

— Я не знаю, так ли зовут этого господина.

— Да, сударь, это моя фамилия, я весь к вашим услугам, — подтвердил женевец, поклонившись, — Феро и компания, часовая мастерская, улица Рампар, номер шесть, в Женеве.

— Садитесь, господа, скорее! — снова произнес кондуктор.

— Но вы же не ответили.

— А на что я должен отвечать, черт подери? Вы ни о чем не спрашивали.

— Ну как же, мы спрашивали: правда ли, что вы везете в дилижансе крупную сумму денег, принадлежащих французскому правительству?

— Экий сплетник! — проворчал кондуктор, обернувшись к часовщику. — Это вы все разболтали?

— Нуда, дружище…

— Садитесь, господа, по местам!

— Но ведь прежде чем сесть в дилижанс, мы хотим знать…

— О чем? Везу ли я казенные деньги? Ну да, они со мной. Теперь, стало быть, если на нас нападут, молчите, сидите смирно, и все обойдется как нельзя лучше.

— Вы уверены?

— Я сам улажу дело с этими молодцами.

— Как вы поступите, если нас задержат? — спросил врач у архитектора.

— Черт возьми, я последую совету кондуктора.

— Это лучшее, что вы можете сделать, — поддержал тот.

— Тогда и я буду сидеть смирно, — сказал доктор.

— И я тоже, — поддакнул часовщик.

— Ну, господа пассажиры, садитесь, да поживее! Мальчик слушал их разговор, нахмурив брови и стиснув зубы.

— Что до меня, — повернулся он к матери, — если на нас нападут, уж я знаю, что мне делать.

— А что ты сделаешь?

— Сама увидишь.

— О чем говорит этот милый ребенок? — спросил часовщик.

— Я говорю, что все вы трусы! — решительно ответил мальчик.

— Полно, Эдуард, что с тобой? — испугалась мать.

— Мне бы даже хотелось, чтобы на дилижанс напали! — со сверкающим взором воскликнул мальчуган.

— Скорее, господа, ради Бога, садитесь поскорее! — в последний раз крикнул кондуктор.

— Надеюсь, кондуктор, у вас нет с собой оружия? — еле вымолвил доктор.

— Как же, есть пистолеты.

— Экая беда!

Кондуктор нагнулся к нему и шепнул на ухо:

— Не беспокойтесь, сударь, — они заряжены только порохом.

— Слава Богу!

Кондуктор захлопнул дверцы дилижанса.

— Эй, кучер, погоняй!

Пока возница хлестал лошадей и тяжелый экипаж раскачивался, трогаясь с места, он затворил дверцы купе.

— Разве вы не сядете с нами, кондуктор? — спросила дама.

— Благодарствуйте, госпожа де Монтревель, я поеду на империале, — ответил кондуктор и прибавил, проходя мимо оконца: — Последите, чтобы господин Эдуард не трогал пистолетов в моей сумке: это опасно.

— Вот еще, будто я не умею обращаться с пистолетами! — возмутился мальчик. — У меня есть пистолеты куда лучше ваших, те, что мой друг сэр Джон выписал из Англии; ведь правда, мама?

— Все равно, прошу тебя, Эдуард, ничего не трогай, — сказала г-жа де Монтревель.

— О, не беспокойся мамочка, — сказал мальчуган и тут же прошептал сквозь зубы: — А все-таки, если Соратники Иегу нападут на нас, я знаю, что мне делать!

Дилижанс наконец сдвинулся и покатил дальше на Париж.

Стоял один из тех ясных зимних дней, когда даже люди, верящие в смерть природы, вынуждены понять, что она не умерла, а только заснула. Человек живет семьдесят или восемьдесят лет, ночи его долгой жизни длятся по десять-двенадцать часов, и он сетует, что продолжительность этих ночей сокращает его и без того краткие дни; а у природы, существующей вечно, и деревьев, живущих многие века, сон длится всего пять месяцев; для нас это зима, для них — только ночь. Поэты с завистью воспевают бессмертие природы, которая будто бы умирает каждую осень и воскресает каждую весну. Но поэты ошибаются: осенью природа не умирает — она засыпает, весною природа не воскресает — она пробуждается. В тот день, когда наша планета действительно умрет, она погибнет навеки: улетит в просторы вселенной или низвергнется в бездну хаоса, безжизненная, безмолвная, одинокая, без деревьев, без цветов, без зелени, без поэтов.

Но в тот чудесный день 23 февраля 1800 года уснувшей природе как будто грезилась весна. Под сияющими радостными лучами в траве, окаймлявшей дорогу с обеих сторон, сверкали искры инея, те обманчивые жемчужины, что тают в руках ребенка и радуют взор земледельца, когда они трепещут на ростках пшеницы, едва показавшихся из земли.

В дилижансе растворили все окна навстречу нежданной улыбке небес и люди говорили солнечному лучу, радующему их после столь долгого отсутствия: «Будь благословен, желанный гость, мы боялись, что ты заблудился в густых тучах запада или в бурных волнах океана».

Через час после стоянки в Шатийоне дилижанс внезапно остановился возле излучины реки без всякой видимой причины, вот только навстречу медленно ехали четыре всадника, и первый из них, обогнав остальных на два-три шага, взмахом руки приказал кучеру остановиться.

Возница повиновался.

— Ах, матушка, какие прекрасные лошади! — воскликнул Эдуард, который, не слушая предостережений г-жи де Монтревель, смотрел на дорогу, высунувшись в раскрытое оконце. — Какие лошади! Только отчего все всадники в масках? Мы же не на карнавале!

Госпожа де Монтревель предавалась мечтам (всякая женщина о чем-то мечтает: молодая грезит о будущем, пожилая вспоминает прошлое).

Выйдя из задумчивости, она тоже выглянула в окошко и громко вскрикнула.

Эдуард быстро обернулся.

— Что с тобой, мама? — спросил он.

Госпожа де Монтревель, сильно побледнев, крепко обняла его, ничего не отвечая.

В дилижансе раздались крики ужаса.

— Да что случилось? — воскликнул мальчик, стараясь вырваться из рук матери, обнявшей его за шею.

Тут в оконце экипажа просунул голову один из всадников в маске.

— Случилось то, мой дружок, — произнес он ласково, — что нам с кондуктором надо уладить одно дельце, которое ничуть не касается господ пассажиров. Попросите вашу достойную матушку принять уверения в нашем почтении и не обращать на нас внимания, будто нас здесь и нет.

Затем он вошел в общее отделение.

— Мое почтение, господа, — сказал он, — не тревожьтесь за сохранность ваших кошельков и драгоценностей и успокойте кормилицу: мы вовсе не хотим, чтобы у нее пропало молоко.

Потом незнакомец обратился к кондуктору:

— Ну как, дядюшка Жером, ведь правда, что у вас припрятано сто тысяч франков в сундуке и на империале, не так ли?

— Что вы, господа, уверяю вас…

— Это казенные деньги, они взяты у бернских медведей; семьдесят тысяч франков золотом, остальное серебром. Серебряные монеты в мешках на империале, золото в сундуке в купе. Все правильно? Мы хорошо осведомлены?

При словах «в сундуке в купе» г-жа де Монтревель снова вскрикнула; значит, ей придется столкнуться лицом к лицу с незнакомцами, которые, несмотря на их любезность, внушали ей настоящий ужас.

— Да что с тобой, мама? Что с тобой? — нетерпеливо допытывался мальчик.

— Молчи, Эдуард, молчи.

— Почему я должен молчать?

— Разве ты не понимаешь?

— Нет.

— Наш дилижанс задержали.

— Но зачем? Объясни, зачем!.. Ах, мама, теперь я понял!

— Нет, нет, — прошептала г-жа де Монтревель, — ты ничего не понимаешь.

— Эти господа просто грабители.

— Берегись, не говори так.

— Почему? Разве это не воры? Вон они отбирают деньги У кондуктора!

В самом деле, один из верховых укладывал на лошадь мешки с серебром, которые кондуктор бросал ему сверху, с империала.

— Нет, нет, это не воры! — сказала мать. И прибавила, понизив голос: — Это Соратники Иегу.

— Ах, вот как! — воскликнул мальчик. — Значит, те самые, которые чуть не убили моего друга сэра Джона?

Мальчик сильно побледнел и стиснул зубы, тяжело дыша от волнения.

В эту минуту один из незнакомцев в маске отворил дверцу купе и обратился к пассажирке с изысканной любезностью:

— Госпожа графиня, к величайшему сожалению, мы вынуждены вас потревожить: нам, или, вернее, кондуктору, надо порыться в сундуке. Сделайте одолжение, выйдите на минуту из экипажа: Жером постарается все закончить как можно скорее.

Потом, с игривой усмешкой, веселым тоном, должно быть всегда ему свойственным, он крикнул кондуктору:

— Верно я говорю, Жером?

С высоты империала кондуктор подтвердил его слова.

Исполняя просьбу незнакомца, г-жа де Монтревель спустилась на землю первая, инстинктивно стараясь загородить собою сына от возможной опасности.

Этой минутой и воспользовался мальчик, чтобы завладеть пистолетами кондуктора.

Веселый молодой человек заботливо помог г-же де Монтревель спуститься по ступенькам, подал знак одному из товарищей поддержать ее под руку и вернулся к экипажу.

В этот миг раздались два выстрела: Эдуард выпалил прямо в соратника Иегу из двух пистолетов, и того заволокло облаком дыма.

Госпожа де Монтревель отчаянно вскрикнула и упала без чувств.

Вслед за воплем матери раздались громкие возгласы, выражавшие самые разные чувства.

Из дилижанса доносились испуганные крики: ведь все сговорились не оказывать никакого сопротивления, и вдруг кто-то вздумал дать отпор.

Трое молодых людей на миг замерли от изумления: такое происшествие случилось с ними впервые!

Они бросились к своему товарищу, думая, что он убит наповал.

Но он стоял во весь рост, целый и невредимый, и покатывался со смеху, между тем как кондуктор, умоляюще сложив руки, жалобно восклицал:

— Честное слово, сударь, там не было пуль, клянусь вам, сударь, это холостые заряды.

— Еще бы, черт подери! — воскликнул молодой человек. — Сам вижу, что это холостые заряды, но у мальчика были серьезные намерения… Не правда ли, Эдуар?

Обернувшись к своим спутникам, он продолжал:

— Согласитесь, господа, что этот прелестный мальчик — истый сын своего отца и вполне достоин своего старшего брата. Браво, Эдуард, ты будешь настоящим мужчиной, когда вырастешь.

И, заключив мальчика в объятия, он крепко расцеловал его в обе щеки. Эдуард, отбиваясь изо всех сил, дрался как чертенок: он был возмущен, что его обнимает человек, в которого он два раза выстрелил из пистолета.

Тем временем один из незнакомцев перенес мать Эдуарда на несколько шагов от дилижанса и уложил ее, подстелив плащ, на обочину дороги.

Молодой человек, с такой нежностью обнимавший Эдуарда, оглянулся по сторонам и увидел лежавшую женщину.

— Однако, — сказал он, — госпожа де Монтревель все еще не пришла в себя. Господа, мы не можем бросить даму в таком состоянии. Эй, Жером, возьми к себе господина Эдуарда.

Передав мальчика на попечение кондуктора, он обратился к одному из своих спутников:

— Послушай, ты человек предусмотрительный, нет ли у тебя нюхательной соли или пузырька с мелиссовой водой?

— На, держи! — отвечал тот, вынимая из кармана флакон английского уксуса.

— Ну а теперь, — продолжал молодой человек, видимо главарь их шайки, — закончи без меня все дела с папашей Жеромом, а я позабочусь о госпоже де Монтревель.

В самом деле, пора было оказать помощь бедной женщине: обморок постепенно переходил в нервный припадок, все ее тело сводили судороги, из груди вырывались глухие стоны.

Склонившись над ней, молодой человек поднес к ее лицу нюхательную соль. В испуге раскрыв глаза, г-жа де Монтревель стала звать сына: «Эдуард, Эдуард!» — и, взмахнув рукой, нечаянно сбила маску с незнакомца, который так заботливо ухаживал за ней.

Лицо его открылось.

Этот любезный и веселый молодой человек, как, вероятно, уже догадались читатели, был Морган.

Госпожа де Монтревель была поражена; она с изумлением разглядывала его красивые черные глаза, высокий лоб, белые зубы, тонко очерченные губы, приоткрытые в улыбке. Она поверила, что от такого человека ей не грозит никакая опасность и что с Эдуардом не могло случиться ничего дурного.

Разбойник, напугавший ее до полусмерти, теперь стал в ее глазах воспитанным светским человеком, который оказал помощь несчастной женщине.

— О сударь, как вы добры! — воскликнула она.

В ее глазах, в ее растроганном голосе звучала горячая благодарность не только за себя, но и за ребенка.

Вместо того чтобы поспешно схватить маску и сразу же надеть ее, оставив у г-жи де Монтревель лишь смутное, мимолетное воспоминание о себе, Морган, из странного кокетства, присущего его рыцарской натуре, галантно поклонился в ответ на ее слова, дал ей время рассмотреть свое лицо, передал ей в руки взятый у д'Ассе флакон и лишь после этого завязал шнурки маски.

Госпожа де Монтревель оценила тактичность молодого человека.

— Будьте спокойны, сударь, — заверила его она, — в каком бы месте и при каких обстоятельствах я бы вас ни встретила, вы мне незнакомы.

— В таком случае, сударыня, — ответил Морган, — это мне надлежит благодарить вас и сказать вам: как вы добры!

— Садитесь, господа пассажиры, по местам! — крикнул кондуктор самым обычным тоном, как будто ничего не произошло.

— Вам стало лучше, сударыня? Не хотите ли отдохнуть еще немного? — заботливо спросил Морган. — Дилижанс подождет.

— Нет, сударь, не стоит; благодарю вас за любезность, я чувствую себя хорошо.

Морган предложил г-же де Монтревель опереться на его руку, она перешла дорогу и поднялась по ступенькам в экипаж.

Кондуктор уже усадил туда Эдуарда.

Когда г-жа де Монтревель уселась на место, Морган, установив добрые отношения с матерью, захотел помириться с сыном.

— Не будем ссориться, мой маленький герой! — предложил он, протягивая руку.

Но мальчик отшатнулся назад.

— Я не подаю руки разбойникам с большой дороги! — ответил он.

Госпожа де Монтревель вздрогнула от испуга.

— У вас прелестный сын, сударыня, — улыбнулся Морган, — только он склонен к предрассудкам.

И, отвесив любезный поклон, он затворил дверцу.

— Счастливого пути, сударыня!

— Ну, трогай! Погоняй! — скомандовал кондуктор. Экипаж тронулся с места.

— Ах, извините, сударь! — крикнула г-жа де Монтревель. — Флакон, вы забыли флакон!

— Оставьте его себе, сударыня, — сказал Морган, — надеюсь, однако, что все прошло и он вам больше не понадобится.

Но Эдуард вырвал флакон из рук матери.

— Матушка не принимает подарков от бандитов! — крикнул он.

И вышвырнул флакон за окно.

— Черт побери! — пробормотал Морган с печальным вздохом, который его друзья услышали впервые. — Пожалуй, я прав, что не решаюсь просить руки моей бедной Амели.

Потом он обратился к своим спутникам:

— Ну что же, господа, все готово?

— Дело сделано! — отвечали те хором.

— Тогда по коням и в дорогу! Не забудьте, что мы должны поспеть в Оперу к десяти часам вечера.

Вскочив в седло, он понесся вперед, перемахнул ров и, достигнув берега реки, смело переправился вброд, следуя маршруту, указанному им мнимым курьером на карте Кассини.

Когда молодые люди оказались на другом берегу, д'Асса спросил у Моргана:

— Скажи-ка, у тебя и правда упала маска?

— Правда, но мое лицо видела только госпожа де Монтревель.

— Ох! — вздохнул д'Асса. — Лучше бы никто его не видел.

И четверо всадников, пустив лошадей в галоп, умчались по полям в сторону Шаурса.

XXX. РАПОРТ ГРАЖДАНИНА ФУШЕ

Подъехав на следующее утро, около одиннадцати, к Посольской гостинице, г-жа де Монтревель была крайне изумлена, что ее встретил не Ролан, а какой-то незнакомый господин. Он подошел к ней.

— Вы вдова генерала де Монтревеля, сударыня? — начал он.

— Да, сударь, — ответила г-жа де Монтревель с некоторым удивлением.

— Вы ищете вашего сына?

— Вы правы, и я не понимаю… он же обещал мне в письме…

— Человек предполагает, а первый консул располагает, — отвечал незнакомец, смеясь. — Первый консул отправил вашего сына по делам на несколько дней и поручил мне встретить вас вместо него.

Госпожа де Монтревель сразу успокоилась.

— С кем имею честь говорить? — спросила она.

— Гражданин Фовле де Бурьенн, первый секретарь консула; к вашим услугам, — поклонился незнакомец.

— Будьте любезны передать первому консулу мою благодарность, — сказала г-жа де Монтревель, — а также мое глубокое сожаление, что я не могу поблагодарить его лично.

— Но это не составит никакого труда для вас, сударыня.

— Как так?

— Первый консул приказал проводить вас в Люксембургский дворец.

— Меня?

— Вас и вашего сына.

— О, я увижу генерала Бонапарта, самого генерала Бонапарта, какое счастье! — воскликнул мальчик.

И запрыгал от радости, хлопая в ладоши.

— Тише, Эдуард, перестань! — остановила его мать и продолжала, обратившись к Бурьенну: — Извините его, сударь, это маленький дикарь, выросший в горах Юры.

Бурьенн протянул руку Эдуарду.

— Я очень дружен с вашим братом, — проговорил он, — хотите поцеловать меня?

— Охотно сударь, — ответил мальчик, — ведь вы не разбойник с большой дороги.

— Надеюсь, что нет, — рассмеялся секретарь.

— Еще раз прошу извинить его, сударь, дело в том, что по дороге на нас было совершено нападение.

— Как, на вас напали?

— Да.

— Разбойники?

— Не совсем так.

— Сударь, — перебил Эдуард, — разве те, кто грабит чужие деньги, не разбойники?

— Обычно их так называют, мой мальчик.

— А! Вот видишь, матушка?

— Перестань, Эдуард, прошу тебя, замолчи!

Бросив взгляд на г-жу де Монтревель, Бурьенн понял по выражению ее лица, что разговор этот ей неприятен, и не стал настаивать.

— Разрешите вам напомнить, сударыня, — продолжал он, — что, как я имел честь вам доложить, мне приказано проводить вас в Люксембургский дворец, где вас ожидает госпожа Бонапарт.

— Благодарю, но позвольте мне сменить платье и переодеть Эдуарда, сударь.

— А сколько времени вам понадобится, сударыня?

— Не будет ли неуважительно попросить у вас полчаса?

— О нет, если вам достаточно получаса, я сочту вашу просьбу вполне уважительной.

— Будьте покойны, сударь, вполне достаточно!

— Итак, сударыня, — сказал секретарь, поклонившись, — я отлучусь по делам и через полчаса вернусь в ваше распоряжение.

— Благодарю вас сударь.

— Не обижайтесь, если я вернусь точно к сроку.

— Я не заставлю вас ждать. Бурьенн откланялся.

Госпожа де Монтревель сначала переодела Эдуарда, потом переоделась сама и за пять минут до прихода Бурьенна была готова.

— Берегитесь, сударыня, — со смехом воскликнул Бурьенн, — а вдруг я расскажу первому консулу, как вы пунктуальны!

— А чего мне бояться?

— Как бы он не заставил вас обучать этому госпожу Бонапарт.

— Ах, всегда приходится кое-что прощать креолкам! — возразила г-жа де Монтревель.

— Но ведь, насколько мне известно, вы тоже креолка, сударыня.

— Госпожа Бонапарт видит своего мужа каждый день, — рассмеялась г-жа де Монтревель, — между тем как я встречусь с первым консулом впервые.

— Поедем, мама, поедем скорее! — торопил ее Эдуард. Секретарь отступил, пропуская вперед г-жу де Монтревель.

Через четверть часа они прибыли во дворец.

Бонапарт занимал в Малом Люксембургском дворце нижний этаж правого крыла; спальня и будуар Жозефины помещались во втором этаже. Из кабинета первого консула в ее комнаты вела потайная лестница.

Жозефина ожидала приезда г-жи де Монтревель и, увидев ее, раскрыла ей объятия как близкому другу.

Госпожа де Монтревель почтительно остановилась на пороге.

— О, входите, сударыня, входите! — воскликнула Жозефина. — Я вас знаю давно, с тех пор как узнала вашего чудесного, достойнейшего сына Ролана. Знаете ли, что меня утешает, когда Бонапарт покидает меня? То, что его сопровождает Ролан, а когда Ролан при нем, я верю, что ему не грозит никакая беда… Вы не хотите обнять меня?

Госпожа де Монтревель была смущена столь любезным приемом.

— Мы с вами соотечественницы, не правда ли? — продолжала хозяйка. — О, я отлично помню господина де Клемансьера: у него был чудесный сад, великолепные фруктовые деревья. Помню прелестную девушку, которая казалась королевой этого сада. Вы рано вышли замуж?

— В четырнадцать лет.

— Теперь понятно, что у вас такой взрослый сын, как Ролан. Садитесь, пожалуйста.

Жозефина уселась в кресло, жестом пригласив г-жу де Монтревель занять место рядом.

— А этот прелестный мальчик тоже ваш сын? — спросила она, указав на Эдуарда. — Господь был милостив к вам, — продолжала Жозефина со вздохом, — он исполнил все, что вы могли пожелать, вы должны помолиться, чтобы он даровал мне сына.

И, окинув Эдуарда завистливым взглядом, она поцеловала его в лоб.

— Мой муж будет очень рад видеть вас, сударыня. Он так любит вашего сына! Вас провели бы прямо к нему, а не ко мне, не будь он занят с министром полиции… Кстати, — засмеялась она, — вы приехали в довольно неудачный момент: Бонапарт ужасно разгневан.

— О, если так, я предпочла бы подождать! — в испуге воскликнула г-жа де Монтревель.

— Нет, нет, напротив, встреча с вами успокоит его. Не знаю в точности, что произошло; кажется, у нас нападают на дилижансы, да не в лесной чаще, а прямо на дорогах, среди бела дня. Фуше несдобровать, если такие случаи повторятся.

Госпожа де Монтревель не успела ответить, как двери отворились и появился служитель.

— Первый консул ожидает госпожу де Монтревель, — доложил он.

— Идите, идите, — сказала Жозефина, — время так дорого для Бонапарта, что он почти столь же нетерпелив, как Людовик Четырнадцатый, хотя тому решительно нечего было делать. Мой муж не любит ждать.

Госпожа де Монтревель поспешно встала и позвала сына.

— Нет, — возразила Жозефина, — оставьте у меня этого милого мальчика. Мы приглашаем вас к обеду, и Бонапарт увидит его в шесть часов, к тому же он пошлет за ним, если понадобится. А пока что я буду его второй матерью. Ну-ка, придумай, чем нам заняться для развлечения?

— У первого консула, вероятно, прекрасное собрание оружия, сударыня? — спросил Эдуард.

— Да, превосходное. Ну что же, тебе покажут оружие первого консула.

Жозефина увела с собой мальчика в одну дверь, а г-жа де Монтревельвместе со служителем вышла в другую.

По дороге им встретился худощавый блондин с бледным лицом и тусклым взглядом; он оглядел графиню с каким-то беспокойством, которое, похоже, было ему вообще присуще.

Она поспешно отступила к стене, чтобы дать ему дорогу.

Служитель заметил, как она вздрогнула.

— Это министр полиции, — сообщил он шепотом. Госпожа де Монтревель с любопытством посмотрела ему вслед: в ту эпоху Фуше уже заслужил свою зловещую славу.

Вдруг двери кабинета раскрылись и в их просвете показался Бонапарт.

Он увидел гостью.

— Госпожа де Монтревель, — сказал он, — входите, входите!

Ускорив шаг, она вошла в кабинет.

— Входите! — повторил первый консул, затворяя за собой двери. — Я заставил вас ждать, что весьма досадно: мне пришлось устроить головомойку Фуше. Знайте, что я очень ценю Ролана и при первом случае намерен дать ему чин генерала. В котором часу вы приехали?

— Только что, генерал.

— Откуда вы прибыли? Ролан говорил мне, но я забыл.

— Из Бурка.

— Какой дорогой?

— Дорогой на Шампань.

— На Шампань? Значит, вы проехали через Шатийон? Когда?

— Вчера утром, в девять часов.

— В таком случае вы должны были слышать о нападении на дилижанс.

— Генерал…

— Да, в десять утра был задержан дилижанс между Шатийоном и Бар-сюр-Сен.

— Генерал, это был наш дилижанс.

— Как? Именно ваш?

— Да.

— Вы находились в дилижансе, когда на него напали?

— Да, я была там.

— А, значит, я могу узнать от вас подробности. Извините, но вы понимаете, как мне важно выявить все основательно, не правда ли? В цивилизованной стране, где генерал Бонапарт — первое должностное лицо, нельзя безнаказанно нападать на дилижансы прямо на дороге, среди бела дня, в противном случае…

— Генерал, я ничего не могу сообщить, кроме того, что люди, напавшие на дилижанс, подъехали верхом и все были в масках.

— Сколько их было?

— Четверо.

— Сколько мужчин ехало в дилижансе?

— Четверо, считая кондуктора.

— И никто не защищался?

— Никто, генерал.

— Однако в донесении полиции указано, что было два пистолетных выстрела.

— Да, генерал, но эти выстрелы…

— Ну?

— Это стрелял мой сын.

— Ваш сын? Но он же в Вандее.

— Ролан там, но Эдуард был со мной.

— Эдуар? Кто такой Эдуар?

— Брат Ролана.

— Он говорил мне о брате, но ведь тот еще ребенок.

— Ему еще не минуло двенадцати лет, генерал.

— Это он два раза выстрелил из пистолета?

— Да, генерал.

— Отчего вы не взяли его с собой?

— Он здесь.

— Где же?

— Я оставила его у госпожи Бонапарт. Бонапарт позвонил, вошел служитель.

— Попросите Жозефину прийти сюда вместе с мальчиком.

Первый консул стал прохаживаться по кабинету.

— Четверо мужчин, — возмущался он, — и один только мальчик подает им пример мужества! И никто из бандитов не был ранен?

— В пистолетах не было пуль.

— Как так не было пуль?

— Это были пистолеты кондуктора, а тот из предосторожности зарядил их холостыми зарядами.

— Отлично, мы дознаемся, как его зовут.

В эту минуту дверь распахнулась и вошла г-жа Бонапарт, ведя за руку Эдуарда.

— Подойди сюда, — сказал мальчику Бонапарт. Эдуард смело подошел к генералу и отдал честь по-военному.

— Стало быть, это ты стрелял из пистолета в разбойников?

— Видишь, матушка, это и вправду разбойники! — воскликнул мальчуган.

— Конечно, разбойники; кто сможет мне возразить? Итак, это ты стрелял в разбойников, когда все взрослые мужчины испугались?

— Да, это я, генерал. К несчастью, трус-кондуктор зарядил пистолеты только порохом, не то я убил бы главаря.

— Значит, ты не испугался?

— Я? Нет, — ответил мальчик, — я ничего не боюсь.

— Сударыня, вам бы следовало носить имя Корнелии, — любезно обратился Бонапарт к г-же де Монтревель, стоявшей под руку с Жозефиной. — Отлично, — продолжал он, обнимая Эдуарда, — мы о тебе позаботимся. Кем ты хочешь стать?

— Сначала солдатом.

— Почему сначала?

— После этого полковником, как мой брат, а затем генералом, как мой отец.

— Если ты не станешь генералом, то не по моей вине! — воскликнул первый консул.

— И не по моей, — отозвался мальчик.

— Эдуард! — испуганно прервала его г-жа де Монтревель.

— Неужели вы собираетесь бранить его за такой удачный ответ?

Бонапарт обнял мальчика, приподнял его и расцеловал.

— Вы будете обедать с нами, — сказал он. — Сегодня вечером Бурьенн, который встречал вас у гостиницы, перевезет вас на улицу Победы. Там вы поживете до возвращения Ролана, а он подыщет вам квартиру по своему вкусу. Эдуард поступит во Французский пританей, а вашу дочь я выдам замуж.

— Генерал!

— Это решено. Мы уже условились с Роланом. Затем он обратился к Жозефине.

— Возьми с собой госпожу де Монтревель и постарайся, чтобы она не слишком скучала. Сударыня, если ваша приятельница (Бонапарт сделал ударение на этом слове) захочет заехать к модистке, удержите ее. У нее достаточно шляпок: за последний месяц она накупила их тридцать восемь.

И Бонапарт, ласково потрепав по щеке Эдуарда, простился с дамами.

XXXI. СЫН МЕЛЬНИКА ИЗ ЛЕ-ГЕРНО

Мы уже говорили, что Ролан прибыл в Нант в тот самый час, когда Морган и его сообщники остановили женевский дилижанс между Бар-сюр-Сен и Шатийоном.

Если мы хотим ознакомиться с результатами его миссии, то нам незачем следовать за ним шаг за шагом во время его переговоров с аббатом Бернье, который, осторожно нащупывая почву, старался не выдать своих честолюбивых замыслов. Лучше встретимся с Роланом в селении Мюзийак, расположенном между Амбоном и Герником, в двух льё выше небольшого залива, в который впадает Вилен.

Мы окажемся в самом центре Морбиана, в тех местах, где зародилось шуанство. Известно, что в окрестностях Лаваля, на хуторке Пуарье, от брака Пьера Котро и Жанны Муане родились четверо братьев Шуанов. Один из их предков, угрюмый, нелюдимый дровосек, всю жизнь сторонился своих земляков, подобно тому как филин держится в стороне от других птиц; от его искаженного прозвища произошло название «шуан».

Впоследствии так стали именовать представителей политической партии; на правом берегу Луары бретонцев называли «игуанами», а на левом ее берегу вандейцев величали «разбойниками».

Мы не станем рассказывать о гибели этой героической семьи — о том, как взошли на эшафот две сестры и брат, как пали, убитые или раненные, на полях сражений Жан и Рене, мученики за свою веру. После казни Перрины, Рене и Пьера, после смерти Жана протекло немало лет, и о расправе с сестрами, и о подвигах братьев возникли легенды.

Теперь мы имеем дело с их преемниками.

Надо сказать, что эти молодцы свято хранят свои традиции: как они сражались вместе с Ларуери, де Буа-Арди и Бернаром де Вильневом, так и теперь сражаются рядом с Бурмоном, Фротте и Жоржем Кадудалем. Они по-прежнему являют мужество и беззаветную верность; это все те же солдаты-христиане и пламенные роялисты. У них все тот же суровый и дикий вид: как и прежде, они вооружены ружьем и здоровенной дубиной; как и прежде, на голове у них коричневый шерстяной колпак или широкополая шляпа, из-под которой в беспорядке падают на плечи длинные прямые пряди волос. Это все те же Aulerci Cenomani note 19, что и во времена Цезаря, promisso capillo note 20, это все те же бретонцы в широких штанах, о которых говорит Марциал:

Tam laxa est…

Quam veteres braccae

Britonis pauperis note 21.

От дождя и холода их защищает плащ с рукавами, сшитый из лохматых козьих шкур. На груди они носят опознавательные знаки: одни ладанку и четки, другие — «сердце Иисусово», означающее, что собрат ежедневно ходит на общую молитву.

Таковы люди, которые теперь, когда мы переходим границу, отделяющую Нижнюю Луару от Морбиана, рассеяны по всей местности от Ла-Рош-Бернара до Вана и от Кестамбера до Билье; конечно, их немало и в селении Мюзийак.

Но нужно обладать острым взором орла, который парит в поднебесье, или глазами филина, который видит в темноте, чтобы различить шуанов, притаившихся в густом кустарнике, среди зарослей вереска и дрока.

Пройдя сквозь незримую сеть часовых и перейдя вброд через два ручья, притоки безымянной реки, впадающей в море близ Билье, между Арзалем и Дамганом, смело войдем в селение Мюзийак.

Там тихо и темно, лишь одинокий огонек поблескивает сквозь щели ставен домика, или, вернее, лачуги, ничем не отличающейся от соседних жилищ.

Это четвертая справа от въезда в селение.

Приблизимся к лачуге и, припав глазом к щели в ставне, заглянем в комнату.

Мы увидим мужчину в одежде зажиточного морбианского крестьянина; однако воротник, петлицы куртки и поля шляпы окаймлены у него золотым галуном шириной в палец.

Его костюм дополняют кожаные штаны и сапоги с отворотами. На стуле лежит его сабля.

На столе, под рукой, — пара пистолетов.

Возле очага стоят у стены два или три карабина, и отблески пламени пляшут на их стволах.

Мужчина сидит у стола, углубившись в чтение. В свете лампы белеют бумаги у него в руках и можно рассмотреть его лицо.

На вид ему лет тридцать. В минуты, когда чело вождя партизан не омрачено заботами, угадывается его открытый, веселый нрав. Лицо обрамляют белокурые волосы и освещают большие голубые глаза. Голова у него той характерной для бретонцев формы, которой, если верить системе Галля, она обязана шишке упрямства.

У этого человека два имени.

Своим бойцам он известен как Круглоголовый.

Настоящее имя, полученное им от его достойных и честных родителей, — Жорж Кадюдаль, но это имя вошло в историю в написании «Кадудаль».

Жорж был сыном землепашца из прихода Керлеано, смежного с приходом Бреш. По преданию, этот землепашец был одновременно мельником. Жорж окончил коллеж в Ване, находящемся в нескольких льё от Бреша, получив основательное образование. Как раз в эту пору над Вандеей прогремел клич, призывавший роялистов к восстанию. Услышав его, Кадудаль собрал несколько товарищей по охоте и развлечениям, переправился через Луару и, придя к Стофле, предложил ему свои услуги. Но, прежде чем принять юношу в свое войско, Стофле пожелал испытать его в бою; Жорж только и мечтал об этом. Ему не пришлось долго ждать: уже на следующий день завязалось сражение. Жорж ринулся на врага и бился с такой отвагой, что бывший сторож охотничьих угодий г-на де Молеврье в восхищении громко сказал стоявшему рядом с ним Боншану:

— Если пушечное ядро не снесет с плеч эту здоровенную круглую голову, то я предсказываю: парень далеко пойдет!

Так родилось прозвище Круглоголовый.

В свое время, пять веков тому назад, сеньоры де Мальтруа, де Пангоэ, де Бомануар и де Рошфор такое же прозвище дали великому коннетаблю, которого бретонки выкупили из плена.

— Вот она, здоровенная круглая голова, — говорили сеньоры, — теперь мы на славу сразимся с англичанами!

К несчастью, в описываемую нами эпоху французы сражались не с англичанами, а со своими соотечественниками.

Жорж оставался в Вандее до разгрома армии роялистов при Савене. Вандейское войско полегло на поле битвы, и остатки его рассеялись как дым.

Около трех лет Жорж, наделенный отменной ловкостью и силой, являл чудеса храбрости; когда все было кончено, он переправился через Луару и вернулся в Морбиан с единственным уцелевшим из его спутников.

Человек этот стал его адъютантом, или, вернее сказать, боевым товарищем, и после пережитых военных невзгод переменил свое имя Лемерсье на Тиффож; мы видели его на балу жертв, куда он был послан с поручением к Моргану.

Возвратившись на родину, Кадудаль своими силами начал вновь разжигать восстание. Пророчество Стофле сбылось: ядра и пули пощадили его здоровенную круглую голову, он стал преемником Ларошжаклена, д'Эльбе, Боншана, Лескюра и самого Стофле. Он мог соперничать с ними в славе и даже превзошел их в могуществе, ибо чуть ли не в одиночку (это ли не показатель силы?) боролся с правительством Бонапарта, три месяца тому назад избранного первым консулом.

Кроме Жоржа, еще два предводителя шуанов сохранили верность династии Бурбонов: то были Фротте и Бурмон.

В описываемое нами время, то есть 26 января 1800 года, Кадудаль командует тремя или четырьмя тысячами бойцов и собирается блокировать в Ване генерала Гатри.

В ожидании ответа первого консула на письмо Людовика XVIII он прекратил военные действия; но вот уже два дня, как Тиффож вернулся с ответом.

Письмо Бонапарта уже переправлено в Англию, откуда его перешлют в Митаву. Поскольку первый консул отказывается заключить мир на условиях, поставленных Людовиком XVIII, Кадудаль, королевский главнокомандующий на Западе, будет продолжать войну против Бонапарта, хотя бы ему пришлось драться только вдвоем со своим другом; Тиффож сейчас находится в Пуансё, где Шатийон, д'Отишан и аббат Бернье ведут переговоры с генералом Эдувилем.

Мы видели, что последний из плеяды борцов гражданской войны погружен в раздумье, и в самом деле, полученные им известия дают пищу для размышлений.

Генерал Брюн, победитель в битвах при Алкмаре и Кастрикуме, спаситель Голландии, только что назначен главнокомандующим республиканскими войсками на западе Франции; уже три дня, как он прибыл в Нант; он должен во что бы то ни стало разгромить Кадудаля и его шуанов.

Во что бы то ни стало шуаны и Кадудаль должны доказать новому главнокомандующему, что они не ведают страха, что их ничем не запугать!

Но вот послышался конский топот: галопом мчится всадник. Без сомнения, он знает пароль, ибо его пропустили патрули, расставленные вдоль дороги на Ла-Рош-Бернар; и вот он въезжает в селение Мюзийак.

Он останавливается у лачуги, где обосновался Жорж. Генерал поднимает голову, прислушивается и на всякий случай кладет руку на пистолеты, хотя почти уверен, что приехал кто-то свой.

Всадник спешивается, проходит по дорожке и открывает дверь комнаты, где сидит за столом Кадудаль.

— А! Это ты, Сердце Короля! — воскликнул генерал. — Откуда ты?

— Из Пуансе, генерал!

— Какие новости?

— Письмо Тиффожа.

— Давай.

Жорж поспешно взял письмо из рук Сердца Короля.

— Вот как! — сказал он. И перечитал письмо.

— А ты видел того, кто должен ко мне приехать? — спросил Кадудаль.

— Да, генерал, — отвечал гонец.

— Что это за человек?

— Красивый малый лет этак двадцати шести-двадцати семи.

— А какой у него вид?

— Решительный!

— Хорошо. Когда он приезжает?

— Скорее всего сегодня ночью.

— Ты предупредил о нем дозорных на дороге?

— Да. Его пропустят.

— Еще раз предупреди их: с ним ничего не должно случиться — его жизнь оберегает Морган.

— Будет исполнено, генерал.

— Что еще?

— Авангард республиканцев занял Ла-Рош-Бернар.

— Сколько их?

— Да с тысячу, пожалуй. Они привезли гильотину, с ними правительственный комиссар Мильер.

— Ты уверен, что это он?

— Я сам видел их в походе. Комиссар скакал рядом с полковником, я его сразу узнал. Он велел казнить моего брата, и я поклялся, что убью его своими руками!

— И ты готов рисковать жизнью, чтобы сдержать свою клятву?

— Только бы подвернулся случай.

— Что ж, может, он скоро подвернется.

Но вот снова раздался стук копыт мчавшейся галопом лошади.

— А! — сказал Сердце Короля. — Должно быть, это тот, кого вы ждете.

— Нет, — возразил Кадудаль, — этот едет из Вана. Вскоре стало ясно, что Жорж был прав.

Второй всадник, в свою очередь, остановился у ворот, спрыгнул на землю и вошел в комнату.

Вождь роялистов тут же узнал его, хотя он был закутан с головы до ног в широченный плащ.

— Это ты, Благословенный? — спросил Жорж.

— Да, мой генерал.

— Откуда ты?

— Из Вана, куда вы меня послали наблюдать за синими.

— Ну, так что поделывают синие?

— Они боятся умереть с голоду, если вы осадите город, — у них нехватка провианта, — и генерал Гатри задумал сегодня в ночь захватить склады в Гран-Шане. Он будет самолично командовать налетом и, чтобы было удобнее, возьмет с собой всего сто человек.

— Ты устал, Благословенный?

— Ничуть, генерал.

— А твой конь?

— Он мчался во весь дух, но, пожалуй, проскачет галопом еще четыре или пять льё.

— Пусть отдохнет два часа, дай ему двойную порцию овса, и он проделает десять.

— Ну что ж, это можно.

— Через два часа ты отправишься в Гран-Шан, будешь там чуть свет и передашь мой приказ все вывезти из селения. Я беру на себя генерала Гатри и его отряд. Это все, что ты хотел мне сказать?

— Нет, у меня есть еще для вас новость.

— Какая?

— Ван получит нового епископа.

— А! Так нам возвращают наших епископов?

— Похоже, что так. Но если они все такие, как этот, то на кой черт они нам!

— Кто же он?

— Одрен!

— Цареубийца?

— Одрен-отступник!

— А когда он приезжает?

— Сегодня в ночь, а может, завтра.

— Я не поеду к нему навстречу, но уж если он попадет в лапы к нашим молодцам…

Благословенный и Сердце Короля разразились хохотом.

— Тсс! — произнес Кадудаль. Все трое стали прислушиваться.

— На сей раз это он, — заметил Кадудаль.

Со стороны Ла-Рош-Бернара раздавался стук копыт: лошадь мчалась галопом.

— Наверняка он самый! — подхватил Сердце Короля.

— Ну, друзья мои, теперь ступайте… Ты, Благословенный, поскорее в Гран-Шан!.. А ты, Сердце Короля, оставайся во дворе и возьми с собой человек тридцать: может, мне понадобится разослать в разные стороны гонцов. Между прочим, прикажи, чтобы принесли поужинать — самые лучшие блюда, какие только найдутся в селении.

— На сколько человек, генерал?

— На двоих.

— Вы куда-то идете?

— Нет, только навстречу тому, кто приехал.

Двое или трое парней уже вывели во двор лошадей, на которых прискакали гонцы.

Оба гонца тотчас же удалились.

Жорж подошел к воротам как раз в тот момент, когда всадник осадил коня и в нерешительности озирался.

— Пожалуйте сюда, сударь, — обратился к нему Жорж.

— Кто вы? — спросил всадник.

— Тот, кого вы ищете.

— Откуда вы знаете, кого я ищу?

— Я полагаю, что вам нужен Жорж Кадудаль, или Круглоголовый.

— Вот именно.

— Это я. Добро пожаловать, господин Ролан де Монтревель!

— О! — воскликнул удивленный молодой человек.

Он спешился и, казалось, искал глазами, кому бы доверить коня.

— Бросьте поводья на шею коню и не беспокойтесь о нем. Вам приведут его, когда он вам понадобится. В Бретани ничего не пропадет: народ у нас честный.

Ролан, ни слова не говоря, бросил поводья и последовал за Кадудалем.

— Я иду впереди, чтобы показать вам дорогу, полковник, — сказал предводитель шуанов.

Они вошли в лачугу, где невидимая рука уже разожгла огонь в очаге.

XXXII. БЕЛЫЙ И СИНИЙ

Войдя, как мы сказали, вслед за Жоржем, Ролан стал с беззаботным любопытством оглядываться по сторонам.

Он сразу же убедился, что, кроме них, в комнате никого не было.

— Это ваша штаб-квартира? — с улыбкой спросил Ролан, протягивая ноги поближе к огню.

— Да, полковник.

— Ну и странная же у вас охрана! Жорж, в свою очередь, улыбнулся.

— Вы так говорите, потому что от Ла-Рош-Бернара до самого Мюзийака дорога была безлюдна?

— Ну да, я не встретил ни души.

— Но это отнюдь не значит, что дорога не охраняется.

— Впрочем, может быть, ее охраняют совы и филины, они перелетали с дерева на дерево, словно сопровождая меня, генерал… Если так, то я беру свои слова назад.

— Так оно и есть, — ответил Кадудаль, — меня сторожат филины и совы, ведь у них замечательные глаза, они имеют то преимущество перед людьми, что видят ночью.

— Хорошо, что я догадался расспросить в Ла-Рош-Бернаре, как проехать в Мюзийак, а то ни один черт не показал бы мне дорогу.

— Где бы вы ни спросили на дороге, как разыскать Жоржа Кадудаля, вам тут же ответили бы: «В селении Мюзийак, четвертый дом справа». Вы никого не видели, полковник, а между тем в настоящее время около полутора тысяч человек знают, что полковник Ролан, адъютант первого консула, ведет переговоры с сыном мельника из Ле-Герно.

— Но, если им известно, что я полковник на службе у Республики и адъютант первого консула, как же они меня пропустили?

— Да потому что получили приказ.

— Так вы знали, что я направляюсь к вам?

— Мне было известно не только то, что вы едете ко мне, но и зачем вы едете.

Ролан пристально посмотрел на своего собеседника.

— Выходит, что мне можно ничего вам не говорить и вы ответили бы мне, даже если бы я молчал?

— Кое-что сказал бы.

— Черт возьми! Любопытно знать, насколько ваша полиция лучше нашей!

— Сейчас я вам это докажу, полковник.

— Слушаю вас, и, поверьте, мне очень приятно сидеть здесь у доброго очага, который, кажется, тоже меня ждал.

— Вы не ошиблись, полковник, здесь вас приветствует даже огонь в очаге.

— Да, но он, как и вы, ни слова не говорит о цели моего приезда…

— Вы оказали мне честь, приехав со мной совещаться, полковник, но первоначально вас направили только к аббату Бернье. На беду, аббат Бернье переоценил свои возможности: в письме, посланном своему другу Мартену Дюбуа, он предложил первому консулу свое посредничество.

— Простите, — прервал его Ролан, — но вы сообщаете

нечто мне неизвестное: что аббат Бернье писал генералу Бонапарту.

— Я сказал, что он написал своему другу Мартену Дюбуа — это не одно и то же… Мои люди перехватили письмо и принесли его мне; я велел снять копию с письма и отослать его. Я уверен, что оно дошло по назначению: это доказывает ваш приезд к генералу Эдувилю.

— Вы знаете, что теперь в Нанте командует не генерал Эдувиль, а генерал Брюн?

— Да, и вы могли бы также сказать, кто командует в Ла-Рош-Бернаре: сегодня около шести часов вечера в этот город вступила тысяча солдат-республиканцев, а с ними гильотина и гражданин правительственный комиссар Тома Мильер. Раз уж приехала машина, то при ней должен быть палач.

— Так вы говорите, генерал, что я приезжал к аббату Бернье?

— Да. Аббат Бернье предложил свое посредничество; но он позабыл, что сейчас две Вандеи: правобережная и левобережная, и если вы договоритесь в Пуансе с д'Отишаном, Шатийоном и Сюзаннетом, то это еще не все, — надобно еще договориться с Фротте, Бурмоном и Кадудалем… Но где? Это никому не известно.

— Кроме вас, генерал!

— Тогда вы, со свойственным вам рыцарским благородством, вызвались привезти мне договор, подписанный двадцать пятого. Аббат Бернье, д'Отишан, Шатийон и Сюзаннет подписали вам пропуск, и вот вы здесь.

— Клянусь честью, генерал, должен признать, что вы превосходно осведомлены. Первый консул от всей души желает мира и знает, что в вашем лице имеет дело с отважным и честным противником. Но поскольку он не может с вами увидеться — ведь вы, вероятно, не захотите поехать в Париж, — он направил меня к вам.

— Другими словами, к аббату Бернье.

— Генерал, не все ли вам равно, если я даю слово, что первый консул утвердит все, о чем мы с вами договоримся? Каковы же ваши условия мира?

— О! Они весьма простые, полковник: пусть первый консул вернет трон его величеству Людовику Восемнадцатому, станет его коннетаблем, его главнокомандующим, главой всех его сухопутных и морских сил, и я первый стану его солдатом.

— Первый консул уже дал свой ответ.

— Вот почему я решил сам ему ответить.

— Когда же?

— Сегодня ночью, если представится случай.

— Каким же это образом?

— Я возобновлю военные действия.

— Но ведь вам известно, что Шатийон, д'Отишан и Сюзаннет сложили оружие?

— Они вожди вандейцев и от имени вандейцев могут делать все, что им угодно, а я вождь шуанов и от имени шуанов буду поступать так, как найду нужным.

— Так, значит, генерал, вы обрекаете на уничтожение этот злополучный край!

— Это подвиг мученичества, на который я призываю христиан и роялистов.

— Генерал Брюн сейчас в Нанте, и с ним восемь тысяч пленных, которых нам только что вернули англичане после своих поражений при Алкмаре и Кастрикуме.

— На этот раз пленным повезло: синие нас приучили никого не брать в плен. Что до числа наших врагов, это нас не слишком заботит.

— Если генерал Брюн, присоединив эти восемь тысяч пленных к двадцати тысячам, которых он получает от генерала Эдувиля, здесь ничего не добьется, то первый консул сам двинется на вас во главе сотни тысяч солдат.

Кадудаль усмехнулся.

— Мы постараемся ему доказать, что достойны чести с ним сражаться.

— Он сожжет ваши города!

— Мы засядем в хижинах.

— Он испепелит ваши хижины!

— Мы переселимся в леса.

— Подумайте как следует, генерал.

— Окажите мне честь, полковник, останьтесь со мной на сорок восемь часов, и вы увидите, что я уже все обдумал.

— Охотно соглашаюсь.

— Только, полковник, не требуйте от меня больше, чем я могу вам предложить: вы будете спать под соломенной крышей или, закутавшись в плащ, под ветвистым дубом, получите от меня коня, чтобы меня сопровождать, и охранную грамоту, когда покинете меня.

— Согласен.

— Дайте слово, полковник, что вы не станете протестовать, какие бы я ни давал приказы, и не помешаете мне доводить задуманное до конца.

— Мне не терпится посмотреть, как вы будете действовать, и я охотно даю вам слово, генерал.

— И вы сдержите его, что бы ни происходило у вас на глазах?

— Что бы ни происходило у меня на глазах! Я уже не буду действующим лицом и ограничусь ролью зрителя. Мне хочется доложить первому консулу: «Я сам это видел».

Кадудаль улыбнулся.

— Ну, так вы увидите, — сказал он.

Тут двери распахнулись и двое крестьян внесли накрытый стол, на котором дымился суп с капустой и соблазнительно белел большой кусок сала, а в огромном кувшине, стоящем между двумя стаканами, пенился, переливаясь через край, только что нацеженный из бочки сидр. Лепешки из гречневой муки составляли десерт этого скромного ужина.

На столе было два прибора.

— Вы видите, господин де Монтревель, — проговорил Кадудаль, — мои молодцы надеются, что вы окажете мне честь отужинать со мною.

— Готов исполнить их желание! Честное слово, я сам попросил бы у вас поесть, если бы вы мне не предложили, а если бы вы отказали, то я попытался бы силой вырвать у вас свою долю!

— Ну, так прошу к столу!

Молодой полковник уселся с довольным видом.

— Прошу прощения за такой ужин, — улыбнулся Кадудаль, — я ведь не получаю полевых денег, как ваши генералы, и меня кормят мои бойцы. Что ты еще нам дашь, Бей-Синих?

— Фрикасе из цыпленка, генерал.

— Вот меню вашего ужина, господин де Монтревель.

— Да это настоящий пир! Теперь я опасаюсь только одного, генерал…

— Чего именно?

— Пока мы будем есть, все будет хорошо, но вот когда мы станем пить…

— Вы не любите сидр? Ах, черт возьми, мне прямо неловко перед вами. Сидр и вода — единственные мои напитки.

— Не в этом дело: за чье здоровье мы будем пить?

— Только и всего, сударь? — с достоинством сказал Кадудаль. — Мы выпьем за здоровье нашей общей матери, Франции. Мы оба служим ей верой и правдой, хотя и ставим себе разные цели. За Францию, сударь! — провозгласил он, наполняя стаканы.

— За Францию, генерал! — отвечал Ролан, чокаясь с Жоржем.

Веселые, со спокойной совестью, они придвинули к себе тарелки и с буйным аппетитом молодости — старшему из них не было и тридцати лет — набросились на суп.

XXXIII. «ОКО ЗА ОКО, ЗУБ ЗА ЗУБ»

По окончании ужина Кадудаль и Ролан, облокотившись на стол и протянув ноги к огню, пылавшему в очаге, испытали приятное чувство удовлетворения — обычное следствие трапезы, приправами к которой служат аппетит и молодость.

— Генерал, — проговорил Ролан, — вы обещали показать мне кое-что интересное, о чем я смогу доложить первому консулу.

— А вы мне обещали, что не будете противиться ничему.

— Да, но я хочу оговориться: если то, что я увижу, вызовет мое возмущение, я буду вправе удалиться.

— В таком случае, полковник, останется только оседлать вашего коня или моего, если ваш выбьется из сил, и вы свободны!

— Прекрасно.

— Вам повезло, — продолжал Кадудаль, — дело в том, что я здесь не только генерал, но и вершитель правосудия и мне давно уже предстоит учинить расправу над одним человеком. Вы сказали мне, полковник, что генерал Брюн прибыл в Нант, я это знал. Вы сообщили мне, что его авангард находится в четырех льё отсюда в Ла-Рош-Бернаре, и опять-таки я об этом знал; но вам, вероятно, неизвестно, что авангардом командует не военный, такой же, как мы с вами, а гражданин Тома Мильер, правительственный комиссар. Должно быть, вы не знаете и того, что гражданин Тома Мильер в сражении не пользуется, как мы, пушками, ружьями, штыками, пистолетами и саблями, но пускает в ход машину, которая изобретена одним из ваших республиканских филантропов и называется гильотиной.

— Не может быть, сударь, — воскликнул Ролан, — чтобы в правление первого консула вели войну столь гнусным способом!

— Поймите же меня, полковник: я не говорю, что первый консул так ведет войну, я утверждаю, что так поступают от его имени.

— Кто же этот изверг, который на войне злоупотребляет вверенной ему властью и чей штаб состоит из палачей?

— Я уже сказал вам, что его зовут гражданин Тома Мильер. Наведите о нем справки, полковник, и ручаюсь, во всей Вандее и во всей Бретани вы услышите только одно. Начиная с первого восстания вандейцев и бретонцев, уже добрых шесть лет, этот Мильер неистово проводит политику террора; для него террор не кончился с падением Робеспьера. Донося своему начальству или сам пользуясь услугами доносчиков, он без всякого суда расстреливает или гильотинирует бретонских или вандейских солдат, их родителей, их друзей, их братьев, их сестер, их жен, их дочерей, вплоть до раненых и умирающих. Взять хотя бы Домре, — он оставил там несмываемое кровавое пятно: у него на глазах было казнено больше восьмидесяти человек; сыновей убивали в объятиях их матерей, и несчастные женщины до сих пор простирают к небу окровавленные руки, моля о мщении! Он свирепствовал всякий раз, как усмиряли Вандею или Бретань, но так и не утолил жажду крови, что сжигает его нутро: в тысяча восьмисотом он все тот же, что и в тысяча семьсот девяносто третьем. Так вот, этого человека… Ролан взглянул на генерала.

— Этого человека, — продолжал Жорж с невозмутимым спокойствием, — которого общество до сих пор оставляет безнаказанным, я приговорил сам: этот человек умрет.

— Как! Он умрет в Ла-Рош-Бернаре, среди республиканцев, несмотря на охраняющих его убийц и палачей?

— Его час пробил: он умрет!

Это было сказано весьма торжественно, и Ролан уже более не сомневался, что приговор не только вынесен, но и будет приведен в исполнение.

На минуту он задумался.

— И вы считаете, что вправе судить и приговаривать к смерти этого человека, как бы виновен он ни был?

— Да. Потому что он судил и приговаривал к смерти не преступников, а ни в чем не повинных людей.

— А что, если я вам скажу: вернувшись в Париж, я добьюсь, чтобы этого палача привлекли к суду и покарали по заслугам, — поверите ли вы моему слову?

— Поверю, но вот что вам отвечу: взбесившийся зверь вырывается из клетки, — закоренелый убийца сбежит из тюрьмы! К тому же, кто из людей не ошибается? Мы знаем случаи, когда осуждали безвинных и оправдывали виновных. Мое правосудие надежнее вашего, полковник, потому что это суд Божий! Человек этот умрет!

— Но какое вы имеете право утверждать, что через вас совершается Божий суд? Ведь вы, как и все люди, можете ошибаться!

— Да потому, что мой суд вдохновлен судом Божьим. О! Мильер не вчера был осужден!

— Отчего же так?

— Как-то раз, во время страшной грозы, когда непрерывно грохотал гром и поминутно вспыхивали молнии, я поднял руку к небу и сказал Господу: «Боже мой! Ты, чей взор мечет молнии и чей голос гремит как гром, если этот человек должен умереть, — пусть на десять минут угаснут твои молнии и смолкнет твой гром! Тишина и темнота в небесах да будут твоим ответом!» И, взяв в руку часы, я стал отсчитывать минуты. И что же? В течение одиннадцати минут не вспыхнула ни одна молния и не прогремел гром…

Однажды в ужасную бурю я увидел, как на скалистый мыс несется лодка, а в ней сидит человек. Казалось, вот-вот она опрокинется. Вдруг волна подхватила ее, как дыхание ребенка подхватывает перышко, и швырнула на утес. Лодка разлетелась в щепки, человек уцепился руками за утес. Все закричали: «Он погиб!» Тут стояли его отец и двое братьев, но ни один из них не отважился его спасать. Я поднял руки к небу и сказал: «Боже мой! Если ты, так же как и я, осудил Мильера, то я спасу этого человека и с твоей помощью спасусь сам!» Я разделся, обвязал себе руку веревкой и поплыл к утесу. Его отец и братья держали другой конец веревки. Казалось, море затихло подо мной. Я добрался до утеса и схватил утопающего. Он благополучно доплыл до берега. Я мог бы добраться так же, как и он, привязав веревку к утесу. Но я отшвырнул ее прочь и доверился Богу и волнам; и волны донесли меня до берега так плавно и бережно, как воды Нила принесли колыбель Моисея к ногам дочери фараона…

И еще. Я скрывался в лесу Гран-Шана и со мной было пятьдесят человек. У селения Сен-Нольф стоял вражеский часовой. Я вышел из лесу в одиночку и вверил свою жизнь Богу с такими словами: «Господи, если ты осудил Мильера на смерть, то пускай этот часовой выстрелит в меня и промахнется, а я вернусь к своим, не причинив вреда часовому, потому что в этот миг ты будешь с ним!» Я пошел прямо на республиканца. В двадцати шагах он выстрелил в меня и промахнулся. Видите дыру в моей шляпе, она в каком-нибудь дюйме от моей головы. Десница Божья направила пулю. Это произошло вчера. Я думал, что Мильер в Нанте. Сегодня вечером мне сообщили, что он со своей гильотиной находится в Ла-Рош-Бернаре. Тогда я сказал: «Господь привел его сюда, здесь он умрет!»

Ролан не без уважения выслушал рассказ суеверного предводителя бретонцев. Его не удивляла наивная поэтическая вера этого человека, который вырос на берегу бурного моря и расхаживал среди дольменов Карнака. Ему стало ясно, что Мильер действительно обречен на смерть и что его может спасти только Бог, который, казалось, трижды подтвердил приговор, вынесенный Кадудалем.

Полковнику оставалось задать последний вопрос:

— Как же вы его убьете?

— О! Это пустяки! — отвечал Кадудаль. — Ему не миновать смертельного удара!

В этот миг вошел один из крестьян, приносивших ужин.

— Бей-Синих! — обратился к нему Жорж. — Позови Сердце Короля, мне надобно сказать ему два слова.

Через две минуты бретонец предстал перед своим генералом.

— Сердце Короля, — спросил Кадудаль, — ведь это ты мне недавно говорил, что изверг Тома Мильер сейчас в Ла-Рош-Бернаре?

— Я видел, как он въехал туда вместе с республиканским полковником, а тому, сдается мне, его соседство было не очень-то по нутру.

— И ты прибавил, что вслед за ним катилась гильотина?

— Я вам сказал, что гильотина ехала между двух пушек, и мне кажется, если бы пушки могли с ней разлучиться, они бросили бы ее одну.

— Какие меры предосторожности принимает Мильер, когда живет в каком-нибудь городе?

— При нем всегда телохранители, он приказывает баррикадировать улицы, что ведут к его дому, у него всегда под рукой пара пистолетов.

— Несмотря на эту охрану, на эти баррикады, на эти пистолеты, сможешь ты до него добраться?

— Смогу, генерал.

— Я приговорил этого человека за его преступления: он должен умереть!

— А! — воскликнул Сердце Короля. — Наконец-то пробил час расплаты!

— Берешься ты привести в исполнение мой приговор?

— Берусь, генерал!

— Ступай, Сердце Короля, возьми с собой сколько тебе нужно молодцов… Придумай какую хочешь хитрость… только доберись до него и убей!

— А если я погибну, генерал…

— Будь спокоен, кюре из Ле-Герно отслужит по тебе сколько положено месс, чтобы твоя бедная душа не мучилась! Но ты не умрешь, Сердце Короля!

— Хорошо, хорошо, генерал! Главное, что отслужат мессы, — мне только этого и надобно. Я уже кое-что придумал.

— Когда ты поедешь?

— Сегодня в ночь.

— Когда он умрет?

— Завтра.

— Ступай, и пусть через полчаса триста человек будут готовы следовать за мной.

Сердце Короля вышел все с тем же невозмутимым видом.

— Видите, — сказал Кадудаль, — каковы люди, которыми я командую? Скажите, господин де Монтревель, первому консулу так же преданно служат, как и мне?

— Да, некоторые ему очень преданы.

— Ну а мне не то что некоторые, а все до одного.

Тут вошел Благословенный и вопросительно посмотрел на Жоржа.

— Да, — кивнул Жорж. Благословенный вышел.

— Вы никого не видели на дороге, когда ехали сюда? — сказал Жорж.

— Ни души.

— Я потребовал триста человек, и через полчаса они будут здесь. Если бы я потребовал пятьсот, тысячу, две тысячи, они явились бы через те же полчаса.

— Но на сколько человек можете вы рассчитывать? — поинтересовался Ролан.

— Вы хотите знать численный состав моего войска? Это проще простого. Я не скажу сам: вы мне не поверите. Сейчас вам скажет другой.

Он отворил дверь и позвал:

— Золотая Ветвь!

Золотая Ветвь мигом появился.

— Это мой начальник штаба, — с улыбкой отрекомендовал его Кадудаль. — Он исполняет при мне те же обязанности, что генерал Бертье при первом консуле. Золотая Ветвь!

— Мой генерал?

— Сколько человек расставлено между Ла-Рош-Бернаром и Мюзийаком, вдоль дороги, по которой ехал к нам этот господин?

— Шестьсот в арзальских ландах, шестьсот в марзанской вересковой поросли, триста в Пеоле, триста в Билье.

— Всего тысяча восемьсот. Сколько между Нуайалем и Мюзийаком?

— Четыреста.

— Две тысячи двести. А между Мюзийаком и Ваном?

— Пятьдесят в Те, триста в Ла-Тринитё, шестьсот между Ла-Тринитё и Мюзийаком.

— Три тысячи двести. А между Амбоном и Ле-Герно?

— Тысяча двести.

— Четыре тысячи четыреста. А в нашем поселке, вокруг меня, в домах, в садах, в погребах?

— Около шестисот, генерал.

— Спасибо, Золотая Ветвь.

Жорж кивнул головой, Золотая Ветвь вышел.

— Вы видите, — спокойно сказал Кадудаль, — примерно пять тысяч. Так вот, с этими пятью тысячами местных жителей, что знают каждое дерево, каждый камень, каждый куст, я могу вести войну со ста тысячами, которые первый консул грозится бросить против меня.

Ролан улыбнулся.

— Ну как, полковник?! А?

— Боюсь, что вы немного прихвастнули, генерал, вы так расхваливаете своих бойцов!

— Нисколько. Ведь меня поддерживает все население. Стоит вашим генералам сделать шаг, как я сейчас же узнаю об этом, стоит им послать ординарца, как его перехватят. Куда бы они ни спрятались, я их разыщу. У нас здесь сама земля — роялистка и христианка. Если некому будет сказать, она мне сообщит: «Синие вот здесь прошли, убийцы спрятались вон там!» Ну да, впрочем, вы сами увидите.

— Как увижу?

— Мы отправляемся в экспедицию за шесть льё. Который час?

Собеседники одновременно взглянули на свои часы.

— Без четверти двенадцать, — произнесли они в один голос.

— Хорошо, — заметил Жорж, — на наших часах одно и то же время. Это добрый знак: быть может, в один прекрасный день мы с вами будем в таком же согласии, как наши часы.

— Вы хотели мне что-то сказать, генерал?

— Я хотел сказать, полковник, что сейчас без четверти двенадцать, а в шесть часов утра, еще до рассвета, мы должны быть за семь льё отсюда. Вы нуждаетесь в отдыхе?

— Я?!

— Да, вы можете поспать часок.

— Благодарю, в этом нет надобности.

— Тогда мы отправимся, когда вам будет угодно.

— А ваши бойцы?

— О! Мои бойцы уже готовы.

— Где же они?

— Да повсюду.

— Мне хотелось бы их увидеть.

— Вы их увидите.

— Когда?

— Когда пожелаете. О! Мои бойцы — народ скромный, они появляются только по моему знаку.

— Значит, когда я захочу их увидеть…

— Вы мне скажете, я подам знак, и они появятся.

— Едем, генерал.

— Едем.

Молодые люди запахнулись в плащи и вышли. У самых дверей Ролан столкнулся с пятью солдатами. Они были в республиканской форме; у одного из них на рукавах виднелись нашивки сержанта.

— Что это такое? — спросил Ролан.

— Да ничего, — засмеялся Кадудаль.

— Но что это за люди?

— Сердце Короля и его подручные; они отправляются в поход, вы знаете зачем.

— Так они рассчитывают в этом мундире…

— О! Вы все узнаете, полковник: у меня нет от вас секретов.

Кадудаль повернулся к группе солдат.

— Сердце Короля! — крикнул он.

К Кадудалю подошел человек с нашивками на рукавах.

— Вы меня звали, генерал? — спросил мнимый сержант.

— Да. Мне хочется знать, что за план ты придумал.

— Он очень простой, генерал.

— А ну, посмотрим!

— Я обертываю вот эту бумагу вокруг шомпола.

Сердце Короля показал большой конверт с красной печатью, без сомнения содержавший какой-то приказ республиканского начальства, перехваченный шуанами.

— Затем предъявляю конверт часовым и говорю: «Приказ дивизионного генерала!» Прохожу через первый пост, спрашиваю, где дом гражданина комиссара, мне показывают, я говорю: «Спасибо» — ведь надобно всегда быть вежливым. Подхожу к дому, там стоит второй часовой. Повторяю ему все ту же басню, подымаюсь либо спускаюсь к гражданину Мильеру, смотря по тому, где он живет — на чердаке или в погребе. Вхожу к нему, и меня никто не останавливает, ведь вы сами понимаете: «Приказ дивизионного генерала!» Нахожу его в кабинете или где-нибудь еще, передаю ему конверт, а пока он его распечатывает, закалываю его кинжалом, который у меня в рукаве.

— Так. Но что станет с тобой и твоими ребятами?

— Это уж как Бог даст! Мы защищаем Божье дело, ему и позаботиться о нас!

— Вот видите, — обратился Кадудаль к Ролану, — ничего не может быть проще! По коням, полковник! Счастливого тебе пути, Сердце Короля!

— На какого из этих двух коней мне сесть? — спросил Ролан.

— Берите любого: они друг друга стоят, и у каждого в седельной кобуре пара превосходных пистолетов английской работы.

— Они все заряжены?

— И заряжены на славу, полковник! Я никому не доверяю их заряжать.

— Итак, вперед!

Молодые люди вскочили в седла и поскакали по дороге в сторону Вана. Кадудаль указывал путь Ролану, а Золотая Ветвь, начальник штаба армии шуанов, как отрекомендовал его Жорж, скакал позади, шагах в двадцати от них.

Проехав селение, Ролан бросил взгляд на дорогу, которая вела из Мюзийака в Ла-Трините.

Прямая как стрела дорога казалась совершенно безлюдной.

Когда они проскакали с пол-льё, Ролан спросил:

— Где же, черт возьми, ваши солдаты?

— Справа и слева, перед нами и позади нас.

— Вы шутите! — вырвалось у Ролана.

— Какие там шутки, полковник? Неужели, по-вашему, я так безрассуден, что пускаюсь в путь без разведчиков?

— Вы, кажется, сказали, что, если я захочу посмотреть на ваших бойцов, мне останется только вас попросить.

— Сказал.

— Ну, так я хочу их видеть.

— Весь отряд сразу или только часть?

— Сколько вы берете их с собой?

— Триста.

— Тогда я хочу видеть сто пятьдесят.

— Стой! — бросил Кадудаль.

Он приложил обе руки к губам, и послышалось уханье филина, а затем крик совы, причем уханье полетело направо, а крик совы — налево.

Через миг с правой и с левой стороны дороги из зарослей появились фигуры людей; перепрыгнув через канаву, идущую вдоль дороги, они выстроились двумя шеренгами.

— Кто командует справа? — спросил Кадудаль.

— Я, Усач. (И шуан шагнул к генералу.)

— А кто слева?

— Я, Поющий Зимой. (И к нему шагнул другой шуан.)

— Сколько у тебя людей, Поющий Зимой?

— Сто.

— А у тебя, Усач?

— Пятьдесят.

— Значит, всего сто пятьдесят?

— Так точно, — в один голос отвечали начальники бретонцев.

— Ну что, полковник, вы столько и хотели видеть? — засмеялся Кадудаль.

— Вы волшебник, генерал!

— Э-э, нет! Я всего лишь бедный крестьянин, как и все мы, но я командую войском, и у нас каждый знает, что он делает, и всем сердцем предан Богу и королю!

Тут он повернулся к своим бойцам:

— Кто командует авангардом?

— Лети-Стрелой, — ответили оба шуана.

— А арьергардом?

— Патронташ.

Второй ответ прозвучал так же в один голос, как и первый.

— Значит, мы можем спокойно продолжать свой путь?

— Да, генерал, как если бы вы шли к мессе в свою сельскую церковь.

— Так едем дальше, полковник! — обратился Кадудаль к Ролану.

Он снова повернулся к шуанам:

— Ступайте, ребята!

В тот же миг все разом перескочили через канаву и скрылись в чаще.

В течение нескольких секунд слышался шорох ветвей и шаги бойцов, пробиравшихся в кустах.

Потом все стихло.

— Ну что, — спросил Кадудаль, — теперь вы убедились, что с такими молодцами мне нечего бояться ваших синих, будь они даже самыми отчаянными храбрецами?

Ролан молча вздохнул: он был того же мнения, что и Кадудаль.

Они двинулись дальше.

Не доезжая примерно льё до Ла-Трините, они увидели на дороге движущуюся точку, которая быстро увеличивалась.

Превратившись в темное пятно, она остановилась.

— Что это такое? — поинтересовался Ролан.

— Разве вы не видите? Человек, — ответил Кадудаль.

— Вижу. Но кто он?

— Неужели вы не догадались по быстроте движения, что это гонец?

— А почему он остановился?

— Да потому, что заметил нас и не знает, идти ему вперед или повернуть назад.

— Что же он будет делать?

— Сейчас он колеблется, он ждет.

— Чего?

— Сигнала.

— И он ответит на сигнал?

— Прежде всего он послушается. Чего вы хотите? Чтобы он пошел вперед? Или двинулся вспять? Или в сторону?

— Я хочу, чтобы он пошел вперед, тогда мы скорее услышим от него новости.

Кадудаль так искусно стал подражать кукушке, что Ролан невольно стал оглядываться по сторонам.

— Это я, — сказал Кадудаль, — не озирайтесь.

— Значит, гонец, направится к нам?

— Не направится, а уже подходит.

И в самом деле, гонец ускорил шаги и через минуту-другую очутился перед своим генералом.

— А! — воскликнул Жорж. — Это ты, Идущий-на-Штурм! Генерал наклонился к гонцу, и тот шепнул ему на ухо несколько слов.

— Меня уже предупредил об этом Благословенный, — отвечал Кадудаль.

И он повернулся к Ролану.

— Он говорит, что через четверть часа в селении Ла-Трините произойдет важное событие. Вы должны при нем присутствовать. Поспешим!

И Кадудаль пустил галопом своего коня.

Ролан помчался вслед за ним.

Въехав в селение, они различили вдалеке толпу, бурлящую на площади в свете смолистых факелов.

Грозный гул и волнение толпы доказывали, что и действительно там происходило что-то необычное.

— Пришпорим коней! — воскликнул Кадудаль. Ролан вонзил шпоры в бока своего скакуна. Заслышав лошадиный топот, крестьяне расступились: их было человек пятьсот или шестьсот, все до одного вооруженные.

Кадудаль и Ролан въехали в освещенное пространство. Их окружали метавшиеся и кричавшие люди.

Суматоха усиливалась; тесня друг друга, эти люди устремлялись на дорогу, что вела к селению Тридон.

По этой улице медленно ехал дилижанс, сопровождаемый двенадцатью игуанами: двое шагали справа и слева от кучера, десять других наблюдали за дверцами.

На середине площади дилижанс остановился.

Крестьян так занимал дилижанс, что мало кто обратил внимание на Кадудаля.

— Эй! — крикнул Жорж. — Что у вас тут происходит? Услышав знакомый голос, все обернулись и обнажили головы.

— Круглоголовый! — разом выдохнула толпа.

— Он самый, — отозвался Кадудаль. Один из крестьян подошел к Жоржу.

— Разве вас не оповестили Благословенный и Идущий-на-Штурм? — спросил он.

— Да. Так вы захватили этот дилижанс на пути из Плоэрмеля в Ван?

— Да, мой генерал, его остановили между Трефлеаном и Сен-Нольфом.

— Он там?

— Надо думать.

— Поступайте, как вам подскажет совесть; если это грех перед Богом, то берите его на себя: мое дело судить за грехи перед людьми. Я останусь здесь, но не намерен ни во что вмешиваться. Не будет вам от меня ни запрета, на помощи!

— Ну, что он сказал, Рубака? — раздались со всех сторон голоса.

— Он сказал: «Поступайте, как вам подскажет совесть, а я умываю руки».

— Да здравствует Круглоголовый! — закричали крестьяне и ринулись к дилижансу.

Кадудаль оставался неподвижным среди бурного людского потока.

Ролан замер на месте рядом с ним. Его разбирало любопытство: он не понимал, что здесь происходит.

Человек, говоривший с Жоржем, тот, кого называли Рубакой, отворил дверцу.

Можно было разглядеть дрожавших от страха пассажиров, которые сбились в кучку в глубине дилижанса.

— Если вы ни в чем не провинились ни перед королем, ни перед Богом, — загремел голос Рубаки, — то выходите спокойно. Мы никакие не разбойники, а христиане и роялисты.

Как видно, это заявление успокоило путешественников: из дилижанса вышел мужчина, вслед за ним две женщины, потом третья с младенцем на руках и еще один мужчина. Каждого пассажира шуаны внимательно разглядывали и, убедившись, что это не тот, кто им нужен, пропускали:

— Идите!

В карете оставался только один человек. В дверцу сунули пылающий факел, и стало видно, что это священник.

— Служитель Божий, — обратился к нему Рубака, — что ж ты не выходишь вместе с другими? Ведь я сказал, что мы роялисты и христиане. Или ты не слышал?

Священник не шевельнулся, зубы у него так и стучали.

— Чего ты так испугался? — продолжал Рубака. — Или твое одеяние тебе не защита? Человек в сутане не может согрешить ни против короля, ни против Церкви.

Прелат съежился и глухо пробормотал:

— Смилуйтесь, смилуйтесь!

— Помиловать тебя? — удивился Рубака. — Выходит, ты сознаешь за собой вину, негодяй ты этакий!

— О! — вырвалось у Ролана. — Господа роялисты и христиане, так-то вы обходитесь со служителем Божьим?

— Это не служитель Божий, — возразил Кадудаль, — а слуга Сатаны.

— Кто же он?

— Безбожник и цареубийца! Он отрекся от Бога и подал голос за казнь короля — это член Конвента Одрен!

Ролан содрогнулся.

— Как же с ним поступят? — спросил он.

— Он убил и будет убит! — отрезал Кадудаль.

Тем временем шуаны вытащили Одрена из дилижанса.

— Это и впрямь ты, ванский епископ! — продолжал Рубака.

— Смилуйтесь! — взмолился Одрен.

— Тебя-то мы и ждали! Нас оповестили, что ты едешь в этом дилижансе.

— Смилуйтесь! — в третий раз возопил епископ.

— У тебя есть с собой епископское облачение?

— Есть, друзья мои.

— Ну, так наряжайся, — давненько мы не видывали вашего брата.

Из дилижанса выбросили дорожный сундук, принадлежавший Одрену, сорвав замок, вынули из него полное епископское облачение и передали прелату.

Когда Одрен облачился, крестьяне стали в круг с ружьями в руках.

Отражая пламя факелов, ружейные стволы отбрасывали зловещие молнии. Двое крестьян взяли епископа под руки и поставили в центре круга. Он был бледен как смерть.

На минуту воцарилось гробовое молчание.

Но вот послышался голос Рубаки.

— Сейчас мы будем тебя судить! — заявил шуан. — Служитель Божий, ты изменил Церкви! Сын Франции, ты осудил на смерть своего короля!

— Увы! Увы! — пролепетал Одрен.

— Это правда?

— Не смею отрицать…

— Потому что отрицать это невозможно. Ну, что скажешь в свое оправдание?

— Граждане…

— Мы тебе не граждане! — громовым голосом прервал его Рубака, — мы роялисты!

— Господа…

— Никакие мы тебе не господа — мы шуаны!

— Друзья мои…

— Какие мы тебе друзья? Мы твои судьи! Тебя спрашивают судьи — отвечай!

— Я раскаиваюсь во всем содеянном мною и прошу прощения у Бога и у людей!

— Люди никогда тебя не простят! — раздался все тот же неумолимый голос. — Если мы сегодня тебя простим, то завтра ты примешься за старое. Кожу ты переменил, но сердце у тебя все такое же. От людей тебе нечего ждать, кроме смерти. А Бога можешь молить о милосердии.

Цареубийца поник головой, у него подкашивались ноги. Но внезапно он выпрямился.

— Да, я голосовал за смерть короля, — произнес он, — но с одной оговоркой.

— Что еще за оговорка?

— Я заявил, что его казнь надо отсрочить.

— Отсроченная либо неотсроченная, казнь остается казнью. А ведь король-то ни в чем не был повинен!

— Все так, все так, — согласился епископ, — но мне было страшно…

— Ну, тогда ты не только цареубийца, не только отступник, но вдобавок еще и трус! Хоть мы и не священники, но будем справедливее тебя: ты обрек на смерть безвинного, а мы обрекаем на смерть виновного. Даем тебе десять минут, чтобы ты приготовился предстать перед Богом.

У епископа вырвался крик ужаса, и он упал на колени. Колокола сельской церкви вдруг зазвонили как бы сами собой, и двое шуанов, знавших толк в церковной службе, принялись читать вслух отходную.

Некоторое время у епископа язык не поворачивался произносить слова этой молитвы.

Он бросал на своих судей растерянные, умоляющие взгляды, переводя взор с одного на другого, но ни одно лицо не выражало жалости.

Пламя факелов металось на ветру, и в его скользящих отблесках все лица, напротив, казались грозными и свирепыми. Тогда Одрен решился присоединить свой голос к голосам людей, молившихся за него.

Судьи выслушали отходную до конца.

Тем временем крестьяне разжигали костер.

— О! — воскликнул епископ, со все возрастающим ужасом наблюдавший за этими приготовлениями, — неужели у вас достанет жестокости обречь меня на такую смерть?

— Нет, — отвечал непреклонный обвинитель, — огонь — это удел мучеников, а ты не заслужил такой смерти. Знай, отступник, твой час пробил!

— О Боже мой, Боже мой! — вскричал приговоренный, простирая руки к небу.

— Встань! — крикнул шуан.

Одрен попытался было встать на ноги, но силы ему изменили, и он опять упал на колени.

— Как! Вы допустите, чтобы это убийство совершилось у вас на глазах? — спросил Кадудаля Ролан.

— Я же сказал, что умываю руки, — возразил Жорж.

— Это слова Пилата. Но кровь Иисуса Христа так и не была смыта с его рук.

— Потому что Иисус Христос был праведником, а этот человек не Иисус Христос, но Варавва.

— Целуй свой крест! Целуй крест! — приказал Рубака.

Прелат посмотрел на него обезумевшим взором: было ясно, что он уже ничего не видит и не слышит.

— Нет, нет! — вскричал Ролан, порываясь спрыгнуть с коня. — Никто не посмеет сказать, что на моих глазах умертвили человека и я не встал на его защиту!

Его слова были услышаны; со всех сторон раздался возмущенный ропот.

Это еще больше раззадорило пылкого молодого человека.

— А! Вот вы какие! — воскликнул Ролан.

И он потянулся к седельной кобуре. Но Кадудаль с быстротой мысли схватил его за руку. Тщетно пытался Ролан вырвать ее из этих железных тисков.

— Огонь! — скомандовал меж тем Кадудаль. Грянуло двадцать выстрелов, и безжизненное тело епископа рухнуло на землю.

— Что вы сделали? — крикнул Ролан.

— Я заставил вас сдержать свое слово, — ответил Кадудаль. — Ведь вы дали клятву не противиться, что бы вы ни увидели…

— Так да погибнет всякий враг Бога и короля! — торжественно провозгласил Рубака.

— Аминь! — в один голос, подобно зловещему хору, откликнулись все присутствующие.

Они сорвали с убитого епископское облачение и швырнули в пламя костра, потом усадили остальных пассажиров в дилижанс, велели вознице сесть на коня и расступились, освобождая дорогу.

— Поезжайте с Богом! — напутствовали пассажиров шуаны.

Дилижанс быстро скрылся из виду.

— А теперь в путь! — воскликнул Жорж. — Нам еще остается проделать четыре льё, а мы тут потеряли добрый час!

И он добавил, обращаясь к шуанам, казнившим епископа:

— Этот человек получил по заслугам! Человеческое правосудие и суд Божий свершились! Пусть над его телом отслужат панихиду и похоронят его по христианскому обряду! Вы слышите?

И, не сомневаясь, что его приказ будет исполнен, Кадудаль пустил своего коня в галоп.

Несколько мгновений Ролан колебался, последовать ли ему за Кадудалем. Но он решил выполнить свой долг.

«Доведем дело до конца!» — сказал он себе.

И, поскакав во весь опор, он живо догнал Кадудаля.

Вскоре оба скрылись в темноте, которая все сгущалась по мере того, как они удалялись от площади, где факелы освещали недвижное тело прелата, а пламя пожирало его епископское облачение.

XXXIV. ТАКТИКА ЖОРЖА КАДУДАЛЯ

Следуя за Жоржем, Ролан испытывал чувства, схожие с переживаниями не совсем пробудившегося человека, который все еще во власти сна, но уже начинает возвращаться к дневному сознанию: он тщится провести грань между сонным мечтанием и действительностью, но это ему не удается, и его не покидают сомнения.

Был на свете человек, которому Ролан поклонялся почти как божеству и уже долгое время жил в лучах славы, осенявшей этого героя, видел, как другие повиновались его приказам, сам исполнял их мгновенно и бездумно, как восточный раб. И теперь он был крайне поражен, встретившись на противоположных концах Франции с двумя могущественными организациями, враждебными власти его кумира и боровшимися против нее. Представьте себе иудейского воина Иуды Маккавея, ревностного поклонника Иеговы, с детских лет слышавшего, как призывали Царя царей, Всемогущего, Бога Мстителя, Господа воинств, Предвечного, и внезапно столкнувшегося в Египте с культом таинственного Озириса или в Греции — с поклонением Юпитеру Громовержцу.

Встречи в Авиньоне и Бурке с Морганом и Соратниками Иегу и все там увиденное, встречи с Кадудалем и шуанами и все пережитое в поселке Мюзийак и в селении Ла-Трините можно было сравнить с посвящением в некую неведомую религию; но, подобно отважным неофитам, которые, рискуя жизнью, стремились проникнуть в тайны посвящения, Ролан был полон решимости идти до конца.

Впрочем, эти своеобразные натуры не могли не вызывать у Ролана известного восхищения, и не без удивления он наблюдал за титанами, восставшими против его божества. Он прекрасно сознавал, что людей, вонзивших кинжал в грудь сэра Джона в Сейонском монастыре и расстрелявших ванского епископа в селении Ла-Трините, никак нельзя было назвать заурядными.

Что-то он еще увидит? Вскоре его любопытство будет удовлетворено: они скачут уже пять с половиной часов, и близится рассвет.

Поднявшись на возвышенность над селением Тридон, они пустились через поля, повернули направо от Вана и приехали в Трефлеан. Кадудаля все время сопровождал его начальник штаба Золотая Ветвь. В Трефлеане их ждали Идущий-на-Штурм и Поющий Зимой. Жорж отдал им распоряжения и продолжал свой путь; повернув налево, они вскоре очутились на опушке небольшого леса, что тянется от Гран-Шана к Ларрё.

Тут Кадудаль остановился, три раза крикнул, подражая уханью совы, и через какую-то минуту их окружили триста шуанов.

Со стороны Трефлеана и Сен-Нольфа небо стало светлеть, принимая сероватый оттенок. Это были еще не солнечные лучи, а первые проблески нарождающегося дня.

Густой туман стлался по земле, и уже в пятидесяти шагах ничего нельзя было разглядеть.

Кадудаль не двигался с места: казалось, он ожидал какого-то знака.

Вдруг шагах в пятистах раздалось пение петуха.

Кадудаль стал прислушиваться, шуаны переглянулись, посмеиваясь.

Петух снова запел, на этот раз ближе.

— Это он, — сказал Кадудаль, — отвечайте.

Совсем близко от Ролана послышалось рычание собаки; подражание было таким искусным, что молодой человек, хотя его и предупредил Жорж, невольно стал искать глазами свирепого пса.

Вслед за тем в тумане смутно обозначилась фигура бегущего человека, и по мере приближения она вырисовывалась все отчетливее.

Заметив всадников, человек направился к ним.

Кадудаль сделал несколько шагов ему навстречу и приложил палец к губам, предлагая пришельцу говорить вполголоса.

Добежав до генерала, гонец остановился.

— Ну что, Терновник, — спросил Жорж, — они попались?

— Как мышь в мышеловку! Если вам угодно, ни один не вернется в Ван!

— Разумеется, угодно. Сколько их?

— Сто человек, и командует ими самолично генерал.

— Сколько повозок?

— Семнадцать.

— Далеко ли от нас?

— Пожалуй, три четверти льё будет.

— По какой дороге они идут?

— По той, что ведет из Гран-Шана в Ван.

— Значит, если мы растянемся цепью между Мёконом и Плескопом…

— … то перережем им дорогу.

— Это нам и нужно.

По знаку Кадудаля к нему подошли четверо его помощников — Поющий Зимой, Идущий-на-Штурм, Лети-Стрелой и Патронташ.

Он велел каждому из них встать во главе своего отряда.

Каждый крикнул по-совиному и вскоре со своей полусотней бойцов скрылся из виду.

Туман был до того густой, что отряд за отрядом исчезали в нем, не пройдя и пятидесяти шагов. С Кадудалем осталась сотня бойцов, Золотая Ветвь и Терновник.

Жорж подъехал к Ролану.

— Ну что, генерал, — спросил его тот, — все идет так, как вы хотели?

— Да, пока что неплохо, полковник, — ответил шуан. — Через полчаса вы сможете и сами оценить положение.

— Но разве в таком тумане что-нибудь разглядишь? Кадудаль осмотрелся по сторонам.

— Через полчаса туман рассеется, — заметил он. — А покамест не хотите ли вы закусить да пропустить глоток-другой?

— Признаюсь, — отвечал молодой полковник, — после этой скачки у меня разыгрался аппетит.

— А у меня, — продолжал Жорж, — вошло в привычку всякий раз перед битвой завтракать в свое удовольствие.

— Так вы будете сражаться?

— По всей вероятности.

— А с кем?

— Да с республиканцами. Их ведет лично генерал Га-три, и едва ли он сдастся без сопротивления.

— А республиканцы знают, что предстоит бой?

— Им это и в голову не приходит.

— Значит, вы преподнесете им сюрприз?

— Не совсем. Ведь когда туман подымется, мы окажемся на виду у них, как и они у нас.

Тут Кадудаль повернулся к игуану, исполнявшему в его войске обязанности провиантмейстера.

— Бей-Синих, у тебя что-нибудь припасено нам на завтрак?

Тот утвердительно кивнул, вошел в лес и вскоре появился из кустов, ведя за узду осла, у которого с каждого боку свисало по корзине. В одну минуту на холмике разостлали плащ и на нем разложили жареного цыпленка, кусок свежепросоленной свинины и лепешки из гречневой муки.

Завтрак оказался роскошным: Бей-Синих раздобыл где-то бутылку вина и стакан.

Кадудаль жестом пригласил Ролана к этому столу.

Ролан спрыгнул с коня и передал поводья одному из шуанов. Кадудаль последовал его примеру.

— А теперь, — обратился он к бойцам, — живей завтракать! Имейте в виду: кто не успеет поесть за эти полчаса, тот будет драться на пустой желудок.

Шуаны мгновенно откликнулись на это приглашение, равносильное приказу: каждый вынул из сумки или из кармана ломоть хлеба или лепешку из гречневой муки и стал поспешно утолять голод. Между тем генерал разрезал пополам цыпленка и протянул Ролану его долю.

Оба пили из одного стакана.

Пока они завтракали, сидя рядом, точно двое друзей-охотников на привале, окончательно рассвело и, как предсказывал Кадудаль, туман начал мало-помалу рассеиваться.

Вскоре можно было различить стоявшие на опушке деревья, потом полосу леса, тянувшуюся справа от Мёкона до Гран-Шана, а слева стала видна плескопская равнина, пересеченная ручьем; постепенно снижаясь, она простиралась в сторону Вана.

Такое понижение местности говорило о близости океана.

На дороге из Гран-Шана в Плескоп уже можно было разглядеть вереницу повозок, хвост которой терялся в лесу.

Повозки стояли на месте, и легко было догадаться, что они встретили на своем пути какое-то препятствие.

Действительно, на расстоянии одной восьмой льё от передней повозки дорогу перегородили две сотни шуанов, которыми командовали Идущий-на-Штурм, Поющий Зимой, Лети-Стрелой и Патронташ.

Небольшой отряд республиканцев (как мы уже сказали, их было всего сто человек) остановился, выжидая, когда разойдется туман, чтобы определить численность неприятеля и составить себе представление о нем.

Люди и повозки оказались в треугольнике, одну из сторон которого составил Кадудаль со своей сотней шуанов.

Разглядев маленький отряд, со всех сторон окруженный превосходящими силами противника, увидев мундиры, из-за цвета которых республиканцы были названы синими, Ролан порывисто вскочил на ноги.

Между тем Жорж, с беспечным видом растянувшись на земле, доедал свой завтрак.

Казалось, ни один из сотни людей, окружавших генерала, не интересовался находящимся так близко противником. Можно было подумать, что они ждут приказа Кадудаля, чтобы обратить внимание на синих.

С первого же взгляда Ролан понял, что республиканцы обречены.

Жорж наблюдал, как на лице молодого человека последовательно отражались обуревавшие его чувства.

— Ну что, полковник, — проговорил шуан после минутного молчания, — как вы оцениваете диспозицию наших сил?

— Я вижу, вы приняли все меры предосторожности, — с язвительной улыбкой отвечал Ролан.

— А разве первый консул не пользуется преимуществами, когда они выпадают на его долю? — спросил Кадудаль.

Ролан закусил губы, не отвечая на вопрос вождя роялистов.

— Генерал, — сказал он, — я хочу попросить вас об одном одолжении и надеюсь, что вы мне не откажете.

— О чем же?

— Позвольте мне присоединиться к моим товарищам, я хочу погибнуть вместе с ними.

Кадудаль встал.

— Я ожидал, что вы меня об этом попросите, — заметил он.

— Так вы даете мне свое согласие? — воскликнул Ролан, и в его глазах блеснула радость.

— Да. Но сначала вы должны мне оказать одну услугу, — с большим достоинством ответил Кадудаль.

— Говорите, сударь.

— Будьте моим парламентером в переговорах с генералом Гатри.

— О чем же будет речь?

— Прежде чем начать битву, я хочу сделать ему несколько предложений.

— Я готов выполнить все поручения, какие вы возлагаете на меня, но надеюсь, вы не предложите ему сложить оружие?

— Напротив, полковник, вы понимаете, что это я сделаю прежде всего.

— Генерал Гатри откажется.

— Весьма вероятно.

— Что же тогда?

— Тогда я предоставлю ему сделать выбор между двумя другими предложениями, которые он может принять без ущерба для своей чести.

— Что же это за предложения?

— Скажу вам в свое время. Начнем с первого.

— В чем же оно заключается?

— Вот. Генерал Гатри и сотня его солдат окружены. У нас втрое больше бойцов, чем у него. Я обещаю сохранить им жизнь, но пусть они сложат оружие и поклянутся, что в течение ближайших пяти лет не будут служить в Вандее.

Ролан покачал головой.

— Но это лучше, чем обречь на истребление весь его отряд.

— Пусть так, но он предпочтет погубить своих солдат и умереть самому.

— Надеюсь, вы согласитесь, — с улыбкой спросил Кадудаль, — что имеет смысл задать ему такой вопрос?

— Вы правы, — ответил Ролан.

— Итак, полковник, будьте добры сесть на коня, отрекомендоваться генералу и передать ему мое предложение.

— Хорошо.

— Коня полковнику! — приказал Кадудаль бойцу, державшему под уздцы лошадь Ролана.

Шуан подвел коня.

Молодой человек вскочил в седло и быстро пересек пространство, отделявшее его от обоза республиканцев.

Перед обозом стояла группа военных: без сомнения, то были генерал Гатри и его офицеры.

Ролан направился к этой группе, находившейся на расстоянии каких-нибудь трех оружейных выстрелов от шуанов.

Велико было удивление генерала Гатри при виде подъезжающего к нему офицера в мундире полковника-республиканца.

Генерал отделился от группы и сделал несколько шагов навстречу парламентеру.

Ролан назвал себя, объяснил, почему он очутился среди белых, и сообщил генералу Гатри предложение Кадудаля.

Как и предвидел молодой полковник, Гатри отказался наотрез.

Ролан возвратился к Кадудалю, радостный и гордый.

— Отказался! — крикнул он на скаку с такого расстояния, на котором уже можно было слышать его голос.

Кадудаль кивнул, показывая, что он ничуть не удивлен отказом.

— В таком случае, — сказал он, — передайте ему мое второе предложение. Пусть меня ни в чем не упрекнет такой знаток в вопросах чести, как вы!

Ролан поклонился.

— В чем состоит второе предложение? — спросил он.

— Вот оно. Генерал Гатри встретится со мной на этом поле, между двумя отрядами, вооруженный, так же как я, саблей и двумя пистолетами. Дело решит наш поединок: если я его убью, пусть его солдаты примут безоговорочно мои условия, так как мы пленных не берем; если же он меня убьет, то его солдаты беспрепятственно вернутся в Ван. О! Я полагаю, что лично вы приняли бы это предложение, полковник.

— Я принимаю его! — заявил Ролан.

— Да, но ведь вы не генерал Гатри, а его парламентер; удовольствуйтесь пока этим. Если он отвергнет и это предложение, которое я на его месте ни за что бы не отверг, то знайте: я добрый малый и, когда вы вернетесь, сделаю ему третье.

Ролан снова поскакал к республиканцам: видно было, что они ждут его с нетерпением.

Он сообщил генералу второе предложение.

— Гражданин, — ответил Гатри, — я обязан отдать отчет в своем образе действий первому консулу. Вы его адъютант, и я поручаю вам по возвращении в Париж рассказать ему обо мне всю правду. Что сделали бы вы на моем месте? Как вы скажете, так я и поступлю.

Ролан вздрогнул, его лицо приняло серьезное выражение, доказывавшее, что он обдумывает вопрос чести. Минуты через две он произнес:

— Генерал, я бы отказался.

— Ваши доводы, гражданин? — спросил Гатри.

— Во-первых, полагаться на дуэль — значит вверяться слепому случаю; во-вторых, судьба сотни храбрецов не должна зависеть от случайности; в-третьих, каждый знает, за что он сражается, и должен сам защищать свою шкуру.

— Таково ваше мнение, полковник?

— Клянусь честью!

— Я вполне его разделяю. Сообщите мой ответ роялистскому генералу.

Ролан возвратился галопом к Кадудалю и передал ему слова генерала Гатри. Кадудаль улыбнулся.

— Я ждал этого от него.

— Вы ошиблись, потому что это мой ответ: я подсказал его генералу.

— Но ведь вы только что высказывали противоположное мнение.

— Да. Но ведь вы сами напомнили мне, что я не генерал Гатри… Каково же ваше третье предложение? — спросил Ролан, и в голосе его прозвучали досада и нетерпение, ибо ему чуть не с самого начала стало ясно, что роялистский генерал выступает в весьма благородной роли.

— Третье мое предложение, — ответил Жорж, — по существу не предложение, а приказ: я прикажу двумстам моих бойцов удалиться отсюда. У генерала Гатри сто солдат, вот я и оставлю сотню своих. Мои предки-бретонцы имели обыкновение сражаться один на один, грудь с грудью, боец с бойцом и скорее один против троих, чем трое против одного. Если генерал Гатри одержит победу, он переступит через наши тела и спокойно вернется в Ван; если же он будет побежден, то не сможет сказать, что нам доставило победу численное превосходство… Отправляйтесь, господин де Монтревель, и присоединяйтесь к своим друзьям! Можно сказать, что я обеспечиваю им численное превосходство: вы один стоите десятерых!

Ролан снял шляпу и поклонился.

— Что это значит, сударь? — спросил Жорж.

— Я имею привычку приветствовать все возвышенное и прекрасное, и вот я приветствую вас!

— Давайте, полковник, выпьем еще по стаканчику! Каждый из нас будет пить за то, что ему всего дороже на свете; за то, с чем труднее всего расстаться на земле; за то, что надеемся вновь встретить на небесах!

Он налил из бутылки стакан до половины и протянул его Ролану.

— У нас всего один стакан, господин де Монтревель. Пейте первым.

— Почему первым?

— Прежде всего, потому, что вы мой гость, а еще потому, что я верю в пословицу: «Кто пьет вторым, знает мысли первого».

И он прибавил, посмеиваясь:

— Я хочу узнать ваши мысли, господин де Монтревель. Ролан выпил вино и подал Кадудалю пустой стакан. Вождь шуанов налил себе и выпил до дна.

— Ну что, вы узнали, о чем я думаю? — улыбнулся Ролан.

— Нет, — отвечал Жорж, — пословица лжет.

— А между тем, — сказал Ролан со свойственной ему откровенностью, — я думаю о том, что вы, генерал, храбрый человек, и надеюсь, вы окажете мне честь и перед сражением протянете мне руку.

Молодые люди обменялись рукопожатием скорее как друзья перед длительной разлукой, чем как враги, которым предстоит вскоре встретиться на поле битвы.

Эта краткая сцена была исполнена своеобразного величия.

Оба обнажили голову.

— Желаю вам, сударь, удачи, — обратился Ролан к Кадудалю. — Но, признаться, я сомневаюсь, что мое пожелание осуществится, ведь я высказываю его устами, а не сердцем.

— Храни вас Бог, сударь, — отвечал Жорж. — Надеюсь, что мое пожелание исполнится, ведь я высказываю его от всего сердца!

— Каков будет ваш сигнал готовности к бою? — спросил Ролан.

— Ружейный выстрел в воздух, и пусть в ответ раздастся ваш выстрел.

— Хорошо, генерал, — согласился Ролан.

И, пустив своего коня в галоп, он в третий раз пересек пространство между двумя отрядами.

— Друзья мои, — спросил Кадудаль, указывая рукой на удалявшегося Ролана, — вы видите этого молодца?

Все посмотрели на Ролана и выдохнули: «Да».

— Так вот, его взяли под охрану наши братья с Юга, — пусть его жизнь будет для нас священной! Вы можете захватить его в плен живым, но пусть ни один волос не упадет с его головы!

— Хорошо, генерал, — отвечали шуаны.

— А теперь, друзья мои, вспомните, что вы потомки тех тридцати бретонцев, которые сражались с тридцатью англичанами между Плоэрмелем и Жосленом и одержали победу! — И добавил вполголоса со вздохом: — На беду, сейчас мы имеем дело не с англичанами…

Между тем туман окончательно рассеялся, и, как это обычно бывает, лучи зимнего солнца ложились огненными полосами на порыжелую плескопскую равнину.

Теперь противники могли наблюдать за всеми передвижениями во вражеском стане.

Одновременно с Роланом, возвратившимся к республиканцам, Золотая Ветвь помчался галопом к отряду из двухсот шуанов, перерезавшему дорогу синим.

Не успел Золотая Ветвь отдать приказ четырем помощникам Кадудаля, как отряд роялистов разделился: сто человек, описав полукруг, двинулись направо, в сторону Плюмерга, а другая сотня, сделав такой же поворот, направилась влево, в сторону Сент-Аве. Дорога была очищена.

Отойдя на четверть льё от дороги, обе сотни остановились, Каждый боец поставил ружье дулом вверх и застыл на месте.

Золотая Ветвь вернулся к Жоржу.

— Будут у вас ко мне особые приказы, генерал? — спросил он.

— Только один, — ответил Кадудаль, — возьми восемь человек и следуй за мной. Как только увидишь, что молодой республиканец, с которым я завтракал, свалился наземь вместе с конем, — бросайся на него с твоими подручными, пока он еще не выпутался из стремян, и бери его в плен.

— Сделаем.

— Помни, что он должен остаться цел и невредим.

— Все исполню, генерал.

— Выбери восемь человек. Захватив в плен господина де Монтревеля и взяв с него клятву, вы можете присоединиться к нам.

— А если он откажется дать клятву, что тогда?

— Ну, тогда вы обступите его со всех сторон, чтобы он не сбежал, и будете его караулить до конца битвы.

— Ладно, — во вздохом отвечал Золотая Ветвь, — только нам будет скучно стоять, скрестив руки, покамест другие веселятся.

— Ба! Кто знает? — заметил Кадудаль. — Быть может, работы хватит на всех.

Он устремил взгляд на равнину и, видя, что его бойцы стоят вольно, а республиканцы — сомкнутым строем, в боевом порядке, крикнул:

— Ружье!

Мгновенно ружье оказалось у него в руках.

Кадудаль поднял его кверху и выстрелил в воздух.

Через миг, как эхо, из рядов республиканцев раздался ответный выстрел.

Послышалась дробь двух барабанов, бивших атаку, и звуки боевого рожка.

Кадудаль выпрямился, стоя в стременах.

— Скажите-ка, ребята, — возвысил он голос, — все ли вы сегодня читали утренние молитвы?

— Да, да! — отвечало множество голосов.

— Если кто из вас забыл их прочитать или у него не хватило времени, пускай сейчас же прочтет.

Пять-шесть крестьян преклонили колени в молитве. Между тем барабаны и рожок звучали все громче.

— Генерал! Генерал! — послышались нетерпеливые голоса. — Вы же видите, что они подходят!

Жестом вождь шуанов указал на молившихся.

— Правильно! — согласились нетерпеливые. Молившиеся поднимались один за другим, вначале те, чья молитва была короче.

Когда встал последний, республиканцы уже прошли около трети расстояния. Они наступали со штыками наперевес, построившись в три шеренги, по три ряда в каждой. Ролан ехал во главе первой шеренги, генерал Гатри — между первой и второй.

Оба они были очень приметны как единственные всадники.

Среди шуанов лишь один Кадудаль был на коне.

Золотая Ветвь спешился и принял команду над восемью шуанами, которые должны были следовать за Жоржем.

— Генерал, — раздался голос, — молитва окончена, и все уже в строю.

Жорж убедился, что так оно и есть.

— А ну-ка! — крикнул он зычным голосом. — Веселей, ребята!

Получив это напутствие, для шуанов и вандейцев заменявшее барабанную дробь и звуки рожка, бойцы рассыпались по равнине, размахивая шляпами и ружьями, с криком: «Да здравствует король!»

Пока республиканцы шли сомкнутыми рядами, шуаны, превратившись в вольных стрелков, образовали огромный полукруг, в центре которого стоял Кадудаль.

Мгновенно отряд республиканцев был охвачен с флангов и поднялась ружейная трескотня.

Чуть ли не все бойцы Кадудаля были браконьеры, то есть отменные стрелки, и были вооружены английскими карабинами, бившими вдвое дальше ружей казенного образца.

Хотя республиканцы, казалось, были вне переделов досягаемости, несколько посланцев смерти уже проникли в их ряды и три-четыре человека упали.

— Вперед! — скомандовал генерал.

Солдаты по-прежнему наступали; строй ощетинился штыками.

Но через какое-то мгновение перед ними никого не оказалось.

Бойцы Кадудаля все до одного рассеялись, их отряда как не бывало!

С каждого фланга республиканцев охватили рассыпанным строем пятьдесят стрелков.

Генерал Гатри приказал перестроиться в две шеренги, дав команду: одним «Равнение направо!», а другим — «Равнение налево!»

Потом он скомандовал:

— Огонь!

Грянули два дружных залпа, свидетельствующие о превосходной выучке солдат; однако залпы пропали чуть ли не даром, ибо республиканцы стреляли по отдельным людям.

Иначе обстояло дело у шуанов, стрелявших в плотную людскую массу: у них каждый выстрел попадал в цель.

Ролан увидел, в каком невыгодном положении оказались республиканцы. Оглядевшись по сторонам, он различил сквозь пороховой дым фигуру Кадудаля, стоявшего в стременах, неподвижного, словно конная статуя.

Он понял, что глава роялистов поджидает его.

Что-то выкрикнув, Ролан рванулся к Кадудалю.

В тот же миг Жорж, чтобы сократить ему дорогу, галопом помчался навстречу, но шагах в ста от Ролана остановился.

— Внимание! — бросил Жорж Золотой Ветви и его подручным.

— Будьте спокойны, генерал, мы на месте, — отозвался Золотая Ветвь. Кадудаль выхватил из седельной кобуры пистолет и зарядил его. Ролан переложил в левую руку саблю и, пригнувшись к Гриве коня, начал заряжать пистолет.

В двадцати шагах от Ролана Кадудаль медленно поднял кверху пистолет и стал целиться в полковника.

В десяти шагах он выстрелил.

У лошади, на которой скакал Ролан, на лбу белела звездочка.

Пуля угодила в самую середину звездочки.

Раненная насмерть лошадь рухнула вместе со всадником к ногам Кадудаля.

Жорж пришпорил своего скакуна и перемахнул через коня и всадника. Золотая Ветвь и его молодцы ждали этого момента: словно стая волков, ринулись они на Ролана, которого придавила упавшая лошадь.

Молодой полковник бросил саблю, но не успел он вытащить пистолеты из седельных кобур, как каждую его руку схватили двое шуанов, а четверо других стали высвобождать его ноги из-под коня.

Сцена разыгралась как по нотам, и легко было догадаться, что это заранее обдуманный маневр.

Ролан задыхался от злобы.

Золотая Ветвь подошел к нему с шляпой в руках.

— Я не сдаюсь! — крикнул Ролан.

— Да вам и незачем сдаваться, господин де Монтревель, — с отменной учтивостью отвечал Золотая Ветвь.

— Почему же? — спросил Ролан, изнемогая в безнадежной и бесполезной борьбе.

— Да потому, что вы уже в плену, сударь.

Против этой очевидной истины не приходилось возражать.

— Ну, так убейте же меня! — вскричал Ролан.

— Мы вовсе не желаем убивать вас, сударь, — возразил Золотая Ветвь.

— Так чего же вы хотите?

— Чтобы вы дали нам слово, что больше не будете принимать участия в сражении. С таким условием мы вас освободим.

— Ни за что! — воскликнул Ролан.

— Прошу прошения, господин де Монтревель, — заявил Золотая Ветвь, — но вы поступаете нечестно.

— Что?! — выкрикнул Ролан, вне себя от ярости. — Нечестно? Ты оскорбляешь меня, мерзавец, зная, что я не в силах защищаться и проучить тебя!

— Никакой я не мерзавец и не думаю вас оскорблять, господин де Монтревель! Я только хочу сказать, что, раз вы не даете мне слова, значит, вы отнимаете у генерала девять человек. Они здорово бы ему пригодились, а меж тем им придется торчать здесь и сторожить вас. Не так поступил Круглоголовый: у него было на двести человек больше вашего, а он их отослал прочь, и теперь нас только девяносто один человек против ста.

Лицо Ролана вспыхнуло, но тут же побледнело как полотно.

— Ты прав, Золотая Ветвь, — отвечал он, — делать нечего, я сдаюсь. Можешь идти со своими товарищами, сражайтесь!

У шуанов вырвался радостный крик, они оставили Ролана и устремились на республиканцев.

— Да здравствует король! — кричали они, размахивая шляпами и ружьями. Ролан был теперь физически свободен, но обезоружен при падении и связан словом, которое ему пришлось дать. Подавленный, он уселся на холмик, еще покрытый плащом, служившим скатертью во время завтрака.

Отсюда он мог наблюдать за ходом битвы; от него не ускользала ни малейшая подробность. — Кадудаль стоял, выпрямившись в стременах, в этом вихре огня и дыма, грозный и неуязвимый, как демон войны.

Повсюду на земле виднелись тела убитых шуанов, их было человек двенадцать. Но было ясно, что республиканцы, по-прежнему стоявшие сомкнутым строем, потеряли в два с лишним раза больше.

Раненые ползли по земле друг другу навстречу и, приподнявшись, словно покалеченные змеи, сражались из последних сил: республиканцы — штыками, шуаны — кинжалами.

Если шуан видел, что ему не доползти до врага, он вставал на одно колено, стрелял и снова падал.

И белые и синие дрались остервенело, без передышки, не зная пощады. И чудилось, что беспощадный, безжалостный призрак гражданской войны реет над полем битвы, потрясая дымным факелом…

Кадудаль на своем коне объезжал вокруг врагов, образовавших живой редут, неустанно стреляя с двадцати шагов то из пистолетов, то из двуствольного ружья, которое он, разрядив, бросал адъютанту и на следующем кругу получал заряженным.

Каждый его выстрел, попадая в каре, достигал цели.

Когда Жорж в третий раз проделывал этот маневр, на него обрушился ружейный залп: генерал Гатри удостоил его такой чести!

Кадудаль исчез в огне и в дыму, и Ролан увидел, как он упал на землю вместе с конем. Казалось, с ним было покончено…

Тут десять или двенадцать республиканцев выбежали из рядов и ринулись на неприятеля, им навстречу бросилось столько же шуанов.

Завязалась рукопашная, в которой шуаны со своими кинжалами брали верх над республиканцами.

Внезапно Кадудаль с пистолетом в каждой руке поднялся на ноги. Один за другим грянули выстрелы, и двое синих упали мертвыми.

Заметив, что в каре с уходом смельчаков образовалась брешь, Кадудаль врезался в нее с тридцатью шуанами.

На ходу он подобрал с земли ружье и орудовал им как дубиной, каждым ударом сваливая человека.

Пробившись сквозь отряд, он появился с другой стороны.

И подобно кабану, который, свалив с ног злополучного охотника, возвращается и вспарывает ему живот, Жорж снова ринулся со своими бойцами в зияющую брешь, расширяя ее.

После этого все было кончено.

Генерал Гатри собрал человек двадцать, оставшихся на ногах, и со штыками наперевес они сделали попытку прорвать сомкнувшееся кольцо шуанов. Он шел пеший во главе десяти солдат: лошадь под ним была убита.

Десять человек в этой попытке поплатились жизнью, и все-таки генералу удалось вырваться.

Шуаны хотели было его преследовать, но Кадудаль крикнул громовым голосом:

— Не надо было его упускать, но раз уж он пробился, пускай уходит!

Шуаны повиновались: для них каждое слово вождя было законом.

— А теперь, — загремел Кадудаль, — прекратить огонь! Хватит убивать! Берите в плен.

Кольцо шуанов сжалось, охватив небольшой участок, где среди множества трупов еще металось несколько раненых. Сдаться в плен не означало прекратить борьбу, ибо в этой войне и синие и белые расстреливали пленных, одни потому, что считали шуанов и вандейцев разбойниками, а другие потому, что им некуда было девать пленных.

Республиканцы отшвырнули подальше свои ружья, не желая отдавать их. Приблизившись к пленным, шуаны обнаружили, у них пустые сумки для патронов: все было израсходовано.

Кадудаль направился к Ролану.

Во время этой жестокой битвы молодой человек сидел, устремив взор на сражающихся. Волосы у него слиплись от пота, и он тяжело дышал.

Увидев, что республиканцы разгромлены, он закрыл лицо руками и склонил голову к земле.

Ролан даже не слышал шагов Кадудаля. Подойдя к нему, Жорж коснулся его плеча. Тот медленно поднял голову, по его щекам катились слезы, и он не стыдился их.

— Генерал! — проговорил он. — Делайте со мною что угодно: я ваш пленник.

— Разве берут в плен посланника первого консула? — засмеялся Жорж. — Но его можно попросить об одной услуге. У меня нет полевого госпиталя для раненых, — продолжал он. — Нет у меня и тюрьмы для пленных. Возьмите на себя доставить в Ван раненых и пленных республиканских солдат.

— Как это так, генерал? — удивился Ролан.

— Я отдаю их вам, вернее, поручаю. К сожалению, ваш конь убит, так же как и мой. Но конь Золотой Ветви уцелел, возьмите его.

Молодой полковник сделал протестующий жест.

— Разумеется, на время, пока вы не раздобудете себе другого, — добавил Кадудаль, отвешивая поклон.

Ролан оценил великодушие Кадудаля и понял, что не уронит своего достоинства, если примет его предложение.

— Увидимся ли мы еще с вами, генерал? — спросил он, вставая на ноги.

— Сомневаюсь, сударь: я должен буду действовать на побережье, в окрестностях Пор-Луи, а долг зовет вас в Люксембургский дворец.

— Что же мне рассказать первому консулу, генерал?

— То, что вы видели, сударь. Пусть он сам решит, чья тактика лучше, — аббата Бернье или Жоржа Кадудаля.

— Судя по тому, что я видел, сударь, едва ли я когда-нибудь смогу вам понадобиться, но, во всяком случае, помните, у вас есть друг среди окружения первого консула.

Ролан протянул руку Кадудалю.

Глава роялистов пожал ее с таким же дружеским чувством, как и перед боем.

— Прощайте, господин де Монтревель, — проговорил Жорж. — Я полагаю, что вы и без моего совета постараетесь оправдать генерала Гатри. Такого рода поражение приносит не меньше славы, чем победа.

Между тем для полковника-республиканца привели коня, принадлежавшего Золотой Ветви. Ролан вскочил в седло.

— Кстати, — прибавил Кадудаль, — проезжая через Ла-Рош-Бернар, постарайтесь узнать, что стало с гражданином Тома Мильером.

— Он убит! — внезапно послышался ответ.

Сердце Короля и четверо его подручных только что возвратились из похода, мокрые от пота и забрызганные грязью; они опоздали и не смогли участвовать в битве.

Под конец Ролан бросил взгляд на поле сражения; у него вырвался вздох, и, еще раз раскланявшись с Кадудалем, он поскакал галопом по полю, чтобы встретить на дороге в

Ван повозку с пленными и ранеными, которую ему предстояло доставить генералу Гатри.

Кадудаль велел выдать каждому бойцу экю в шесть ливров.

Ролану невольно подумалось, что генерал-роялист проявляет такую щедрость, тратя деньги Директории, посланные на запад Морганом и его сообщниками.

XXXV. СВАТОВСТВО

По приезде в Париж Ролан прежде всего отправился к первому консулу. Он привез ему две важные новости: умиротворение в Вандее и разгоревшееся с небывалой силой восстание в Бретани.

Бонапарт хорошо знал Ролана: три его донесения — об убийстве Тома Мильера, о суде над епископом Одреном и о сражении при Гран-Шане — произвели на него глубокое впечатление. Молодой человек представлял события в мрачных красках, обнаружив при этом свое тяжелое душевное состояние.

Ролана был в отчаянии, что упустил еще одну возможность быть убитым. Ему казалось, будто его охраняет некая неведомая сила, будто он всегда остается цел и невредим там, где другие расплачиваются жизнью; в монастыре, где сэра Джона ожидали двенадцать судей и смертный приговор, ему Ролану, повстречался только призрак, правда неуязвимый, но вполне безобидный.

Ролан с горечью упрекал себя за то, что искал поединка с Жоржем Кадудалем — поединка, который тот предвидел, — вместо того чтобы кинуться в гущу битвы, где мог бы, по крайней мере, убивать или пасть в бою.

Первый консул, слушая рассказ своего адъютанта, с тревогой смотрел на него: он видел, что тот по-прежнему одержим стремлением к смерти, что его не исцелили, как надеялся Бонапарт, ни возвращение на родину, ни свидание с родными.

Говоря о поражении, Ролан брал вину на себя, всячески оправдывая и превознося генерала Гатри; с прямотой и беспристрастием солдата он воздал должное храбрости и благородству роялистского генерала Кадудаля.

Бонапарт слушал его с серьезным, почти печальным лицом; насколько его привлекали войны с внешними врагами, блистательные победы, сияние славы, настолько ему внушала отвращение война междоусобная, когда страна проливает собственную кровь и сама раздирает себя на части.

Он считал, что в таких случаях война должна уступить место переговорам.

Но как вести переговоры с человеком, подобным Кадудалю?

Бонапарт прекрасно знал всю силу своего личного обаяния и, стоило ему захотеть, умел им пользоваться. Он принял решение встретиться с Кадудалем и намеревался, ничего пока не говоря Ролану, в свое время поручить ему устроить это свидание.

До тех пор он хотел выяснить, не будет ли Брюн, чей военный талант он ставил высоко, удачливее своих предшественников.

Сообщив Ролану о приезде его матери, поселившейся в особняке на улице Победы, первый консул отпустил его.

Ролан вскочил в коляску и поспешил туда.

Он застал г-жу де Монтревель дома, гордую и счастливую, как только может быть счастлива женщина и мать.

Эдуарда еще накануне приняли во Французский пританей.

Госпожа де Монтревель собиралась покинуть Париж и вернуться домой к Амели, чье здоровье по-прежнему ее тревожило.

Что касается сэра Джона, он был не только вне опасности, но почти совсем здоров. Он находился в Париже, приезжал накануне навестить г-жу де Монтревель, не застал ее, так как она провожала Эдуарда в училище, и оставил свою визитную карточку.

На карточке был указан адрес: сэр Джон остановился на улице Ришелье в гостинице «Мирабо».

Часы показывали одиннадцать утра — как раз время завтрака сэра Джона; Ролан был вполне уверен, что застанет его дома. Он вскочил в коляску и велел ехать к гостинице «Мирабо».

Он действительно нашел сэра Джона за обильным завтраком на английский манер, что было редкостью в ту эпоху: лорд ел отбивные котлеты с кровью и пил чай большими чашками.

При виде Ролана сэр Джон с радостным возгласом вскочил из-за стола и бросился навстречу гостю.

Ролан искренне привязался к этому удивительному человеку, в котором за эксцентричными выходками иностранца таилось редкое душевное благородство.

Сэр Джон осунулся и побледнел, однако чувствовал себя прекрасно.

Его рана зарубцевалась, и, за исключением удушья, которое с каждым днем шло на убыль и вскоре должно было пройти, он почти совсем выздоровел.

Он встретил Ролана с такой сердечностью, какую трудно было ожидать от столь сдержанного человека, и заявил, что радость свидания с другом принесет ему полное исцеление.

Прежде всего сэр Джон пригласил Ролана позавтракать вместе, обещая угостить его блюдами французской кухни.

Ролан согласился; однако, подобно всем солдатам суровых войн Революции, когда часто не хватало хлеба, он был нетребовательным гастрономом: привык к любой пище, предвидя трудные дни, когда есть будет нечего.

Поэтому старания сэра Джона угостить его по рецептам французской кухни, пожалуй, остались незамеченными.

Но что не осталось незамеченным для Ролана — это странная озабоченность сэра Джона.

Было ясно, что его друг хотел бы сообщить ему какую-то тайну, но никак не мог решиться.

Ролану подумалось, что надо облегчить ему этот шаг.

Поэтому, когда они закончили завтрак, Ролан, поставив локти на стол и подперев подбородок руками, спросил со свойственной ему откровенностью, доходящей порою чуть ли не до грубости:

— Не правда ли, дорогой милорд, вам хочется что-то сообщить вашему другу Ролану, но у вас не хватает духу?

Сэр Джон вздрогнул и из бледного стал пурпурным.

— Черт подери! — продолжал Ролан. — Я вижу, вам трудно решиться. Но знайте, если вы хотите меня о чем-то попросить, то я едва ли имею право вам отказать. Говорите же, я вас слушаю.

И Ролан закрыл глаза, чтобы как можно внимательнее выслушать сэра Джона.

Но, очевидно, лорду Тенли было не так легко затронуть эту тему, и он продолжал хранить молчание; подождав с минуту, Ролан открыл глаза.

Сэр Джон был бледен как полотно, гораздо бледнее, чем в начале их встречи.

Ролан протянул ему руку.

— Должно быть, — сказал он, — вы хотите мне пожаловаться, что с вами были недостаточно приветливы в замке Черных Ключей?

— Вот именно, мой друг, а ведь от обитателей вашего замка зависит счастье или горе всей моей жизни!

Ролан пристально посмотрел на сэра Джона.

— Ах ты черт! Неужели мне так повезло?..

Он осекся, сообразив, что чуть было не нарушил общепринятых правил.

— О, продолжайте, дорогой Ролан! — воскликнул сэр Джон.

— Вы этого хотите?

— Умоляю вас.

— А вдруг я ошибаюсь? Вдруг скажу глупость?

— Друг мой, друг мой, продолжайте!

— Так вот, милорд, я хотел сказать: неужели мне так повезло, что вы оказали честь моей сестре, полюбив ее?

Сэр Джон радостно вскрикнул и в бурном порыве, какого нельзя было ожидать от столь флегматичного человека, крепко обнял Ролана.

— Ваше сестра просто ангел, дорогой Ролан, и я люблю ее всем сердцем!

— Вы совершенно свободны, милорд?

— Свободен и независим; как я вам уже говорил, я с двенадцати лет владею крупным состоянием, и оно приносит мне двадцать пять тысяч фунтов стерлингов годового дохода.

— Милый мой, это чересчур много для девушки, которая получит в приданое всего каких-нибудь пятьдесят тысяч франков.

— Оу! — воскликнул сэр Джон, у которого в минуты сильного волнения заметно проступал английский акцент. — Если богатство служит препятствием, я откажусь от него.

— Да нет, не стоит! — засмеялся Ролан. — Вы богаты, это большое несчастье, но что поделаешь!.. Вопрос не в этом. Вы любите мою сестру?

— Оу! Я обожаю она!

— Ну, а она? — подхватил Ролан, передразнивая англицизм своего друга. — Моя сестра любит вас?

— Вы сами понимаете, что я ее не спрашивал, — отвечал сэр Джон. — Я был обязан прежде всего обратиться к вам, дорогой Ролан, и в случае успеха просить вас замолвить слово перед вашей матушкой. Только тогда, заручившись согласием вас обоих, я бы сделал предложение или скорее вы бы сделали это за меня, Ролан, — сам я никогда не осмелюсь…

— Значит, я первый услышал ваше признание?

— Это естественно: вы мой лучший друг.

— Так вот, дорогой мой, что касается меня, вы выиграли дело — я согласен.

— Остается уговорить вашу матушку и вашу сестру.

— Это одно и то же. Поверьте, моя мать предоставит

Амели полную свободу выбора, и, разумеется, если выбор падет на вас, она будет счастлива. Но есть человек, который может воспротивиться.

— Кто же это? — удивился сэр Джон; он так долго взвешивал все шансы «за» и «против», все предусмотрел и вдруг натолкнулся на совершенно неожиданное препятствие.

— Первый консул! — ответил Ролан.

— God… note 22 — вырвалось у лорда, но он тут же спохватился, не закончив английского ругательства.

— Как раз перед моим отъездом в Вандею, — продолжал Ролан, — он говорил со мной о замужестве моей сестры и заявил, что это не касается ни меня, ни матери, что он сам этим займется.

— Если так, я пропал! — ужаснулся сэр Джон.

— Почему?

— Первый консул не любит англичан.

— Скажите лучше, что англичане не любят первого консула.

— Но кто же осмелится сообщить первому консулу о моем предложении?

— Я.

— И вы скажете ему, что вам лично это по душе?

— Вы у меня станете голубем мира между двумя враждующими нациями! — заявил Ролан, поднимаясь с места.

— О, благодарю вас! — воскликнул сэр Джон, горячо пожимая ему руку, и прибавил с огорчением: — Как? Вы меня покидаете?

— Милый друг, меня отпустили на несколько часов. Один час я провел с матушкой, два часа с вами, теперь следует уделить часок вашему любимцу Эдуарду… Поеду навестить его и посоветую учителям дать ему волю: пусть себе дерется с товарищами сколько угодно. После этого я вернусь в Люксембургский дворец.

— В таком случае поклонитесь от меня Эдуарду и передайте, что я заказал ему пару пистолетов; теперь ему не придется при нападении разбойников брать пистолеты у кондуктора.

Ролан уставился на сэра Джона.

— Это еще что за история? — спросил он.

— Как? Вы ничего не знаете?

— Нет, а что? Что-нибудь случилось?

— Случилось то, что наша бедняжка Амели чуть не умерла от ужаса.

— Что же произошло?

— Нападение на дилижанс.

— Какой дилижанс?

— Тот, в котором ехала ваша мать.

— Дилижанс, где была матушка?

— Да.

— На него напали?

— Вы же видели госпожу де Монтревель; разве она вам ничего не сказала?

— Об этом ни слова.

— Так знайте, мой дружок Эдуард — настоящий герой! Никто из пассажиров не защищался, кроме него. Он схватил пистолеты кондуктора и выстрелил.

— Храбрый мальчишка! — восхитился Ролан.

— Еще бы! Но, к сожалению или к счастью, кондуктор из предосторожности вынул пули. Господа Соратники Иегу обласкали Эдуарда как храбрейшего из храбрых, но он никого не убил и не ранил.

— Неужели это правда?

— Говорю же вам, что ваша сестра чуть не умерла от страха.

— Ну хорошо же! — пробормотал Ролан.

— Что хорошо? — удивился сэр Джон.

— Ладно… тем более важно поскорее повидать Эдуарда.

— Что вы задумали?

— Есть один план.

— Вы сообщите его мне?

— Пожалуй, нет: для вас мои планы плохо кончаются.

— Однако, дорогой Ролан, если представится случай отомстить?

— Я отомщу за нас обоих. Вы влюблены, дорогой милорд, предавайтесь же любовным мечтам.

— Вы обещаете оказать мне поддержку?

— Это решено: я горячо желаю назвать вас братом.

— Вам надоело называть меня другом?

— Да, черт возьми: мне этого мало.

— Благодарю.

После крепкого рукопожатия друзья расстались.

Через четверть часа Ролан приехал во Французский пританей, который находился там, где теперь лицей Людовика Великого, то есть в начале улицы Сен-Жак, позади Сорбонны.

С первых же слов директора училища Ролан понял, что его брат пользуется здесь особым покровительством.

За мальчиком тут же послали.

Эдуард в порыве радости бросился в объятия обожаемого старшего брата.

После первых приветствий Ролан завел разговор о нападении на дилижанс.

Если г-жа де Монтревель вообще умолчала о дорожном происшествии, а лорд Тенли был скуп на подробности, то Эдуард выложил все без утайки.

Нападение на дилижанс было его Илиадой.

Он рассказал Ролану с мельчайшими подробностями о сговоре Жерома с бандитами, о пистолетах, заряженных холостыми зарядами, о внезапном обмороке матери, о том, как заботливо приводили ее в чувство напугавшие ее негодяи, которые почему-то звали Эдуарда по имени, наконец, о том, как у одного из них упала маска, так что матушка, вероятно, успела разглядеть лицо этого человека, оказавшего ей помощь.

Это последнее обстоятельство особенно заинтересовало Ролана.

Потом мальчик дал отчет об аудиенции у первого консула: как тот его обнял, расхвалил, обласкал и, наконец, направил с особой рекомендацией во Французский пританей. Ролан узнал от брата все, что хотел знать, и, так как от улицы Сен-Жак до Люксембургского дворца было рукой подать, через пять минут явился во дворец.

XXXVI. СКУЛЬПТУРА И ЖИВОПИСЬ

Когда Ролан возвратился в Люксембургский дворец, стенные часы показывали четверть второго пополудни.

Первый консул работал с Бурьенном.

Если бы мы писали обыкновенный роман, то стремились бы к развязке и, чтобы поскорей добраться до нее, несомненно опустили бы кое-какие подробности, без которых, как нас уверяют, можно обойтись, изображая великих исторических деятелей.

Однако мы придерживаемся другого мнения.

С того дня, когда мы впервые взяли в руки перо — а было это почти тридцать лет назад, — замыкались ли мы в тесных рамках драмы или охватывали мыслью пространный роман, мы неизменно преследовали двоякую цель: просвещать и развлекать.

Просвещение стоит у нас на первом месте, ибо занимательность всегда была для нас лишь средством просвещать.

Удалось ли это нам? Полагаем, что удалось.

Наши произведения, посвященные различным эпохам, в обшей сложности объемлют огромный исторический период: события, рассказанные в романах «Графиня Солсбери» и «Граф де Монте-Кристо», разделяют пять с половиной столетий.

Так вот, мы утверждаем, что ознакомили читателей с историей Франции, развертывавшейся на протяжении пяти с половиной веков, глубже и полней, чем любой из наших историков.

Более того, хотя наши убеждения хорошо известны и в правление Бурбонов старшей и младшей ветви, при республике и при нынешнем режиме мы высказывали их открыто, смеем думать, что всякий раз в своих романах и драмах мы считались с духом времени.

Нас восхищает маркиз Поза в «Дон Карлосе» Шиллера, но на месте поэта мы не допустили бы вопиющего анахронизма, введя философа XVIII века в число исторических лиц XVI столетия, изобразив энциклопедиста при дворе Филиппа II.

Мы же в лице своих героев — в зависимости от эпохи — становились монархистами при монархии, республиканцами при республике, а теперь занимаемся преобразованиями при консулате.

Но при всем том наша мысль всегда парила над людьми и над эпохой, и мы старались каждому историческому лицу воздать должное, рисуя его как с положительной, так и с отрицательной стороны.

А между тем, кроме всеведущего Бога, никто не способен от своего лица по всей справедливости оценить человека. Вот почему в Египте фараонам, перед их переходом в вечность, на пороге гробницы выносил приговор не отдельный человек, но весь народ.

Недаром существует пословица: «Глас народа — глас Божий».

Итак, будучи историком, романистом, поэтом и драматургом, мы оказываемся всего лишь в роли председателя суда присяжных, который беспристрастно подводит итог прениям, предоставляя присяжным заседателям вынести приговор.

Книга это и есть такой итог. Читатели — это и есть присяжные.

Сейчас мы попытаемся нарисовать портрет одного из величайших исторических лиц не только нашего времени, но и всех веков, изобразив его в переходную пору, когда Бонапарт становился Наполеоном, генерал — императором. Естественно, опасаясь быть несправедливыми, мы отказываемся от всякого рода оценок и будем приводить одни факты.

Мы не согласны с теми, кто повторяет слова Вольтера: «Для лакея не существует героя».

Возможно, так и бывает, когда лакей близорук или завистлив (печальные свойства, имеющие между собою больше общего, чем принято думать).

Мы утверждаем, что герой может по временам становиться добрым малым, но этот добрый малый все же остается героем.

Что такое герой для широкой публики?

Человек, чей гений в какой-то момент берет верх над велениями сердца.

Что такое герой для его близких?

Человек, у которого веления сердца на какой-то миг берут верх над гением.

Историки, судите о гении по его деяниям!

Народ, суди о его сердце!

Кто судил о Карле Великом? Историки.

Кто судил о Генрихе Четвертом? Народ.

Как вы полагаете, который из двух монархов получил более справедливую оценку?

Так вот, чтобы вынести справедливое суждение, чтобы апелляционный суд, каким является потомство, подтвердил приговор современников, не следует освещать героя лишь с одной стороны, необходимо показать его с разных сторон и в те глубины, куда не проникает луч солнца, внести пылающий факел или простую свечу.

Но вернемся к Бонапарту.

Мы уже сказали, что он работал с Бурьенном.

Как же распределял свое время первый консул, пребывая в Люксембургском дворце?

Он вставал между семью и восемью часами утра и, призвав одного из своих секретарей, чаще всего Бурьенна, работал с ним до десяти. В десять часов ему докладывали, что завтрак подан. Обычно его уже ожидали Жозефина, Гортензия и Эжен. За стол садились всей семьей, включая дежурных адъютантов и Бурьенна. После завтрака Бонапарт беседовал со своими близкими и приглашенными. Этой беседе он посвящал ровно час; по обыкновению, в ней принимали участие его братья Люсьен и Жозеф, Реньо де Сен-Жан д'Анжели, Буле де ла Мёрт, Монж, Бер-толе, Лаплас и Арно. Около полудня появлялся Камбасерес.

Как правило, Бонапарт уделял полчаса своему коллеге. Потом, внезапно поднявшись, он говорил без всякого перехода:

— До свидания, Жозефина! До свидания, Гортензия!.. Бурьенн, идем работать!

Всякий день в один и тот же час, произнеся эти слова, он выходил из гостиной и направлялся к себе в кабинет.

В своей работе Бонапарт не придерживался никакой системы: он рассматривал срочные дела или те, какие считал наиболее важными. Порой он диктовал, порой Бурьенн читал ему вслух. После этого первый консул отправлялся в Совет.

Первые месяцы, когда он пересекал двор Малого Люксембургского дворца, дождливая погода портила ему настроение. Но в конце декабря он велел построить навес над двором, и с тех пор почти всегда возвращался в свой кабинет, что-то тихонько напевая.

Бонапарт пел почти так же фальшиво, как Людовик XV.

Вернувшись к себе, он просматривал работу, исполненную по его приказу секретарем, подписывал несколько писем, затем растягивался в своем кресле. Разговаривая, он строгал перочинным ножом ручку кресла. Иногда принимался перечитывать полученные накануне письма или просматривать только что вышедшие в свет брошюры. По временам он добродушно смеялся, словно большой ребенок. Но вдруг, точно пробудившись от сна, он вскакивал на ноги и бросал секретарю:

— Пиши, Бурьенн!

И он развивал в общих чертах замысел монумента, который собирался воздвигнуть, или же диктовал какой-нибудь грандиозный проект из тех, что вызывали изумление, вернее сказать, потрясали его современников.

В пять часов садились за обед. После обеда Бонапарт поднимался в покои Жозефины и обычно принимал там министров, в частности министра иностранных дел г-на де Талейрана.

В полночь, иногда немного раньше, но никак не позже, он внезапно предлагал присутствующим разойтись:

— Идемте спать!

На другой день, часов с семи утра, жизнь текла по-прежнему, лишь временами ее ритм нарушали непредвиденные события.

Поведав о привычках и причудах великого гения в его молодые годы, мы находим нужным дать описание его внешности.

До нас дошло гораздо меньше портретов первого консула Бонапарта, чем императора Наполеона. Но, зная, что трудно найти сходство между императором 1812 года и первым консулом 1800-го, попытаемся описать словами черты, которые невозможно было передать ни кистью, ни в бронзе, ни в мраморе.

Большинство художников и скульпторов, блиставших в период замечательного расцвета искусства начала XIX века, таких, как Гро, Давид, Прюдон, Жироде и Бозио, старались в различные периоды сохранить для потомства черты избранника судьбы, призванного осуществлять великие предначертания Провидения. Так, имеются бюсты и портреты Бонапарта-генерала, Бонапарта — первого консула и императора Наполеона, и, хотя живописцы и скульпторы более или менее удачно схватили тип его лица, можно утверждать, что ни один портрет или бюст генерала, первого консула, императора не достигает полного сходства.

Дело в том, что существуют трудности, которые не дано превозмочь даже гениальному художнику. Правда, в первый период удавалось изобразить кистью или резцом массивную голову Бонапарта, лоб, пересеченный продольной складкой, говорившей о глубоких размышлениях, бледное продолговатое лицо гранитного оттенка, передать задумчивое его выражение; правда, во второй период удавалось запечатлеть в красках или в мраморе его объемистый лоб, брови изумительного рисунка, прямой нос, сжатые губы, подбородок безупречной формы, его профиль, классически величавый, как профиль Августа, вырезанный на медали. Однако и для скульптора и для живописца оставалась неуловимой беспримерная подвижность его взгляда (а взор для человека, так же как молния для Господа, — свидетельство его божественной сущности).

Взгляд Бонапарта подчинялся его воле молниеносно; за одну минуту он несколько раз менял выражение, становился то острым, ослепительным, как блеск кинжала, выхваченного из ножен, то нежным, ласкающим, словно солнечный луч, то суровым, как вопрос, требующий ответа, то яростным, как смертельная угроза.

В нем отражалась каждая мысль, волновавшая душу Бонапарта.

А взгляд Наполеона обретал изменчивость лишь в чрезвычайных жизненных обстоятельствах, с годами он становился все более пристальным. Все же эту пристальность было нелегко запечатлеть; подобно мечу, взгляд его вонзался в сердце находившегося перед ним человека, самые сокровенные помыслы которого, казалось, он старался уловить.

Хотя скульптору и художнику случалось отобразить эту пристальность, ни тот ни другой не могли передать живости, проницательности, магнетической силы взора Наполеона.

У людей слабодушных обычно тусклые глаза.

Руки молодого Бонапарта даже при своей худобе были изящны, и он не без кокетства выставлял их напоказ. Когда он пополнел, руки его стали на редкость красивы. Он всегда ухаживал за ними и, разговаривая, с удовольствием их разглядывал.

Столь же высокого мнения он был и о своих зубах: в самом деле, они были хороши, но их красота не так бросалась в глаза, как изящество его рук.

Когда он прогуливался — один или с кем-нибудь вдвоем, то ли в своих покоях, то ли в саду, — он обыкновенно шагал чуть согнувшись, как будто под тяжестью головы, и заложив руки за спину. При этом время от времени он непроизвольно шевелил правым плечом, словно по плечу пробегала нервная дрожь, и тут же у него подергивался рот слева направо — движение, казалось, связанное с первым. Что бы там ни говорили, это нельзя было назвать судорогами: то был обыкновенный тик, доказывающий, что Бонапарт чем-то поглощен, испытывает крайнее умственное напряжение. Этот тик чаще всего появлялся в периоды, когда генерал, первый консул или император обдумывал свои грандиозные замыслы. После таких прогулок, сопровождающихся подергиванием плеча и рта, он диктовал свои самые замечательные приказы. В походе, в армии, верхом на коне он был неутомим и почти столь же неутомим в мирное время; он мог прошагать пять-шесть часов подряд, сам того не замечая.

Прогуливаясь с кем-нибудь из близких, он обычно опирался на руку своего собеседника.

Хотя в описываемую нами эпоху он был худощавым и стройным, его уже беспокоило предстоящее ему в будущем ожирение, и он не раз делал своему секретарю такое признание:

— Вы видите, Бурьенн, как я умерен в еде и какой я поджарый, а между тем у меня не выходит из головы мысль, что к сорока годам я стану прожорлив и растолстею. Да, я предвижу, что моя конституция изменится, хотя я постоянно нахожусь в движении. Но что поделаешь! У меня такое предчувствие, и оно непременно сбудется.

Мы знаем, каким болезненным ожирением страдал пленник острова Святой Елены.

Бонапарт до страсти любил принимать ванну, и, без сомнения, это содействовало его ожирению; у него была неодолимая потребность в купанье. Он принимал ванну через день и просиживал в ней добрых два часа. В это время он заставлял читать себе вслух различные газеты или брошюры, причем то и дело открывал кран и пускал горячую воду. Под конец вода в ванне становилась до того обжигающей, что чтец начинал задыхаться и пар застилал ему глаза.

Только тогда Бонапарт разрешал открыть дверь.

Немало говорилось о приступах эпилепсии, которым он якобы стал подвержен начиная с первой Итальянской кампании. Однако Бурьенн пробыл при нем безотлучно одиннадцать лет и не наблюдал ни одного приступа этой болезни! Хотя днем Бонапарт был поистине неутомим, по ночам он испытывал властную потребность в сне, особенно в изображаемый нами период. Бонапарт-генерал или первый консул заставлял других бодрствовать по ночам, но сам крепко спал. Как мы уже сказали, он ложился в полночь, порой даже раньше, и когда в семь часов утра Бурьенн входил в его комнату, то заставал его спящим. Чаще всего он поднимался при первом же зове, но иногда бормотал спросонья:

— Бурьенн, пожалуйста, дай мне еще минутку поспать.

Если не было срочных дел, Бурьенн возвращался в восемь часов, в противном случае он продолжал будить Бонапарта, и, поворчав, тот наконец вставал.

Он спал семь часов в сутки, порой восемь, когда позволял себе краткий отдых после обеда.

Относительно ночи он давал особые наставления.

— Ночью, — говорил он, — как можно реже входите ко мне в спальню. Не вздумайте меня будить, если намерены сообщить мне хорошую новость, — в таком случае можно не спешить. Но если вы приносите дурные известия, то сразу же будите меня: тут нельзя терять ни минуты, надо действовать!

Поднявшись, Бонапарт весьма тщательно совершал свой туалет; потом к нему входил камердинер, брил его и причесывал. Во время бритья секретарь или адъютант читал ему газеты, всякий раз начиная с «Монитёра», но Бонапарт уделял внимание только английским или немецким газетам.

— Дальше, дальше! — торопил он чтеца, не желая терять времени на французские газеты. — Я знаю все, что они там пишут, ведь они говорят только то, что мне угодно.

Покончив с туалетом, он спускался из спальни в кабинет. Мы уже видели, чем он там занимался.

В десять часов, как мы уже сказали, докладывали о завтраке. Дворецкий возвещал о нем в таких словах:

— Генералу подано.

Как видим, он обходился без титулов, даже не величал Бонапарта первым консулом.

Завтрак был весьма скромный: всякое утро подавалось его любимое блюдо — цыпленок, жаренный в масле с чесноком, тот самый, который с тех пор стал появляться в ресторанных меню под названием «цыпленок а ля Маренго».

Бонапарт мало употреблял вина, причем только бордоское или бургундское, чаще всего последнее.

После завтрака, как и после обеда, он выпивал чашку черного кофе (но никогда — между завтраком и обедом). Если ему случалось допоздна засиживаться за работой, ему приносили уже не кофе, а шоколад, и работавший с ним секретарь получал такую же чашку.

Большинство историков, хроникеров и биографов, упомянув о том, что Бонапарт пил слишком много кофе, добавляют, что он злоупотреблял табаком.

И то и другое не соответствует действительности.

Двадцати четырех лет от роду Бонапарт приобрел привычку нюхать табак, но употреблял его лишь для освежения мозга, причем обычно брал понюшку не из жилетного кармана, как утверждают, а из табакерки; он менял табакерки чуть не каждый день и как их коллекционер имел нечто общее с Фридрихом Великим. Из жилетного кармана он брал понюшки только во время сражений, когда было бы затруднительно, проносясь галопом сквозь огонь, держать в руке одновременно пбводья коня и табакерку. На этот случай у него имелись особые жилеты с правым карманом, подбитым благоухающей кожей, а вырез в сюртуке позволял засунуть большой и указательный пальцы в кармашек, не расстегивая мундира; таким образом, он мог брать понюшки когда угодно, даже на бешеном скаку.

В бытность генералом или первым консулом он никогда не надевал перчаток, но держал их в левой руке, немилосердно комкая. Став императором, он изменил этой привычке и начал надевать одну перчатку; но так как он менял перчатки не только ежедневно, но по два-три раза в день, его камердинеру пришло в голову менять лишь одну перчатку, подбирая пару к неношеной.

Бонапартом владели две великие страсти, унаследованные от него Наполеоном: любовь к войне и пристрастие к монументам.

В походах он был весел и не прочь был посмеяться, а в дни мира становился задумчивым и мрачным; тогда, чтобы развеять тоску, он искал отрады в искусстве и принимался мечтать о грандиозных памятниках; он начал воздвигать целый ряд монументов, но закончил лишь немногие из них. Он знал, что монументы составляют часть жизни народов, что это их история, написанная заглавными буквами, что, когда поколения за поколениями исчезнут с лица земли, эти вехи былых веков останутся стоять: так в великолепных развалинах оживает Рим, бессмертные памятники неумолчно вещают о Древней Греции, и в своих монументах, на пороге цивилизаций восстает из праха таинственный и величавый призрак Египта.

Но что он любил больше всего, что было всего дороже его сердцу — это всеобщее поклонение, это мировая известность. Отсюда ненасытная потребность в войне, жажда славы.

Нередко он говорил:

— Широкая известность — это хвалебный гул. Чем громче этот гул, тем дальше он разносится. Законы, учреждения, памятники, народы — все сметается временем; но слава не умолкает и дает громкие отзвуки в других поколениях. Пали Вавилон и Александрия, но Семирамида и Александр живут в веках и, прославляемые всеми, стали еще величавей, чем при жизни.

Прилагая эти рассуждения к самому себе, он продолжал:

— Моя власть зиждется на моей славе, а слава — на одержанных мною победах. Всем, чего я достиг, я обязан своим завоеваниям, и потребны все новые завоевания, чтобы удержаться на этой высоте. Недавно утвердившаяся власть должна изумлять и ослеплять: едва померкнет ее факел — она угасает, едва прекратится ее рост — она рушится.

Долго время Бонапарт оставался патриотом своей Корсики и тяжело переживал завоевание родины французами, но после 13 вандемьера сам стал настоящим французом и страстно полюбил Францию; он мечтал видеть ее великой, счастливой, могущественной, во главе всех народов, блистающей военной славой и расцветом искусств. Правда, добиваясь величия Франции, он возрастал вместе с нею, и ее величие носило неизгладимый отпечаток его гения. Он жил этой идеей, и для него настоящее как бы растворялось в грядущем. Куда бы ни заносил его ураган войны, повсюду он прежде всего помышлял о Франции. «Что скажут афиняне?» — спрашивал Александр после победы при Иссе и при Арбеле. «Надеюсь, что французы будут довольны мною», — говорил Бонапарт после битв при Риволи и у пирамид.

Перед сражением современный Александр не слишком заботился о том, как он поступит в случае успеха, но обдумывал все возможные последствия неудачи. Как никто другой, он был убежден, что порой от ничтожнейшего обстоятельства зависят величайшие события, поэтому он старался предвидеть эти события, но не спешил их вызывать; он наблюдал их зарождение, ожидая, пока они созреют, потом в нужный момент появлялся на политической арене, завладевал ходом событий, подчинял их своей воле и управлял ими, как опытный наездник обуздывает и подчиняет себе горячего коня.

В свое время Бонапарт быстро поднялся на гребне Революции; ему случалось подготовлять политические перевороты или следить за совершающимися у него на глазах; он не раз управлял ходом событий и в результате проникся презрением к роду человеческому; к тому же он от природы не склонен был уважать людей, и нередко с его уст срывались слова тем более горькие, что он имел случай убедиться в их справедливости:

— Два рычага приводят в движение человеческие массы: страх и корысть. Естественно, при таких убеждениях Бонапарт не мог верить в дружбу.

«Сколько раз, — вспоминает Бурьенн, — он мне твердил: „Дружба — пустой звук! Я никого не люблю, даже братьев… Ну, может быть, немножко люблю Жозефа, да и то скорей по привычке и потому, что он мой старший брат… Вот Дюрокая, пожалуй, люблю, но почему? Просто мне нравится его характер: он холодный, сухой и суровый, притом Дюрок никогда не жалуется… Да и за что мне любить людей ? Неужели вы воображаете, что у меня есть искренние друзья? До тех пор пока мне будет сопутствовать удача, у меня всегда найдутся друзья, хотя бы и лицемерные; но если счастье от меня отвернется, вы увидите, что будет! Зимой деревья стоят без листвы. Пусть Бурьенн, хнычут женщины, на то они и созданы, но мне не к лицу чувствительность! Надо иметь крепкую руку и непреклонную волю — иначе не станешь ни полководцем, ни правителем!“«

В своих отношениях с близкими Бонапарт был, как выражаются школьники, задирой; он любил подразнить, но скорее добродушно, и почти никогда не позволял себе грубости. Правда, легко было вызвать его досаду, но она улетучивалась как облако, гонимое ветром, выливалась потоком слов и быстро рассеивалась. Однако когда речь шла о государственных делах и кто-нибудь из его помощников или министров допускал ошибку, он выходил из себя, разражался гневными словами, порой, жестоко оскорбляя, беспощадно наносил удары, и поневоле приходилось перед ним склониться. Вспомним его сцены с Жомини и с герцогом Беллюнским!

У Бонапарта было два рода врагов — якобинцы и роялисты, первых он ненавидел, вторых опасался. Говоря о якобинцах, он называл их не иначе как убийцами Людовика XVI, зато о роялистах высказывался так осторожно, что казалось, будто он предвидел Реставрацию.

Среди его приближенных два человека в свое время голосовали за смерть короля — Фуше и Камбасерес.

Бонапарт уволил Фуше с поста министра полиции, однако оставил Камбасереса, ибо нуждался в услугах этого выдающегося законоведа, но частенько поддавался искушению уязвить своего коллегу, второго консула, и говорил, взяв его за ухо:

— Бедный мой Камбасерес, мне очень грустно, но имейте в виду: если когда-нибудь вернутся Бурбоны, вы угодите на виселицу!

Однажды Камбасерес потерял терпение и, резко повернув голову, вырвал ухо из пальцев Бонапарта, сжимавших его, как тиски.

— Бросьте эти скверные шутки! — вскричал он.

Всякий раз, когда Бонапарту случалось избегнуть опасности, он по привычке, усвоенной еще в детские годы на Корсике, быстро делал большим пальцем на груди знак креста.

Когда он переживал неприятность или его терзали мрачные мысли, он напевал вполголоса один и тот же мотив, но так фальшиво, что мелодию невозможно было узнать. Продолжая напевать, он садился за письменный стол и начинал раскачиваться в кресле; откидываясь назад, он едва не опрокидывался навзничь и яростно строгал ручку кресла перочинным ножом, который только для этого ему и служил, ибо Бонапарт никогда сам не чинил перьев (это была обязанность секретаря, старавшегося очинить их как можно острее, чтобы легче было разобрать ужасающий почерк своего шефа).

Известно, какое впечатление производил на Бонапарта колокольный звон: лишь эта музыка была ему доступна и трогала его сердце. Если он сидел в то время, когда раздавался вибрирующий звук колокола, он давал знак рукой, чтобы соблюдали молчание, и поворачивался в ту сторону, откуда наплывали волны звуков; если он в это время прогуливался, то останавливался, склонял голову и слушал. Пока звонил колокол, он стоял или сидел неподвижно, но, едва замирал последний удар, вновь принимался за работу. Когда Бонапарта спрашивали, чем объясняется его пристрастие к звону колоколов, он отвечал:

— Колокола напоминают мне о юных годах, которые я провел в Бриене: в те времена я был так счастлив!

В эпоху, о которой сейчас идет речь, его мысли занимало купленное им поместье Мальмезон. В субботу вечером он отправлялся за город, как школьник, отпущенный домой, проводил там воскресенье, а иной раз прихватывал и понедельник. Находясь в имении, он мало работал, но много гулял. Во время прогулок он наблюдал за тем, что делалось для украшения поместья. Иногда, особенно сразу после покупки, он уходил далеко за пределы усадьбы. Однако полицейские донесения вскоре навели порядок в этих прогулках, которые были вовсе отменены после раскрытия заговора Арена и взрыва адской машины.

Бонапарт подсчитал, что если продавать фрукты и овощи, выращенные в Мальмезоне, то имение должно приносить доход в шесть тысяч франков.

— Это недурно, — говорил он Бурьенну и прибавлял со вздохом: — Но следовало бы иметь тридцать тысяч годовой ренты, чтобы жить в Мальмезоне.

Жизнь за городом не только была по вкусу Бонапарту, но при известных условиях удовлетворяла его поэтическое чувство; он радовался, если ему случалось увидеть в парке высокую стройную женщину, всю в белом, прогуливающуюся по тенистым аллеям. Он ненавидел темные платья и терпеть не мог толстых женщин, а к беременным питал такое отвращение, что почти никогда не приглашал их на свои вечера или на праздники. Впрочем, он и вообще не отличался любезностью, держал себя чересчур высокомерно, чтобы привлекать женские сердца, и был не слишком-то вежлив с дамами; даже самым красивым он очень редко говорил что-нибудь приятное. Напротив, он постоянно преподносил близким приятельницам Жозефины «комплименты», от которых бросало в дрожь. Одной даме он сказал: «Ах, какие у вас красные руки!»; другой: «У вас отвратительная прическа!»; еще одной: «Вы пришли в грязном платье, я раз двадцать видел его на вас!»; однажды он ошеломил изысканно одетую особу: «Советую вам переменить портниху — на вас такой безвкусный туалет!»

Как-то раз он заявил герцогине де Шеврез, прелестной блондинке, чьи волосы вызывали у всех восхищение:

— Вы вовсе не блондинка, а просто рыжая!

— Возможно, — ответила герцогиня, — но я впервые слышу это от мужчины. Бонапарт был равнодушен к картам, и если иной раз играл, то в «двадцать одно», причем, подобно Генриху IV, постоянно плутовал. Но когда игра была окончена, он оставлял на столе выигранное им золото и банковые билеты.

— Какие вы разини! — заявлял он. — Я все время передергивал, а вы и не заметили! Берите назад свой проигрыш!

Бонапарт был рожден и воспитан в католической вере, но не отдавал предпочтения ни одной религии. Он восстановил во Франции отправление христианского культа, но это было отнюдь не религиозным, а политическим актом. Однако ему нравилось, когда разговор заходил о религии, правда, он тут же определял свою позицию.

— Рассудок, — говорил он, — приводит меня к неверию во многих вопросах, но впечатления детства и восторги ранней юности не позволяют мне все отрицать.

Между тем он не хотел и слышать о материализме. Он готов был принять любую философию, лишь бы она признавала Создателя. Однажды в чудесный вечер мессидора, когда его корабль скользил по лазурному морю под лазурным небом, плывшие с Бонапартом математики стали утверждать, что Бога нет, а существует только одушевленная материя. Генерал молча устремил взор на небосвод и был поражен ослепительным сиянием светил, во сто крат более ярким между Мальтой и Александрией, чем у нас в Европе. Ученые решили, что он не прислушивается к их разговору, но вдруг он воскликнул, указывая рукой на звезды:

— Что бы вы ни говорили, все это сотворил Бог!

Бонапарт очень аккуратно оплачивал свои личные траты, но оказывался скупым на оплату государственных расходов. Он был убежден, что если министр, заключивший договор с поставщиком, даже и не был простофилей, то все равно государство терпело убытки. Поэтому он имел обыкновение оттягивать сроки платежей: он начинал придираться к мелочам, ставить всевозможные препятствия, приводить разные отговорки. Он твердо верил, что все поставщики — мошенники и плуты, это был его неизменный принцип, его навязчивая идея.

Как-то раз ему представили человека, чья заявка на подряд была только что принята.

— Как ваша фамилия? — внезапно спросил Бонапарт.

— Кроди, гражданин первый консул.

— Кради! Подходящая фамилия для поставщика!

— Моя фамилия, гражданин, пишется через «о».

— Это не помешает вам, сударь, красть, — бросил Бонапарт.

И он повернулся спиной к поставщику.

Бонапарт редко отказывался от однажды принятого им решения, даже если сознавал свою ошибку. Не было случая, чтобы он сказал: «Я был не прав». Напротив, от него всегда можно было услышать: «Чего хорошего ждать от людей!» Такая максима скорее была полетать человеконенавистнику Тимону, чем Августу.

При всем том чувствовалось, что Бонапарт из упрямства напускал на себя презрение к людям, а на деле он не так уж плохо к ним относился. Он не был ни злопамятным, ни мстительным, но, казалось, слишком верил в необходимость, эту богиню железных оков. Вообще вне сферы политики он проявлял чувствительность, доброту, был склонен к милосердию, питал любовь к детям (свойство, доказывающее сердечную мягкость и теплоту); в частной жизни он обнаруживал снисходительность к людским слабостям, порой даже простодушие, подобно Генриху IV, который, играя со своими детьми, заставил испанского посла ждать.

Если бы мы писали исторический труд, нам пришлось бы еще многое сообщить о Бонапарте, а покончив с ним, посвятить немало страниц Наполеону.

Но мы пишем всего лишь исторический роман, где играет свою роль Бонапарт. К сожалению, там, где он появляется хотя бы на минуту, он становится, против воли автора, главным действующим лицом.

Да простят нам длинное отступление! Мы должны признаться, что этот человек, который нес в себе целый мир, подхватил нас подобно вихрю и вовлек в свою орбиту!

Вернемся же к Ролану и продолжим наше повествование.

XXXVII. ПОСОЛ

Как мы помним, Ролан, вернувшись в Люксембургский дворец, спросил о первом консуле, и ему доложили, что первый консул занят с министром полиции.

Ролан был своим человеком во дворце; возвращаясь из поездки или с делового свидания, он привык — с какой бы высокой особой ни уединился Бонапарт — без стеснения приотворять дверь кабинета и заглядывать туда.

Порою первый консул был настолько занят, что не замечал его.

Тогда Ролан произносил одно лишь слово: «Генерал!», что означало на языке, понятном только им двоим, старым однокашникам: «Генерал, я здесь. Я вам нужен? Жду ваших приказаний».

Если помощь Ролана не требовалась Бонапарту, он отвечал:

— Хорошо.

В противном случае коротко приказывал:

— Входи.

Ролан входил в кабинет и, отступив к окну, терпеливо ждал распоряжений.

На этот раз Ролан, как обычно, просунул голову в дверь:

— Генерал!

— Входи! — отозвался первый консул, явно обрадованный его появлением. — Входи, входи!

Ролан вошел в кабинет.

Как ему и говорили, Бонапарт был занят с министром полиции.

Тема, которую они обсуждали и которая, видимо, серьезно тревожила первого консула, представляла интерес и для Ролана.

Дело шло о новых ограблениях дилижансов, совершенных Соратниками Иегу. На столе лежали три протокола о нападении на дилижанс и на два мальпоста. В одном из мальпостов ехал казначей Итальянской армии Трибер. Ограбления произошли: первое — между Мексимьё и Монлюэлем, на участке дороги, пересекающей коммуну Белиньё; второе — на берегу озера Силан, со стороны Нан-тюа; третье — на большой дороге от Сент-Этьена на Бурк, в местечке под названием Кароньеры.

Вы время одного из нападений произошел примечательный случай.

Вместе с казенными деньгами грабители по ошибке захватили пачку денег в четыре тысячи франков и шкатулку с ювелирными изделиями, принадлежавшие пассажирам; те сокрушались о пропаже, как вдруг мировой судья в Нантюа получил письмо без подписи, в котором было указано место, где зарыты эти ценности, и содержалась просьба вернуть их владельцам, так как Соратники Иегу воюют с государством, а не с частными лицами.

В другом случае, когда возле Кароньер, где кучер мальпоста, несмотря на приказ остановиться, погнал лошадей во весь опор и разбойникам пришлось стрелять, Соратники Иегу сочли долгом возместить убытки смотрителя почтовой станции и выплатили ему за убитого коня пятьсот франков.

Как раз за такую сумму лошадь была куплена неделю назад, и эта оценка доказывала, что бандиты понимали толк в лошадях. К протоколам, составленным местными властями, были приложены показания пассажиров.

Бонапарт, немилосердно фальшивя, напевал про себя тот непонятный мотив, о котором мы уже упоминали; это означало, что он вне себя от ярости.

Надеясь получить какие-нибудь новые сведения от Ролана, он велел ему войти.

— Честное слово, — пробурчал он, — весь твой департамент взбунтовался против меня. Ну-ка, посмотри сам.

Бросив взгляд на донесения, Ролан все понял.

— Вот именно, генерал! — ответил он. — Потому и я вернулся, чтобы это обсудить.

— Хорошо, обсудим, но сначала вели Бурьенну достать атлас департаментов Франции.

Ролан принес атлас и, угадывая желание Бонапарта, раскрыл карту департамента Эн.

— Та самая, — кивнул головой первый консул. — Теперь покажи, где это произошло.

Ролан указал точку в окрестностях Лиона.

— Смотрите, генерал, вот место первого нападения, вот здесь, против селения Белиньё.

— Авторов?

— Оно произошло тут, — продолжал Ролан, проведя пальцем к другому краю департамента, ближе к Женеве. — Вот озеро Нантюа, а вот озеро Силан.

— Ну, а третье?

Ролан ткнул пальцем в середину карты.

— Генерал, вот точное место; Кароньеры не обозначены на карте, как пункт незначительный.

— Что такое Кароньеры?

— Генерал, у нас так называют мастерские, где изготавливают черепицу. Они принадлежат гражданину Терье. Вот место, где они должны быть обозначены на карте.

И Ролан отметил кончиком карандаша на листе атласа участок, где была задержана почтовая карета.

— Как? — удивился Бонапарт. — Это произошло всего в полульё от Бурка?

— Почти в полульё, генерал; этим объясняется, почему раненого коня привели в Бурк и он околел в конюшнях «Доброго согласия».

— Вам ясны все обстоятельства дела, сударь? — резко спросил Бонапарт министра полиции.

— Да, гражданин первый консул, — ответил тот.

— Я требую, чтобы грабежи на дорогах прекратились!

— Я приложу все усилия…

— Дело не в том, чтобы приложить усилия, а в том, чтобы добиться успеха.

Министр поклонился.

— Лишь при этом условии, — добавил Бонапарт, — я соглашусь признать, что вы действительно умелый человек, каким себя считаете.

— Я постараюсь вам помочь, гражданин! — заявил Ролан.

— Я не осмеливался просить вашего содействия… — сказал министр.

— Я окажу вам помощь. Не предпринимайте ничего, не обсудив это вместе со мной.

Министр вопросительно посмотрел на первого консула.

— Хорошо, — сказал Бонапарт. — Ступайте. Ролан посетит вас в министерстве.

Министр поклонился и вышел.

— В самом деле, — продолжал первый консул, — для тебя, Ролан, вопрос чести — уничтожить этих бандитов. Во-первых, грабежи происходят в твоем департаменте, и, кроме того, разбойники, похоже, что-то замышляют против тебя и твоих родных.

— Наоборот, — возразил Ролан, — меня приводит в бешенство именно то, что они щадят меня и мою семью.

— Постой, объяснись точнее, Ролан: здесь каждая подробность имеет значение. Мы как будто снова начинаем войну с бедуинами.

— Судите сами, генерал: я принимаю решение провести ночь в Сейонском монастыре, ибо там, по слухам, водятся привидения. И действительно, передо мной появляется призрак, но совершенно безобидный. Я дважды стреляю в него из пистолета, но он даже не оборачивается. Далее: задержан дилижанс, в котором едет моя мать, она падает в обморок. Один из разбойников с величайшей заботливостью приводит ее в чувство, трет ей виски уксусом, подносит нюхательные соли. Мой брат Эдуард стреляет в бандитов, а те обнимают его, ласкают, хвалят за храбрость, чуть ли не дарят ему конфеты в награду за хорошее поведение. И наоборот, моего друга сэра Джона, когда он после меня идет в монастырь, принимают за шпиона и закалывают кинжалом.

— Но он не умер?

— Нет, совсем напротив, он чувствует себя превосходно и хочет жениться на моей сестре.

— Вот как! Он сделал предложение?

— По всем правилам.

— И что же ты ответил?

— Ответил, что согласие зависит от двух лиц.

— От твоей матери и тебя — это справедливо.

— Вовсе нет: от самой моей сестры… и от вас.

— От нее самой — это понятно, но при чем тут я?

— Вы же говорили, генерал, что хотите сами выдать ее замуж.

Бонапарт задумался и, скрестив руки на груди, стал ходить по кабинету. Потом вдруг спросил, остановившись перед Роланом:

— Кто он такой, твой англичанин?

— Вы его видели, генерал.

— Я не говорю о наружности — все англичане одинаковы: бледная кожа, голубые глаза, рыжие волосы и лошадиная челюсть.

— Это из-за «the», генерал, — серьезным тоном пояснил Ролан.

— То есть как из-за «the»?

— Ну да. Вы ведь учились английскому языку, генерал?

— Точнее, я пробовал учиться.

— Тогда учитель, верно, объяснял вам, что «the» произносят, уперев язык в зубы; а так как англичане поминутно произносят «the» и, стало быть, толкают зубы языком, то под конец у них и вытягивается челюсть, та самая, как вы правильно заметили, лошадиная челюсть — характерная черта их физиономии.

Бонапарт вопросительно взглянул на Ролана, не зная, шутит ли этот неисправимый насмешник или говорит серьезно. Ролан был невозмутим.

— Таково твое мнение?

— Да, генерал, и мне кажется, что с точки зрения физиологии оно стоит любого другого. У меня множество наблюдений такого рода, и я их высказываю при всяком удобном случае.

— Вернемся к твоему англичанину.

— Охотно, генерал.

— Я спрашивал, что он за человек?

— Это настоящий джентльмен, очень смелый, очень спокойный, очень невозмутимый, очень благородный, очень богатый, и, кроме того — что вряд ли служит ему рекомендацией в ваших глазах, — племянник лорда Гран-вилла, первого министра его величества Британского.

— Как ты сказал?

— Я сказал, что он племянник первого министра его величества Британского.

Бонапарт снова зашагал по кабинету. Потом, подойдя к Ролану, вдруг спросил:

— Могу я повидать твоего англичанина?

— Вы отлично знаете, генерал, что для вас нет невозможного.

— Где он?

— В Париже.

— Отправляйся за ним и доставь его ко мне.

Ролан привык повиноваться без рассуждений. Он взял шляпу и направился к двери.

— Пошли ко мне Бурьенна, — приказал первый консул, когда Ролан дошел до порога.

Через пять минут после ухода Ролана явился Бурьенн.

— Садитесь, Бурьенн! — сказал первый консул. Секретарь сел за стол, разложил листы бумаги, обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать.

— Вы готовы? — спросил Бонапарт, усевшись на край стола, за которым писал Бурьенн. То была одна из его привычек, приводившая в отчаяние секретаря, так как первый консул, диктуя, непрерывно раскачивался, отчего письменный стол шатался и колыхался словно корабль в бурном море.

— Я готов, — ответил Бурьенн, который привык в конце концов ко всем причудам первого консула.

— Тогда пишите. И начал диктовать:

«Его Величеству королю Великобритании и Ирландии от Бонапарта, первого консула Республики.

Призванный по воле французской нации стать высшим должностным лицом Республики, я счел уместным обратиться с личным посланием к Вашему Величеству.

Неужели война, которая в течение восьми лет опустошает четыре части света, должна длиться вечно? Неужели нельзя прийти к соглашению?

Как могут две великие нации, самые просвещенные в Европе, более сильные и могущественные, чем того требует их безопасность и независимость, как могут они приносить в жертву ложно понятому престижу и безрассудной ненависти выгоды торговли, благосостояние страны, благоденствие населения?

Почему они не хотят признать, что мир — это величайшая необходимость и высшая слава?

Подобные мысли не могут быть чужды сердцу Вашего Величества, короля, правящего свободным народом ради его счастья и процветания.

Пусть Ваше Величество не сомневается, что мною движет только искреннее желание вторично попытаться содействовать всеобщему умиротворению. Итак, я предпринимаю новый шаг, обращаясь непосредственно к Вам с полным доверием, не прибегая к дипломатическим формальностям, каковые, быть может, и необходимы для слабых государств, желающих скрыть свое бессилие, но у государств могущественных лишь доказывают стремление обмануть друг друга.

Франция и Англия, злоупотребляя своей мощью, еще долгое время могут, к несчастью для всех народов, воевать до полного истощения, но, смею Вас заверить, судьба всех цивилизованных наций зависит от окончания войны, охватившей пожаром весь мир».

Бонапарт остановился.

— Кажется, так будет хорошо, — сказал он. — Прочтите вслух, Бурьенн. Секретарь прочитал продиктованное ему письмо. После каждого абзаца первый консул удовлетворенно кивал, говоря:

— Продолжайте.

Даже не дослушав последних слов, он взял письмо из рук Бурьенна и поставил свою подпись новым пером. Он никогда не пользовался тем же пером больше одного раза: ничто так не раздражало его, как чернильное пятно на пальцах.

— Хорошо! — сказал он. — Запечатайте и проставьте адрес: «Лорду Гранвиллу».

Бурьенн исполнил приказание.

В это время послышался стук коляски, въехавшей во двор Люксембургского дворца.

Минуту спустя дверь отворилась и вошел Ролан.

— Ну что? — спросил Бонапарт.

— Я же говорил, что для вас нет невозможного, генерал.

— Твой англичанин с тобой?

— Я встретил его на перекрестке Бюси и, зная, что вы не любите ждать, принудил его сесть в коляску. Честное слово, мне едва не пришлось тащить его силой, прибегнув к помощи стражников с улицы Мазарини: он в рединготе и высоких сапогах.

— Пусть войдет! — бросил Бонапарт.

— Входите, милорд! — пригласил Ролан, обернувшись к двери.

Лорд Тенли появился на пороге.

Бонапарту довольно было одного взгляда, чтобы понять этого образцового джентльмена.

Слегка похудевший, немного бледный, сэр Джон выглядел подлинным аристократом.

Он молча поклонился, выжидая, как истый англичанин, чтобы его представили.

— Генерал! — торжественно произнес Ролан, — имею честь представить вам сэра Джона Тенли, который прежде готов был ехать на край света, чтобы увидеть вас своими глазами, и которого сегодня я чуть ли не насильно привел в Люксембургский дворец.

— Входите, милорд, входите! — сказал Бонапарт. — Мы видимся не впервые, и я не впервые выражаю желание с вами познакомиться. Было бы почти неблагодарностью с вашей стороны противиться моему желанию.

— Мне служит оправданием только то, генерал, — как всегда, на чистом французском языке отвечал сэр Джон, — что я не смел поверить оказанной мне чести.

— И, кроме того, вы, разумеется, ненавидите меня из чувства патриотизма, подобно всем вашим соотечественникам, не правда ли?

— Ничуть не бывало, генерал, — возразил сэр Джон с любезной улыбкой, — они искренне восхищаются вами.

— А вы разделяете нелепый предрассудок, будто национальная честь требует ненавидеть сегодня врага, который может стать другом завтра?

— Франция почти стала для меня второй отчизной, генерал, и мой друг Ролан подтвердит, что я с нетерпением ожидаю дня, когда Франция станет моей истинной родиной.

— Итак, вы не будете возмущены, если Франция и Англия примирятся на благо народов всего мира?

— День, когда это произойдет, станет для меня самым счастливым днем.

— А если бы вы могли содействовать успеху этого дела, вы бы согласились помочь нам?

— Я готов посвятить этому жизнь!

— Ролан мне сказал, что вы в родстве с лордом Гранвиллом?

— Я его племянник.

— Вы с ним в добрых отношениях?

— Он очень любил свою старшую сестру, мою покойную мать.

— Он питает к вам те же родственные чувства, что и к вашей матери?

— Да, но думаю, что он бережет их для того момента, когда я вернусь в Англию.

— Вы согласились бы вручить ему письмо от меня?

— Кому оно адресовано?

— Королю Георгу Третьему.

— Такое поручение — большая честь для меня.

— Вы возьметесь передать вашему дяде то, чего нельзя написать в письме?

— Слово в слово: каждая фраза генерала Бонапарта — достояние истории.

— Тогда скажите ему… — Тут первый консул обратился к секретарю: — Бурьенн, достаньте последнее послание русского императора.

Раскрыв папку, Бурьенн вынул письмо и подал Бонапарту.

Бросив взгляд на письмо, первый консул протянул его лорду Тенли.

— Скажите ему сначала и прежде всего другого, что вы прочли это послание, — добавил Бонапарт.

Сэр Джон с поклоном взял письмо и прочел:

«Гражданин первый консул!

Вы возвратили мне вооруженными и в новом обмундировании по форме их частей девять тысяч русских солдат, взятых в плен в Голландии, и Вы прислали их мне без выкупа, без обмена пленными, без каких-либо условий.

Это поистине рыцарский поступок, а я имею честь считать себя рыцарем.

Полагаю, что лучшее, чем я могу отплатить Вам, гражданин первый консул, за сей великолепный подарок, — это предложить свою дружбу.

Угодно ли Вам принять сей дар?

В залог нашей дружбы я возвращаю паспорта лорду Уитворту, английскому послу в Санкт-Петербурге.

Помимо того, если Вы согласитесь стать — не говорю, моим секундантом, но моим свидетелем, я вызываю на дуэль, один на один, всех монархов, каковые не пожелают вступить в борьбу против Англии и не закроют ей доступ в свои морские порты.

Я начинаю с ближайшего соседа, короля Дании, и Вы сами можете прочесть в «Придворных ведомостях» письменный вызов, который я ему посылаю.

Что мне еще остается добавить?

Ничего.

Кроме того, что мы двое, объединившись, можем повелевать всем миром.

Остаюсь Вашим почитателем и искренним другом.

Павел».

Обернувшись к первому консулу, лорд Тенли спросил:

— Известно ли вам, что русский император сумасшедший?

— Вас навело на эту мысль письмо, милорд? — спросил Бонапарт.

— Нет, но оно подтверждает мое мнение.

— Что же, Генрих Шестой Ланкастер унаследовал от помешанного корону Людовика Святого, и на британском гербе до сих пор красуются французские лилии, — пока я еще не соскоблил их своей шпагой.

Сэр Джон усмехнулся: его национальную гордость задели дерзкие притязания победителя битвы у пирамид.

— Впрочем, — продолжал Бонапарт, — сейчас еще рано говорить об этом: всему свое время.

— Да, — процедил сквозь зубы сэр Джон, — морской бой при Абукире произошел не так давно.

— О, я разобью вас не на море, — живо возразил Бонапарт. — Мне понадобилось бы лет пятьдесят, чтобы обратить Францию в морскую державу. Я одержу победу вот здесь…

И он указал рукой на восток.

— В настоящее время, повторяю вам, дело идет не о войне, а о мире: мне необходим мир, дабы осуществить свои замыслы, и прежде всего мир с Англией. Как видите, я играю в открытую, я достаточно силен, чтобы говорить откровенно. Если когда-либо дипломат скажет правду, это будет самый искусный дипломат в мире, ибо никто ему не поверит и он беспрепятственно достигнет своей цели.

— Значит, я должен передать моему дяде, что вы хотите мира?

— Разъяснив при этом, что я не боюсь войны. То, чего я не добьюсь от короля Георга, я, как видите, могу получить от императора Павла. Однако Россия еще не достигла той степени цивилизации, чтобы я желал иметь ее союзницей.

— Послушное орудие порою бывает полезнее, чем союзник.

— Верно, но вы сами сказали, что император сумасшедший, а помешанных, милорд, лучше разоружать, чем вооружать. Я убежден, что такие великие нации, как Франция и Англия, должны быть либо неразлучными друзьями, либо непримиримыми врагами. В дружбе они, как два полюса, будут сохранять равновесие земного шара; во вражде одна держава должна уничтожить другую и стать осью земли.

— А если лорд Гранвилл, не подвергая сомнению ваш военный гений, усомнится в вашем могуществе? Если он убежден, подобно нашему поэту Кольриджу, что грозно рокочущий океан охраняет наш остров и ограждает его неприступной стеной, как тогда поступить?

— Разверните нам карту земного шара, Бурьенн, — приказал Бонапарт.

Секретарь разостлал карту.

— Видите эти две реки? — спросил первый консул, подойдя к столу.

И он показал сэру Джону Волгу и Дунай.

— Вот дорога в Индию! — сказал он.

— Я полагал, что дорога в Индию лежит через Египет, генерал, — заметил лорд Тенли.

— Я тоже так думал прежде, или, вернее, я выбрал этот путь за неимением другого. Теперь же русский царь открывает мне новый путь. Пускай ваше правительство не вынуждает меня вступить на него! Вы видите карту?

— Да, гражданин, я смотрю внимательно.

— Итак, если Англия заставит меня начать войну и мне придется взять в союзники преемника Екатерины, вот что я сделаю: я погружу на суда сорок тысяч русских солдат, пущу их вниз по Волге до Астрахани. Они переплывут Каспийское море и станут лагерем в Астрабаде в ожидании моего прихода.

Сэр Джон, внимательно слушая, нагнулся над картой. Бонапарт продолжал:

— На Дунае я посажу на корабли сорок тысяч французских солдат…

— Прошу прощения, гражданин первый консул, но ведь Дунай принадлежит Австрии.

— К тому времени я возьму Вену.

Сэр Джон с изумлением взглянул на Бонапарта.

— К тому времени я возьму Вену, — повторил тот. — Итак, по Дунаю спустятся на судах сорок тысяч французских солдат; в устье реки их встретит русская флотилия и переправит в Таганрог. Оттуда я поведу их сухим путем вверх по течению Дона до Пратизбянской и дальше до Царицына. Они поплывут вниз по Волге на тех же судах, что доставили сорок тысяч русских в Астрабад. Через две недели у меня будет восемьдесят тысяч солдат в Западной Персии. Из Астрабада оба войска, соединившись, отправятся на Инд. Персия, исконный враг Англии, естественно, станет нашей союзницей.

— Это так, но, достигнув Пенджаба, вы уже далеко отойдете от союзной Персии, а восьмидесятитысячной армии совсем не легко тащить за собой обозы с провиантом.

— Вы забываете, — возразил Бонапарт с такой уверенностью, будто поход уже начался, — вы забываете, что я оставил своих банкиров в Тегеране и в Кабуле. Ну-ка, вспомните, что случилось девять лет назад во время похода лорда Корнуоллиса, сражавшегося против Типпу Сахиба: у командующего не хватило припасов, и тогда какой-то простой капитан… не помню, как его звали…

— Капитан Малькольм, — подсказал лорд Тенли.

— Вот именно! — воскликнул Бонапарт. — Я вижу, вы хорошо осведомлены. Капитан Малькольм вступил в переговоры с племенем бринджари, индийских цыган, которые кочуют по всему Индостану и торгуют зерном. Эти цыгане служат верой и правдой тем, кто им хорошо платит: они-то и снабдят мою армию провиантом.

— Но придется переправиться через Инд.

— Ну что же? — отвечал Бонапарт. — Фронт у меня растянут на шестьдесят льё между Дераисмаилханом и Аттоком. Я знаю Инд не хуже, чем Сену. Эта река течет медленно, по одному льё в час; ее средняя глубина в этом месте от двенадцати до пятнадцати футов, и на линии фронта можно чуть ли не в десяти местах переправиться вброд.

— Значит, вы уже составили план наступления? — с усмешкой спросил сэр Джон.

— Да, я разверну наступление в плодородной, обильно орошаемой местности, обойду стороной песчаные пустыни, отделяющие низовья Инда от Раджпутана. Именно с этого плацдарма успешно вторгались в Индию все завоеватели, начиная с Махмуда-Газни в тысячном году и кончая Надир-шахом в тысяча семьсот тридцать девятом. А сколько армий за это время прошли тем же путем, на который я собираюсь вступить? Давайте считать! После Махмуда-Газни совершил вторжение Магомет-Гури в тысяча сто восемьдесят четвертом году с войском в сто двадцать тысяч человек; после Магомета-Гури — Тимурленг, или Тимур Хромец, которого мы называем Тамерланом, — с войском в шестьдесят тысяч человек; после Тимурленга — Бабур, после Бабура — Хумаюн. Да что говорить! Индия покорится любому, кто захочет или сумеет ее завоевать.

— Вы забываете, гражданин первый консул, что все завоеватели, которых вы назвали, имели дело лишь с туземными племенами, тогда как вам придется иметь дело с англичанами. У нас в Индии…

— От двадцати до двадцати двух тысяч солдат.

— И вдобавок сто тысяч сипаев.

— Я оцениваю по достоинству силы противника: к Англии я отношусь с уважением, а к Индии — с презрением, как она того заслуживает. Всюду, где я сталкиваюсь с европейской пехотой, я подготовляю вторую, третью, если нужно, четвертую линии обороны, допуская, что три первые могут не выдержать натиска английских штыков. Но там, где я встречаю одних сипаев, — хлыст, вот все, что мне надо, чтобы разогнать этот сброд. У вас есть еще вопросы ко мне, милорд?

— Только один, гражданин первый консул: вы действительно хотите мира?

— Вот письмо, в котором я предлагаю мир вашему королю, милорд, и, чтобы быть уверенным, что оно будет вручено его величеству Британскому, я прошу племянника лорда Гранвилла быть моим посредником.

— Все будет исполнено согласно вашему желанию, гражданин, ручаюсь в этом головой и за себя, и за своего дядю.

— Когда вы сможете выехать?

— Я Отправляюсь в путь через час.

— Не хотите ли высказать какое-нибудь желание перед отъездом?

— Нет. Во всяком случае, если бы и хотел, я оставляю все полномочия моему другу Ролану.

— Дайте руку, милорд, это добрая примета, ибо вы представляете здесь Англию, а я Францию.

Сэр Джон принял оказанную ему честь со сдержанным достоинством, выразив как чувство симпатии к Франции, так и чувство национальной гордости. Затем, с братской сердечностью пожав руку Ролану, он в последний раз отвесил поклон первому консулу и вышел.

Проводив его взглядом, Бонапарт задумался на минуту и вдруг заявил:

— Ролан, я не только даю согласию на брак твоей сестры с лордом Тенли, но даже хочу этого. Слышишь, я этого хочу!

Он произнес эти слова с особенным ударением, и всякому, кто знал первого консула, становилось ясно, что они означали не «я хочу», но «я требую!».

Ролан, охотно подчинявшийся тирании первого консула, горячо поблагодарил его за это решение.

XXXVIII. ДВА СИГНАЛА

Расскажем о том, что произошло в замке Черных Ключей три дня спустя после описанных нами событий в Париже.

После того как сначала Ролан, затем г-жа де Монтревель с сыном и наконец сэр Джон отправились в Париж: Ролан — к своему генералу, г-жа де Монтревель — чтобы устроить сына в военную школу, и сэр Джон — чтобы открыть Ролану свою сердечную тайну, — Амели и Шарлотта остались в замке Черных Ключей совершенно одни.

Мы говорим «одни», потому что Мишель с сыном Жаком жили не в самим замке, а в сторожке у въездных ворот, исполняя обязанности привратника и садовника.

Поэтому по вечерам во всех этажах замка окна оставались темными, кроме окошка в спальне Амели, расположенной, как мы знаем, во втором этаже над садом, да в каморке Шарлотты в мансарде четвертого этажа.

Вторую горничную г-жа де Монтревель увезла с собой.

Обе девушки должны были чувствовать себя очень одинокими в многочисленных комнатах пустого четырехэтажного здания, особенно теперь, когда ходило столько слухов о разбойничьих нападениях на дорогах, поэтому Мишель вызвался ночевать в главном корпусе, чтобы в случае опасности прийти им на помощь, но молодая хозяйка решительно заявила, что ничего не боится и ничего не хочет менять в обычном распорядке.

Мишель больше не настаивал, заверив мадемуазель, что она может спать спокойно, так как они с Жаком будут ходить дозором вокруг замка.

Обещание Мишеля делать обход поначалу как будто встревожило Амели, но вскоре она убедилась, что Мишель и Жак проводят ночи в охотничьем шалаше на опушке Сейонского леса; судя по тому, что к обеду часто подавали то спинку зайца, то заднюю ножку косули, было ясно: Мишель выполняет свое обещание ходить кругом замка.

Амели перестала беспокоиться, ибо Мишель ходил дозором не там, где она боялась, а в противоположной стороне.

И вот, как мы уже говорили, три дня спустя после описанных нами событий, или, точнее, на четвертую ночь, с одиннадцати до двенадцати, всякий, кто привык видеть свет лишь в спальне Амели да в каморке Шарлотты, мог бы с удивлением заметить четыре освещенных окна во втором этаже замка Черных Ключей.

Правда, в каждом из окон горела всего одна свеча.

Он мог бы увидеть также силуэт молодой девушки, которая сквозь занавески упорно глядела вдаль, в сторону селения Сейзериа.

Это была Амели, бледная, трепещущая; казалось, она с тревогой ожидала какого-то сигнала.

Через несколько минут она вздохнула с облегчением и вытерла влажный лоб.

Там, вдалеке, куда был устремлен ее взгляд, внезапно зажегся огонек. Амели поспешно прошла по комнатам и потушила одну за другой три свечи, оставив лишь ту, что горела в ее спальне.

Далекий огонек сразу погас, будто ожидал этого сигнала.

Девушка уселась перед окном и замерла неподвижно, устремив глаза во мрак сада.

Стояла темная ночь, без звезд, без лунного света, однако через четверть часа Амели разглядела, или скорее угадала, тень человека, который пересекал лужайку, направляясь к замку.

Она переставила свечу в дальний угол спальни и, вернувшись к окну, растворила его настежь.

Тот, кого она ждала, уже влез на балкон.

Как и в ту, уже описанную нами ночь, он ловко взобрался наверх и, обняв девушку за талию, повлек ее за собой в глубь комнаты.

Слегка отстранившись, Амели ощупью отыскала шнурок жалюзи, отцепила его от гвоздя, на котором он держался, и жалюзи опустилось со стуком, заставившим ее вздрогнуть.

Потом она затворила окно и пошла за свечой в дальний угол комнаты.

Пламя свечи осветило лицо Амели.

Молодой человек невольно вскрикнул, увидев ее полные слез глаза.

— Что случилось? — спросил он.

— Большое несчастье! — ответила девушка.

— О, я так и подумал, увидев условный сигнал, которым

ты вызывала меня, хотя я был здесь прошлой ночью… Но скажи, это несчастье непоправимо?

— Боюсь, что так! — вздохнула Амели.

— Надеюсь, беда угрожает только мне?

— Беда угрожает нам обоим.

Молодой человек дрожащей рукой вытер пот со лба.

— Говори, прошу тебя! Я собрался с духом.

— Может быть, у тебя хватит сил это выслушать, но я не в силах все рассказать, — отвечала Амели и, взяв конверт с камина, протянула своему возлюбленному. — Прочти сам; вот что я получила с вечерней почтой.

Молодой человек взял письмо и, развернув его, прежде всего взглянул на подпись.

— Письмо от госпожи де Монтревель! — воскликнул он.

— Да, и приписка от Ролана. Морган начал читать:

«Милая моя девочка, я искренне надеюсь, что новость, которую я сообщаю, обрадует тебя так же, как обрадовала меня и нашего дорогого Ролана. Сэр Джон, которого ты считала человеком бездушным и называла автоматом из механических мастерских Вокансона, признает, что он действительно был таким до того дня, как впервые увидел тебя; но он уверяет, что с той минуты в нем пробудилось сердце, и это сердце пылает любовью к тебе.

Могла ли ты, дорогая Амели, догадаться об этом по его поведению, по его учтивым аристократическим манерам, когда даже твоя мать ничего не заметила?

Сегодня утром, за завтраком, сэр Джон официально попросил у Ролана твоей руки. Твой брат был очень обрадован этим предложением, однако ничего не мог обещать заранее: первый консул, посылая Ролана в Вандею, сказал ему, что сам позаботится о твоем замужестве. Но потом первый консул пожелал видеть лорда Тенли, принял его, и mom, при всей своей английской чопорности, сразу же снискал его расположение. Бонапарт тут же направил сэра Джона с важным поручением к его дяде лорду Гранвиллу. Лорд Тенли немедленно отбыл в Англию.

Я не знаю, надолго ли уехал сэр Джон, но, вернувшись, он, несомненно, попросят разрешения нанести тебе визит в качестве жениха.

Лорд Тенли еще молод, недурен собой и очень богат; у него весьма влиятельная родня в Англии, и он друг Ролана. Яне знаю другого человека, милая Амели, более достойного если не любви твоей, то твоего глубокого уважения.

Теперь в двух словах обо всем остальном.

Первый консул по-прежнему необычайного добр ко мне и к обоим твоим братьям, а госпожа Бонапарт дала мне понять, что сразу же после твоего замужества призовет тебя к себе.

Сейчас решается вопрос о переезде из Люксембургского дворца во дворец Тюильри. Ты понимаешь, какое важное значение имеет эта перемена резиденции?

Твоя любящая мать

Клотильда де Монтревель».

Молодой человек тут же перешел к приписке Ролана. Она состояла из нескольких фраз:

«Ты прочла, дорогая сестричка, письмо нашей матушки. Этот брак я считаю удачным во всех отношениях. В этом вопросе ты не должна упрямиться: первый консул желает, чтобы ты стала леди Текли, следовательно, он этого требует.

Я покидаю Париж на несколько дней; если мы не увидимся, ты обо мне услышишь.

Обнимаю тебя.

Ролан».

— Ну, что ты об этом скажешь, Шарль? — спросила Амели, когда Морган прочитал письмо до конца.

— Мы должны были ожидать этого рано или поздно, мой бедный ангел, тем не менее это ужасно.

— Что нам делать?

— Тут есть три возможности.

— Говори.

— Прежде всего ты можешь ответить отказом, если у тебя хватит решимости; это самый простой и самый надежный выход.

Амели потупилась.

— Но ты никогда не осмелишься, не правда ли?

— Никогда.

— Но ведь ты моя жена, Амели: священник благословил наш союз.

— Они скажут, что этот брак недействителен перед законом, раз только священник благословил нас.

— А разве тебе, жене изгнанника, — спросил Морган, — разве тебе недостаточно благословения?

При этих словах голос его задрожал. Амели порывисто бросилась в его объятия.

— Но моя мать! — воскликнула она. — Матушка не была при этом и не благословила нас.

— Оттого, что это был чрезвычайно опасный шаг, мы пошли на него одни и не хотели подвергать ее риску.

— А этот страшный человек?.. Ведь мой брат написал, что он этого требует.

— О, если бы ты любила меня, Амели, этот человек понял бы, что он может перестроить государство, развязать войну в разных частях света, создать законодательство, воздвигнуть трон, но не в силах заставить женщину сказать «да», если ее сердце говорит «нет».

— Если бы я любила тебя? — повторила Амели с нежным упреком. — Сейчас полночь, ты у меня в спальне, я в твоих объятиях, я, дочь генерала Монтревеля, сестра Рола-на, а ты говоришь: «Если бы ты любила меня!»

— Я не прав, я не прав, любимая! Знаю, что тебя с детства учили преклоняться перед этим человеком; ты не понимаешь, как можно восставать против него, его противники в твоих глаза просто бунтовщики.

— Шарль, ты говорил, что у нас есть три выхода. Какой же второй?

— Для виду согласиться на этот брак, но под всякими предлогами откладывать свадьбу как можно дальше. Ведь человек не вечен.

— Но сэр Джон слишком молод, чтобы мы могли рассчитывать на его смерть. Какой же третий выход, друг мой?

— Бежать вместе… но это крайнее средство, Амели. Тут есть два препятствия: во-первых, твоя щепетильность…

— Я принадлежу тебе, Шарль, ради тебя я преодолею все свои сомнения…

— И второе препятствие — мои обязательства.

— Какие обязательства?

— Мои товарищи связаны со мной, Амели, а я неразрывно связан с ними. У нас тоже есть человек, которому мы повинуемся, которому мы поклялись в верности. Этот человек — будущий король Франции. Если тебе понятна преданность твоего брата Бонапарту, ты должна понять нашу преданность Людовику Восемнадцатому.

Амели тяжело вздохнула, закрыв лицо руками.

— Тогда мы погибли, — сказала она.

— Почему же? Под разными предлогами, особенно из-за слабого здоровья, ты можешь отложить свадьбу на год. Еще до истечения года Бонапарт, вероятно, будет вынужден снова начать войну в Италии. При первом же поражении он потеряет весь свой авторитет. Словом, за год произойдет много перемен.

— Ты, должно быть, не прочел приписки Ролана, Шарль?

— Прочел, но не вижу там ничего нового: все сказано в письме твоей матери.

— Прочитай еще раз последнюю фразу.

И Амели протянула письмо молодому человеку.

Он прочел:

«Я покидаю Париж на несколько дней; если мы не увидимся, ты обо мне услышишь».

— И что же?

— Понимаешь, что это означает?

— Нет.

— Это значит, что Ролан отправился в погоню за вами.

— Что за беда, раз никто из наших не может его убить.

— Зато ты, несчастный, можешь погибнуть от его руки!

— Ты думаешь, я буду на него в обиде, если он убьет меня, Амели?

— О Боже! В самых ужасных моих предположениях такая мысль не приходила мне в голову!

— Итак, ты думаешь, что твой брат преследует нас?

— Я убеждена.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Он поклялся отомстить вам над телом сэра Джона, которого считал мертвым.

— Ох, если бы он был мертвым, — с горечью промолвил Морган, — мы не оказались бы в таком ужасном положении, Амели.

— Господь спас его, Шарль; значит, это хорошо, что он остался в живых.

— Хорошо для нас с тобой?..

— Пути Господни неисповедимы… Заклинаю тебя, Шарль, любимый мой, остерегайся Ролана — он уже близко.

Морган недоверчиво усмехнулся.

— Уверяю тебя, он не только близко отсюда, он уже здесь: его видели.

— Его видели? Где? Кто?

— Кто видел?

— Да.

— Шарлотта, моя служанка, дочь тюремного смотрителя. Вчера, в воскресенье, она просила разрешения навестить своих родных; я ждала тебя и отпустила ее до утра.

— И что же?

— Она ночевала у родителей. В одиннадцать вечера жандармский капитан привел в тюрьму арестантов. Пока их записывали в книги, явился человек, закутанный в плащ, и вызвал капитана. Голос показался Шарлотте знакомым; она стала присматриваться и, когда под капюшоном на миг открылось лицо, узнала моего брата.

Морган невольно вздрогнул.

— Ты понимаешь, Шарль? Мой брат внезапно появляется здесь, в Бурке. Приезжает тайком, не предупредив меня. Мой брат вызывает жандармского капитана, следует за ним в тюрьму, говорит с ним наедине и потом исчезает. Разве это не угрожает бедой нам и нашей любви? Подумай сам! По мере того как Амели говорила, лицо ее возлюбленного становилось все мрачнее.

— Амели! — сказал он. — Когда мы с товарищами вступали в тайный союз, ни один из нас не скрывал от себя грозящую нам опасность.

— Но вы, по крайней мере, сменили пристанище? — спросила Амели. — Вы покинули Сейонский монастырь?

— В нем остались только наши мертвецы, они покоятся там и теперь.

— А эта пещера Сейзериа достаточно надежное укрытие?

— Да, насколько может быть надежно укрытие с двумя выходами.

— В Сейонском монастыре тоже было два выхода, однако, ты сам говоришь, там остались ваши мертвецы.

— Мертвые в большей безопасности, чем живые: им не грозит смерть на эшафоте.

Амели задрожала всем телом.

— Шарль! — пошептала она с мольбой.

— Послушай, — сказал Морган, — Бог мне свидетель, и ты сама должна подтвердить, что на наших свиданиях я всегда старался рассеять улыбкой и веселой шуткой и твои мрачные предчувствия, и мои опасения. Но теперь положение изменилось: нам предстоит жестокая борьба. Чем бы дело ни кончилось, мы приближаемся к развязке. Я не требую от тебя безрассудных клятв, дорогая Амели, как иные эгоистичные любовники, которым грозит опасность, я не прошу тебя любить мертвеца, хранить верность трупу…

— Милый друг, — прервала его девушка, положив ему руку на плечо, — перестань, ты начинаешь сомневаться во мне.

— Нет, я верю в тебя, я предоставлю тебе добровольно принести эту великую жертву, но не хочу связывать никакой клятвой.

— Пусть будет так, — ответила Амели.

— Но вот чего я требую, — продолжал Шарль, — вот в чем ты должна поклясться нашей любовью — увы! столь роковой для тебя, — если меня схватят, обезоружат, бросят в тюрьму, приговорят к смерти, то я прошу, я требую, Амели, чтобы ты любым способом достала и передала оружие не только мне, но и моим товарищам. Тогда мы сами сможем решить свою судьбу.

— Но если так случится, Шарль, разве ты не позволишь мне открыться во всем, воззвать к родственным чувствам моего брата, к благородству первого консула?

Не дав ей договорить, Морган крепко стиснул ее руку.

— Амели! — воскликнул он. — Теперь ты должна дать мне не одну, а две клятвы. Прежде всего поклянись, что никогда не будешь просить о моем помиловании. Поклянись, Амели, поклянись!

— Зачем клясться, мой друг? — спросила девушка, разрыдавшись. — Я просто обещаю тебе.

— Поклянись той священной минутой, когда я открылся тебе в любви, когда ты призналась, что любишь меня.

— Клянусь твоей жизнью, моей жизнью, нашим прошлым и будущим, нашими улыбками, нашими слезами!

— Пойми, что в этом случае я все равно умру, Амели, даже если мне придется размозжить голову о стену, но умру обесчещенным.

— Обещаю тебе, Шарль.

— Остается последняя просьба, Амели: если нас заключат в тюрьму и приговорят к смерти, доставь нам оружие или яд — что хочешь, помоги нам умереть любым способом. Смерть, пришедшая от тебя, будет мне сладостна.

— Вблизи или вдалеке, на свободе или в темнице, живой или мертвый, — ты мой господин, я твоя раба; приказывай, я повинуюсь!

— Вот и все, Амели. Видишь, как просто и ясно: не просить о пощаде и достать оружие.

— Просто и ясно, но как жестоко!

— Ты все сделаешь, не правда ли?

— Ты этого хочешь?

— Умоляю тебя!

— Приказ это или просьба, мой любимый Шарль, твоя воля будет исполнена.

Молодой человек, поддерживая левой рукой бледную, обессилевшую девушку, склонился к ее лицу.

В ту минуту, когда их губы готовы были слиться в поцелуе, послышался крик совы так близко от окна, что Амели вздрогнула, а Шарль поднял голову.

Крик раздался второй раз, потом третий.

— Ты слышишь? — прошептала Амели. — Эта птица предвещает несчастье. Друг мой, мы обречены.

Шарль покачал головой.

— Это не крик совы, Амели, — сказал он. — Это призывный сигнал, его подает кто-то из моих товарищей. Потуши свечу.

Амели погасила огонь, меж тем как ее возлюбленный отворял окно.

— О Боже, даже сюда, ко мне, — прошептала она, — они пришли за тобой даже сюда.

— Но это наш друг, верный человек, граф де Жана; никто другой не знает, где меня найти.

Шарль спросил, выглянув на балкон:

— Это ты, Монбар?

— Да. Ты здесь, Морган?

— Здесь.

Из-за деревьев вышел человек.

— Последние новости из Парижа, нельзя терять ни минуты. Нам всем грозит смертельная опасность.

— Слышишь, Амели?

И, заключив девушку в объятия, он судорожно прижал ее к сердцу.

— Ступай! — промолвила она слабым голосом. — Ступай, разве ты не слышал, что речь идет о жизни всех вас?

— Прощай, Амели, прощай, моя любимая!

— О, не говори «прощай»!

— Нет, конечно, нет! До свидания!

— Морган! Морган! — раздался голос незнакомца, который ждал под балконом.

Молодой человек последний раз приник губами к устам Амели; подбежав к окну, он перелез через перила балкона и одним прыжком оказался рядом со своим другом.

Амели со стоном бросилась к балюстраде, но успела разглядеть только две тени, которые скрылись во мраке, среди густых деревьев парка.

XXXIX. ПЕЩЕРА СЕЙЗЕРИА

Молодые люди вошли под сень высоких деревьев. Морган показывал дорогу своему спутнику, который плохо ориентировался в запущенном парке со множеством извилистых тропинок. Вскоре они пришли к тому месту, где Морган обычно перелезал через ограду.

В один миг они преодолели это препятствие.

Не прошло и минуты, как они уже стояли на берегу Ресузы.

Там, у подножия старой ивы, их ожидала лодка.

Молодые люди прыгнули в нее. Два-три удара весла — и они уже на другом берегу.

Вдоль берега бежала тропинка, она привела их к лесу, тянувшемуся напротив Сейонского по другому берегу Ресузы от Сейзериа до Этреза, то есть на три льё.

Дойдя до опушки, путники остановились. Все это время они шагали очень быстро, чуть ли не бежали, причем не обменялись ни одним словом.

Кругом по-прежнему было безлюдно; по всей вероятности, их никто не видел.

Теперь можно было передохнуть.

— Где наши? — осведомился Морган.

— В пещере, — отвечал Монбар.

— Почему же мы не идем в пещеру?

— Потому что вот под этим буком мы должны встретиться с одним из наших друзей, он скажет, можно ли идти дальше.

— Кто же это?

— Д'Асса.

От дерева отделилась тень человека.

— Вот и я! — раздался голос.

— А! Это ты! — воскликнули путники.

— Что нового? — осведомился Монбар.

— Пока ничего. Вас ждут, чтобы совместно принять важное решение.

— Ну, так идемте скорей!

Трое молодых людей двинулись дальше. Через несколько минут Монбар снова остановился.

— Арман! — позвал он вполголоса.

Послышался шелест сухих листьев, и еще одна тень выступила из сумрака чащи и приблизилась к трем друзьям.

— Ничего нового? — задал вопрос Морган.

— Как же, есть: посланец Кадудаля.

— Тот, что приходил прошлый раз?

— Он самый.

— Где же он?

— С братьями, в пещере.

— Идем!

Монбар шагал впереди. Дорожка стала такой узкой, что молодым людям пришлось идти гуськом.

На протяжении пятисот шагов тропка поднималась по довольно пологому склону, петляя среди деревьев.

Добравшись до прогалины, Монбар трижды крикнул, подражая сове; этим же самым сигналом он недавно возвестил о себе Моргану.

В ответ послышалось уханье филина и с вершины развесистого дуба по стволу соскользнул вниз человек: то был часовой, оберегавший вход в пещеру.

Пещера находилась в каких-нибудь десяти шагах от дуба. Со всех сторон ее обступили густые деревья, и заметить вход можно было, разве что стоя рядом с ним.

Дозорный о чем-то пошептался с Монбаром, который, взяв на себя командование, казалось, не хотел прерывать размышлений Моргана. Как видно, срок дежурства еще не истек; часовой вскарабкался на дуб и через миг скрылся из виду, как бы слившись с темной раскидистой вершиной дерева. Напрасно путники старались разглядеть часового в его воздушном убежище.

По мере приближения ко входу в пещеру лощинка все суживалась.

Монбар первым вошел в пещеру и сразу же вынул из условного места огниво, кремень, трут, лучинки и факел.

Блеснула искра, вспыхнул трут, загорелась лучинка, разливая бледный голубоватый свет, и тут же запылал, потрескивая, факел; запахло смолой.

Перед ними обозначились три или четыре прохода; Монбар без колебания направился по одному из них.

Извилистый ход уходил в землю; могло показаться, что молодые люди повторяют под землей пройденный ими наверху путь, но теперь уже в обратном направлении.

Очевидно было, что они следуют по изгибам одной из штолен древней каменоломни. Вероятно, из камня, добытого оттуда, девятнадцать столетий тому назад были построены три римских города, со временем превратившиеся в селения, а также укрепленный лагерь Цезаря, расположенный на горе над ними.

Местами подземная тропа была пересечена широким рвом, через него приходилось перебираться по доске, которую можно было столкнуть ногой в глубь рва.

Кое-где виднелись брустверы, укрывшись за которыми обитатели пещеры могли отстреливаться в полной безопасности.

Наконец шагах в пятистах от входа вставала последняя преграда — вал вышиной в человеческий рост. Только перебравшись через него, можно было проникнуть в круглый подземный зал, где лежало или сидело человек десять, из которых одни читали, а другие играли в карты.

Ни один из этих людей даже не шевельнулся, услышав шаги новоприбывших или заметив отблески факела на каменной стене, так они надеялись на охрану, уверенные, что лишь друзья могут добраться до них.

Весьма живописную картину представлял собой этот подземный лагерь, где горело множество свечей (Соратники Иегу, как подлинные аристократы, не признавали никакого другого освещения). Отражая огни свечей, сверкали всевозможные трофеи, в большинстве двуствольные ружья и пистолеты; по стенам были развешаны рапиры и фехтовальные маски, кое-где виднелись музыкальные инструменты; два зеркала в позолоченных рамах свидетельствовали, что странные обитатели этого подземного жилища заботились и о своем туалете.

Все они казались безмятежно-спокойными, как будто не знали или не придавали никакого значения новости, которая вырвала Моргана из объятий Амели. Между тем, когда трое молодых людей приблизились к ним, послышались возгласы: «Предводитель! Предводитель!» — и все как один поднялись и приветствовали Мортана не с рабской покорностью солдат, встречающих своего командира, а с теплой почтительностью, какую питают умные и сильные люди к тому, кто сильнее и умнее их.

Морган приветливо кивнул, выпрямился и, опередив Монбара, встал среди окружавших его соратников. — Ну что, друзья, — спросил он, — кажется, у нас новости?

— Да, предводитель, — раздался голос, — говорят, что полиция первого консула удостоила нас своим вниманием.

— Где же гонец? — продолжал Морган.

— Я здесь! — отозвался молодой человек в форме правительственного курьера, весь в пыли и в забрызганных грязью сапогах.

— Что, у вас депеши?

— Нет, устное донесение.

— Откуда?

— Из личного кабинета министра.

— Значит, новости, достойные доверия?

— Ручаюсь. Это вполне официальные сведения.

— Хорошо иметь повсюду друзей, — как бы про себя заметил Монбар.

— Особенно среди приближенных господина Фуше, — подхватил Морган. — Посмотрим, что это за новости.

— Сказать ли мне вслух или вам одному?

— Я полагаю, они интересуют всех нас, поэтому скажите во всеуслышание.

— Так вот, первый консул затребовал гражданина Фуше к себе в Люксембургский дворец и сделал ему выговор из-за нас.

— Так! Дальше?

— Гражданин Фуше ответил, что мы поразительно ловкие прохвосты и нас очень трудно выследить, а еще труднее схватить, когда нас настигнут. Короче говоря, он превознес нас до небес.

— Это очень любезно с его стороны. Что еще?

— Первый консул объявил, что ему нет дела до всего «того, что мы попросту разбойники, своими грабежами -поддерживающие войну в Вандее, и, когда мы перестанем -пересылать туда деньги, шуанам придет конец.

— Что ж, в этом есть своя логика.

— Он добавил, что Запад следует разить на Юге и на -востоке…

— Как Англию — в Индии.

— И заявил, что предоставляет гражданину Фуше полную свободу действий, готов истратить миллион и уложить пятьсот человек, лишь бы ему заполучить наши головы!

— Ну что ж, Бонапарт знает, у кого их требовать, вопрос лишь в том, согласны ли мы отдать!

— Гражданин Фуше вернулся домой в бешенстве и заявил, что не позже как через неделю во Франции не останется ни одного соратника Иегу!

— Срок невелик!

— В тот же день были отправлены курьеры в Лион, в Макон, в Лон-ле-Сонье, в Безансон и в Женеву: они развезли приказы начальникам гарнизонов сделать все от них зависящее, чтобы покончить с нами. Между прочим, им было велено беспрекословно повиноваться господину Ролану де Монтревелю, адъютанту первого консула, и предоставить в полное его распоряжение столько солдат, сколько бы он ни потребовал.

— Могу к этому добавить, — заявил Морган, — что господин Ролан де Монтревель уже приступил к делу: вчера в буркской тюрьме он совещался с жандармским капитаном.

— А известно, о чем шла речь? — спросил один из присутствующих.

— Черт возьми, о том, чтобы оставить для нас свободные камеры.

— Что же, ты и теперь будешь его охранять? — спросил д'Асса.

— Теперь особенно!

— Ну это уж чересчур! — раздался голос.

— А почему? — властно бросил Морган. — Разве я не имею на то права как рядовой соратник?

— Разумеется, имеешь, — послышались голоса.

— Ну так я воспользуюсь им и как рядовой соратник, и как ваш предводитель.

— А что, если в схватке его заденет шальная пуля?.. — спросил кто-то.

— Тогда я уже не настаиваю на своем праве, не отдаю приказания, а обращаюсь к вам с просьбой. Друзья мои, поклянитесь мне своей честью, что жизнь Ролана де Монтревеля будет для вас священна!

Все присутствующие ответили в один голос:

— Клянемся честью!

— Теперь, — продолжал Морган, — мы должны трезво обсудить создавшееся положение; не будем обманывать себя иллюзиями. Если толковая полиция начнет нас преследовать и объявит нам настоящую войну, мы не сможем дать надлежащий отпор. Мы будем увертываться и петлять, как лисица, станем яростно бросаться на врага, как затравленный кабан, но наше сопротивление рано или поздно будет сломлено — вот и все. Таково мое мнение.

Морган спрашивал взглядом своих соратников, и все с ним согласились; с улыбкой на устах они признали, что их гибель неотвратима.

Они жили в такую удивительную эпоху, когда люди бесстрашно встречали смерть и без тени сожаления предавали смерти других.

— А теперь, — спросил Монбар, — тебе больше нечего добавить?

— Есть, — ответил Морган, — я должен вам сказать, что нам ничего не стоит раздобыть лошадей или уйти отсюда пешком: все мы охотники и в некотором роде горцы. Верхом мы за шесть часов выберемся из пределов Франции, пешком — за двенадцать. Перейдя границу Швейцарии, мы посмеемся над гражданином Фуше и всей его полицией, — вот что я хотел вам сообщить.

— Большое удовольствие посмеяться над гражданином Фуше, — заметил д'Асса, — но очень грустно покидать Францию.

— Поэтому я не буду ставить на голосование этот крайний выход, пока мы не выслушаем посланца Кадудаля.

— В самом деле, — раздалось два-три голоса, — где же бретонец?

— Он спал, когда я уходил, — заметил Монбар.

— Он все еще не проснулся, — и кто-то указал пальцем на мужчину, спавшего на соломенном ложе в уголке пещеры.

Бретонца разбудили. Он встал на колени и принялся одной рукой протирать глаза, другой по привычке нащупывая карабин.

— Вы среди друзей, — заметил кто-то, — нечего бояться.

— Бояться! — возмутился бретонец. — Кому это взбрело в голову, что я могу испугаться?

— Должно быть, тому, кто вас не знает, любезный Золотая Ветвь, — поспешил загладить неловкость Морган (он сразу узнал посланца Кадудаля, явившегося в Сейонский монастырь в ту ночь, когда он сам прибыл туда из Авиньона), — и я от имени этого человека приношу извинения.

Золотая Ветвь оглядел группу молодых людей, перед которыми он стоял, и выражение его лица показывало, что ему не по вкусу подобные шутки; но, убедившись, что никто не хотел его высмеять и что в улыбках нет ничего оскорбительного, спросил уже благодушным тоном:

— Кто из вас, господа, здесь главный? Мне надобно передать ему письмо моего генерала.

Морган выступил вперед:

— Это я, — сказал он.

— А как ваше имя?

— У меня их два.

— Ваша боевая кличка?

— Морган.

— Да, это о вас говорил мне генерал. Вдобавок я признал вас: в тот вечер, как я заявился к монахам, вы мне вручили мешок, где было шестьдесят тысяч франков. Так у меня к вам письмо.

— Давай!

Крестьянин снял шапку, оторвал подкладку и извлек из-под нее листок бумаги, на котором, казалось, ничего не было написано. Отдав честь по-военному, он протянул листок Моргану.

Тот повертел его в руках и, не обнаружив на нем ни строчки, потребовал:

— Свечу!

Принесли свечу. Морган подержал листок над огнем.

Мало-помалу на бумаге под воздействием тепла начали проступать буквы, и можно было разобрать почерк Кадудаля.

Эта хитрость была знакома молодым людям, только бретонец с удивлением воззрился на листок.

Возможно, наивный крестьянин вообразил, что тут не обошлось без колдовства, но раз уж дьявол стал помогать роялистам, шуан был не прочь вступить в сделку и с самим дьяволом.

— Господа, — спросил Морган, — хотите узнать, что пишет нам генерал? Все кивнули головой. Предводитель прочитал:

«Любезный Морган!

Если Вам скажут, будто я изменил правому делу и договорился с правительством первого консула по примеру предводителей вандейцев, то не верьте ни слову! Я из той части Бретани, где говорят по-бретонски, и упрям, как все бретонцы! Первый консул послал ко мне одного из своих адъютантов; он предлагает моим бойцам полную амнистию, а мне — чин полковника. Я даже не стал советоваться с моими молодцами и отказался от их имени и от своего.

Теперь все зависит от Вас. Поскольку мы не получаем от принцев ни денег, ни поддержки, Вы остаетесь единственным нашим казначеем. Закройте для нас свою кассу, или, вернее, перестаньте черпать для нас из государственной казны, и роялистское движение, чье сердце сейчас бьется только в Бретани, мало-помалу станет слабеть и под конец окончательно заглохнет.

Нечего и говорить, что, когда оно замрет, мое сердце также перестанет биться.

Мы с Вами взяли на себя крайне опасную миссию, и, по всей вероятности, нам не сохранить головы, но, согласитесь, будет отрадно услышать, если только умершие на том свете что-нибудь слышат: «Все потеряли надежду, они одни не отчаялись!»

Один из нас двоих переживет другого, но и тот, в свою очередь, погибнет; так пусть же он скажет, умирая: «Etiam si omnes, ego non» note 23

Положитесь на меня, как я полагаюсь на Вас!

Жорж Кадудаль.

P.S. Вам известно, что Вы можете передать Золотой Ветви все деньги, какие у Вас имеются для общего дела; он обещал мне, что ни за что не попадется, и я верю его слову».

Когда Морган дочитал письмо до конца, поднялся гул восторженных восклицаний.

— Вы слышали, господа? — спросил он.

— Да! Да! Да! — раздалось со всех сторон.

— Прежде всего: какую сумму можем мы передать Золотой Ветви?

— Тринадцать тысяч франков с Силанского озера, двадцать две тысячи — с Кароньер, четырнадцать тысяч с Мексимьё, всего сорок девять тысяч, — отвечал один из братьев.

— Слышите, мой друг? — обратился к Золотой Ветви Морган. — Это сущая безделица, вдвое меньше, чем прошлый раз, но вы знаете пословицу: «Самая красивая на свете девушка не может дать больше того, что у нее есть».

— Уж генералу-то ведомо, чего вам стоило раздобыть эти деньги, и он сказал: «Сколько бы они ни прислали, я все приму с благодарностью».

— Тем более что следующий раз мы пришлем побольше, — проговорил только что вошедший молодой человек, которого никто не заметил, ибо всеобщее внимание было поглощено письмом Кадудаля, — если пожелаем в будущую субботу перемолвиться словечком с кондуктором почтовой кареты, направляющейся в Шамбери.

— А, это ты, Валансоль! — воскликнул Морган.

— Прошу тебя, барон, — никаких имен! Пусть нас расстреляют, гильотинируют, колесуют, четвертуют, но мы должны оберегать свою семейную честь! Меня зовут Адлер, и я не отзываюсь больше ни на какие имена!

— Виноват. Так ты говоришь…

— … что почтовая карета, следующая из Парижа в Шамбери, в субботу будет проезжать между Ла-Шапель-де-Генше и Бельвилем; она везет пятьдесят тысяч казенных денег монахам, которые живут в монастыре святого Бернара. Добавлю, что между этими двумя пунктами есть местечко, называемое Белым Домом, весьма удобное для засады.

— Что скажете на это, господа? — спросил Морган. — Окажем ли мы честь гражданину Фуше, удостоив внимания его полицию? Или уедем? Покинем ли мы Францию или же останемся верными Соратниками Иегу?

— Остаемся! — был единогласный ответ.

— В добрый час! — воскликнул Морган. — Узнаю вас, братья! В только что полученном нами замечательном письме Кадудаль указал нам путь. Примем же его героический девиз: «Etiam si omnes, ego non»!

— Золотая Ветвь! — обратился он к бретонскому крестьянину. — Сорок девять тысяч франков в твоем распоряжении. Отправляйся, когда захочешь. Передай генералу, что в следующий раз он получит от нас больше, и добавь от моего имени, что, куда бы он ни направился, хотя бы на эшафот, я посчитаю для себя честью последовать за ним или опередить его. До свидания, Золотая Ветвь!

Тут Морган повернулся к молодому человеку, который так настаивал, чтобы было сохранено его инкогнито.

— Дорогой Адлер, — проговорил он с улыбкой, доказывающей, что к нему вернулась его обычная веселость, — я берусь накормить тебя и уложить спать. Надеюсь, ты примешь мое предложение.

— Приму с благодарностью, друг Морган, — отвечал новоприбывший, — однако имей в виду, что я удовлетворюсь любым ложем, потому что падаю от усталости, но далеко не любым ужином, хотя и умираю с голоду.

— У тебя будет удобное ложе и превосходный ужин.

— А что надо для этого сделать?

— Следовать за мной.

— Охотно.

— Так идем. Доброй ночи, господа! Ты сегодня дежуришь, Монбар?

— Да.

— Значит, мы можем спать спокойно.

Моргану подали факел, он взял под руку своего друга, и они исчезли в темном проходе. Мы последуем за ними, если только читатель не слишком утомлен затянувшейся сценой.

Проживавший, как нам известно, в окрестностях Экса, Валансоль в первый раз посетил пещеру Сейзериа, где совсем недавно решили укрыться Соратники Иегу. Но он неоднократно бывал в Сейонском монастыре, обследовал все ходы и выходы и так тщательно изучил его, что в комедии, разыгранной перед Роланом, ему поручили роль привидения.

Теперь Валансолю предстояло переночевать в подземном лабиринте, ставшем на несколько дней штаб-квартирой Моргана. Здесь все было ему ново, все возбуждало его любопытство.

Заброшенная каменоломня на первый взгляд походила на подземный город; «улицы», прорытые для извлечения камня, неизменно оканчивались тупиком, то есть местом, где работы были прерваны.

Лишь одна из этих «улиц», казалось, не имела конца.

Однако и этот проход упирался в стенку, в которой было проделано (с какой целью — это было неведомо даже местным жителям) отверстие, шириной в треть ведущей к нему галереи; в него могли войти бок о бок два человека.

Морган и Валансоль, пройдя сквозь отверстие, очутились в подземном коридоре. Воздух там был до того разрежен, что пламя факела вот-вот готово было погаснуть.

Вдруг Валансоль почувствовал, что ему на голову и на руки падают редкие ледяные капли.

— Кажется, здесь идет дождь! — воскликнул он.

— Нет, — с улыбкой отвечал Морган, — просто мы сейчас проходим под руслом Ресузы.

— Так, значит, мы направляемся в сторону Бурка?

— Примерно так.

— Ну что ж, ты ведешь меня, ты обещал угостить меня ужином и уложить спать. Мне не о чем беспокоиться… только будет неприятно, если наша лампа погаснет, — заметил молодой человек, следя глазами за бледным, начавшим меркнуть пламенем факела.

— Что из того? Мы и в темноте не потеряем друг друга.

— Ну и ну! — продолжал Валансоль. — Как подумаешь, что мы служим принцам, которые даже не знают наших имен, а если б и знали, все равно позабыли бы их на другой же день… как подумаешь, что ради них мы разгуливаем в три часа ночи по подземному лабиринту, проходим под руслом реки, будем спать Бог знает где, а главное, что в один прекрасный день нас неизбежно схватят, предадут суду и гильотинируют… Согласись, Морган, что это какая-то бессмыслица!

— Милый мой, — ответил Морган, — то, что представляется на первый взгляд бессмысленным, чего никогда не понять толпе, в иных случаях на поверку оказывается возвышенным и прекрасным.

— Я вижу, — заявил Валансоль, — что для тебя еще тягостией, чем для меня, крушение наших надежд: ведь я занимаюсь этим ремеслом из чувства долга, а ты вкладываешь в него всю душу. Морган тяжело вздохнул.

— Вот мы и пришли, — сказал он, прерывая разговор и невольно испытывая облегчение.

Он стоял перед каменной лестницей в десять ступенек. Морган поднялся по ступенькам, освещая дорогу следовавшему за ним Валансолю, и остановился перед железной решеткой.

Вынув из кармана ключ, он отпер решетчатую дверь.

Они очутились в подземной усыпальнице.

Справа и слева виднелись две гробницы, стоявшие на железных треножниках; герцогская корона и серебряный крест на лазурном поле гербов были доказательством того, что здесь покоится прах представителей Савойского дома, погребенных еще до того, как этот дом был увенчан королевской короной.

В глубине усыпальницы при колеблющемся свете факела можно было разглядеть лестницу, которая вела наверх.

С любопытством осмотревшись по сторонам, Валансоль понял, в каком мрачном месте они очутились.

— Черт возьми, — воскликнул он, — мы с тобой представляем полную противоположность спартанцам!

— В том смысле, что они были республиканцами, а мы роялисты? — высказал догадку Морган.

— Нет, потому, что они созерцали скелет в конце пиршества, а мы встречаемся с ним перед началом ужина.

— А ты уверен, что именно спартанцы давали такое доказательство своего философского умонастроения? — спросил Морган, закрывая дверь.

— Не все ли равно, они или другие! — заявил Валансоль. — Я уже доказал свою начитанность. Аббат Верто никогда не повторял своих доводов, и я тоже не стану повторяться.

— Ну что ж, в следующий раз ты скажешь, что так поступали египтяне.

— И не подумаю! — с беспечным видом отозвался Валансоль, но в его голосе сквозила неподдельная грусть. — Прежде чем мне представится случай еще раз блеснуть своей ученостью, по всей вероятности, я сам стану скелетом. Но что ты делаешь, черт побери? Зачем гасишь факел? Надеюсь, ты не намерен угощать меня ужином здесь и не уложишь спать на гробнице?

Действительно, Морган задул факел на первой же ступени лестницы.

— Держись за мою руку! — вместо ответа бросил он.

Валансоль поспешно схватил своего друга за руку, и это доказывало, что у него нет ни малейшего желания оставаться во мраке склепа герцогов Савойских, как ни почетно было для живого водить компанию с такими славными мертвецами.

Морган поднялся по лестнице.

Потом по напряжению его мускулов Валансоль догадался, что он делает какое-то усилие. Плита, закрывавшая выход из склепа, поднялась, в душное подземелье проник тусклый сумеречный свет, и пахнуло свежим ароматом сена.

— А! — воскликнул Валансоль. — Да мы попали на сеновал! Что ж, это мне больше по душе!

Морган ничего не ответил, но помог своему товарищу выбраться из подземелья и опустил на место плиту.

Валансоль стал осматриваться и обнаружил, что они находятся в обширном помещении, заполненном сеном. Бледный свет вливался сквозь окна своеобразной изящной формы, необычной для склада фуража.

— Нет, — заметил Валансоль, — пожалуй, это не сеновал.

— Взбирайся-ка на сено и садись у окна, — отозвался Морган.

Валансоль живо вскарабкался на стог, как школьник на каникулах, и уселся под самым окном.

Через минуту Морган расстелил перед ним салфетку, положил на нее пирог, хлеб, ножи, вилки и поставил бутылку вина и два стакана.

— Вот как! — вырвалось у Валансоля. — Лукулл обедает у Лукулла!

Потом, поглядев в окно, он увидел какое-то строение со множеством окон, перед которым расхаживал часовой; казалось, оно примыкало к зданию, где скрывались друзья.

— Честное слово, — заявил он, — мне кусок не полезет в горло, пока я не узнаю, где мы обретаемся. Что это за строение и почему у ворот разгуливает часовой?

— Ладно, — отвечал Морган, — если тебе уж так захотелось узнать, я тебе все разъясню: мы находимся в Бру, в знаменитой церкви, постановлением муниципального совета превращенной в склад фуража. Соседнее здание — казарма жандармов, а часовой, как видно, охраняет нас с тобою, он не допустит, чтобы нас потревожили среди ужина или схватили во время сна.

— Молодцы жандармы! — усмехнулся Валансоль, наполняя свой стакан. — За их здоровье, мой друг!

— И за наше! — добавил, смеясь Морган. — Черт меня подери, если кому-нибудь взбредет в голову явиться сюда за нами!

Не успел он допить свой стакан, как вызов, брошенный им черту, как будто оказал действие: внезапно раздался пронзительный окрик часового:

— Кто идет?

— О! — воскликнули молодые люди. — Что это значит?

Со стороны Пон-д'Эна появился отряд человек в тридцать; обменявшись паролем с часовым, отряд разделился: большая его часть под командой двух человек, видимо офицеров, вошла в казарму, остальные продолжали свой путь.

— Внимание! — прошептал Морган.

И друзья, стоя на коленях, чутко прислушиваясь и вглядываясь в происходящее за окном, стали ждать, что будет дальше.

Объясним же читателю, что означало появление жандармов в четвертом часу утра, когда молодые люди, приступая к ужину, почитали себя в полной безопасности.

XL. БЕСПЛОДНЫЕ ПОИСКИ

Дочь смотрителя не ошиблась: с жандармским капитаном в помещении тюрьмы разговаривал не кто иной, как Ролан. У Амели были все основания тревожиться: ее брат действительно выслеживал Моргана.

Ролан и не подозревал, что глава Соратников Иегу так дорог его сестре, и если не заглянул в замок Черных Ключей, то лишь потому, что опасался, как бы не проговорился кто-нибудь из слуг.

Он тоже заметил Шарлотту в комнате ее отца, но она не выказывала удивления, и ему подумалось, что девушка его не узнала, тем более что он пробыл в тюрьме лишь несколько минут; обменявшись какими-то словами с капитаном, он отправился на Бастионную площадь, где они условились встретиться; в этот час площадь была совершенно безлюдна.

Сдав тюремщику арестованных, жандармский капитан поспешил к Ролану. Молодой полковник с нетерпением поджидал его, шагая взад и вперед по площади.

При тюремном смотрителе Ролан только назвал себя; теперь он мог подробно объяснить, в чем дело.

Итак, он сообщил жандармскому капитану о цели своего приезда.

Подобно тому как в многолюдном собрании иной раз просят предоставить слово, чтобы высказаться по личному вопросу, и тут же получают разрешение, Ролан, кровно заинтересованный в этом предприятии, попросил первого консула именно ему поручить преследование Соратников Иегу и легко получил согласие своего шефа.

Приказ военного министра передавал в его распоряжение не только гарнизон в Бурке, но и гарнизоны окрестных городов.

Приказ министра полиции обязывал всех жандармских офицеров оказывать ему поддержку.

Естественно, Ролан решил прежде всего обратиться к жандармскому капитану в Бурке, которого он давно знал как человека мужественного и исполнительного.

Его ожидания оправдались; жандармский капитан, кажется, готов был с досады растерзать Соратников Иегу: они останавливали дилижансы в четверти льё от города, но ему никак не удавалось их захватить.

Капитану было известно, что рапорты о трех последних ограблениях были направлены министру полиции, и понимал, в каком скверном тот настроении.

Но Ролан поверг его в крайнее изумление, рассказав ему, что произошло в Сейонском монастыре в ночь, когда он там караулил, а главное, что приключилось с сэром Джоном в этом же монастыре на следующую ночь.

Правда, до капитана дошли слухи, что гость г-жи де Монтревель получил удар кинжалом в грудь, но никто не подавал жалобы, и он считал себя не вправе рассеивать мрак, окружавший это происшествие, полагая, что Ролану нежелательно предавать его огласке.

В ту тревожную пору полиции приходилось на многие беззакония смотреть сквозь пальцы.

Ролан хранил молчание, намереваясь в свое время самолично выследить засевших в монастыре переодетых монахами убийц.

На этот раз он явился, располагая всеми средствами, чтобы осуществить свое решение, и с твердым намерением не возвращаться к первому консулу, пока не добьется успеха.

Вдобавок Ролана привлекали приключения такого рода. Они были сопряжены с опасностью и давали повод блеснуть отвагой.

Представлялся случай пойти на смертельный риск, сражаясь с людьми, которые не щадили своей жизни и безусловно не пощадили бы и его.

Ролан даже не подозревал, что по приказу Моргана находится под особой охраной и что только это спасло его в ночь, когда он караулил в монастыре, а также в тот день, когда он сражался с Кадудалем.

Откуда было ему знать, что над его именем стоял самый обыкновенный знак креста и этот символ искупления спас ему жизнь в двух концах Франции, удаленных друг от друга на двести пятьдесят льё?

Ролан решил, что первым делом следует оцепить Сейонский монастырь, обыскать его вплоть до самых потаенных закоулков; он был уверен, что это ему удастся.

Однако час был уже поздний, и это предприятие пришлось отложить до следующей ночи.

До тех пор Ролан намеревался скрываться в казарме жандармов, сидя в комнате капитана, чтобы никто в Бурке не заподозрил ни его присутствия, ни цели прибытия. Назавтра ему предстояло возглавить экспедицию в монастырь.

Один из жандармов, по профессии портной, спешно сошьет ему мундир старшего жандармского сержанта.

Ролан скажет, что он откомандирован из бригады, размещенной в Лон-ле-Сонье, и мундир позволит ему, неузнанному, руководить обыском.

Этот план был приведен в исполнение.

К часу ночи Ролан вернулся в казарму вместе с капитаном, устроил себе походное ложе и заснул сном человека, проведшего двое суток в почтовой карете.

На следующий день он терпеливо чертил для капитана план Сейонского монастыря; с помощью этого плана бравый офицер мог бы и без его содействия произвести обыск, не рискуя заблудиться.

У капитана было под командой всего восемнадцать человек, то есть явно недостаточно, чтобы оцепить монастырь, вернее, чтобы одновременно стеречь два выхода и производить обыск внутри здания; остальные его жандармы несли службу в окрестностях Бурка, и пришлось бы потратить два-три дня, чтобы собрать их. По приказу Ролана капитан немедленно отправился к драгунскому полковнику, чей полк стоял гарнизоном в Бурке, и, сообщив о положении дел, попросил у него двенадцать драгунов, чтобы довести численность отряда до тридцати человек.

Полковник не только предоставил своих людей, но, узнав, что во главе экспедиции стоит командир бригады, адъютант первого консула Ролан де Монтревель, заявил, что хочет участвовать в этом деле и сам приведет отряд драгун.

Ролан принял его предложение, и было решено, что полковник (мы называем его также командиром бригады, ибо это одно и то же воинское звание) со своими драгунами явится в жандармскую казарму, стоявшую у самой дороги к Сейонскому монастырю, чтобы вместе с Роланом, капитаном и его жандармами отправиться в поход.

Выступление было назначено на одиннадцать часов вечера.

Ровно в одиннадцать, со свойственной военным точностью, полковник во главе драгунов присоединился к жандармам, и образовался отряд в тридцать человек, готовый выступить в путь.

Переодетый в жандармский мундир, Ролан сообщил все о себе своему коллеге драгунскому полковнику; однако для драгунов и жандармов он был, как об этом заранее условились, старшим сержантом, откомандированным из бригады, стоявшей в Лон-ле-Сонье.

Чтобы солдат не удивляло, что их поведет за собой сержант из довольно отдаленной местности, им сообщили, будто в юности Ролан был послушником в Сейонском монастыре и знает лучше, чем кто-либо другой, самые потайные его уголки.

Сначала бравым воякам показалось унизительным, что им придется подчиняться монаху; но бывший монах так лихо красовался в треуголке и расхаживал в своем мундире с таким видом, будто никогда не носил сутаны, что они успокоились, намереваясь позже составить себе мнение о старшем сержанте в зависимости от того, как он будет орудовать мушкетом, который был у него за плечами, пистолетами, заложенными за пояс, и саблей, висящей на боку.

Захватив с собой факелы, отряд выступил в путь в полном молчании, тремя взводами: одним из них, в десять человек, командовал драгунский полковник, другим, в восемь, — жандармский капитан, третьим, в двенадцать, — Ролан.

Выйдя за черту города, взводы разошлись в разные стороны.

Жандармский капитан, знавший местность лучше драгунского полковника, должен был караулить у того окна дома послушников, что выходит в Сейонский лес; с ним было восемь жандармов.

Драгунскому полковнику, у которого было пять драгунов и пять жандармов, Ролан поручил стеречь главный вход в монастырь.

Он сам с пятью жандармами и семью драгунами взялся обыскать монастырь. Каждый взвод должен был через полчаса занять свой пост. Этого времени было более чем достаточно.

Когда на церкви Перонна пробьет половину двенадцатого, Ролану и его солдатам предстояло перебраться через ограду фруктового сада.

Жандармский капитан направился по дороге к Пон-д'Эн, потом вошел в лес и, следуя вдоль опушки, прибыл на место назначения.

Полковник свернул на проселок, отходивший от большой дороги на Пон-д'Эн, и вышел к главному входу в монастырь.

Ролан двинулся напрямик через поле и вскоре очутился перед стеной фруктового сада, через которую он, как мы помним, уже дважды перебирался. Как только на колокольне в Перонна пробило половину двенадцатого, он подал знак своим солдатам и перемахнул через ограду; жандармы и драгуны последовали его примеру. Оказавшись в саду, они еще не знали, храбр ли Ролан, но уже убедились в его ловкости.

Ролан показал им еле заметную в темноте дверь, ведущую из сада в монастырь, к которой они должны были направиться.

Он первым устремился вперед, приминая высокую траву, первым распахнул дверь и проник в монастырь.

Там было тихо, темно и безлюдно.

Ведя за собой солдат, Ролан вошел в трапезную.

Все та же тишина и безлюдье.

Ролан свернул в сводчатый коридор и добрался до выхода в сад, не потревожив на своем пути никого, кроме филинов и летучих мышей.

Оставалось осмотреть цитерну, усыпальницу и домик, точнее — лесную часовню.

Он пересек уголок сада между монастырем и цитерной. Спустившись по ступенькам в цитерну, он зажег три факела, один оставил себе, а два других передал драгуну и жандарму, затем поднял камень, скрывавший вход в подземелье.

Следовавшие за Роланом солдаты пришли к убеждению, что он не только ловкий малый, но и смельчак.

Пройдя подземным ходом, они увидели перед собой решетку: она была захлопнута, но не заперта.

Вслед за Роланом солдаты вошли в усыпальницу.

Там в пустынном безмолвии царила смерть.

Даже смелые почувствовали, как у них пробежала дрожь по спине.

Ролан переходил от могилы к могиле, шаря по гробницам рукояткой пистолета.

Звуки тонули в глухой тишине.

Миновав подземное кладбище, они распахнули вторую решетчатую дверь и вошли в часовню. Здесь — те же тишина и запустенье; казалось, все было заброшено уже много лет тому назад.

Ролан шагнул на клирос; кровь все еще виднелась на плитах, ее и не подумали смыть.

Больше уже нечего было обыскивать, приходилось признать свою неудачу.

Но Ролану не хотелось отступать.

Ему пришло в голову, что, быть может, на него не напали потому, что с ним было столько солдат. Он оставил в часовне десять человек с факелом и приказал им установить связь с жандармским капитаном, дежурившим в лесу в нескольких шагах от полуразрушенного окна. Захватив с собою двух солдат, он решил проделать тот же путь в обратном направлении.

Эти двое солдат были ошеломлены его безумной отвагой и невольно остановились на пороге. Ролан даже не оглянулся посмотреть, идут ли за ним; он шел по своим следам, по-прежнему не обнаруживая никого.

Пристыженные солдаты поспешили догнать мнимого сержанта.

Наконец Ролан убедился, что монастырь окончательно покинут разбойниками.

Дойдя до выходных дверей, он окликнул драгунского полковника, караулившего со своим десятком солдат.

Ролан отворил двери и подошел к полковнику.

Тот сообщил, что за это время не видел и не слышал ничего подозрительного.

Они заперли за собой двери и забаррикадировали их, чтобы отрезать отступление бандитам, если посчастливится их встретить.

Затем все вместе направились к часовне, где поджидали их товарищи, уже объединившиеся с капитаном и его восемью жандармами.

Приходилось возвращаться. Пробило два часа; в течение почти трех часов они обследовали монастырь, но так ничего и не обнаружили.

За это время жандармы и драгуны исполнились уважения к Ролану, убедившись, что бывший послушник не пасует перед трудностями. И все же ему пришлось дать приказ об отступлении. Они вышли из двери часовни, открывавшейся прямо в лес.

Эту дверь он только затворил за собой, ибо уже утратил надежду встретить Соратников Иегу.

Маленький отряд ускоренным шагом двинулся по дороге в Бурк.

Капитан со своими восемнадцатью жандармами и с Роланом, опознанные часовым, вошли в помещение казармы.

Полковник с дюжиной драгунов продолжали свой путь и возвратились в Бурк.

Как мы уже говорили, окрик часового заставил Моргана и Валансоля насторожиться, а возвращение жандармов прервало их ужин; словом, именно это непредвиденное обстоятельство заставило Моргана воскликнуть: «Внимание!»

И в самом деле, молодым людям было за чем наблюдать. Они больше не думали о еде, напряженно прислушиваясь и вглядываясь во мрак.

Слух ничего не мог уловить, зато зрение сослужило им службу.

Жандармы вошли каждый в свою каморку, не зажигая света. В окнах казармы было по-прежнему темно. Но внезапно картина изменилась: загорелись два окна, расположенные под углом к остальной части здания и как раз напротив окна церкви, где ужинали приятели.

Освещенные окна были расположены на втором этаже, но, сидя на сене, молодые люди находились даже несколько выше уровня этих окон.

То были окна комнаты жандармского капитана.

По беспечности бравого капитана (или из-за недостатка казенных средств) на его окнах отсутствовали занавески, и при свете двух свечей, зажженных офицером в честь гостя, друзьям было видно все, что происходило в комнате.

Вдруг Морган схватил Валансоля за руку и крепко стиснул ее.

— Ну, что ты там еще разглядел? — спросил Валансоль. Морган узнал Ролана, который только что снял треуголку и бросил ее на стул.

— Ролан де Монтревель! — воскликнул он. — Ролан в мундире старшего сержанта жандармов! Мы напали на его след, а ему еще не удалось нас обнаружить. Только бы не упустить его!

— Куда ты? — снова спросил Валансоль, видя, что Морган встал и исчезает в темноте.

— Иду предупредить товарищей. Оставайся здесь и не спускай с него глаз. Вот он отстегивает саблю и кладет на Стол пистолеты. Очевидно, он переночует в комнате капитана. Ручаюсь, что завтра, куда бы он ни пошел, один из Наших будет следовать за ним по пятам!

Морган соскользнул со стога по его покатому склону и скрылся из виду, а его спутник, сидя на корточках и чем-то напоминая сфинкса, не отрывал глаз от Ролана де Монтревеля.

Когда через четверть часа Морган вернулся, в окнах жандармского капитана, как и во всей казарме, уже было темно.

— Ну что? — спросил Морган.

— Ничего особенного, — отвечал Валансоль, — все кончилось самым прозаическим образом: они разделись, погасили свет и улеглись, капитан на своей кровати, а Ролан на матраце. Надо полагать, сейчас они храпят наперебой.

— В таком случае, — сказал Морган, — пожелаем доброй ночи им, а также друг другу.

Не прошло и десяти минут, как его пожелание исполнилось: молодые люди уснули безмятежным сном, как будто опасность не подстерегала их на каждом шагу.

XLI. ПОЧТОВАЯ ГОСТИНИЦА

В тот же день, около шести часов утра, едва забрезжил тусклый холодный рассвет, какие бывают в конце февраля, из Бурка выехал всадник, пришпоривая почтовую лошадку; перед ним трусил почтарь, который должен был привести ее назад на поводу. Трудно было сказать, куда они направлялись, в Макон или Сен-Жюльен, ибо на расстоянии какого-нибудь льё от главного города провинции Брес дорога разделяется на две: одна идет прямо, в Сен-Жюльен, другая отходит налево, в Макон.

Доскакав до развилки, всадник уже собирался повернуть в сторону Макона, когда услышал голос, умолявший о помощи и как будто доносившийся из-под опрокинутой тележки.

Всадник приказал почтарю посмотреть, что случилось.

Оказалось, какой-то горемычный зеленщик никак не мог выбраться из-под свалившейся на него тележки с овощами. Очевидно, переднее колесо попало в придорожную канаву, тележка накренилась, он хотел было ее поддержать, но она упала на него. Он уверял, что, по счастью, у него ничего не сломано, и просил лишь об одном, чтобы подняли тележку и поставили ее на дорогу, ибо надеялся, что тогда ему удастся встать на ноги.

Всадник проявил милосердие к своему ближнему: он не только велел почтарю выручить из беды зеленщика, но и сам спрыгнул с коня, и они вдвоем вытащили тележку из канавы и поставили ее на дорогу; при этом всадник обнаружил незаурядную силу, необычайную для человека среднего роста.

Потом он помог крестьянину подняться на ноги; тот и в самом деле оказался здоров и невредим, хотя и покачивался на ногах, оправдывая поговорку: «Пьяного Бог бережет».

Зеленщик рассыпался в благодарностях и схватил свою лошадку под уздцы, словно собирался вести ее дальше по ровному пути, а на деле же он попросту искал точку опоры.

Всадники вскочили в седло, пустили своих лошадей галопом и скрылись за поворотом дороги, недалеко от леса Монне.

Но едва они исчезли, как с зеленщиком произошла метаморфоза: он остановил свою лошаденку, выпрямился, поднес к губам охотничий рожок и трижды протрубил.

Из леса, тянувшегося вдоль дороги, вышел конюх, который вел под уздцы породистого коня.

Зеленщик живо сбросил с себя рабочую блузу и холщовые штаны, оказавшись в куртке, замшевых кюлотах в обтяжку и сапогах с отворотами.

Пошарив в тележке, он извлек из-под овощей сверток, вынул оттуда зеленый охотничий костюм с золотыми галунами и отряхнул с него пыль. Переодевшись, он набросил на плечи широкий плащ каштанового цвета, взял из рук конюха шляпу, такую же нарядную, как и костюм, велел пристегнуть к сапогам шпоры и вскочил на коня с легкостью первоклассного наездника.

— Приходи сегодня в семь часов вечера в условленное место между Сен-Жюстом и Сейзериа, — обратился он к конюху. — Ты встретишь там Моргана и скажешь, что известное ему лицо поехало в Макон, но я рассчитываю его обогнать.

И, не беспокоясь о судьбе тележки с овощами, оставленной на попечение слуги, мнимый зеленщик, который был не кто иной, как наш старый знакомый Монбар, повернул коня в сторону леса Монне и помчался галопом.

Это был превосходный скаковой конь, не то что почтовая кляча, на которой ехал Ролан, и Монбар уже между лесом Монне и Полья обогнал двух всадников.

За три часа, сделав лишь краткую остановку в Сен-Сир-сюр-Ментон, он проскакал девять или десять льё, отделяющих Бурк от Макона.

Прибыв в Макон, Монбар остановился в почтовой гостинице, где всегда были желанными гостями все знатные путешественники.

Во всяком случае, хозяин гостиницы встретил его как старого знакомого.

— А! Это вы, господин де Жайа, — сказал он. — А мы еще вчера вспоминали вас: не приключилось ли с вами что-нибудь? Уже больше месяца, как вы не показывались в наших краях.

— Вы говорите, мой друг, больше месяца? — отозвался, грассируя по-модному, молодой человек. — А ведь вы правы, клянусь честью! Я загостился у своих друзей, у Трефоров и Откуров. Вы знаете этих господ, не так ли?

— Да! И по имени и в лицо.

— Все это время мы пропадали на охоте. Клянусь честью, у них несравненные борзые и гончие!.. Что, в этом доме сегодня завтракают?

— Разумеется.

— Так велите мне подать цыпленка, бутылку бордоского, две котлеты, фрукты и все такое прочее.

— Сию минуту. Где изволите завтракать, сударь, у себя в номере или в общем зале?

— В общем: там веселее. Только накройте мне на отдельном столике. И не забудьте о моем коне! О! Это всем коням конь! П'аво слово, он мне милей иных двуногих!

Хозяин отдал распоряжения. Монбар уселся перед очагом, распахнул плащ и стал греть ноги.

— Так вы по-прежнему заведуете почтой? — спросил он хозяина, словно только для того, чтобы поддержать разговор.

— Ну, конечно.

— Значит, у вас меняют лошадей кондукторы дилижансов?

— Не дилижансов, а мальпостов.

— Вот как. На днях мне придется съездить в Шамбери. Сколько мест в мальпосте?

— Три. Два внутри и одно рядом с курьером.

— Как вы полагаете, найдется для меня свободное местечко?

— Когда как. Все-таки надежнее ехать в собственной коляске или в кабриолете.

— Так, значит, нельзя заранее заказать себе место?

— Нет. Видите ли, господин де Жайа, некоторые пассажиры едут из Парижа в Лион, и они сохраняют право на место.

— Подумаешь, какие аристократы! — усмехнулся Монбар. — Кстати об аристократах: один из них скоро прискачет к вам на почтовой лошади: я его перегнал в четверти льё от Полья. Мне показалось, что под ним какая-то заморенная кляча.

— О! — воскликнул хозяин. — Тут нет ничего удивительного, у нас на станциях лошади одна хуже другой.

— А вот и он, легок на помине, — продолжал Монбар, — я думал, что он еще больше отстанет от меня.

Промчавшись галопом мимо окон гостиницы, Ролан спешился во дворе.

— Прикажете, господин де Жайа, как всегда, оставить за вами номер первый? — спросил Монбара хозяин.

— Почему вы спрашиваете?

— Да потому, что он у нас самый лучший, и если вы его не возьмете, то мы предоставим его этому приезжему в том случае, если он у нас остановится.

— О, не беспокойтесь обо мне: сегодня в течение дня выяснится, проведу ли я у вас ночь или уеду. Если приезжий остается, дайте ему номер первый, для меня сойдет и второй.

— Кушать подано, сударь, — доложил слуга, появляясь на пороге двери, открывавшейся из общего зала в кухню.

В ответ на приглашение Монбар кивнул головой. Он вышел в общий зал как раз в ту минуту, когда Ролан входил в кухню.

Подойдя к накрытому столику, Монбар переставил свой прибор на противоположную сторону и уселся спиной к двери.

Предосторожность оказалась излишней: Ролан и не думал входить в столовую, и молодой человек мог спокойно позавтракать.

На десерт сам хозяин подал ему кофе. Монбар догадался, что почтенный трактирщик не прочь поболтать; это было кстати: следовало кое о чем порасспросить его.

— Скажите-ка, — начал Монбар, — куда девался ваш приезжий? Что, он только переменил лошадь?

— Нет, нет, нет, — ответил хозяин. — Вы были правы: это аристократ, он потребовал, чтобы ему подали завтрак в его комнату.

— В его комнату или мою? — переспросил Монбар. — Ручаюсь, вы ему дали знаменитый первый номер.

— Ну, уж это ваша вина, господин де Жайа, — вы сами мне сказали, что я могу располагать этим номером.

— Вы поймали меня на слове и хорошо сделали: для меня подойдет и второй номер.

— О, он придется вам не по вкусу: его отделяет от первого номера тоненькая перегородка, и поэтому будет слышно все, что говорится и делается за стенкой.

— Так вы воображаете, мой друг, что я приехал к вам, чтобы скандалить или распевать бунтарские песни, и боитесь, что от меня будет много шума!

— О, дело не в этом.

— А в чем же?

— Я ничуть не боюсь, что вы побеспокоите других постояльцев, но опасаюсь, как бы они вас не беспокоили.

— Так, значит, ваш молодой человек — скандалист?

— Нет, но он смахивает на офицера.

— Почему вы так думаете?

— Первым делом — у него военная выправка, потом — он осведомился, что, мол, за полк стоит гарнизоном в Маконе. Я ему говорю: «Седьмой конных егерей». А он мне: «Вот славно, я знаю командира бригады, это мой приятель. Пусть ваш слуга отнесет ему мою карточку и спросит, не придет ли он позавтракать со мной».

— Вот оно как!

— Вы, конечно, понимаете, когда встретятся два офицера, какой поднимается шум и галдеж! Возможно, они будут не только завтракать, но и обедать и ужинать!

— Я уже вам сказал, мой друг, что, по всей вероятности, не буду иметь удовольствия ночевать у вас. Я жду писем из Парижа, посланных до востребования, из них я узнаю, что мне делать дальше. А покамест велите затопить камин во втором номере. Только пусть при этом не шумят, чтобы не побеспокоить моего соседа. Кстати, пришлите перо, чернил и бумагу — мне надобно писать письма.

Распоряжения Монбара были добросовестно выполнены. Вслед за слугой он поднялся наверх, намереваясь оберегать спокойствие соседа. Хозяин почтовой гостиницы сказал правду: каждое слово и малейший шорох были слышны за перегородкой.

Монбар услышал, как слуга доложил о приходе командира бригады Сен-Мориса, и тут же послышался стук каблуков в коридоре и радостные восклицания встретившихся приятелей.

Сначала Ролан обратил внимание на какие-то голоса в соседнем номере, но вскоре звуки затихли, и молодой полковник забыл об этом и думать. Оставшись один, Монбар сел за стол, но не притронулся к перу и замер на месте.

Офицеры знали друг друга по Италии: Ролан служил под началом Сен-Мориса, когда тот был капитаном, а сам он — лейтенантом.

Теперь они сравнялись в чинах. Более того, Ролан получил от первого консула и от министра полиции особые полномочия, на основании которых ему обязаны были повиноваться офицеры одного с ним ранга, а в экстренных случаях даже старшие по чину.

Из разговора офицеров выяснилось, что Морган не ошибся: брат Амели действительно был занят преследованием Соратников Иегу. Если обыск, произведенный в Сейонском монастыре, наводил на такую мысль, то теперь уже в этом не оставалось сомнений.

Первый консул действительно посылал пятьдесят тысяч франков в дар монахам монастыря святого Бернара; сумма была отправлена почтой, но она служила своего рода приманкой для грабителей дилижансов; они неминуемо попались бы в эту ловушку, если бы их не захватили в Сейонском монастыре или в каком-нибудь другом убежище.

Но как их захватить?

Этот вопрос долго обсуждался за завтраком, причем офицеры горячо спорили.

За десертом они наконец пришли к соглашению и выработали план действий.

В тот же вечер Морган получил письмо такого содержания:

«Как нам сообщил Адлер, в эту пятницу в пять часов вечера из Парижа отправится почтовая карета, которая повезет пятьдесят тысяч франков, предназначенных для монахов монастыря святого Бернара.

Три места, одно в купе и два внутри кареты, заранее заказаны для трех пассажиров, первый из которых сядет в Сансе, а двое других — в Тоннере.

Купе займет один из самых храбрых полицейских гражданина Фуше, а места в карете — господин Ролан де Монтревель и командир бригады седьмого егерского полка, что стоит гарнизоном в Маконе. Они поедут в штатском, чтобы не возбуждать подозрений, но вооруженные до зубов.

Двенадцать конных егерей с мушкетами, пистолетами и саблями, будут сопровождать карету, держась на известном расстоянии; они подоспеют, когда уже завяжется схватка. Услышав сигнал — выстрел из пистолета, — они пустят коней в карьер и обрушатся на нас.

Я нахожу, что, несмотря на все предосторожности, вернее, благодаря всем принятым мерам, нападение должно произойти в условленном месте, а именно у Белого Дома.

Если наши соратники согласны со мной, дай мне знать; я вместо почтового кучера повезу мальпост из Макона в Бельвиль.

Беру на себя командира бригады, пусть кто-нибудь из вас расправится с полицейским господина Фуше.

Что до господина Ролана де Монтревеля, с ним ничего не случится: я придумал способ помешать ему выйти из мальпоста,

Шамберийский мальпост проедет мимо Белого Дома в субботу ровно в шесть часов вечера.

Ответь мне такими словами: «Суббота, шесть часов вечера» — и все пойдет без затруднений.

Монбар».

Между тем Монбар пожаловался на шумного соседа и перебрался в комнату, расположенную на противоположном конце гостиницы. В полночь его разбудил курьер, это был тот самый конюх, что привел ему на дорогу из леса оседланного коня.

Письмо содержало всего несколько слов и постскриптум:

«Суббота, шесть часов вечера.

Морган.

P.S. Не забывать даже в разгар битвы — и особенно в разгар битвы, — что жизнь Ролана де Монтревеля находится под охраной».

Молодой человек с радостью прочел ответ. На этот раз предстояло не рядовое ограбление дилижанса — то было дело чести, схватка непримиримых врагов.

Не только золото просыплется на дорогу — прольется кровь. Они будут иметь дело не с пистолетом кондуктора, заряженным одним порохом и находящимся в руках ребенка, а со смертоносным оружием и с опытными в бою солдатами.

Впрочем, в их распоряжении оставался завтрашний день и половина послезавтрашнего и можно было как следует подготовиться к сражению. Монбар велел своему конюху разузнать, какой возница отправится в пять часов вечера с каретой из Макона в Бельвиль.

Он поручил ему также купить четыре скобы и два висячих замка.

Монбару было известно, что почтовая карета прибудет в Макон в половине пятого; пассажиры пообедают и двинутся дальше ровно в пять часов.

Было ясно, что Монбар все уже заранее подготовил, ибо, отдав распоряжения конюху, он его отпустил, бросился на кровать и сразу же уснул, как человек, которому несколько дней не удавалось выспаться.

На другой день он встал, точнее, спустился вниз, в девять часов утра. Он небрежно спросил у хозяина, что поделывает его шумливый сосед.

Оказалось, что офицер уехал в шесть часов утра в мальпосте, направлявшемся из Лиона в Париж, вместе со своим приятелем, командиром бригады егерей, и хозяин уловил из разговора, что они заплатили только до Тоннера.

Оказалось также, что интересовавший г-на де Жайа офицер, в свою очередь, полюбопытствовал, завсегдатай ли гостиницы его сосед и можно ли надеяться, что он согласится продать своего коня.

Хозяин ответил, что прекрасно знает г-на де Жайа, что он останавливается в его гостинице всякий раз, как приезжает по делам в Макон, но что он очень дорожит своим конем и, надо думать, ни за какие деньги не продаст его.

Офицер больше не настаивал и тут же уехал.

После завтрака г-н де Жайа, видимо томившийся от безделья, приказал оседлать своего коня, вскочил в седло и поскакал по дороге на Лион. Пока он ехал по городу, конь под ним гарцевал, как и подобало такому породистому красавцу, но, выехав из Макона, всадник натянул поводья и пришпорил его.

Понятливый конь мигом перешел на галоп.

Монбар промчался мимо селений Варенн, Креш, Ла-Шапель-де-Генше и остановился возле Белого Дома.

Валансоль верно описал это место, оно в самом деле как нельзя лучше подходило для засады.

Белый Дом стоял в глубине лощинки, в небольшой впадине; в углу примыкавшего к нему сада протекала безымянная речушка, впадавшая в Сону возле Шаля.

Высокие ветвистые деревья росли вдоль речки и полукругом обступали здание.

Что касается самого здания, то раньше здесь находился постоялый двор, но хозяин его разорился; уже семь-восемь лет дом стоял заколоченный и постепенно разрушался.

По пути из Макона, недалеко от Белого Дома, дорога делала поворот. Монбар тщательно осмотрел местность, словно стратег, выбирающий поле битвы; потом вынул из кармана карандаш и записную книжку и начертил точный план местности. Затем он вернулся в Макон.

Через два часа он послал конюха с планом к Моргану; конюх уже разузнал, что кучера, который должен был отправиться с почтовой каретой, звали Антуаном. По поручению Монбара были куплены четыре скобы и два замка.

Монбар потребовал бутылку старого бургундского и велел позвать Антуана.

Минут через десять кучер появился.

То был крупный красивый малый лет двадцати пяти-двадцати шести; он был примерно одного роста с Монбаром; тот убедился в этом, смерив его взглядом с головы до ног, и казалось, обрадовался.

Кучер остановился на пороге и отдал честь по-военному.

— Вы меня звали, гражданин? — спросил он.

— Так это вас зовут Антуаном? — сказал Монбар.

— Готов служить по мере сил вам и вашим друзьям!

— В самом деле, приятель, ты можешь мне послужить… Прикрой дверь и подойди сюда.

Антуан закрыл за собою дверь и, остановившись в двух шагах от Монбара, снова отдал честь.

— Слушаю вас, хозяин.

— Прежде всего, — проговорил Монбар, — если ты не против, выпьем по стаканчику вина за здоровье твоей любовницы.

— Какая там любовница! — воскликнул Антуан. — Разве у нашего брата бывают любовницы? Не то, что у вас, господ.

— Хватит тебе обманывать, дуралей! — осадил его Монбар. — Так я и поверю, что такой богатырь вздумал дать обет воздержания!

— О! Я не хочу сказать, что корчу из себя монаха. Само собой, дело не обходится без интрижек там и сям на большой дороге.

— Да, в каждом кабачке. Вот почему на обратном пути вы, кучера, то и дело останавливаетесь пропустить глоточек да выкурить трубку.

— Черт возьми! — характерным движением Антуан вздернул плечи. — Надо же позабавиться.

— А ну, отведай вот этого винца, милый мой! Ручаюсь, что ты от него не заплачешь.

И, взяв со стола полный стакан, Монбар указал кучеру на другой.

— Это большая честь для меня… За ваше здоровье и за здоровье ваших друзей!

Это присловье бравого кучера, изощрявшегося в любезностях, конечно, не имело в виду никаких реальных друзей.

— Ай да вино! — прищелкнул он языком. — А я-то проглотил его, даже не распробовав, как самый обыкновенный сидр!

— Ты оплошал, Антуан.

— Здорово оплошал!

— Ну, да это не беда, — сказал Монбар, наливая второй стакан. — Дело, к счастью, поправимое.

— Только до большого пальца, хозяин! — заявил разбитной кучер, протягивая стакан и прижав палец у самого края.

— Одну минутку! — воскликнул Монбар в момент, когда Антуан подносил стакан ко рту.

— Вовремя остановили, — заметил кучер, — чуть не проглотил его, беднягу. Что такое?

— Ты не захотел, чтобы я пил за здоровье твоей любовницы, но надеюсь, не откажешься выпить за здоровье моей?

— О! В таких случаях не отказываются, особенно когда потчуют таким вином. За здоровье вашей любовницы и ее друзей!

И гражданин Антуан опрокинул стаканчик красного вина, на сей раз не позабыв его посмаковать.

— Я вижу, — заметил Монбар, — ты опять поторопился, мой друг.

— Ба! — небрежно бросил кучер.

— Да… Предположим, что у меня несколько любовниц. Если мы не называем ту, за чье здоровье пьем, — какой ей будет от этого прок?

— Ей-Богу, вы правы.

— Как ни печально, придется нам начинать снова, приятель.

— Так что ж! Начнем! С таким человеком, как вы, не собьешься с дороги. Мы с вами сделали промах, так в наказание выпьем еще разок.

Антуан протянул стакан, и Монбар наполнил его до краев.

— Ну, а теперь, — добавил кучер, покосившись на бутылку и обнаружив, что она пуста, — не будем повторять прежние ошибки. Как ее зовут?

— За здоровье красотки Жозефины! — провозгласил Монбар.

— За здоровье красотки Жозефины! — повторил Антуан. Бургундское пришлось ему по вкусу.

Осушив стакан, он поставил его на стол и вытер губы рукавом.

— Погодите минутку, хозяин.

— Что такое? — осведомился Монбар. — Опять что-нибудь не так?

— Ну да. Мы с вами опять допустили промах, да теперь уж поздно!

— В чем же дело?

— Бутылка-то пуста!

— Не беда, вот тебе другая.

И Монбар взял с камина заранее откупоренную бутылку.

— Ого! — воскликнул Антуан, и лицо его просияло.

— Ты придумал, как помочь беде? — спросил Монбар.

— Придумал, — ответил кучер и протянул Монбару свой стакан.

Тот наполнил его все так же добросовестно, как это делал уже три раза.

— Так вот, — сказал кучер, любуясь на свет рубиновой жидкостью, искрившейся в стакане. — Я сказал, что мы пили за здоровье красотки Жозефины…

— Так оно и есть, — поддакнул Монбар.

— Однако, — продолжал Антуан, — у нас во Франции до черта этих Жозефин!

— Правда. Сколько же их, по-твоему, Антуан?

— Да добрая сотня тысяч.

— Допустим. Что дальше?

— Так вот, из этой сотни тысяч самое большее одна десятая наберется смазливых.

— Это уж ты преувеличил!

— Ну, скажем, одна двадцатая.

— Пусть так.

— Это составляет пять тысяч.

— Черт возьми! Да ты, я вижу, силен в арифметике.

— Я сын школьного учителя.

— Ну и что же?

— За которую же из этих пяти тысяч мы с вами пили?.. А?

— Ей-Богу, ты прав, Антуан: надо прибавить к имени фамилию. За красотку Жозефину…

— Постойте. Мы с вами уже пригубили стакан, от него опять не будет проку. Чтобы вино пошло на пользу, надо допить стакан и снова наполнить его.

Антуан поднес стакан к губам.

— Вот он и пуст, — сказал он.

— А вот он и полон, — подхватил Монбар, наливая вина.

— Ну, говорите: за какую Жозефину?..

— За красотку Жозефину… Лолье!

И Монбар опрокинул стаканчик.

— Черт возьми! — вырвалось у Антуана. — Да я ее знаю, Жозефину Лолье!

— Очень возможно.

— Жозефина Лолье! Да это же дочка начальника почты в Бельвиле!

— Она самая.

— Черт подери! — воскликнул кучер. — Вам можно позавидовать, хозяин! Девчонка хоть куда. За здоровье Жозефины Лолье!

И он выпил пятый стакан бургундского.

— Ну, а теперь, — спросил Монбар, — ты, надеюсь, понимаешь, зачем я тебя позвал, милый мой?

— Нет. Но я на вас не в обиде.

— Очень мило с твоей стороны.

— О! Я малый простой.

— Так вот, я тебе скажу, зачем я тебя позвал.

— Я весь обратился в слух.

— Постой! Мне думается, ты еще лучше расслышишь с полным стаканом в руке.

— А вы, случайно, будете не врач, что лечит от глухоты? — ухмыльнулся Антуан.

— Нет, но мне не раз приходилось иметь дело с пьяницами, — ответил Монбар, вновь наливая Антуану.

— Если человек любит вино, — заметил кучер, — это еще не значит, что он пьяница.

— Я согласен с тобой, друг мой, — кивнул Монбар. — Пьяница — это тот, кто хмелеет от вина.

— Здорово сказано! — воскликнул Антуан, который, казалось, вовсе не хмелел. — Слушаю вас.

— Ты сказал, что не понимаешь, зачем я тебя позвал?

— Сказал.

— А ведь ты мог бы догадаться, что у меня была цель!

— У всякого человека имеется своя цель, у кого хорошая, а у кого и дурная, как говорит наш кюре, — наставительным тоном изрек Антуан.

— А у меня вот какая цель, приятель, — продолжал Монбар, — неузнанным пробраться ночью во двор папаши Никола Дени Лолье, начальника почты в Бельвиле.

— В Бельвиле… — повторил Антуан, не без труда улавливая смысл речи Монбара, — понимаю… И вы, значит, хотите неузнанным пробраться во двор папаши Никола Дени Лолье, начальника почты в Бельвиле, чтобы всласть повеселиться с красоткой Жозефиной? Ну и молодец!

— Вот именно, друг Антуан. Я хочу пробраться туда неузнанным, потому что папаша Лолье уже обо всем узнал и настрого запретил дочке меня принимать.

— Ишь ты!.. А чем я-то могу помочь?

— У тебя в голове туман, дружище, — хлебни-ка еще стаканчик, чтобы в мозгах прояснилось.

— И то правда, — согласился кучер. И он осушил шестой стакан.

— Ты спрашиваешь, Антуан, чем ты можешь мне помочь?

— Ну да, чем я-то могу помочь? Вот что я у вас спрашиваю.

— Ты все можешь, дружище.

— Я?

— Да, ты.

— Любопытно узнать. Говорите начистоту. И он протянул стакан Монбару.

— Ты везешь завтра шамберийскую почтовую карету?

— В некотором роде везу, в шесть часов.

— Так вот, допустим, что Антуан славный малый…

— Да он таков и есть,

— Тогда он вот что сделает…

— Посмотрим, что же он сделает.

— Сперва он опрокинет стаканчик…

— Это ничего не стоит… Хлоп и готово!

— Потом он возьмет эти десять луидоров…

Монбар разложил на столе в один ряд десять золотых монет.

— Ого! — воскликнул почтарь. — Желтенькие! Самые настоящие! Я-то думал, что эти чертяки все до одного удрали за границу!

— Как видишь, еще не все.

— А что должен сделать Антуан, чтобы они перебрались к нему в карман?

— Он должен мне одолжить свою самую лучшую форму кучера.

— Вам?

— И пускай он уступит мне завтра вечером свое место.

— Ага! Чтобы вам повидаться с красоткой Жозефиной и чтобы никто вас не узнал!

— Слушай! В восемь часов я приезжаю в Бельвиль, выхожу во двор, заявляю, что лошади здорово устали, даю им отдохнуть до десяти часов, а сам с восьми до десяти…

— И все шито-крыто, привет папаше Лолье!

— Ну что, Антуан, идет?

— Идет. Я молод и стою за молодых! Я холост и стою за холостых! А как стану старым папашей, буду стоять за папаш и начну шамкать: «Да здравствуют старые хрычи!»

— Так, значит, дружище Антуан, ты мне одолжишь самую лучшую куртку и самые лучшие штаны?

— У меня как раз есть ненадеванная пара.

— И уступишь мне свое место?

— С удовольствием.

— А я дам тебе сейчас пять луидоров в задаток.

— А остальные?

— Завтра, когда буду надевать сапоги… Только ты примешь одну предосторожность…

— Какую?

— Со всех сторон слышно о разбойниках, что грабят дилижансы. Смотри, чтобы у подседельного коня были в седле две кобуры.

— А зачем?

— Чтобы засунуть туда пистолеты.

— Будет вам! Неужели вы станете палить в этих славных молодцов?

— Как! Ты называешь славными молодцами бандитов, что обчищают дилижансы?

— Полно! Тот, кто грабит казенные деньги, еще не называется бандитом.

— Ты так думаешь?

— Не я один, а многие так думают. Что до меня, то будь я судьей, нипочем бы их не судил.

— А ты выпил бы за их здоровье?

— Ага! Если бы меня попотчевали добрым вином.

— Ловлю тебя на слове! — сказал Монбар, выливая в стакан Антуана остатки вина из второй бутылки.

— Вы знаете пословицу? — спросил Антуан.

— Какую?

— Не останавливай дурака, он сам упадет! За здоровье Соратников Иегу!

— Да будет так! — заключил Монбар.

— А пять луидоров? — поинтересовался почтарь, ставя на стол пустой стакан.

— Вот они.

— Спасибо. У вас будут кобуры на седле. Но, послушайте меня, не кладите туда пистолетов, а если уж положите, то, по примеру папаши Жерома, женевского кондуктора, не заряжайте их пулями.

Высказав это наставление, проникнутое духом филантропии, кучер распростился с Монбаром и стал спускаться по лестнице, распевая хмельным голосом:

Рано утром, поднявшись с постели,

Я в соседний лесок ухожу.

Там пастушка уснула под елью,

Я красотку тихонько бужу.

Вопрошаю: «Что с вами, малютка?

Или вас пастушок испугал?» —

«Испугал? Что за глупая шутка?

Замолчите, обманщик, нахал!» note 24

Монбар мысленно следовал за певцом до конца второго куплета, но вот голос Антуана замер вдалеке, и, к великому сожалению Монбара, ему так и не удалось дослушать романс.

XLII. ШАМБЕРИЙСКАЯ ПОЧТОВАЯ КАРЕТА

На другой день, в пять часов пополудни, во дворе почтовой гостиницы, Антуан, вероятно опасаясь опоздать, надевал заранее упряжь на трех лошадей, которые должны были везти шамберийскую карету.

Но вот во двор въехала галопом почтовая карета и, подкатив прямо к ступенькам черной лестницы, остановилась под окнами комнаты, которая притягивала взгляд Антуана.

Если бы кто-нибудь случайно посмотрел на окно этой комнаты, он увидел бы, что занавеска чуть приподнята, чтобы можно было наблюдать за выходящими из мальпоста.

Из него вышли трое мужчин и, видимо проголодавшись, поспешно направились в ярко освещенный общий зал.

Едва они скрылись в дверях, как по черной лестнице спустился франтоватый кучер в изящных туфлях, поверх которых он собирался надеть высокие сапоги.

Франт напялил сапожищи Антуана, сунул ему в руку пять луидоров, потом повернулся к нему спиной, и Антуан набросил кучеру на плечи широкий плащ, необходимый в это суровое время года.

Закутав своего заместителя, Антуан шмыгнул в конюшню и спрятался в самом темном углу.

А тот, кому он уступил свое место, сразу же начал действовать; высокий воротник плаща до половины закрывал его лицо, и это придавало ему смелости. Он шагнул к лошадям, на которых Антуан уже надел сбрую, и засунул два Двуствольных пистолета в седельные кобуры. Во дворе не было ни души — кучер из Турню отпряг и увел своих лошадей, — и Монбар, орудуя острым пробойником, который при случае мог бы сойти за кинжал, врезал по одной скобе в каждую дверцу мальпоста и на том же уровне по скобе в боковые стенки кузова.

Потом Монбар стал запрягать лошадей; он проделывал это очень быстро и ловко, и сразу было видно, что он с самого детства овладел всеми тонкостями этого искусства, столь развитого в наши дни тем почтенным классом общества, который мы зовем дворянами-riders note 25.

Покончив с этим, в ожидании пассажиров он стал успокаивать ретивых лошадей то окриками, то кнутом, а порой искусно сочетая кнут со словами.

Всем известно, как быстро вынуждены глотать завтрак и обед злосчастные пассажиры, жертвы деспотического режима мальпостов: не прошло и получаса, как послышался зычный голос кондуктора:

— Граждане пассажиры, занимайте места!

Монбар стоял у самой дверцы и мигом узнал Ролана и командира бригады седьмого егерского полка, хотя они и были в штатском; они сели в карету, не обращая внимания на кучера.

Тот захлопнул за ними дверцу, незаметно продел в скобы замок и повернул ключ. Потом он обошел карету, сделал вид, что уронил свой кнут перед противоположной дверцей, наклонился и, поднимаясь, запер второй замок. Уверенный, что офицерам теперь не выбраться, он вскочил на коня, поругивая кондуктора, взвалившего на него свои обязанности.

И в самом деле, третий пассажир уже занял место в купе, а кондуктор все еще перебранивался с хозяином из-за счета.

— Ну, когда же мы тронемся, папаша Франсуа, нынче вечером, ночью или завтра утром? — крикнул лжекучер, стараясь подражать голосу настоящего.

— Ладно, ладно, едем, — пробурчал кондуктор. Оглядевшись вокруг, он спросил:

— А где же пассажиры?

— Мы здесь! — в один голос откликнулись из кареты офицеры и полицейский в купе.

— Дверца-то хорошо ли закрыта? — допытывался папаша Франсуа.

— Ручаюсь за нее! — отвечал Монбар.

— Ну, так вперед, клячи! — крикнул кондуктор, вскочив на подножку; он уселся в купе рядом с пассажиром и захлопнул за собой дверцу.

В тот же миг кучер пришпорил подседельную лошадь, огрел двух других кнутом, и мальпост тронулся с места.

Лошади понеслись галопом.

Монбар правил мастерски, как будто всю жизнь занимался этим. Карета с грохотом промчалась по городу, дома сотрясались, звенели стекла. Он так лихо щелкал кнутом, что ему позавидовал бы любой возница.

Выезжая из Макона, Монбар заметил группу всадников: то были двенадцать егерей, которые должны были следовать на почтительном расстоянии за каретой, не подавая вида, что они ее эскортируют.

Командир бригады выглянул из оконца и подал знак старшему сержанту, командовавшему маленьким отрядом.

Монбар, казалось, ничего не заметил, но, проехав шагов пятьсот под аккомпанемент свиста кнута, обернулся и увидел, что эскорт пустился вскачь.

— Погодите, голубчики, — пробормотал он, — уж я вам покажу!

И он стал еще яростней пришпоривать своего коня и Нахлестывать остальных.

Казалось, у лошадей выросли крылья и карета неслась подобно колеснице самого грома.

Кондуктор забеспокоился.

— Эй, друг Антуан, — крикнул он, — уж не выпил ли ты лишнего на дорогу, а?

— Выпил лишнего? Признаться, да! — отозвался Монбар. — Я закусил свекольным салатом.

— Черт подери! — в свою очередь вскричал Ролан, выглядывая из оконца. — Если он не убавит хода, эскорт отстанет от нас!

— Слышишь, что тебе говорят? — заорал кондуктор.

— Нет, — отвечал Монбар, — ни черта не слышу.

— Тебе говорят, что, если ты не убавишь ходу, от нас отстанет эскорт!

— Так мы едем с эскортом?

— Ну да, ведь мы везем с собой казенные деньги.

— Ну, это другое дело. Что же мне сразу-то не сказали? Но Монбар и не подумал замедлять ход, напротив, он еще сильнее погнал коней.

— Вот посмотришь, — пригрозил ему кондуктор, — если мы опрокинемся, я тебе размозжу голову из пистолета!

— Знаем мы ваши пистолеты, — усмехнулся Монбар, — там холостые заряды!

— Может быть, и так, — рявкнул полицейский, — но мои-то заряжены всерьез!

— Ну, мы это еще увидим! — бросил Монбар.

И он погнал лошадей в карьер, не обращая внимания на окрики.

Карета промчалась с быстротой молнии мимо селений Варенн, Креш и городка Ла-Шапель-де-Генше.

До Белого Дома оставалось примерно четверть льё.

Лошади взмокли от пота и неистово ржали, с удил срывались клочья пены. Монбар оглянулся: эскорт отстал от мальпоста больше чем на тысячу шагов; кони егерей мчались, выбивая копытами искры из камней мостовой. Впереди начинался крутой спуск.

Карета понеслась под гору. Монбар натягивал вожжи, собираясь в нужный момент остановить лошадей. Кондуктор перестал кричать, видя, что кучер правит умелой и крепкой рукой.

Время от времени командир бригады выглядывал из окошка, пытаясь определить, насколько отстали его егеря.

На половине спуска Монбар уже готов был остановить лошадей; они его слушались. За все это время он ни на миг не замедлил их бег.

Внезапно он запел во весь голос: «Народ, пробуждайся!» Это была боевая песня роялистов, подобно тому как боевой песнью якобинцев была «Марсельеза».

— Что вытворяет этот мерзавец?! — крикнул Ролан, высовываясь из окошка. — Скажите, чтобы он замолчал, а не то я всажу ему пулю в спину!

Кондуктор, быть может, и повторил бы кучеру грозные слова Ролана, но вдруг он увидел, что какие-то черные тени пересекли дорогу.

В тот же миг раздался громовой голос:

— Стой, кондуктор!

— Кучер, дави бандитов! Топчи их копытами! — закричал полицейский.

— Ишь, чего выдумали! — возразил Монбар. — Разве друзей давят? Тпру! Мальпост остановился как по волшебству.

— Вперед, вперед! — в один голос крикнули Ролан и командир бригады, видя, что эскорт так отстал, что не сможет вовремя их поддержать.

— А! Да ты не кучер, а бандит! — закричал полицейский, выпрыгнув из купе, и навел пистолет на Монбара. — Ты ответишь за все!

Но не успел он прицелиться, как Монбар выстрелил в него, и полицейский, смертельно раненный, рухнул под колеса кареты.

Его палец, сведенный судорогой, непроизвольно нажал на курок. Раздался выстрел, но пуля никому не причинила вреда.

— Кондуктор! Кондуктор! — в бешенстве кричали офицеры. — Разрази вас гром!.. Откройте же дверцу!

— Господа! — заявил Морган, приближаясь к карете. — Мы ничего не имеем против вас, нам нужны только казенные деньги! Эй, кондуктор, живо — пятьдесят тысяч франков!

Два выстрела грянули из кареты в ответ на его слова. Стреляли офицеры; им так и не удалось выломать дверцу, не смогли они и протиснуться в оконце.

Один из этих выстрелов в кого-то попал, ибо раздался яростный крик и одновременно блеснула молния, осветив дорогу.

Командир бригады охнул и, сраженный наповал, упал на Ролана.

Ролан выстрелил из второго пистолета, но ответного выстрела не последовало. Оба его пистолета были разряжены: запертый в карете, он не мог пустить в ход саблю и в бешенстве что-то хрипло кричал.

Тем временем кондуктора принудили отдать деньги, приставив ему к горлу пистолет. Двое мужчин завладели Мешками, содержавшими пятьдесят тысяч франков, и навьючили их на коня Монбара, которого привел сюда его конюх; он был образцово оседлан и взнуздан и имел такой праздничный вид, как будто его хозяин отправлялся на свидание.

Монбар сбросил тяжелые сапоги и, оказавшись в изящных туфлях, вскочил в седло.

— Наилучшие пожелания первому консулу, господин де Монтревель! — крикнул Морган.

И, повернувшись к своим товарищам, он скомандовал:

— Скорей отсюда, ребята! Какой угодно дорогою! Место встречи известно. До свидания завтра вечером!

— Да! Да! — откликнулось десять или двенадцать голосов.

И отряд мигом рассыпался, как разлетается стая вспугнутых птиц. Всадники скрылись в глубине долины, в тени деревьев, окаймляющих речку и обступивших Белый Дом.

В эту минуту послышался топот мчавшихся карьером лошадей, и на холме, с которого сбегала дорога, появились всадники эскорта; они слышали выстрелы и устремились вниз с быстротой горного обвала.

Но было уже поздно. Они застали лишь кондуктора, сидящего на краю придорожной канавы, трупы полицейского агента и командира бригады и увидели Ролана, беснующегося взаперти, словно пойманный лев, грызущий прутья своей клетки.

XLIII. ОТВЕТ ЛОРДА ГРАНВИЛЛА

Пока в местных кругах и в провинциальной печати обсуждали на все лады описанные нами происшествия, в Париже назревали другие события, гораздо более важные, о которых вскоре должны были заговорить во всех странах и в газетах всего мира.

Лорд Тенли возвратился из Англии и привез ответ своего дяди, лорда Гранвилла.

Ответ состоял из письма, обращенного к г-ну де Талейрану, и официальной ноты, адресованной первому консулу.

Письмо гласило следующее:

«Даунинг-стрит, 14 февраля 1800 года.

Милостивый государь!

Я получил и имел честь вручить королю послание, которое Вы мне препроводили через посредство моего племянника лорда Тенли. Его Величество, не видя причин нарушать издавна установленный в Европе порядок ведения переговоров с иностранными державами, поручил мне передать Вам от его имени официальный ответ, при сем прилагаемый.

С глубочайшим почтением честь имею быть, милостивый государь, Вашим нижайшим и покорнейшим слугою.

Гранвилл».

Письмо было сухим, официальная нота — ясной.

Мало того: послание королю Георгу было написано первым консулом собственноручно, тогда как король Георг, «не нарушая установленный в Европе порядок ведения переговоров с иностранными державами», прислал ответ, продиктованный им какому-то секретарю.

Правда, под нотой стояла подпись лорда Гранвилла.

В ноте содержались резкие обвинения, направленные против Франции; говорилось о духе смуты и мятежа, царящем в ней, об опасности, какую этот мятежный дух представляет для всей Европы, о том, что все европейские монархи, из чувства самосохранения, должны объединиться и положить этому конец. Короче говоря, враждебный тон ноты означал продолжение войны.

При чтении столь резкого послания глаза Бонапарта гневно сверкали, что предвещало важные решения, подобно тому, как молния предвещает гром.

— Итак, сударь, это все, чего вам удалось добиться? — спросил он, повернувшись к лорду Тенли.

— Да, гражданин первый консул.

— Разве вы не передали вашему дяде на словах все то, что я просил вас ему передать?

— Я повторил все слово в слово.

— Должно быть, вы не сказали, ему, что прожили во Франции два или три года, все видели, со всем ознакомились; что это сильная, могучая, процветающая страна, что она желает мира, но готова к войне.

— Все это я ему говорил.

— Должно быть, вы не добавили, что англичанам воевать с нами нет смысла, что пресловутый мятежный дух, вызванный, в сущности, слишком долго подавляемой жаждой свободы, разумнее всего задержать в пределах Франции. Всеобщий мир — вот единственный санитарный кордон, способный преградить ему путь. Если война вызовет извержение вулкана, французская армия, подобно раскаленной лаве, хлынет через границы и затопит соседние страны… Италия освобождена, пишет английский король, но от кого? От своих избавителей. Италия освобождена, но почему? Потому что я в то время завоевывал Египет от дельты до верхних порогов Нила. Италия освобождена, оттого что меня там не было. Но теперь я здесь; через месяц я буду в Италии! Что понадобится мне, чтобы вновь завоевать ее от Альп до Адриатики? Одно-единственное сражение! Ради чего, по-вашему, Массена стойко обороняет Геную? Он ждет меня… Что же, монархам Европы нужна война, чтобы упрочить свой трон, удержать на голове корону? Так вот, милорд, помяните мое слово: я так встряхну Европу, что троны их зашатаются и короны слетят с головы. Они захотели войны? Ну, погодите!.. Бурьенн! Бурьенн!

Дверь, отделявшая комнату секретаря от кабинета первого консула, мигом распахнулась, и появился Бурьенн, с перепуганным лицом, уверенный, что первый консул зовет на помощь.

Он увидел взбешенного Бонапарта, который комкал в одной руке дипломатическую ноту, а другою громко стучал по столу, и невозмутимого лорда Тенли в трех шагах от него.

Бурьенн сразу понял, что первого консула разгневал ответ английского короля.

— Вы меня звали, генерал? — спросил он.

— Да! — отвечал Бонапарт. — Садитесь и пишите. Резким отрывистым тоном, не подыскивая выражений, точно слова сами срывались с языка, он продиктовал следующее воззвание:

«Солдаты!

Обещая мир французскому народу, я говорил от вашего имени. Я знаю вам цену!

Вы все те же герои, что завоевали Рейн, Голландию, Италию, что даровали мир Европе под стенами потрясенной Вены.

Солдаты! Отныне ваша задача не в том, чтобы защищать наши границы, теперь вам предстоит вторгнуться во владения неприятеля.

Солдаты! Когда пробьет час, я сам поведу вас в поход и изумленная Европа вновь удостоверится, что вы из породы храбрецов!»

Дописав последние слова, Бурьенн вопросительно взглянул на генерала.

— Что ж, это все! — сказал Бонапарт.

— Надо ли добавить обычный лозунг: «Да здравствует Республика»?

— Почему вы спрашиваете?

— Мы уже четыре месяца не писали воззваний, за это время формулы могли измениться.

— Оставьте текст воззвания таким, как он есть! — решил Бонапарт. — Не добавляйте ничего.

Крепко нажимая не перо, он поставил под воззванием свою подпись и приказал, вручая бумагу Бурьенну:

— Пусть это завтра же напечатают в «Монитёре»! Взяв документ, Бурьенн тут же вышел.

Оставшись один на один с лордом Тенли, Бонапарт шагал из угла в угол, будто забыв о его присутствии, потом внезапно остановился перед ним.

— Милорд, — спросил он, — вы уверены, что добились от вашего дяди всего, чего достиг бы другой на вашем месте?

— Я добился большего, гражданин первый консул.

— Большего?.. Чего же именно вы добились?

— Осмелюсь предположить, гражданин первый консул, что вы не прочли королевскую ноту с тем вниманием, какого она заслуживает.

— Вот еще! Я знаю ее наизусть! — отрезал Бонапарт.

— Значит, вы не изволили вникнуть в смысл одного параграфа, взвесить каждое слово.

— Вы полагаете?

— Я убежден… и если гражданин первый консул дозволит мне перечесть этот параграф-Бонапарт разжал руку, сминавшую текст ноты, расправил его и протянул лорду Тенли:

— Читайте.

Сэр Джон, пробежав глазами ноту, видимо основательно им изученную, дошел до десятого параграфа и прочитал вслух:

«Лучшим и наиболее надежным залогом длительного нерушимого мира было бы восстановление на престоле той королевской династии, которая в течение стольких веков пеклась о внутреннем благосостоянии Франции и о внешнем ее престиже. Подобное событие устранило бы раз и навсегда все препятствия, стоящие на пути к мирным переговорам; оно подтвердило бы право Франции на владение ее исконной территорией и даровало бы другим европейским народам, при условии мира и согласия, ту безопасность, каковой ныне они вынуждены добиваться другими средствами».

— Что же? — нетерпеливо перебил Бонапарт. — Я все это прочел и прекрасно понял: последуйте примеру Монка, совершайте подвиги ради другого — и вам простят ваши победы, вашу славу, ваш военный талант; унижайтесь — и вас возвысят!

— Гражданин первый консул, — возразил лорд Тенли, — никто не знает лучше меня, какая разница между вами и Монком, насколько вы превосходите его гением и громкой славой.

— Тогда зачем же вы мне это читали?

— Я прочел это лишь для того, чтобы вы оценили по достоинству следующий параграф.

— Послушаем следующий параграф, — согласился Бонапарт, сдерживая нетерпение.

Сэр Джон продолжал:

«Однако сколь бы ни было желательно такое событие для Франции и для всего мира, Его Величество отнюдь не исключает иных путей, ведущих к достижению прочного и надежного умиротворения».

Сэр Джон сделал ударение на последних словах.

— Ах, вот как! — воскликнул Бонапарт, подойдя вплотную к нему. Англичанин продолжал читать:

«Его Величество не имеет притязаний предписывать Франции, какой образ правления ей избрать и в чьих руках сосредоточить всю полноту власти, необходимой для управления столь великой и могущественной державой».

— Прочтите еще раз, сударь! — перебил его Бонапарт.

— Соблаговолите перечитать сами, — ответил сэр Джон.

И протянул ему ноту.

Первый консул прочел.

— Это вы, сударь, предложили добавить последний параграф? — спросил он.

— Во всяком случае, я настоял, чтобы его включили. Бонапарт задумался.

— Вы правы, — согласился он, — это очень важный пункт. Восстановление на престоле Бурбонов уже не ставится как условие sine qua non note 26. За мной признают не только военную мощь, но и силу политическую.

И он протянул руку сэру Джону.

— Нет ли у вас какой-либо просьбы ко мне, милорд?

— Единственная милость, которой я домогаюсь, — это то, о чем просил вас мой друг Ролан.

— И я уже ответил ему, сударь, что весьма охотно даю согласие на ваш брак с его сестрой… Если бы я был богаче, а вы беднее, я предложил бы дать за ней приданое…

Сэр Джон сделал протестующий жест. — Но мне известно, что вашего состояния вполне хватит на двоих, даже с излишком, — продолжал Бонапарт с улыбкой. — И потому представляю вам приятную возможность подарить любимой женщине не только счастье, но и богатство.

Затем он громко позвал:

— Бурьенн! Вошел секретарь.

— Воззвание отправлено, генерал, — доложил он.

— Отлично, но я звал вас не за этим, — заявил первый консул.

— Жду ваших приказаний.

— В какой бы час дня или ночи ни явился лорд Тенли, я приму его с радостью и без промедления. Слышите, дорогой Бурьенн? Вы слышите, милорд?

Лорд Тенли поклонился в знак благодарности.

— А теперь, как я предполагаю, — продолжал Бонапарт, — вы торопитесь ехать в замок Черных Ключей. Не буду вас задерживать, ставлю лишь одно условие.

— Какое, генерал?

— Если мне понадобится отправить вас с новым поручением…

— Это не условие, гражданин первый консул, это великая честь.

И лорд Тенли откланялся.

Бурьенн хотел последовать за ним, но Бонапарт задержал секретаря, спросив:

— Есть ли во дворе запряженный экипаж?.

Бурьенн глянул в окно.

— Стоит, генерал.

— Тогда собирайтесь: мы едем вместе.

— Я готов, генерал, только захвачу в кабинете редингот и шляпу.

— Тогда едем!

Надев шляпу и пальто, Бонапарт сбежал по узкой лестнице и знаком приказал карете подъехать.

Как ни торопился Бурьенн, он едва успел его догнать. Лакей отворил дверцу, и Бонапарт вскочил в экипаж.

— Куда мы едем, генерал? — спросил Бурьенн.

— В Тюильри, — отвечал первый консул.

Удивленный Бурьенн, отдав приказ кучеру, повернулся к Бонапарту, чтобы спросить объяснения; но тот был так поглощен своими мыслями, что секретарь, хотя и был еще в те годы ему другом, не решился его потревожить.

Лошади неслись галопом — Бонапарт любил быструю езду, — и карета повернула к Тюильри.

Тюильрийский дворец, где после 5 и 6 октября жил Людовик XVI, где помещался сначала Конвент, затем Совет пятисот, теперь был пуст и безлюден.

После 18 брюмера Бонапарт не раз подумывал обосноваться в этом старинном королевском дворце, но опасался вызвать подозрений, что в жилище свергнутых королей поселится король будущий.

Первый консул привез из Италии великолепный бюст Юния Брута; ему не нашлось подходящего места в Люксембургском дворце, и Бонапарт в конце ноября, вызвав к себе республиканца Давида, поручил ему установить бюст в галерее Тюильри.

Кто мог заподозрить, что Давид, друг Марата, поставив бюст убийцы Цезаря в галерее Тюильри, украшает резиденцию будущего императора?

Никто не поверил бы этому, никому бы даже в голову это не пришло. Заехав однажды проверить, хорошо ли стоит бюст в галерее, Бонапарт обнаружил, что дворец Екатерины Медичи опустошен и разграблен. Конечно, Тюильри уже не был жилищем королей, но считался национальным достоянием. Не мог же французский народ оставить в запустении один из своих великолепных дворцов!

Бонапарт вызвал к себе гражданина Леконта, дворцового архитектора, и приказал ему как следует «почистить» дворец Тюильри.

Это слово можно было понять и буквально, и в более широком смысле. Архитектору велели составить смету, чтобы знать, во сколько обойдется эта «чистка».

Был представлен счет на сумму в пятьдесят тысяч франков.

Бонапарт осведомился, можно ли, приведя дворец в порядок, обратить Тюильри в резиденцию правительства.

Архитектор заверил, что этой суммы достаточно и он берется не только вернуть зданию былое великолепие, но и сделать его пригодным для жилья.

Дворец, пригодный для жилья, — это все, чего желал Бонапарт. Ему, республиканцу, не нужна была королевская роскошь… Однако для резиденции правительства требовалась парадная, торжественная обстановка, строгий орнамент, бюсты, статуи. Но какие именно статуи? Выбор был предоставлен первому консулу.

Бонапарт выбрал исторические памятники трех столетий и трех великих народов: Греции, Рима, Франции, а также других стран, ее соперниц.

Из греков он взял Александра и Демосфена — гения войны и гения красноречия.

Из римлян он выбрал Сципиона, Цицерона, Катона, Брута и Цезаря, поставив рядом с бюстом убитого императора бюст (почти такого же размера) его убийцы.

Из исторических личностей нового времени он взял Густава Адольфа, Тюренна, Великого Конде, Дюге-Труэна, Мальборо, принца Евгения, маршала Саксонского и, наконец, Фридриха Великого и Вашингтона, то есть коронованного лжефилософа и истинного мудреца, основателя свободного государства.

В ряду военных героев он поместил Дампьера, Дюгомье и Жубера; этим он хотел показать, что, как не страшна ему память о Бурбонах в лице Великого Конде, так не завидует он и славе своих соратников, павших в бою за великое дело, за которое он сам теперь, пожалуй, не стал бы сражаться.

Так развертывались события в описываемый нами период, то есть к концу февраля 1800 года. Тюильри был приведен в порядок, бюсты стояли на постаментах, статуи — на пьедесталах; ждали только подходящего случая для торжественного открытия дворца.

Такой случай вскоре представился: пришло известие о смерти Вашингтона. Основатель свободного государства, президент Соединенных Штатов скончался 14 декабря 1799 года.

Об этом-то сообщении и раздумывал Бонапарт, когда Бурьенн понял по его лицу, что не следует прерывать этих размышлений.

Экипаж остановился у дворца Тюильри. Бонапарт выскочил из коляски, стремительно поднялся по лестницам и быстро обошел всю анфиладу зал, с особым вниманием осмотрев покои Людовика XVI и Марии Анутанетты.

Остановившись в кабинете Людовика XVI, он внезапно повернулся к секретарю.

— Итак, мы поселимся здесь, Бурьенн, — заявил Бонапарт, словно не сомневаясь, что секретарь непрерывно следовал за ним по сложным лабиринтам, куда вела его нить Ариадны, именуемая мыслью, — итак, мы поселимся здесь. Третий консул поместится в павильоне Флоры. Камбасерес останется жить в здании министерства юстиции.

— Таким образом, — заметил Бурьенн, — в случае необходимости вам придется переселить только одного из них.

Бонапарт ущипнул его за ухо.

— Недурно сказано! — засмеялся он.

— А когда мы переезжаем, генерал? — спросил секретарь.

— О, не так скоро; нужна, по крайней мере, неделя, чтобы парижане освоились с мыслью о моем переселении из Люксембургского дворца в Тюильри.

— Что ж, неделю можно и подождать, — улыбнулся Бурьенн.

— Особенно, если мы сразу примемся за дело. Скорее, Бурьенн, едемте в Люксембургский дворец!

И с необычайной быстротой, свойственной ему в решительные минуты, Бонапарт снова промчался по анфиладе комнат, сбежал по лестнице и, вскочив в коляску, приказал кучеру:

— В Люксембургский дворец!

— Стойте, стойте! — крикнул ему вслед Бурьенн, едва успевший спуститься в вестибюль. — Разве вы не подождете меня, генерал?

— Долго копаешься! — проворчал первый консул. Лошади помчались галопом с той же быстротой, как и по пути в Тюильри.

Войдя в кабинет, Бонапарт увидел, что его ожидает министр полиции.

— Ну, что стряслось, гражданин Фуше? — спросил он. — На вас лица нет! Может быть, меня уже убили?

— Гражданин первый консул, — сказал министр, — насколько я знаю, вы считаете важнейшей задачей уничтожение разбойничьих банд, именующих себя Соратниками Иегу?

— Еще бы, раз я отправил в погоню за ними самого Ролана! У вас есть какие-то новости?

— Есть.

— От кого?

— От их главаря.

— Как, от самого главаря?

— Он имел наглость прислать мне отчет о их последнем нападении.

— Каком нападении?

— Они похитили пятьдесят тысяч франков, которые вы отправили монахам монастыря святого Бернара.

— И что с ними стало?

— С деньгами?

— Да.

— Деньги в руках грабителей, и их главарь сообщает мне, что вскоре передаст их Кадудалю.

— Значит, Ролан убит?..

— Нет.

— Как так?

— Один из моих полицейских убит, убит и командир бригады Сен-Морис, но ваш адъютант цел и невредим.

— Тогда он повесится… — решил Бонапарт.

— К чему? Все равно веревка оборвется: вы же знаете, ему поразительно везет!

— Или отчаянно не везет… Где же рапорт?

— Вы хотите сказать, письмо?

— Письмо, рапорт, что угодно — словом, то, откуда вы узнали эту новость.

Министр полиции протянул первому консулу изящно сложенную бумагу в надушенном конверте.

— Что это такое?

— То, что вы спрашивали.

Бонапарт прочел на конверте: «Гражданину Фуше, министру полиции. Париж, собственный дом».

Он развернул письмо; оно гласило следующее:

«Гражданин министр, имею честь уведомить Вас, что пятьдесят тысяч франков, предназначенных монахам монастыря святого Бернара, попали к нам в руки вечером 25 февраля 1800 года (старого стиля) и что ровно через неделю они перейдут в руки гражданина Кадудаля.

Операция прошла вполне успешно, если не считать прискорбной гибели Вашего полицейского и командира бригады Сен-Мориса. Что же касается г-на Ролана де Монтревеля, то имею удовольствие Вам сообщить, что с ним ничего дурного не случилось. Яне забыл, что именно он в свое время провел меня в Люксембургский дворец.

Я только потому беру на себя смелость писать Вам, гражданин министр, что г-н Ролан де Монтревель, по моим предположениям, слишком занят сейчас и так рьяно преследует нас, что не может известить Вас лично.

Но я убежден, что в первую же свободную минуту он пошлет Вам обстоятельный доклад со всеми подробностями, которых я не имею ни времени, ни возможности Вам сообщить.

В обмен на услугу, которую я Вам оказываю, прошу Вас, гражданин министр, не откажите в любезности без промедления известить г-жу де Монтревель, что сын ее жив и здоров.

Морган.

Белый Дом, дорога из Макона в Лион. Суббота, девять часов вечера».

— Черт побери! — вскричал Бонапарт. — Экая наглая бестия! — И прибавил со вздохом: — Какие храбрые командиры, какие полковники вышли бы из этих молодцов!

— Будут ли приказания, гражданин первый консул? — осведомился министр полиции.

— Никаких. Это уж дело Ролана: здесь затронута его честь. Раз его не убили, он сумеет им отомстить!

— Значит, вы больше не намерены заниматься этим делом?

— Нет, по крайней мере, сейчас.

И Бонапарт обернулся к своему секретарю.

— У нас есть дела поважнее! — заявил он. — Не правда ли, Бурьенн? Бурьенн утвердительно кивнул головой.

— Когда вы прикажете явиться к вам, гражданин первый консул? — спросил министр.

— Будьте здесь сегодня вечером, ровно в десять. Через неделю мы переезжаем.

— Куда вы изволите направляться?

— В Тюильри.

Фуше невольно вздрогнул.

— Я знаю, это не вяжется с вашими убеждениями, — продолжал первый консул. — Но я все беру на себя, вам остается только повиноваться.

Поклонившись, Фуше направился к выходу.

— Погодите! — крикнул Бонапарт. Фуше обернулся.

— Не забудьте сообщить госпоже де Монтревель, что сын ее цел и невредим! Это самое меньшее, чем вы можете отплатить гражданину Моргану за оказанную вам услугу.

И он повернулся спиной к министру полиции, а тот вышел из кабинета, кусая себе губы до крови.

XLIV. ПЕРЕСЕЛЕНИЕ

В тот же день, оставшись с Бурьенном, первый консул продиктовал ему следующий приказ, обращенный к консульской гвардии и ко всей армии:

«Вашингтон скончался! Этот великий человек боролся против тирании, он установил в Америке свободу. Его память всегда будет священна для французского народа, для всех свободных людей Старого и Нового Света, в особенности для французских солдат, которые, подобно ему и американским солдатам, сражались за свободу и равенство. Поэтому первый консул приказывает в течение десяти дней вывешивать траурные ленты на всех знаменах и на всех вымпелах Республики».

Первый консул отнюдь не собирался ограничиться этим приказом по армии. Обдумывая способы облегчить свой переезд из Люксембургского дворца в Тюильри, он решил устроить одно из тех пышных празднеств, которыми так хорошо умел не только услаждать взоры, но и воспламенять сердца. Церемония должна была состояться в Доме инвалидов, или, как тогда говорили, в храме Марса. Там он намеревался торжественно открыть памятник Вашингтону и принять из рук генерала Ланна боевые знамена Абукира.

То был излюбленный маневр Бонапарта: столкнув две противоположные идеи, вызвать молнию.

Он чествовал одновременно великого человека Нового Света и военные победы Старого Света, осеняя юную Америку боевыми трофеями Фив и Мемфиса.

В назначенный день от Люксембургского дворца до Дома инвалидов были выстроены конные отряды в шесть тысяч человек.

В восемь часов утра Бонапарт вскочил на коня в большом дворе консульского дворца и по улице Турнон проследовал к набережным в сопровождении генералов своего штаба, из которых самому старшему не было и тридцати пяти лет.

Процессию возглавлял Ланн; за ним шестьдесят гренадеров несли шестьдесят трофейных знамен; далее, на два Лошадиных корпуса впереди штаба, гарцевал на коне Бонапарт.

Военный министр Бертье, встречая кортеж, стоял под сводами храма, опершись на статую отдыхающего Марса; все министры и члены Совета выстроились вокруг него. На колоннах, под сводами, висели стяги Денена и Фонтенуа и знамена первой Итальянской кампании. Два столетних инвалида, сражавшиеся еще под началом маршала Саксонского, вытянулись во фрунт справа и слева от Бертье, словно древние кариатиды. В правом углу, на помосте, был водружен бюст Вашингтона, который предстояло украсить знаменами Абукира. На другом помосте, напротив, возвышалось кресло Бонапарта.

Вдоль боковых приделов храма расположились амфитеатром ряды скамеек, где заняли места представители самого блестящего парижского общества — во всяком случае те, кто сочувствовал идеям предстоящего великого торжества.

При появлении знаменосцев под сводами храма раздались торжественные медные звуки военных фанфар.

Ланн вошел первым и подал знак гренадерам — те попарно поднялись по ступенькам помоста и вставили древки знамен в заранее приготовленные гнезда.

Тем временем Бонапарт под гром аплодисментов занял свое место в кресле на трибуне.

Ланн подошел к военному министру и начал говорить своим зычным голосом, каким так лихо командовал «Вперед!» на полях сражении.

— Гражданин министр! — возгласил он. — Вот боевые знамена турецкой армии, разгромленной на ваших глазах при Абукире! Наша Египетская армия, совершив переход по знойной пустыне, претерпев голод и жажду, столкнулась с неприятелем. Враги гордились своим численным превосходством, своими успехами и считали легкой добычей наши войска, изнуренные усталостью и непрерывными боями. Они не ведали, что французский солдат силен и могуч, ибо умеет переносить лишения и умеет побеждать, что его храбрость возрастает и крепнет в часы опасности. И вот, как вы знаете, три тысячи французов стремительно атакуют восемнадцать тысяч варваров, опрокидывают, преследуют, оттесняют их к морскому берегу, и сила наших штыков приводит мусульман в такое смятение, что они, чуя неминуемую гибель, бросаются в воду и тонут в пучинах Средиземного моря.

В этот знаменательный день были решены судьбы Египта, Франции и Европы, спасенных благодаря мужеству наших солдат.

Берегитесь, державы коалиции! Если вы дерзнете вторгнуться на территорию Франции, то генерал, вернувшийся к нам после победы при Абукире, обратится с призывом к народу и ваши успехи окажутся гибельнее, чем неудачи! Кто из французов не захочет побеждать под знаменем первого консула? Кому не лестно приобщиться к его славе?

Тут Ланн обратился к инвалидам, которые заполняли трибуну в глубине храма.

— А вы, — продолжал он, возвысив голос, — вы, доблестные ветераны, жертвы военных невзгод, вы разве не пошли бы сражаться под командой того, кто облегчал ваши страдания, прославил ваши подвиги, кто принес и передал вам на хранение эти трофеи, завоеванные вами в жестоких боях? О, я знаю, храбрые ветераны, вы и теперь готовы отдать остаток жизни за вашу родину и за свободу!

Воинственное красноречие победителя при Монтебелло вызвало бурю аплодисментов. Трижды пытался заговорить военный министр, и трижды его прерывали восторженные крики «браво!».

Наконец воцарилась тишина, и Бертье выступил с ответной речью.

— Водрузить на берегу Сены трофеи, завоеванные на берегах Нила, повесить под сводами наших храмов, рядом со стягами Вены, Петербурга и Лондона, знамена, освященные в мечетях Византии и Каира, и знать, что их принесли в дар родине те же воины, юные годами, но умудренные опытом, многократно увенчанные славой, — такое чудо возможно только у нас, в республиканской Франции.

Впрочем, это лишь малая часть того, что совершил во цвете лет наш герой, увенчанный лаврами Европы; он победоносно сражался там, где сорок веков взирали на него с высоты пирамид, он с боями освободил Египет, древнюю родину искусств, он насадил там просвещение и цивилизацию с помощью воинов и в содружестве с учеными.

Солдаты! Возложите на алтарь этого храма боевой славы знамена с полумесяцем, отвоеванные на скалах Канопы тремя тысячами французов у восемнадцати тысяч варваров, столь же смелых, сколь и диких. Пусть эти стяги хранят память о знаменитом походе, цель и успех которого оправдывают все бедствия, чинимые войной! Пусть они свидетельствуют не о храбрости французского солдата, — она прогремела на весь мир! — но о его непоколебимой стойкости, беззаветной преданности! Пусть вид этих трофеев радует и утешает вас, воины, изувеченные на полях славы, Крои, кому в удел остались лишь воспоминания и мечты! Пусть эти знамена с высоты сводов храма оповещают врагов французского народа о военном гении полководца, о мужестве героев-победителей! Пусть они предостерегают неприятелей о грозящих им бедствиях войны, если они останутся глухи к голосу, призывающему заключить мир! Да, если они хотят войны, мы будем воевать, и воевать беспощадно!

Родина с удовлетворением и гордостью взирает на доблестную Восточную армию.

Эта непобедимая армия с радостью узнает, что храбрые командиры, сражавшиеся в ее рядах, выступают от ее имени; она убедится, что первый консул неустанно печется о ее славных сынах, что Республика проявляет к ней самое заботливое внимание; она увидит, что мы прославляем ее в наших храмах, а если понадобится — повторим на полях Европы воинские подвиги, совершенные ею в раскаленных песках Африки и Азии!

Подойдите сюда от ее имени, неустрашимый генерал! Подойдите от имени всех героев, что вас сейчас окружают, а дайте обнять вас в знак глубокой всенародной благодарности!

Но прежде чем вы возьметесь за оружие в защиту нашей независимости, если монархи в слепой ярости отвергнут мир, который мы предлагаем, — возложим, друзья, лавровую ветвь к подножию памятника Вашингтона, героя, избавившего Америку от самых непримиримых врагов свободы, и пусть его великая тень свидетельствует, какой бессмертной славой овеяна память освободителей отечества!

Бонапарт сошел со своего помоста, и Бертье, от имени Франции, заключил его в объятия.

Господин де Фонтан, приготовивший похвальное слово Вашингтону, учтиво выжидал, пока затихнет шквал аплодисментов, низвергавшийся с высоты амфитеатра.

Даже среди присутствующих знаменитых мужей г-н де Фонтан, политический и литературный деятель, был личностью примечательной.

После 18 фрюктидора его выслали из Франции вместе с Сюаром и Лагарпом, но он ухитрился остаться в Париже, укрывшись у одного приятеля, и выходил только по вечерам.

Его выдал непредвиденный случай.

На площади Карусель чья-то лошадь понесла, и он попал под колеса кабриолета; полицейский, кинувшийся ему на помощь, узнал его. Однако Фуше, прекрасно осведомленный не только о его пребывании в столице, но и о тайном его пристанище, сделал вид, что ему ничего не известно.

Через несколько дней после 18 брюмера сразу три человека — Маре, впоследствии герцог Бассано, Лаплас, оставшийся просто ученым, без титулов, и Реньо де Сен-Жан д'Анжели, умерший сумасшедшим, — напомнили первому консулу о г-не де Фонтане и сообщили, что он в Париже.

— Приведите его ко мне, — приказал первый консул.

Господина де Фонтана представили Бонапарту, и тот, оценив его изворотливый ум, ловкое и льстивое красноречие, поручил ему произнести похвальное слово Вашингтону, упомянув кстати и о заслугах первого консула.

Речь г-на де Фонтана была слишком длинной, чтобы приводить ее здесь; скажем только, что она оказалась именно такой, как того желал Бонапарт.

Вечером в Люксембургском дворце состоялся большой прием. Во время празднества уже поползли слухи о предполагаемом переезде первого консула в Тюильри, и кое-кто из любопытных рискнул спросить об этом Жозефину. Но у бедной женщины все еще стояла перед глазами страшная картина казни Марии Антуанетты на эшафоте, и ее пугало всякое упоминание о королевском дворце, поэтому она уклонялась от ответа, отсылая любопытствующих к своему мужу.

В тот же вечер в толпе гостей распространилась другая новость, чуть не затмившая первую.

Мюрат просил отдать ему в жены мадемуазель Каролину Бонапарт.

Однако получить согласие на этот брак ему было не так-то легко: Бонапарт поссорился, точнее говоря, целый год был в ссоре с тем, кто домогался чести стать его зятем.

Причина ссоры, вероятно, покажется нашим читателям весьма странной. Мюрат, бесстрашный, как лев, знаменитый герой, чья храбрость вошла в поговорку, Мюрат, идеальная модель для статуи бога войны, — этот Мюрат в одно злосчастное утро, то ли не выспавшись, то ли не успев позавтракать, проявил малодушие.

Это произошло у стен Мантуи, где после битвы при Риволи вынужден был запереться Вурмзер с гарнизоном в двадцать восемь тысяч человек. Осадой крепости командовал генерал Миоллис, но у него было всего четыре тысячи штыков. И вот во время вылазки, предпринятой австрийцами, Мюрат получил приказ атаковать неприятеля с отрядом в пятьсот человек против трех тысяч.

Мюрат атаковал, но безуспешно.

Бонапарт так разгневался на своего адъютанта, что удалил его от себя. Для Мюрата это было тяжелым ударом, тем более что Уже тогда он если не надеялся, то мечтал породниться со своим генералом: он был влюблен в Каролину Бонапарт.

Как зародилась эта любовь?

Расскажем об этом в двух словах.

Возможно, многим, кто читает наши книги, кажется удивительным, что мы описываем иные факты чересчур подробно для данного тома.

Однако, как уже сказано выше, мы пишем не отдельные произведения, но рисуем или пытаемся нарисовать грандиозную историческую картину.

Для нас роль каждого персонажа отнюдь не ограничивается его появлением в данном романе. Тот, кого вы видите адъютантом в одном сочинении, в следующем станет королем, а в третьем будет изгнан и расстрелян.

Бальзак создал великое и прекрасное произведение с сотней действующих лиц и назвал его «Человеческой комедией».

Наш труд, хотя мы, разумеется, не дерзаем давать ему оценку, начат был в те же годы, и его можно назвать «Драмой Франции».

Но вернемся к Мюрату.

Расскажем, как зародилась эта любовь, сыгравшая в его судьбе столь блистательную и столь роковую роль.

В 1796 году Мюрат был послан в Париж с приказом вручить Директории знамена, отвоеванные французской армией в сражениях при Дего и Мондови; во время поездки он был представлен г-же Бонапарт и г-же Тальен.

У г-жи Бонапарт он снова встретился с мадемуазель Каролиной Бонапарт. Мы говорим «снова», ибо он не впервые видел ту, вместе с которой ему предстояло вступить на трон Неаполитанского королевства; он уже встречал ее в Риме, у ее брата Жозефа, и там, несмотря на то, что его соперником был молодой и красивый римский князь, произвел на нее впечатление.

В Париже три женщины общими усилиями добились того, что Директория произвела Мюрата в чин бригадного генерала.

Мюрат возвратился в Итальянскую армию еще более влюбленным в сестру Бонапарта и, несмотря на высокий чин бригадного генерала, добился разрешения остаться адъютантом главнокомандующего, что было для него чрезвычайно важно.

На его беду, вскоре произошла та злополучная вылазка из осажденной Мантуи, после которой он впал в немилость у Бонапарта.

Одно время эта немилость грозила перейти в настоящую вражду.

Бонапарт отказался от услуг своего адъютанта и отослал его в дивизию Нейля, а позже в дивизию Барагэ д'Илье.

Поэтому, когда после мирного договора в Толентино Бонапарт возвратился в Париж, Мюрата с ним не было.

Это нарушило все планы триумфемината, взявшего под свое покровительство молодого генерала.

Три прелестные заступницы энергично принялись за дело и, когда готовился Египетский поход, выхлопотали в военном министерстве приказ о включении Мюрата в состав участников экспедиции.

Он отплыл на том же корабле, что и Бонапарт, то есть на борту «Востока», но за все время переезда Бонапарт не перемолвился с ним ни словом.

Высадившись в Александрии, Мюрат первое время не мог преодолеть враждебности генерала, который послал его против войска Мурад-бея, скорее чтобы удалить его от себя, чем дать ему возможность отличиться.

Но в Египетском походе Мюрат выказал чудеса храбрости, стараясь дерзкой отвагой изгладить воспоминание о своей минутной слабости; он так стремительно, так яростно бросался в атаку при Абукире, что Бонапарт не мог долее питать к нему неприязни.

Вследствие этого Мюрат возвратился во Францию вместе с Бонапартом, а 18 и особенно 19 брюмера оказал ему неоценимую поддержку. Итак, Мюрат снова вошел в милость и в знак этой милости был назначен командиром консульской гвардии.

Он решил, что настало время признаться первому консулу в своей любви к мадемуазель Бонапарт; Жозефина прекрасно знала об этой любви и покровительствовала ей.

У нее имелось для этого две причины.

Прежде всего, она была женщина во всем очаровании этого слова, и все оттенки нежных женских чувств были ей близки. Иоахим Мюрат любил Каролину, Каролина любила Мюрата: этого было достаточно, чтобы содействовать их браку.

Во-вторых, Жозефину терпеть не могли братья ее мужа. Жозеф и Люсьен были ее непримиримыми врагами, и она была не прочь приобрести двух преданных друзей в лице Мюрата и Каролины.

Поэтому она поощряла намерение Мюрата открыться Бонапарту.

За три дня до описанной нами торжественной церемонии Мюрат вошел в кабинет Бонапарта и, после долгих колебаний и всевозможных околичностей, решился наконец попросить руки его сестры.

По всей вероятности, первый консул уже знал о взаимной любви молодых людей. Он выслушал просьбу Мюрата с суровой сдержанностью и ответил кратко, что подумает об этом. В самом деле, здесь было о чем поразмыслить: Бонапарт происходил из дворянской семьи, Мюрат был сыном трактирщика. Подобный союз, особенно в данный момент, приобретал важное значение.

Несмотря на дворянское происхождение первого консула, несмотря на высокий пост, которого он достиг, являлся ли он не только истым республиканцем, но и подлинным демократом, мог ли он согласиться породниться с простолюдином?

Он размышлял недолго; его глубокий ясный ум, его непогрешимая логика подсказали ему всю выгоду этого шага, и в тот же день он дал согласие на брак Мюрата и Каролины.

Итак, обе новости — об этом браке и о переезде во дворец Тюильри — были пущены в ход одновременно и быстро распространились среди публики; одно известие должно было уравновесить другое.

Первый консул собирался переселиться в резиденцию прежних королей, спать на кровати Бурбонов, как говорили в те дни, но зато он выдавал свою сестру замуж за сына трактирщика!

Какое же приданое приносила герою Абукира будущая неаполитанская королева?

Тридцать тысяч франков наличными и бриллиантовое ожерелье, которое первый консул, не имея средств купить, отбирал у своей супруги. Это огорчало Жозефину, весьма дорожившую своим ожерельем, зато блестяще опровергало все сплетни о том, будто Бонапарт нажил в Италии огромное состояние. К тому же, поскольку Жозефина принимала так близко к сердцу интересы будущих супругов и желала их брака, она должна была позаботиться о приданом!

В результате этого ловкого маневра 30 плювиоза VIII года республики консулы отбыли из Люксембурга и проследовали в Правительственный дворец с почетным эскортом под командой сына трактирщика, ставшего отныне зятем Бонапарта. Кортеж вызвал в толпе восхищение и рукоплескания.

И в самом деле, то была великолепная, достойная оваций процессия, во главе которой ехал такой человек, как Бонапарт, а за ним, в конном строю, такие герои, как Мюрат, Моро, Брюн, Ланн, Жюно, Дюрок, Ожеро, Массена.

В тот же день назначен был смотр войскам на площади Карусель. Госпожа Бонапарт на нем присутствовала, но смотрела не с галереи павильона Часов — места на галерее напоминали о королевской семье, — а из окон квартиры консула Лебрена, то есть из павильона Флоры.

Точно в назначенный час первый консул выехал из Люксембургского дворца с трехтысячным эскортом отборных войск, в том числе великолепного отряда гидов, созданного три года назад из-за одного опасного происшествия, которое случилось во время Итальянской кампании. После переправы через Минчо Бонапарт, смертельно усталый, отдыхал в небольшом замке и собирался принять ванну, как вдруг рота отступающих австрийцев, сбившись с пути, вторглась в замок, охраняемый лишь несколькими часовыми. Бонапарт, выскочив в одной рубашке, едва успел спастись бегством.

Утром знаменательного дня 30 плювиоза возникло одно затруднение, о котором стоит рассказать.

У генералов, разумеется, были верховые лошади, у министров — собственные кареты, но прочие правительственные служащие не считали нужным в то время идти на подобные расходы.

Поэтому экипажей не хватало.

Тогда решили нанять городские фиакры, заклеив их номера бумагой одного цвета с кузовом.

В консульский экипаж впрягли шесть белых коней, но поскольку в нем ехали все три консула — Бонапарт и Камбасерес позади, Лебрен на переднем месте, — то на каждого консула в итоге приходилось по две лошади.

К тому же разве шесть белых коней, подаренных императором Францем генералу Бонапарту после подписания мирного договора в Кампо-Формио, не были военным трофеем?

Коляска проследовала по улице Тьонвиль, набережной Вольтера и по Королевскому мосту.

От проезда на площадь Карусель до парадного въезда в Тюильри по обеим сторонам выстроилась консульская гвардия.

Проезжая под аркой площади Карусель, Бонапарт поднял голову и прочел висевшую там надпись:

10 августа 1792.

Королевская власть во Франции уничтожена и не будет восстановлена никогда.

На губах первого консула мелькнула еле заметная усмешка.

У въезда в Тюильри Бонапарт вышел из экипажа и вскочил на коня, чтобы произвести смотр.

Увидев генерала на его боевом коне, толпа разразилась рукоплесканиями. Объехав строй, он осадил коня перед павильоном Часов; по правую его руку стал Мюрат, по левую — Ланн, позади выстроился штаб победоносной Итальянской армии.

И смотр начался.

Во время торжественного марша чутье подсказало Бонапарту один из тех поступков, которые оставляли неизгладимый след в памяти солдат.

Когда перед ним проносили знамена девяносто шестой, тридцатой и тридцать третьей полубригад, вернее, древки с лоскутами знамен, изрешеченных пулями, почерневших от пороха, он снял шляпу и низко поклонился.

По окончании парада Бонапарт сошел с коня и уверенно поднялся по лестнице во дворец Валуа и Бурбонов.

Вечером, когда они остались одни с Бурьенном, секретарь спросил его:

— Ну что же, генерал, вы довольны?

— Доволен, — коротко ответил Бонапарт. — Все прошло хорошо, не правда ли?

— Великолепно!

— Я видел вас рядом с госпожой Бонапарт; вы стояли у окон первого этажа в павильоне Флоры.

— Я тоже видел вас, генерал: вы читали надпись над аркой площади Карусель.

— Как же! — подтвердил Бонапарт. — «Десятого августа тысяча семьсот девяносто второго королевская власть во Франции уничтожена и не будет восстановлена никогда».

— Надо ли снять эту надпись, генерал? — осведомился Бурьенн.

— Не стоит. Она упадет сама собой, — произнес первый консул и добавил со вздохом: — Знаете, Бурьенн, кого мне недоставало в этот день?

— Не знаю, генерал.

— Ролана… Чем он там занят, черт возьми, почему от него нет вестей? Чем был занят Ролан, мы скоро узнаем.

XLV. СЛЕДОПЫТ

Читатель помнит, какую картину видели егеря седьмой бригады, подскакав к шамберийскому мальпосту.

Первым делом конвойные стали искать, что препятствовало Ролану выйти из кареты, и, обнаружив висячий замок, взломали дверцу. Ролан выскочил из экипажа, точно тигр из клетки.

Мы уже говорили, что земля была покрыта снегом.

Ролан, охотник и солдат, думал лишь об одном: немедленно броситься в погоню за Соратниками Иегу.

Он видел, что они ускакали в сторону Туасе, но тут же вспомнил, что на пути к этому городку протекает Сона, а мосты через реку наведены только в Бельвиле и в Маконе.

Он приказал конвойным и кондуктору подождать его на дороге и устремился один, пешком, даже не успев перезарядить пистолеты, по следам Моргана и его спутников.

Он не ошибся: в четверти льё от дороги, где беглецам преградила путь Сона, они осадили коней, посовещались с минуту — было видно, как лошади топтались на месте, — затем разделились на две группы: одни отправились вверх по реке в сторону Макона, другие — вниз по течению в сторону Бельвиля.

Они разъехались с явной целью — на случай погони сбить с толку преследователей.

Ролан сам слышал приказ их главаря: «Завтра вечером. Место встречи вам известно». Поэтому он не сомневался, что, куда бы он ни направился, вверх или вниз по течению Соны, следы приведут его, если только снег не растает слишком быстро, к условленному месту встречи, поскольку Соратники Иегу, вместе или порознь, непременно должны собраться в одном пункте.

Ролан возвратился обратно; он велел кондуктору надеть сапоги, брошенные на дороге мнимым возницей, сесть на лошадь и довезти почтовую карету до следующей станции, то есть до Бельвиля. Старшему сержанту и четырем егерям, умевшим писать, он приказал сопровождать кондуктора, чтобы вместе с ним составить протокол.

Ролан строго запретил упоминать в нем свое имя: грабители дилижансов ничего не должны знать о его тайных замыслах.

Остальным солдатам поручалось перевезти тело командира бригады в Макон и, в свою очередь, составить дополнение к протоколу кондуктора; там тоже не должно быть ни слова о Ролане.

Отдав эти приказания, молодой человек велел спешиться одному из конных егерей, чья лошадь показалась ему самой резвой, перезарядил пистолеты и спрятал их в седельную кобуру на место пистолетов егеря. Затем, заверив солдат и кондуктора, что, если они сохранят все в тайне, он очень скоро отомстит разбойникам, Ролан вскочил на коня и умчался галопом в том же направлении, куда ходил на разведку.

Подъехав к берегу, где банда разделилась на две группы, он заколебался, в какую сторону двинуться.

Он выбрал путь вниз по Соне, по направлению к Бель-вилю. У него были веские причины принять это решение, хотя ему, вероятно, пришлось бы проделать два или три лишних льё.

Прежде всего до Бельвиля было ближе, чем до Макона.

К тому же он недавно провел в Маконе целые сутки, и его могли там узнать, между тем как в Бельвиле, проезжая на почтовых, он задерживался лишь на то время, пока перепрягали лошадей.

Все события, о которых мы рассказали, заняли не больше часа. На колокольне в Туасе пробило восемь часов вечера, когда Ролан пустился в погоню за беглецами.

Дорога была вся истоптана; на снегу виднелись следы копыт пяти или шести лошадей; одна из них бежала иноходью.

Ролан переправился через два или три ручья, пересекавшие равнину в окрестностях Бельвиля.

Шагов за сто до города он остановился; здесь группа всадников снова разделилась: двое из шести свернули направо, в сторону от Соны, четверо взяли налево, держа путь на Бельвиль.

У первых городских домов всадники опять разъехались: трое поскакали в объезд города, а один пустил коня по улице.

Ролан решил направиться по его следу; он не сомневался, что не упустит и остальных.

Тот, кто ехал по улице, сделал остановку у красивого домика со двором и садом, под номером 67. Он позвонил у ворот, и кто-то открыл ему. Через решетку сада видны были следы человека, отворившего ворота, а рядом следы копыт лошади, которую вели на конюшню.

Было ясно, что один из Соратников Иегу остановился в этом доме.

Ролан имел полную возможность обратиться к мэру, предъявить свои полномочия и с помощью полиции тут же арестовать бандита.

Но его цель состояла вовсе не в этом. Ему было мало арестовать одного человека, он решил во что бы то ни стало захватить всю банду разом.

Он запомнил дом под номером 67 и продолжал свой путь.

Проехав через весь город и еще шагов сто, он не обнаружил никаких следов.

Ролан уже собирался вернуться, но подумал, что верховые, вероятно, съедутся у предмостных укреплений.

И действительно, перед мостом он увидел следы копыт трех коней, несомненно тех же самых, поскольку один из них был иноходцем.

Ролан пустил лошадь в галоп по следам своих врагов. Перед Монсо они приняли такие же меры предосторожности: все трое обогнули поселок стороной; но Ролан был слишком опытным следопытом, чтобы это сбило его с толку. Он продолжал свой путь и на другом конце Монсо вновь обнаружил следы беглецов.

Не доехав до Шатийона, один из бандитов свернул в сторону и направился к небольшому замку на холме, неподалеку от дороги из Шатийона на Треву. Остальные всадники, видимо считая, что достаточно запутали следы и могут не опасаться погони, преспокойно проследовали по улицам Шатийона и свернули на дорогу в Невиль.

Маршрут, избранный беглецами, чрезвычайно обрадовал Ролана. Они, несомненно, держали путь на Бурк, иначе отправились бы по дороге на Марлиё.

А ведь именно в Бурке и решил обосноваться Ролан; оттуда, как из центра, он мог руководить боевыми действиями. Бурк был его родным городом, и по воспоминаниям детства он знал каждый кустик, каждую лачугу, каждую пещеру в его окрестностях.

Достигнув Невиля, беглецы вновь объехали поселок кружным путем.

Ролана не обеспокоила эта уловка, уже знакомая и разгаданная; однако при выезде из Невиля он обнаружил следы только одной лошади.

Сомнений не было: здесь проехал иноходец.

Уверенный, что не собьется со следа, Ролан ненадолго повернул обратно.

Двое друзей расстались на распутье: один направился к Вона, второй, как мы уже говорили, обогнул поселок и вернулся на дорогу в Бурк. Именно за ним-то и надо было гнаться; к тому же следы иноходца облегчали задачу преследователя: их нельзя было спутать ни с какими другими.

Кроме того, незнакомец направился в Бурк, а между Невилем и Бурком находился лишь один поселок — Сен-Дени.

Наконец, было маловероятно, что последний из беглецов не сделает остановки в Бурке.

Ролан сбросился в погоню с тем большим азартом, что явно приближался к цели. И действительно, всадник не стал объезжать Бурка, а смело углубился в город.

Здесь, как показалось Ролану, незнакомец остановился в нерешительности, не зная, куда ехать, если только это не был хитрый маневр с целью запутать следы.

Но минут через десять, изучив все круги и повороты, Ролан окончательно убедился: то была не хитрость, а неуверенность.

Судя по следам, из боковой улицы вышел какой-то человек: всадник и пешеход, видимо, о чем-то поговорили, а затем пешеход вызвался указать дорогу. После этого следы сапог проводника отпечатались уже рядом со следами лошадиных копыт. Те и другие вели к постоялому двору «Доброе согласие».

Ролан припомнил, что именно на этот постоялый двор привели раненую лошадь после нападения на почтовую карету в Кароньерах.

Очевидно, хозяин был в сговоре с Соратниками Иегу.

По всей вероятности, постоялец останется в «Добром согласии» до завтрашнего вечера. Судя по своей собственной усталости, Ролан догадывался, что путнику необходимо отдохнуть.

Стараясь не утомлять своего коня и внимательно изучая следы на дорогах, Ролан потратил целых шесть часов, чтобы проехать двенадцать льё.

На колокольне церкви Богоматери пробило три часа.

Как следовало теперь поступить Ролану? Заночевать в какой-нибудь городской гостинице? Немыслимо: его слишком хорошо знали в Бурке. Вдобавок его лошадь, покрытая чепраком егеря, могла возбудить подозрения.

Одним из условий успеха была полная тайна: никто не должен был знать о его присутствии в Бурке.

Удобнее всего было укрыться в замке Черных Ключей и вести наблюдения оттуда; но мог ли он положиться на молчание слуг?

Мишель и Жак не выдадут его. В них Ролан был вполне уверен. Амели тоже будет молчать. Но Шарлотта, дочка тюремного смотрителя, пожалуй, может проговориться.

Было три часа утра, все спали; молодой офицер решил, что самое надежное обратиться к Мишелю.

Уж Мишель-то найдет способ его спрятать.

К большому огорчению своей лошади, которая, вероятно, почуяла запах конюшни, Ролан натянул поводья и повернул назад, на дорогу в Пон-д'Эн.

Проезжая мимо церкви в Бру, он бросил взгляд на казарму. По всей видимости, жандармы и их капитан спали сном праведников.

Ролан въехал в небольшую рощу, через которую пролегала дорога. Снег заглушал топот лошадиных копыт.

Выехав на открытое место, он заметил двух человек, которые пробирались по краю оврага, неся убитую косулю, привязанную за ноги к длинному шесту.

Что-то в их повадках показалось ему знакомым.

Он пришпорил коня и помчался им вдогонку.

Двое мужчин держались настороже; оглянувшись, они увидели всадника, который как будто гнался за ними. Они бросили косулю в овраг и пустились бежать по полям к Сейонскому лесу.

— Эй, Мишель! — крикнул Ролан, все больше убеждаясь, что это его садовник.

Мишель остановился как вкопанный, но его спутник продолжал удирать.

— Эй, Жак! — крикнул Ролан еще раз. Второй охотник тоже остановился. Уж если их узнали, убегать бесполезно. Вдобавок в голосе всадника не слышалось никакой угрозы; их окликнул скорее друг, чем враг.

— Гляди-ка! Мне кажется, это господин Ролан! — удивился Жак.

— Пожалуй, он самый и есть! — подтвердил Мишель.

И двое мужчин, вместо того чтобы бежать к лесу, повернули обратно на проезжую дорогу.

Ролан, хоть и не слышал, но угадал, какими словами обменялись браконьеры.

— Ну да, это я, черт побери! — воскликнул он. Через минуту Мишель и Жак подбежали к нему.

Отец и сын наперебой забросали его вопросами, и надо признать, им было чему удивляться.

Почему это Ролан, одетый в штатское, верхом на лошади егеря, оказался в три часа утра на дороге из Бурка в замок Черных Ключей?

Но молодой офицер живо положил конец расспросам.

— Помолчите, браконьеры! — бросил он. — Привяжите косулю на лошадь и живее домой! Никто не должен знать, что я приехал, даже моя сестра!

Ролан произнес это тоном военной команды, и слуги знали, что его приказам надлежит повиноваться беспрекословно.

Охотники подобрали косулю, приторочили ее к седлу Ролана и пустились бегом вслед за ним, не отставая от лошади, трусившей рысцой.

До поместья оставалось всего четверть льё.

Они проделали этот путь за какие-нибудь десять минут.

За сто шагов от замка Ролан осадил коня.

Он послал обоих слуг на разведку — удостовериться, что все спокойно.

Осмотрев все кругом, они подали знак Ролану.

Тот подъехал к воротам, соскочил с коня и вошел в сторожку привратника. Мишель отвел лошадь на конюшню и отнес косулю на кухню; он принадлежал к тем благородным браконьерам, которые стреляют дичь из любви к охоте, ради удовольствия, а не ради наживы.

О коне и о косуле можно было не беспокоиться: Амели не интересовалась тем, что происходит на конюшне, и не замечала, что ей подают к столу.

Тем временем Жак разжег огонь в очаге.

Возвратившись, Мишель принес с собой остаток бараньей ноги и полдюжины яиц для омлета. Жак приготовил постель в соседней каморке.

Ролан обогрелся и поужинал, не проронив ни слова.

Отец и сын глядели на него с изумлением, не лишенным тревоги.

В округе уже разнесся слух о походе в Сейонский монастырь, и соседи поговаривали, будто всем руководил Ролан.

Ясно, что он возвратился недаром и предпримет какую-то операцию в том же роде.

Покончив с ужином, Ролан поднял голову и позвал Мишеля.

— А! Ты здесь? — сказал он.

— Я ждал ваших распоряжений, сударь.

— Вот мой приказ, слушай внимательно.

— Я весь внимание.

— Дело идет о жизни и смерти, более того, дело идет о моей чести.

— Приказывайте, господин Ролан. Ролан вынул часы.

— Теперь пять часов утра. Как только откроется постоялый двор «Доброе согласие», ты подойдешь к двери, будто случайно проходил мимо, и остановишься поболтать с тем, кто выйдет первым.

— Уж, верно, это будет Пьер.

— Пьер или кто другой, все равно. Ты расспросишь его о путешественнике, что приехал этой ночью на иноходце. Ты знаешь, что такое иноходец?

— Еще бы, черт подери! Это лошадь, которая идет как медведь: сперва выносит обе правые ноги, потом обе левые.

— Молодец… Ты постараешься также выведать, собирается ли гость уехать нынче утром или проведет на постоялом дворе целый день.

— Само собой разумеется, выведаю!

— Так вот, когда все разузнаешь, возвращайся сюда и доложи мне. Только помни: никому ни слова о том, что я здесь! Если спросят, скажи, что вчера пришло от меня письмо и что я нахожусь в Париже при первом консуле.

— Так все и скажу.

Мишель ушел. Поручив Жаку охрану сторожки, Ролан улегся и задремал.

Когда он проснулся, Мишель уже возвратился домой.

Он разузнал все, о чем просил его хозяин.

Всадник, прибывший ночью, собирался уехать вечером, а в регистрационной книге, которую в те годы каждый хозяин гостиницы обязан был аккуратно заполнять, стояла запись:

«Суббота, 30 плювиоза, десять часов вечера. Гражданин Валансоль, проездом из Лиона, направляется в Женеву».

Итак, алиби было заготовлено заранее: запись удостоверяла, что гражданин Валансоль прибыл в десять часов вечера; значит, если бы он напал на почтовую карету у Белого Дома в половине девятого, то к десяти часам никак не мог бы поспеть на постоялый двор «Доброе согласие».

Но более всего поразило Ролана, что тот, кого он так упорно преследовал ночью, чье местонахождение и имя наконец узнал, оказался не кем иным, как секундантом

Альфреда де Баржоля, которого Ролан убил на дуэли у Воклюзского источника. Этот же человек, по всей вероятности, играл роль привидения в Сейонском монастыре.

Значит, Соратники Иегу были не какие-нибудь заурядные грабители, а напротив, как о том шла молва, юноши из знатных семейств. В то время как на Западе бретонские дворяне, не щадя жизни, сражались за дело роялистов, здесь, на другом конце Франции, эти смельчаки, рискуя попасть на эшафот, совершали дерзкие налеты и посылали захваченные деньги мятежным войскам.

XLVI. ВНЕЗАПНАЯ ДОГАДКА

Мы видели, что, выслеживая врагов прошлой ночью, Ролан имел полную возможность арестовать одного или двоих из них. Он мог задержать также и г-на де Валансоля, который по его примеру вероятно, решил отдохнуть днем после бессонной ночи.

Ролану достаточно было передать записку жандармскому капитану или командиру бригады драгун, которые вместе с ним обыскивали Сейонский монастырь, ибо в этом деле была затронута их честь. Господина де Валансоля арестовали бы прямо в спальне; правда, обороняясь, он мог двумя выстрелами убить или ранить двух человек, но неминуемо был бы схвачен.

Однако арест г-на де Валансоля мог вызвать подозрения у остальных членов банды. Они тут же пересекли бы границу и оказались бы в безопасности.

Значит, лучше держаться прежнего плана, задуманного Роланом: то есть выжидать, идти по разным следам, которые должны сойтись в одном центре, напасть на них врасплох и в жестоком бою захватить всю банду разом.

Поэтому надлежало не арестовывать г-на де Валансоля, а по-прежнему гнаться за ним по пятам в его предполагаемом путешествии в Женеву, хотя, вероятно, он указал ложный маршрут.

Было решено, что этой ночью Ролан останется в сторожке, поскольку его могли узнать даже переодетым, а на охоту выйдут Мишель и Жак.

Надо полагать, что г-н де Валансоль отправится в путь только глубокой ночью.

Ролан расспросил слуг о том, как жила Амели после отъезда матери.

Она ни разу не отлучалась из замка Черных ключей.

Ее привычки остались прежними, прекратились только ежедневные прогулки с г-жой де Монтревель.

Амели вставала в семь или в восемь часов утра, до завтрака рисовала или занималась музыкой. После завтрака читала, иногда вышивала по канве, а в солнечную погоду спускалась к речке вместе с Шарлоттой. Иногда, закутавшись в меховую шубку, она просила Мишеля покатать ее на лодке по Ресузе то вверх по течению до Монтанья, то вниз до Сен-Жюста, но никогда ни с кем не встречалась. Вернувшись домой, она обедала, потом поднималась к себе наверх вместе с Шарлоттой и больше не показывалась. Поэтому, если по вечерам, после половины седьмого, Мишель и Жак отлучались из дома, это решительно никого не беспокоило.

В шесть часов вечера Мишель и Жак надели куртки и, захватив ружья и охотничьи сумки, отправились в путь.

Они получили от Ролана строгий приказ: идти за конем-иноходцем, пока не разведают, куда он везет хозяина, или пока не потеряют его след.

Мишель должен был сесть в засаду против постоялого двора «Доброе согласие», Жак — стать на страже у перекрестка при выезде из Бурка, откуда расходились три дороги: на Сент-Амур, Сен-Клод и Нантюа.

Последняя из них дальше ведет на Женеву.

Очевидно, г-н де Валансоль выберет одну из трех дорог, если только не вздумает возвращаться назад, что было маловероятно.

Отец зашагал в одну сторону, сын — в другую.

Мишель пошел в город по дороге на Пон-д'Эн, мимо церкви в Бру.

Жак переправился через Ресузу, поднялся правым берегом вверх по реке и стал в засаду шагов за сто от предместья Бурка, на пересечении трех дорог, ведущих в город.

Почти в ту же минуту как сын занял свой пост, отец добрался до своего наблюдательного пункта.

Как раз в это время, то есть около семи часов вечера, разрушив обычную тишину и покой замка Черных Ключей, перед оградой остановилась почтовая карета и слуга в ливрее дернул за железную цепочку колокольчика.

Отворять ворота было обязанностью Мишеля, но нам известно, где находился он в этот час.

Амели и Шарлотта, вероятно, полагались на него, потому что, хотя колокольчик прозвонил три раза, никто не вышел. Наконец на лестнице появилась горничная. Она робко спустилась во двор и окликнула Мишеля.

Мишель не отозвался.

Тогда Шарлотта решилась подойти к ограде. Несмотря на темноту, она сразу узнала слугу в ливрее.

— Ах, это вы, господин Джемс! — воскликнула она с облегчением.

Джемс был лакеем сэра Джона и пользовался его полным доверием.

— Оу, да! — отвечал слуга. — Это есть я, мадемуазель Шарлотта, или, точнее, это есть милорд.

В этот момент дверца кареты отворилась и послышался голос сэра Джона:

— Мадемуазель Шарлотта, будьте любезны передать вашей госпоже, что я прибыл из Парижа и прошу позволения явиться к ней с визитом, не сегодня, разумеется, а завтра, если она соблаговолит оказать мне эту милость. Спросите, в котором часу ей будет удобнее меня принять.

Шарлотта относилась к милорду с величайшим почтением и поспешила исполнить его просьбу.

Через пять минут она вернулась и передала милорду, что его примут завтра днем, от двенадцати до часу.

Ролан догадывался, зачем приехал лорд Тенли; для него эта свадьба была делом решенным, и он уже считал сэра Джона своим зятем.

Он поколебался с минуту, не открыться ли милорду и не посвятить ли его хотя бы отчасти в свои планы. Но тут же подумал, что такой человек, как лорд Тенли, ни за что не отпустит его одного в разведку. У сэра Джона свои счеты с Соратниками Иегу, он непременно захочет сопровождать Ролана, что бы тот ни затеял. А ведь здесь им предстоит опасная схватка, и с милордом может случиться несчастье.

Удача, которая неизменно сопутствовала Ролану, не распространялась на его друзей, как он сам убедился: сэра Джона, тяжело раненного, едва удалось спасти, а командир бригады егерей был убит наповал.

Поэтому Ролан сидел затаившись, пока сэр Джон не уехал.

Шарлотта нисколько не удивилась отсутствию Мишеля; очевидно, здесь привыкли к его постоянным отлучкам, и это не тревожило ни служанку, ни ее госпожу.

Впрочем, Ролану была понятна такая беспечность: не подозревая о сердечных муках сестры, он приписывал перемену в ее характере слабым нервам, хотя отлично знал, какой твердой и мужественной может быть Амели перед лицом настоящей опасности.

Этим, по его мнению, и объяснялось, почему девушки не боялись оставаться одни в уединенном замке, когда оба сторожа по ночам занимались браконьерством.

Мы-то с вами знаем, что Амели только радовалась, когда

Мишель с сыном уходили со двора: их отсутствие открывало путь Моргану, а именно это нужно было Амели.

Миновал вечер и большая часть ночи, а Ролан еще не получил никаких вестей. Он пытался заснуть, но не мог: поминутно ему чудилось, будто кто-то подходит к двери.

Сквозь ставни уже начал брезжить рассвет, когда дверь наконец отворилась.

Это вернулись Мишель и Жак.

Вот что с ними произошло.

Каждый из них вовремя занял свой пост: Мишель — у ворот постоялого двора, Жак — на перекрестке.

В двадцати шагах от постоялого двора Мишель встретил Пьера и с первых же его слов удостоверился, что г-н де Валансоль все еще здесь. Постоялец заявил, что ему предстоит долгий путь и, чтобы дать отдохнуть лошади, он уедет только поздно ночью.

Пьер не сомневался, что путешественник, как и говорил, направляется в Женеву.

Мишель предложил Пьеру выпить в кабачке по стаканчику; раз уж ему не удалось пострелять вечером, так он подождет до утра.

Пьер согласился. Теперь-то Мишель был уверен, что не упустит постояльца, ведь Пьер был конюхом, и без его ведома никто не мог выехать со двора.

Мальчик-посыльный обещал их предупредить и получил за это в подарок от Мишеля три пригоршни пороха, чтобы мастерить хлопушки.

В полночь путешественник еще не выходил. Приятели опорожнили четыре бутылки вина, но Мишель пил с оглядкой; из четырех бутылок он ухитрился целых три вылить в стакан Пьера, и тот, разумеется, не забывал его осушать.

В полночь Пьер вернулся на постоялый двор; но куда же было деваться Мишелю? Кабачок уже заперли, а до утренней охоты оставалось еще добрых четыре часа.

Пьер предложил Мишелю заночевать в конюшне, на соломе: там было тепло и мягко спать.

Мишель согласился.

Оба приятеля, взявшись под руки, вошли в ворота; Пьер еле держался на ногах, Мишель делал вид, что спотыкается.

В три часа утра слуга с постоялого двора позвал Пьера.

Постоялец надумал уезжать.

Мишель объявил, что пора выходить на охоту, и вскочил с соломенного ложа.

Собраться было недолго; пришлось только отряхнуть солому с куртки, с охотничьей сумки и с головы.

После этого Мишель распрощался со своим дружком и притаился в засаде на углу улицы.

Через четверть часа ворота распахнулись и со двора выехал всадник; его лошадь бежала иноходью.

Несомненно это был г-н де Валансоль.

Он поскакал по улицам прямо на дорогу к Женеве.

Мишель поспешил вслед ему с самым непринужденным видом, насвистывая охотничью песенку.

Однако Мишель не мог пуститься бегом, не обратив на себя внимания; это затрудняло его задачу, и, к великой досаде, он вскоре потерял из виду г-на де Валансоля.

Оставалась надежда на Жака (он поджидал всадника на перекрестке).

Но ведь Жак находился на посту уже больше шести часов в холодную зимнюю ночь, на морозе в пять или шесть градусов!

Хватит ли у Жака выдержки простоять так долго на снегу, приплясывая под деревьями, чтобы согреться?

Мишель бросился вдогонку путнику по улицам и переулкам, сокращая дорогу, но, как он ни спешил, всадник на коне мчался быстрее.

Наконец Мишель добежал до перекрестка. На дороге было пусто.

Снег так истоптали за вчерашний день, в воскресенье, что на грязной, покрытой слякотью мостовой ничего нельзя было различить.

Поэтому Мишель перестал искать следы копыт: это был напрасный труд, даром потерянное время.

Он решил разведать, что сталось с Жаком.

Зоркий глаз браконьера подсказал ему правильный путь.

Ясно, что Жак стоял на страже вот здесь, под придорожным деревом. Сколько времени? Трудно определить в точности, во всяком случае, довольно долго: снег был истоптан грубыми охотничьими башмаками.

Жак, видно, пытался согреться, расхаживая взад и вперед.

Потом он, должно быть, вспомнил, что на другой стороне дороги находится одна из землянок, где обычно прятались от дождя дорожные рабочие.

Он спустился в канаву, пересек дорогу; на обочинах виднелись следы, незаметные на грязной мостовой. Следы шли наискось от дороги, прямо к землянке.

Очевидно, здесь Жак и провел всю ночь.

Теперь надо выяснить, давно ли он вышел оттуда и почему.

Когда именно он вышел? Это было трудно установить, зато самый неопытный охотник сразу понял бы, почему он покинул землянку.

Он вышел, чтобы идти по следу г-на де Валансоля.

Те же отпечатки башмаков, что вели к лачуге, выходили оттуда и поворачивали в сторону Сейзериа. Стало быть, всадник и впрямь выехал на дорогу в Женеву; следы Жака явно подтверждали это.

Видно было, что Жак догонял его бегом по обочине, со стороны поля, прячась за деревьями.

Он прекратил погоню, остановившись напротив убогого придорожного трактира, одного из тех, где над воротами красуется надпись: «Здесь можно выпить и закусить, здесь найдет пристанище пеший и конный».

Очевидно, путешественник осадил коня у этого трактира, раз в двадцати шагах от него Жак тоже остановился, скрывшись за деревом.

Вероятно, вскоре после того как ворота затворились за всадником, Жак вышел из-за дерева, пересек дорогу и с оглядкой, крадучись, направился к трактиру, но не к дверям, а к окошку.

Осторожно ступая по следам сына, Мишель подошел к окну. Сквозь плохо пригнанные ставни, наверно, можно было заглянуть внутрь, когда там горел свет, но теперь в трактире было темно, и Мишель ничего не разобрал.

Надо думать, Жак подкрался к окошку, когда там было светло, и он что-то увидел.

Куда же он девался после этого?

Он обогнул дом, пробираясь вдоль стен; его следы были хорошо заметны на свежевыпавшем снегу.

Ради чего он обходил трактир, догадаться нетрудно. Жак, малый неглупый, видно, сообразил, что путешественнику, который выехал в три часа утра, якобы торопясь в Женеву, незачем делать остановку через четверть льё от города в таком скверном трактире.

Скорее всего, он куда-то скрылся через заднюю дверь.

Жак решил обойти вокруг дома, надеясь отыскать позади двора отпечатки конских копыт или хотя бы сапог всадника.

И в самом деле, из маленькой задней калитки, которая выходила в сторону леса, простиравшегося от Котре до Сейзериа, вели следы прямо к опушке леса.

Это были следы элегантных сапог для верховой езды.

На снегу виднелись оттиски шпор.

Жак, не задумываясь, бросился в погоню.

Его грубые башмаки отпечатались рядом с изящными сапогами, широкая крестьянская нога — рядом с узкой ступней горожанина.

Было уже пять часов утра, начинало светать, и Мишель решил не ходить дальше.

Раз его сын Жак взял след, можно не беспокоиться: молодой браконьер стоит старого. Мишель сделал большой крюк по полям, будто возвращался из леса Сейзериа, и зашел в трактир, чтобы там подождать сына.

Жак уж, верно, догадается, что отец ходил по его следу и остановился в этом уединенном кабачке.

Мишель постучался в ставни, и ему открыли; хозяин его знал, да и привык к ночным посещениям. Мишель велел подать бутылку вина, пожаловался на неудачную охоту и, прихлебывая из стакана, попросил позволения подождать сына, которому, может быть, больше повезло, чем ему.

Нечего и говорить, что хозяин охотно разрешил.

Мишель растворил ставни, чтобы глядеть на дорогу.

Через минуту раздался стук в окно.

Это был Жак.

Отец окликнул его.

Жаку повезло не больше, чем отцу: он вернулся ни с чем.

Бедняга весь закоченел.

В очаг подбросили вязанку дров, подали еще стакан.

Жак обогрелся и выпил вина.

Браконьерам надо было вернуться в замок Черных Ключей до рассвета, чтобы там не заметили их отсутствия. Мишель заплатил за дрова, за вино, и оба вышли из кабачка.

Ни тот ни другой в присутствии хозяина не обмолвились ни словом о том, что их волновало: никто не должен был заподозрить, что они выслеживали вовсе не дичь, а человека.

Но едва переступив порог, Мишель начал расспрашивать сына.

Жак рассказал, что, напав на след, он довольно далеко зашел в лес, как вдруг на развилке троп перед ним вырос какой-то мужчина с ружьем и спросил, что он делает здесь в такой ранний час. Жак отвечал, что выслеживает дичь.

— Тогда ступайте дальше, — заявил незнакомец, — вы же видите, здесь место занято.

Жак признал справедливость этого требования и покорно отошел на сто шагов.

Но когда он повернул налево, чтобы возвратиться на тропинку, откуда его оттеснили, ему столь же внезапно преградил дорогу второй вооруженный человек, обратившийся к нему с тем же вопросом.

Жак, не придумав ничего другого, ответил, как и в первый раз:

— Я выслеживаю дичь.

Тут незнакомец указал ему пальцем на опушку леса и произнес угрожающим тоном:

— Хотите послушать моего совета, дружок? Ступайте-ка вон туда: там вам будет лучше, чем здесь.

Жак подчинился или сделал вид, что подчиняется. Дойдя до указанного места, он прокрался вдоль оврага и, убедившись, что невозможно, по крайней мере сейчас, отыскать след г-на де Валансоля, пустился напрямик по полям. Выйдя на большую дорогу, он заглянул в трактир, где надеялся встретить своего отца и, действительно, застал его там.

Как мы уже знаем, они возвратились вдвоем в замок Черных Ключей, когда первые лучи солнца едва начали пробиваться сквозь ставни.

Все описанные нами происшествия они пересказали Ролану со множеством подробностей, которые мы опускаем. Выслушав их внимательно, молодой офицер пришел к убеждению, что два вооруженных человека, преградившие дорогу Жаку, вовсе не браконьеры, а Соратники Иегу.

Но где же может находиться их логово? В здешних местах нет ни заброшенного монастыря, ни развалин.

И друг Ролан хлопнул себя по лбу.

— Какой же я болван! — воскликнул он. — Почему я раньше об этом не подумал?

На его лице появилась торжествующая улыбка, и он обратился к двум охотникам, которые были в отчаянии, что не смогли сообщить хозяину никаких точных сведений.

— Ну, друзья мои, — сказал он им, — теперь я знаю все, что мне хотелось знать. Ложитесь и спите спокойно, вы это заслужили, черт подери!

И, подавая им пример, Ролан улегся и крепко заснул. Наконец-то он решил эту важную задачу, над которой бился так долго и безуспешно.

Его осенила догадка, что Соратники Иегу перебрались из Сейонского монастыря в пещеры Сейзериа, и он тут же вспомнил о подземном ходе, соединяющем эти пещеры с церковью в Бру.

XLVII. РАЗВЕДКА

В тот же день, между двенадцатью и часом, сэр Джон, воспользовавшись разрешением, полученным накануне, явился с визитом к мадемуазель де Монтревель.

Все произошло именно так, как того желал Морган. Сэр Джон был принят как друг дома, как жених, чье сватовство оказывало честь семейству.

Амели дала согласие исполнить желание брата и матери и волю первого консула, но сослалась на единственное препятствие — на состояние своего здоровья — и просила отложить свадьбу. Лорд Тенли подчинился; его мечта почти осуществилась, и он был вполне удовлетворен.

Вместе с тем он понимал, что слишком долго задерживаться в Бурке было бы неудобно, поскольку Амели (как мы знаем, под тем же предлогом нездоровья) осталась в замке одна, без матери и брата.

Итак, он попросил разрешения посетить Амели еще раз завтра, добавив, что в тот же вечер уедет из Бурка.

Сэр Джон сказал, что будет ждать свидания с ней до тех пор, пока она не приедет в Париж или пока г-жа де Монтревель не вернется в Бурк. Последнее казалось более вероятным: Амели уверяла, что для восстановления здоровья ей необходимы весеннее тепло и деревенский воздух.

Благодаря рыцарской деликатности сэра Джона желания Моргана и Амели исполнились: у них оставалось время для тайных свиданий.

Мишель узнал подробности этого визита от Шарлотты, а Ролан услышал их от Мишеля.

Ролан решил ничего не предпринимать до отъезда сэра Джона.

Однако ему все же хотелось проверить свою догадку.

С наступлением темноты он надел охотничий костюм, накинул сверху куртку Мишеля, прикрыл лицо широкополой шляпой, заложил пару пистолетов и охотничий нож за пояс и, крадучись, вышел на дорогу, ведущую из Черных Ключей в Бурк.

Остановившись у казармы, он спросил, где капитан.

Жандармский капитан находился у себя в комнате. Ролан поднялся к нему и назвал себя. Было еще только восемь часов, и, опасаясь, что его увидят в окно, он погасил лампу.

Собеседники остались в темноте.

Капитан уже слышал, что произошло три дня тому назад на дороге в Лион, и, зная, что Ролан остался жив, ожидал его посещения.

К немалому удивлению капитана, Ролан попросил у него только две вещи: ключ от церкви в Бру и ломик. Передав Ролану оба предмета, капитан вызвался сопровождать его, но тот отказался: Ролан помнил, что кто-то выдал его перед стычкой у Белого Дома, и опасался потерпеть неудачу вторично.

Поэтому он попросил капитана никому не говорить ни слова и ждать его возвращения, даже если он задержится на час или два.

Капитан обещал.

С ключом в правой руке, с ломиком в левой Ролан тихонько обогнул церковь, отпер боковую дверь, запер ее за собой и очутился перед складом фуража.

Он прислушался: в церкви стояла мертвая тишина.

Он осмотрелся, сунул ключ в карман и, припомнив свои детские годы, проворно взобрался на гору сена высотой не менее пятнадцати футов, с широкой площадкой наверху; затем, будто с крепостного вала, он скатился вниз по откосу на пол, вымощенный надгробными плитами.

Клирос, огражденный справа и слева высокими стенками, а с третьей стороны — амвоном, был пуст.

Дверь в перегородке была отворена, и Ролан без труда проник на клирос.

Прямо перед ним возвышалась гробница Филибера Красивого.

В головах саркофага лежала большая квадратная плита; под ней начинался спуск в подземную усыпальницу.

Ролану был знаком этот тайный ход; он подошел к плите и встал на колени, отыскивая на ощупь щель между камнями.

Найдя ее, он просунул ломик в выемку и поднял плиту.

Придерживая одной рукой тяжелую плиту, он осторожно спустился в склеп.

Потом медленно положил плиту на место.

Могло показаться, будто ночной посетитель добровольно покидает мир живых и нисходит в царство мертвых.

Тому, кто мог бы наблюдать его при свете и в темноте, на земле и под землей, показалось бы странным невозмутимое спокойствие этого человека, который бродил среди мертвецов, чтобы разыскать следы живых, и, невзирая на мрак, одиночество, зловещую тишину, даже не вздрагивал, натыкаясь на мраморные гробницы.

Он пробирался ощупью среди могил, пока не нашел железную решетку, преграждавшую вход в подземный коридор.

Ролан проверил замок: дверь была заперта только на щеколду.

Он всунул конец ломика между щеколдой и дужкой и тихонько нажал.

Решетка растворилась.

Прикрыв дверь, но не запирая ее, чтобы иметь возможность вернуться обратно, Ролан спрятал ломик в уголок за дверью.

Напрягая слух, широко раскрыв глаза, сосредоточив все силы, чтобы хоть что-то расслышать и разглядеть во тьме, Ролан двинулся дальше; он с трудом дышал в спертом воздухе, сжимая заряженный пистолет в одной руке и опираясь другою о стену подземного коридора.

Так он шел около четверти часа.

Ощутив на плечах и на руках ледяные капли, сочившиеся со сводов подземелья, он понял, что проходит под руслом Ресузы.

Но вот Ролан наткнулся на дверь, которая вела из подземного перехода в каменоломню. Отворив ее, молодой человек на минуту остановился. Воздух стал свежее, кроме того, ему послышались вдалеке какие-то звуки, а на каменных столбах, подпиравших своды, мерцали отблески блуждающих огней.

Судя по неподвижности ночного путника, могло показаться, что он колеблется, но если бы кто-нибудь разглядел его лицо, то увидел бы, что оно озарилось надеждой.

Ролан снова пустился в путь, торопясь туда, где он видел свет, туда, где ему слышался шум.

Чем ближе он подходил к тому месту, тем шум становился все явственнее, а свет разгорался все ярче.

Было очевидно, что в каменоломне скрывались люди; но кто они? Ролан решил узнать это во что бы то ни стало.

Он находился уже в десяти шагах от гранитного зала, расположенного на перекрестке штолен, который нам знаком по нашему первому посещению пещеры Сейзериа. Прижавшись к стене, Ролан бесшумно крался вперед; казалось, будто в темноте скользит оживший барельеф.

Наконец, дойдя до поворота, он осторожно высунул голову из-за угла и увидел, что перед ним лагерь Соратников Иегу.

Их было там человек двенадцать или пятнадцать, и они сидели за ужином. Роланом овладело безумное желание броситься в толпу врагов, напасть на них и биться до последней капли крови.

Но он подавил в себе этот безрассудный порыв, тихонько отступил назад и, никем не замеченный, ни в ком не вызвав подозрений, довольный и радостный, с горящими глазами, повернул обратно той же дорогой.

Итак, теперь все объяснилось: отчего опустел Сейонский монастырь, куда исчез г-н де Валансоль, почему мнимые браконьеры охраняли вход в пещеру Сейзериа.

На этот раз он сумеет им отомстить, и месть будет жестокой, месть будет беспощадной.

Ролан подозревал, что разбойники всякий раз щадили его — ну так и он прикажет не трогать их до времени. Разница лишь в том, что они хотели сохранить ему жизнь, а он собрался предать их смерти.

Пройдя около половины пути, Ролан услышал позади какой-то смутный шум; он обернулся, и ему показалось, что вдали брезжит огонек.

Он ускорил шаг. Выйдя из двери, он больше не опасался сбиться с дороги: здесь была уже не каменоломня со множеством извилистых переходов, а узкий, прямой, сводчатый коридор, ведущий прямо к решетке склепа.

Через десять минут Ролан снова прошел под руслом руки, а минуту или две спустя, вытянув руку, дотронулся до железной решетки.

Он вынул ломик из угла, где тот был спрятан, вошел в склеп, бесшумно замкнул за собою дверь и, пройдя между гробницами, ощупью отыскал лестницу; взобравшись по ступенькам, он уперся головой в каменную плиту, отодвинул ее и поднялся в мир живых.

Здесь было еще довольно светло.

Ролан вышел из клироса, притворил дверь амвона, чтобы все оставалось в прежнем положении, взобрался на сено, пересек площадку и скатился вниз с противоположной стороны.

Вынув ключ из кармана, он отпер церковную дверь и очутился на улице. Жандармский капитан поджидал его; они переговорили между собой, вышли вдвоем из казармы и направились в Бурк обходным путем, чтобы не быть замеченными, затем прошли через ворота рыночной площади, затем — по улице Революции, улице Свободы и по Испанской улице, переименованной в улицу Симонно. Потом Ролан спрятался за углом улицы Греф и стал ждать.

Жандармский капитан отправился дальше один.

Он свернул на улицу Урсулинок, уже семь лет носившую название Казарменной. Там квартировал командир бригады драгун; тот уже собирался ложиться в постель, когда капитан появился у него в спальне. Они обменялись несколькими словами, после чего командир драгун поспешно оделся и последовал за гостем.

Лишь только командир бригады и жандармский капитан вышли на площадь, от стены отделилась какая-то тень и приблизилась к ним.

То был Ролан.

Трое мужчин совещались около десяти минут. Ролан давал распоряжения, остальные слушали и одобрительно кивали.

Затем они разошлись.

Командир драгун вернулся к себе, Ролан с жандармским капитаном отправились дальше по улице Звезды, спустились по лестнице Якобинцев на улицу Нового Бурка и кружным путем вышли на дорогу в Пон-д'Эн.

Ролан довел жандармского капитана до казармы, оставил его там и продолжал свой путь.

Через двадцать минут он дошел до ворот парка, но не стал звонить, опасаясь разбудить Амели, а постучал в ставню к Мишелю. Тот распахнул окно, и Ролан одним прыжком вскочил в сторожку; его охватило лихорадочное нетерпение, как всякий раз, когда ему угрожала действительная или кажущаяся опасность.

Но если бы он и позвонил в ворота, то не разбудил бы Амели, потому что Амели и не думала спать.

Шарлотта тоже вернулась из Бурка: она бегала туда якобы навестить отца, а на самом деле — передать письмо Моргану. Разыскав Моргана, она принесла своей госпоже ответ.

Амели читала его послание; вот что там было написано:

«Любовь моя!

Да, у тебя все идет хорошо, ибо ты ангел. Но мои дела из рук вон плохи, потому что я демон.

Мне непременно нужно тебя увидеть, обнять тебя, крепко прижать к сердцу. Сам не знаю почему, меня гнетет какое-то мрачное предчувствие, смертельная грусть.

Пошли завтра Шарлотту проверить, уехал ли сэр Джон; когда ты в этом убедишься, подай мне условный сигнал.

Не тревожься, не говори мне, что выпал снег и мои следы могут заметить. На этот раз не я приду к тебе, а ты ко мне, понимаешь ? Ты же можешь гулять по парку, на твои следы никто не обратит внимания.

Закутайся в самую теплую шаль, надень меховую шубку и приходи!Мы проведем часок в лодке у причала, под ивами. Мы поменяемся ролями: обычно ты делишься со мной своими опасениями, а я поверяю тебе свои мечты и надежды; завтра, моя обожаемая Амели, ты поделишься со мной своими надеждами, а я поведаю тебе свои сомнения и тревоги.

Прошу тебя, как только ты подашь условный знак, немедленно спускайся к реке. Я буду ждать сигнала в Монтанья, а для влюбленного от Монтанья до Ресузы не более пяти минут ходу.

До свидания, моя бедная Амели!Не повстречай ты меня, ты была бы счастливейшая девушка на свете.

Злой рок поставил меня на твоем пути, а со мной, я опасаюсь, тебя ждут одни мучения!

Твой Шарль.

До завтра, не правда ли? Если только не возникнет никаких препятствий».

XLVIII. ПРЕДЧУВСТВИЯ МОРГАНА СБЫВАЮТСЯ

Обычно самыми тихими и безмятежными бывают часы, предшествующие страшной грозе.

Стоял на редкость ясный, безоблачный день, один из тех чудесных февральских дней, когда, несмотря на то что воздух еще морозный, а землю покрывает белоснежная пелена, солнце будто улыбается людям, предвещая наступление весны.

После полудня в замок явился сэр Джон, чтобы нанести Амели прощальный визит. Он получил ее согласие на брак — в этом, по крайней мере, была уверенность. Ее обещания было ему достаточно. Амели осуществила самые пламенные его надежды, согласившись стать его женой, хотя, не считаясь с его нетерпением, и отложила свадьбу на неопределенное время.

В остальном он полагался на покровительство первого консула и на дружбу Ролана.

Теперь сэр Джон возвращался в Париж, чтобы оказывать внимание г-же де Монтревель, не осмеливаясь остаться здесь и ухаживать за Амели.

Через четверть часа после его отъезда из замка Черных Ключей Шарлотта тоже отправилась в Бурк.

Вернувшись к четырем часам, она заверила Амели, что видела своими глазами, как сэр Джон сел в карету у ворот гостиницы «Франция» и уехал по дороге на Макон.

Это успокоило Амели, и она вздохнула с облегчением.

Амели старалась внушить Моргану уверенность в будущем, которую отнюдь не испытывала сама; с тех пор как она услышала от Шарлотты о приезде Ролана в Бурк, ее, как и Моргана, мучило предчувствие, что близится ужасная развязка. Ей было известно во всех подробностях, что произошло в Сейонском монастыре. Она видела, какая беспощадная борьба завязалась между ее братом и возлюбленным, и, хотя не опасалась за Ролана, зная о наказе вождя Соратников Иегу, но дрожала за жизнь Моргана.

Вдобавок она услышала о нападении на почтовую карету из Шамбери, о гибели командира бригады егерей из Макона и о том, что брат ее жив, но куда-то скрылся.

Ни одного письма от него за это время она не получила.

Хорошо зная Ролана, девушка понимала, что его исчезновение и полное отсутствие вестей означает нечто более опасное, чем открытая война.

Что касается Моргана, то Амели не видела его после описанной нами сцены, когда она дала слово во что бы то ни стало доставить ему оружие, если его приговорят к смерти. Поэтому она с не меньшим нетерпением, чем Морган, ждала свидания, о котором он просил.

Как только ей показалось, что Мишель с сыном легли спать, она зажгла по свече у каждого из четырех окон, подавая условный сигнал Моргану.

Потом, по совету возлюбленного, она закуталась в кашемировую шаль, которую ее брат снял с головы убитого им турецкого бея в сражении у пирамид, и надела сверху меховую накидку. Приказав Шарлотте известить ее в случае опасности, но в надежде, что ничего не произойдет, Амели отворила ворота парка и поспешила к реке.

Днем она два или три раза нарочно ходила к Ресузе, чтобы перед ночной прогулкой оставить следы своих ног.

Взволнованная, но полная решимости, девушка сбежала по откосу, спускавшемуся к воде. Достигнув берега, она огляделась по сторонам и увидела лодку у причала под ивами.

Там ее ждал человек. Это был Морган.

Двумя взмахами весел он пригнал лодку к пологому склону; Амели устремилась к нему, и он заключил ее в объятия.

Девушка сразу заметила сияние счастья, озарявшее лицо ее возлюбленного.

— О! — воскликнула она. — Ты хочешь сообщить мне какую-то радостную весть?

— Почему ты так думаешь, милый друг? — спросил Морган с ласковой улыбкой.

— На твоем лице, мой любимый Шарль, все написано: ты не только счастлив меня видеть, но хочешь чем-то меня порадовать.

— Ты права! — отвечал Морган, привязав лодку цепью к стволу ивы и оставив весла в уключинах.

Нежно обнимая девушку, он продолжал:

— Ты права, Амели, предчувствия обманули меня. О, до чего же мы, люди, слабы и слепы! Человек теряет надежду и приходит в отчаяние в ту минуту, когда счастье уже на пороге.

— О, говори, говори, что же случилось? — торопила его Амели.

— Ты помнишь, моя любимая, что ты мне ответила при нашем последнем свидании, когда я предлагал тебе бежать со мной?

— О да! Я помню, Шарль! Я ответила, что принадлежу тебе, а если у меня будут сомнения, я их преодолею.

— А я сказал, что у меня есть обязательства, из-за которых я не могу бежать, что я неразрывно связан со своими соратниками, что есть человек, которому мы преданы и кому должны повиноваться беспрекословно. Этот человек — будущий король Франции, Людовик Восемнадцатый.

— Да, ты это говорил.

— Так вот, теперь мы свободны, Амели: нам позволил отказаться от клятвы не только король Франции Людовик Восемнадцатый, но и наш генерал Жорж Кадудаль.

— О друг мой, ты станешь свободным человеком, ты займешь высокое положение.

— Я стану бедным изгнанником, Амели! Нам нечего надеяться на амнистию, которую получили вандейцы и бретонцы.

— Отчего же?

— Мы ведь не солдаты, дорогое дитя, мы даже не мятежники — мы Соратники Иегу!

У Амели вырвался тяжелый вздох.

— Мы разбойники, бандиты, грабители мальпостов, — продолжал Морган, умышленно делая ударение на этих словах.

— Молчи! — прошептала Амели, закрывая ему рот рукой. — Молчи, не будем говорить об этом. Объясни лучше, почему ваш король освободил вас от клятвы, почему ваш генерал отпустил вас.

— Первый консул пожелал встретиться с Кадудалем. Сначала он послал к нему твоего брата для переговоров; Кадудаль отказался пойти на соглашение. Но вскоре Кадудаль, как и мы, получил от Людовика Восемнадцатого повеление прекратить военные действия. Тут же пришло новое послание первого консула: то было охранное свидетельство вандейскому генералу, приглашение как от равного к равному посетить Париж. Кадудаль согласился и сейчас, вероятно, находится на пути в Париж. Значит, теперь можно ждать если не мира, то хотя бы перемирия.

— О Шарль, какое счастье!

— Не радуйся слишком, любовь моя.

— Отчего же?

— Знаешь, чем вызван приказ прекратить враждебные действия?

— Нет.

— Дело в том, что господин Фуше — хитрая бестия; видя, что ему с нами не справиться, он решил нас обесчестить. Он навербовал шайки мнимых Соратников Иегу и послал их в Мен и Анжу. Они не только отбирают казенные деньги, но обкрадывают и грабят пассажиров, врываются по ночам в дома и на фермы, истязают хозяев, ставят их на раскаленные угли, допытываясь, где у них спрятаны деньги. И вот эти мерзавцы, гнусные бандиты, живодеры действуют от нашего имени и якобы сражаются за те же идеи. Выходит, что полиция господина Фуше не только поставила нас вне закона, но и покрыла нас позором.

— О Боже!

— Вот что я хотел тебе сказать, дорогая Амели, прежде чем снова предложить тебе бежать со мной. Во Франции и за границей, даже при дворе государя, которому мы служили, рискуя жизнью, нас будут считать, да уже и теперь считают, негодяями, достойными эшафота.

— Пусть так… но для меня, мой любимый Шарль, ты мужественный, доблестный герой, убежденный сторонник короля, за которого продолжал сражаться, когда все сложили оружие! Для меня ты честный барон де Сент-Эрмин, или, если тебе больше нравится, благородный, храбрый, непобедимый Морган!

— Вот все, что я хотел знать, моя любимая! Стало быть, невзирая на гнусные слухи, которыми пытаются запятнать нашу честь, ты не колеблешься, ты согласна не только отдаться мне — ты уже отдалась, — но и стать моей женой?

— О чем ты говоришь? Я не колеблюсь ни единой минуты, ни единой секунды! Для меня это величайшая радость, счастье всей моей жизни! Я твоя жена перед Богом; Господь увенчает самые пламенные мои желания, когда я стану твоей женой перед людьми.

Морган упал к ее ногам.

— Амели! — воскликнул он. — Молю тебя на коленях, простирая руки, молю тебя от всего сердца, ответь мне: Амели, хочешь бежать со мной? Амели, ты готова покинуть Францию? Амели, ты согласна быть моей женой?

Амели выпрямилась, сжимая руками пылающий лоб, словно кровь бросилась ей в голову.

Морган схватил ее за руки, глядя на нее с тревогой.

— Ты колеблешься? — спросил он глухим, дрожащим голосом, чуть не задыхаясь.

— Нет, ни одной минуты! — порывисто воскликнула Амели. — Я была и буду твоей всегда, во всем и повсюду! Просто эта весть потрясла меня, ведь это так неожиданно!

— Подумай хорошенько, Амели: ведь я предлагаю тебе оставить родину, семью, все самое дорогое, самое священное. Последовав за мной, ты покинешь дом, где родилась, мать, родившую и вскормившую тебя, любимого брата, и он, узнав, что ты стала женой разбойника, вероятно, возненавидит и непременно будет презирать тебя.

При этих словах Морган со страхом вглядывался в глаза Амели.

Ее лицо постепенно прояснилось, озаряясь нежной улыбкой, и, словно спускаясь с неба на землю, она склонилась к Моргану, все еще стоявшему на коленях.

— О Шарль! — промолвила девушка голосом нежным, как журчание чистой и светлой реки, струившейся у ее ног. — Какое это могучее чувство — любовь, ниспосланная нам Богом! Несмотря на то что ты принес ужасные вести, я говорю тебе без боязни, без колебаний, почти без сожалений: Шарль, я следую за тобой! Шарль, я твоя! Шарль, когда мы едем?

— Амели, в нашем положении нельзя раздумывать и откладывать. Если мы едем, если ты бежишь со мной, то сию минуту: завтра мы должны быть по ту сторону границы.

— А как нам удастся бежать?

— В Монтанья стоят два оседланных коня — для тебя и для меня. У меня есть аккредитивы в двести тысяч франков на Лондон и Вену. Мы поедем туда, куда ты захочешь.

— Я буду жить там, Шарль, где будешь ты; не все ли мне равно, в какой стране, не все ли равно, в каком городе!

— Тогда едем!

— Я прошу пять минут на сборы, Шарль. Это не слишком долго?

— Куда ты идешь?

— Мне нужно проститься с любимым домом, достать твои дорогие письма, взять с собой четки слоновой кости от первого причастия, кое-какие вещицы, любимые, священные, памятные с детства. Это все, что мне останется на чужбине от матери, от семьи, от Франции; я соберу все это и сейчас же вернусь.

— Амели!

— Что?

— Я не хотел бы расставаться с тобой: мне чудится, что теперь, когда мы вместе, покинуть тебя на миг — значит потерять навсегда! Амели, можно мне пойти с тобой?

— Пойдем! Что мне за дело теперь, если увидят твои следы! Завтра утром мы будем уже далеко. Пойдем!

Молодой человек выпрыгнул из лодки и подал руку Амели. Он крепко обнял ее, и оба направились к замку. Взойдя на крыльцо, Шарль остановился.

— Иди одна, — сказал он, — нельзя нарушать тишину священных минут прощания. Хотя я все понимаю, но мог бы тебя стеснить. Я жду тебя здесь и стою на страже. Теперь, когда ты рядом, я уверен, что ничто нас не разлучит. Иди, моя Амели, и возвращайся поскорее.

Вместо ответа Амели протянула ему губы для поцелуя; потом она быстро поднялась по лестнице, вошла в свою комнату, взяла резную деревянную шкатулку, окованную железом, где хранились ее сокровища — письма Шарля от первого до последнего, сняла висевшие над каминной доской белые четки слоновой кости и привязала к поясу часы — подарок отца. После этого она прошла в спальню матери и, нагнувшись к изголовью, поцеловала подушку, на которой еще недавно спала г-жа де Монтревель, преклонила колени перед распятием в ногах кровати, начала было благодарственную молитву, но, не посмев ее закончить, стала читать другую… и вдруг остановилась. Ей послышалось, что Шарль зовет ее.

Она замерла и во второй раз уловила свое имя, произнесенное таким странным, отчаянным голосом, что сердце у нее сжалось.

Амели вздрогнула, поднялась с колен и поспешно спустилась вниз.

Шарль стоял на том же месте, на крыльце; нагнувшись вперед, насторожившись, он с тревогой прислушивался к неясному шуму вдалеке.

— Что случилось? — спросила Амели, схватив его за руку.

— Слушай, слушай! — прошептал он.

Амели вся обратилась в слух. Ей послышались какой-то грохот, ружейная пальба.

Выстрелы доносились со стороны Сейзериа.

— О! — воскликнул Морган. — Как я был прав, что не верил своему счастью до последней минуты! На моих друзей напали. Прощай, Амели, прощай!

— Почему прощай? — вскрикнула Амели, побледнев. — Ты меня покидаешь? Грохот перестрелки все нарастал.

— Разве ты не слышишь? Они вступили в бой, а меня с ними нет, они сражаются без меня!

Амели, дочь и сестра солдата, все поняла и не стала противиться.

— Ступай! — сказала она, бессильно уронив руки. — Ты был прав: мы погибли.

Молодой человек с горестным воплем прижал Амели к груди, чуть не задушив ее в объятиях, потом спрыгнул с крыльца и помчался в сторону, откуда доносились выстрелы, с быстротой оленя, за которым гонятся охотники.

— Иду, друзья! — крикнул он. — Я с вами!

И он исчез как тень среди густых деревьев парка.

Амели упала на колени, простирая к нему руки, не имея сил позвать его; если она его и звала, то таким слабым голосом, что Морган не услышал ее и не замедлил свой бег, чтобы ей ответить.

XLIX. МЕСТЬ РОЛАНА

Читатель догадывается, что произошло.

Ролан, не теряя времени даром, провел совещание с жандармским капитаном и командиром драгун.

Эти двое, со своей стороны, тоже горели желанием отомстить разбойникам. Ролан открыл жандармскому капитану тайну подземного хода, соединяющего церковь в Бру с пещерой Сейзериа.

В девять часов вечера восемнадцать жандармов под командой капитана должны были войти в церковь, спуститься в склеп герцогов Савойских и преградить штыками ход из каменоломни в подземный коридор.

Ролан с двадцатью драгунами взял на себя задачу оцепить лес, прочесать его, обложить неприятеля полукругом и, нажимая с флангов, оттеснить к пещере Сейзериа.

В девять часов вечера операцию надо было начать отсюда при одновременном наступлении отряда жандармов с противоположной стороны.

Мы уже знаем из разговора Амели и Моргана, какие планы строили в эти часы Соратники Иегу.

Новости, полученные в одно и то же время из Митавы и Бретани, вызвали у всех бурную радость. Каждый чувствовал себя свободным от обязательств, все понимали, что вели безнадежную борьбу, и радовались своему избавлению.

Друзья собрались вместе в пещере Сейзериа словно на праздник. В полночь им всем предстояло расстаться, и каждый, сообразно своим возможностям, собирался пересечь границу и выехать за пределы Франции.

Мы видели, чем был занят их предводитель в эти последние минуты.

Его товарищи, не связанные, в отличие от него, никакими сердечными узами, ярко осветили подземный зал на перекрестке штолен и устроили прощальный пир перед разлукой, ведь если теперь, после замирения Вандеи и Бретани, после разгрома войск Конде, они уедут из Франции, когда еще им доведется встретить друг друга в чужих краях? Один Бог знает!

Внезапно до них донесся звук ружейного выстрела.

Точно от удара электрическим током все вскочили на ноги.

Раздался второй выстрел.

Потом издалека, из глубин каменоломни, трепеща словно крылья ночной птицы, долетел зловещий возглас:

— К оружию!

Соратники Иегу, привыкшие к превратностям жизни разбойников, даже во время минутного отдыха оставались настороже.

Они всегда держали под рукой кинжалы, пистолеты и карабины.

Услышав крик, которым, наверное, их предупреждал дозорный, все схватились за оружие и замерли, прислушиваясь, задыхаясь от волнения.

В наступившей тишине послышались шаги, кто-то бежал по подземным переходам, торопясь изо всех сил, спотыкаясь в темноте.

Наконец из-за поворота при свете факелов и свечей появился дозорный.

— К оружию! — крикнул он. — На нас напали!

Это он дважды стрелял из охотничьего ружья. Когда он прибежал, ружье еще дымилось у него в руках.

— Где Морган? — воскликнули разом двадцать голосов.

— Его нет, — ответил Монбар, — поэтому я принимаю командование! Погасите свет и отходите к церкви; вступать в бой нет смысла, только даром прольется кровь.

Приказ был исполнен с необычайной быстротой: каждый понимал, какая опасность им угрожает.

Все толпой устремились вперед по темным переходам.

Монбар, которому все изгибы подземелья были известны не хуже, чем Моргану, вызвался быть провожатым и углубился в штольни каменоломни, ведя за собою товарищей.

Вдруг впереди, на расстоянии пятидесяти шагов, он услышал слова команды, произнесенные вполголоса, потом щелкнули взведенные курки нескольких ружей.

Монбар предостерегающе поднял руку и шепотом отдал приказ:

— Стойте!

В ту же минуту кто-то громко скомандовал:

— Огонь!

В подземелье вспыхнуло пламя и загремели оглушительные выстрелы.

Враги дали залп из десяти карабинов.

При вспышке света Монбар и его товарищи успели разглядеть на противниках жандармскую форму.

— Огонь! — скомандовал Монбар.

В ответ грянуло семь или восемь выстрелов. Темные своды подземелья озарились вновь.

Два Соратника Иегу лежали на земле: один был убит наповал, другой смертельно ранен.

— Отступление отрезано! — крикнул Монбар. — Поворот кругом, друзья! Единственная надежда — прорваться к выходу в лес!

Его товарищи взяли налево кругом, как солдаты на маневрах. Оказавшись снова впереди, Монбар повел их обратным путем.

В этот миг жандармы дали второй залп.

Ответных выстрелов не последовало: те, кто уже стрелял, еще не перезарядили ружья, остальные берегли заряды для решающей схватки, которая должна была произойти при выходе из пещеры.

Только слабые стоны раненых доказывали, что жандармы не промахнулись. Через пять минут Монбар остановился. Они уже достигли подземного зала на перекрестке.

— У всех ли заряжены ружья и пистолеты? — спросил он.

— У всех, — откликнулись его спутники.

— Вы помните наше условие? Как мы должны отвечать, если кто-нибудь из нас попадет в руки правосудия? Мы входим в состав отрядов господина де Тейсонне. Мы прибыли сюда, чтобы вербовать сторонников для роялистов. Мы понятия не имеем ни о каких нападениях на мальпосты и дилижансы.

— Помним! Это решено! — отвечали ему хором.

— И в том и в другом случае нам грозит смерть, вам это известно. Но это смерть солдата, а не преступника, нас ждет расстрел, а не гильотина.

— А что такое расстрел, мы хорошо знаем, — послышался чей-то насмешливый голос. — Да здравствует расстрел!

— Вперед, друзья! — воскликнул Монбар. — И продадим нашу жизнь за ту цену, какую она стоит, то есть как можно дороже.

— Вперед! — подхватили его товарищи.

И маленький отряд во главе с Монбаром пустился в путь так быстро, насколько это было возможно в беспросветной тьме.

Чем дальше они шли, тем явственнее ощущал Монбар запах дыма, который сильно тревожил его.

Вдобавок на поверхности стен и на углах столбов то и дело вспыхивали отблески пламени, наводящие на мысль, что у выхода из пещеры творится что-то странное.

— Мне кажется, что эти мерзавцы задумали нас выкурить отсюда, — заявил Монбар.

— Боюсь, что так, — отозвался Адлер.

— Они воображают, что имеют дело с лисицами.

— О! — произнес тот же насмешливый голос. — Стоит нам показать когти, и они убедятся, что мы не лисицы, а львы!

Дым становился все гуще, багровые отсветы — все ярче.

Отряд подошел к последнему повороту.

Шагах в пятидесяти от выхода из пещеры была зажжена груда хвороста, не для того чтобы выкурить Соратников Иегу, а чтобы осветить подземелье.

При свете пылающего костра сверкало оружие драгунов.

Перед ними, шагов на десять впереди, опираясь на карабин, стоял офицер с непокрытой головой, как бы нарочно вызывая огонь на себя.

То был Ролан.

Его легко было узнать: он далеко отбросил шляпу, и отблески пламени играли на его лице.

Но именно то, что должно было его погубить, спасло ему жизнь. Узнав его, Монбар отступил на шаг назад.

— Это Ролан де Монтревель, — тихо сказал он. — Помните о наказе Моргана!

— Хорошо! — глухо отозвались Соратники Иегу.

— А теперь, — крикнул Монбар, — умрем в бою!

И он первым ринулся на площадку, освещенную пламенем костра, и выстрелил из двуствольного ружья в драгунов, ответивших дружным залпом.

Невозможно описать, что произошло дальше. Пещеру заволокло густым дымом, в котором вспыхивали молнии выстрелов; оба отряда бросились вперед и схватились врукопашную; в ход пошли пистолеты и кинжалы. Вскоре на шум битвы подоспели жандармы, но они не решались стрелять, настолько все смешалось в общей свалке — и друзья и враги.

Казалось, будто множество дьяволов слетелось на это адское побоище.

В багровой дымной мгле сталкивались смутные тени, валились с ног, поднимались и снова падали; слышался то яростный вопль, то предсмертный стон — последний вздох умирающего.

Оставшийся в живых бросался на очередного противника, вступая в новый поединок.

Страшная бойня продолжалась четверть часа, быть может, двадцать минут.

Когда бой прекратился, в пещере Сейзериа лежало двадцать два трупа. Тринадцать убитых — из команды драгун и жандармов, девять — из отряда Соратников Иегу.

Из последних лишь пятеро остались в живых. Побежденные в неравном бою, израненные, они были взяты в плен живыми.

Их окружили со всех сторон двадцать пять вооруженных драгунов и жандармов.

У жандармского капитана была сломана левая рука, у командира драгун — прострелено бедро.

Один только Ролан, залитый кровью, но не своей, а чужой, не получил ни единой царапины.

Двое пленных были так тяжело ранены, что не держались на ногах; их пришлось нести на носилках.

Жандармы зажгли припасенные заранее факелы и повели арестованных в город.

В ту минуту, когда процессия вышла из леса на большую дорогу, послышался громкий конский топот.

Кто-то мчался галопом им вдогонку.

— Ступайте вперед! — приказал Ролан. — Я останусь и узнаю, в чем дело. Появился всадник, который, как мы сказали, скакал во весь опор.

— Стой! Кто такой? — крикнул Ролан, когда всадник был уже в двадцати шагах.

И прицелился из карабина.

— Еще один пленник, господин де Монтревель! — отвечал незнакомец. — Я опоздал к сражению, но успею взойти, по крайней мере, вместе с ними на эшафот. Где мои друзья?

— Вон они, сударь, — ответил Ролан, который узнал молодого человека если не по внешности, то по голосу: этот голос он слышал уже третий раз.

И он указал рукой на группу пленников в центре вооруженного отряда, который вел их из Сейзериа к Бурку.

— Мне приятно видеть, что с вами не случилось ничего дурного, господин де Монтревель, — сказал незнакомец любезным тоном. — Уверяю вас, для меня это большая радость!

И, дав шпоры коню, он быстро нагнал драгунов и жандармов.

— Извините, господа, — обратился он к ним, соскочив на землю, — но я прошу разрешения занять место рядом с тремя моими друзьями: графом де Жайа, виконтом де Ва-лансолем и маркизом де Рибье.

Трое арестованных с радостным возгласом раскрыли объятия своему другу. Оба раненых, приподнявшись на носилках, тихо проговорили:

— Браво, Сент-Эрмин… молодец!

— Помилуй Бог! — воскликнул Ролан. — Кажется, этим разбойникам досталась самая благородная роль, и они сыграют ее до конца!

L. КАДУДАЛЬ ВО ДВОРЦЕ ТЮИЛЬРИ

Через двое суток после того дня, или, вернее, той ночи, когда произошли только что описанные нами события, два человека расхаживали рядом по большому залу Тюильрий-ского дворца, выходившему окнами в сад. Они оживленно беседовали; оба сопровождали свою речь резкими, выразительными жестами.

Эти два человека были: первый консул Бонапарт и Жорж Кадудаль.

Жорж Кадудаль, с тревогой размышлявший о бедствиях, какие сулило Бретани дальнейшее сопротивление, только что подписал мирный договор с Брюном.

Именно после этого соглашения он освободил от клятвы Соратников Иегу.

К несчастью, его прощальное послание, как мы знаем, запоздало на целые сутки.

Ведя переговоры с Брюном, Жорж Кадудаль не поставил никаких условий для себя лично, кроме дозволения беспрепятственно уехать в Англию.

Брюн так настойчиво уговаривал его встретиться с первым консулом, что предводитель вандейцев согласился.

Итак, он отправился в Париж.

Утром, в самый день приезда, он явился в Тюильри, назвал свое имя и был тотчас допущен во дворец.

За отсутствием Ролана его проводил на аудиенцию Рапп.

Оставив Кадудаля вдвоем с Бонапартом, адъютант растворил двери настежь, чтобы все видеть из кабинета Бурьенна и в случае необходимости броситься на помощь первому консулу.

Но Бонапарт, разгадав умысел Раппа, захлопнул двери.

Потом живо повернулся к Кадудалю.

— Вот и вы наконец! — сказал он. — Я чрезвычайно рад вас видеть: один из ваших врагов, мой адъютант Ролан де Монтревель, отзывался о вас с большой похвалой.

— Это меня не удивляет, — отвечал Кадудаль, — за то недолгое время, что мы виделись с господином де Монтревелем, я оценил его рыцарское благородство.

— И это произвело на вас впечатление? — спросил первый консул.

Потом, устремив на вождя роялистов свой орлиный взор, продолжал:

— Послушайте, Жорж, мне нужны энергичные люди, чтобы осуществить обширные замыслы. Хотите перейти на мою сторону? Я предлагал вам чин полковника, но вы достойны большего. Я предлагаю вам чин дивизионного генерала.

— Благодарю вас от всей души, гражданин первый консул, — отозвался Жорж, — но вы сами презирали бы меня, если бы я согласился.

— Почему? — резко бросил Бонапарт.

— Потому что я дал присягу Бурбонам и, что бы ни случилось, останусь им верным до конца.

— Слушайте, — настаивал первый консул, — неужели нет никакого способа, чтобы вы стали моим союзником?

— Генерал, — перебил предводитель роялистов, — вы позволите повторить вам то, что я слышал?

— Отчего же нет?

— Оттого, что это касается тайных политических соглашений.

— Пустяки! Какая-нибудь вздорная выдумка! — усмехнулся первый консул, слегка встревоженный.

Кадудаль остановился и пристально посмотрел на собеседника.

— Говорят, в Александрии был заключен договор между вами и коммодором Сиднеем Смитом. Он обещал открыть вам свободный путь во Францию при условии, что вы восстановите на престоле нашу древнюю королевскую династию. И вы будто бы согласились.

Бонапарт расхохотался.

— Просто удивительно, — воскликнул он, — до чего вы, люди из народа, преданы своим бывшим королям! Допустим, я верну им трон, — чего я, будьте уверены, отнюдь не собираюсь делать, — что же от этого получите вы, проливавшие кровь ради их восстановления на престоле? Вас даже не утвердят в чине полковника, который вами заслужен по праву! Разве вы встречали в королевских войсках полковника, который был бы не дворянин? Разве слыхали, что в этой среде кто-либо возвысился благодаря личным заслугам? А если вы перейдете ко мне, Жорж, вам все будет доступно; чем больше я возвышусь, тем выше подниму моих сподвижников. Что же касается предложения сыграть роль Монка, то не рассчитывайте на это! Монк жил в том веке, когда предрассудки, которые мы побороли и искоренили в тысяча семьсот восемьдесят девятом году, были еще в полной силе. Если бы Монк и пожелал стать королем, ему бы это не удалось. Он не смог бы подняться выше диктатора: для этого надо быть Оливером Кромвелем. Ричард Кромвель продержался недолго: правда, он был типичным сыном великого человека, то есть просто дураком. А вот если бы я пожелал стать королем, мне ничто бы не помешало, и если когда-нибудь мне придет такая охота — так и будет! Ну? Вы хотите возразить? Говорите!

— Вы изволили сказать, гражданин первый консул, что во Франции в тысяча восьмисотом году совсем иное положение, чем в Англии в тысяча шестьсот шестидесятом. Что до меня, то я не вижу никакой разницы. Карл Первый был обезглавлен в тысяча шестьсот сорок девятом году, Людовик Шестнадцатый казнен в тысяча семьсот девяносто третьем. В Англии прошло одиннадцать лет между смертью отца и воцарением сына. Во Франции после казни Людовика Шестнадцатого истекло семь лет… Возможно, вы мне возразите, что в Англии произошла религиозная революция, а во Франции — революция политическая. А я вам отвечу, что хартии не труднее добиться, чем отречения от престола.

Бонапарт усмехнулся.

— Нет, этого я не скажу, — возразил он, — я скажу другое. Кромвелю минуло пятьдесят лет, когда казнили Карла Первого, а мне в год смерти Людовика Шестнадцатого было всего двадцать четыре. Кромвель скончался в тысяча шестьсот пятьдесят восьмом году, то есть в возрасте пятидесяти девяти лет. За десять лет правления он успел многое задумать, но мало осуществил. К тому же он произвел политический переворот, коренное преобразование, заменив монархический строй строем республиканским. Так вот, дайте мне прожить, подобно Кромвелю, пятьдесят лет — это не так уж много. У меня впереди еще двадцать лет, вдвое больше, чем у Кромвеля. Притом, заметьте, я по существу ничего не меняю, а только развиваю, ничего не разрушаю, но лишь совершенствую и укрепляю. Предположите, что в тридцать лет Цезарь был бы не первым распутником и гулякой, а первым гражданином Рима, что он бы уже закончил Галльскую войну, завершил поход в Египет, одержал победу в Испании. Предположите, что ему минуло бы не пятьдесят, а тридцать лет, — разве он не стал бы одновременно и Цезарем и Августом?

— Да, если бы не встретил на своем пути Брута, Кассия и Каску…

— Вот как! — промолвил Бонапарт с горечью. — Значит, мои враги рассчитывают на убийство? Ну что ж, это нетрудно осуществить… хотя бы вам, ведь вы мой враг. Кто вам мешает, если вы разделяете убеждения Брута, заколоть меня сейчас, как он заколол Цезаря? Мы с вами одни, двери затворены: вы успеете покончить со мной прежде, чем вас схватят.

Кадудаль отступил на шаг.

— Нет, — отрезал он, — мы не замышляем убийства; думается, только в крайнем случае кто-то из нас согласится стать убийцей. Впрочем, все зависит от превратностей войны. Одна-единственная неудача может лишить вас ореола славы, первое поражение откроет путь врагу в пределы Франции. С границ Прованса уже видны огни биваков австрийской армии. Пушечное ядро может оторвать вам голову, как маршалу Бервику. Что тогда ожидает Францию? Детей у вас нет, а ваши братья…

— О! Тут вы совершенно правы. Но если вы не верите в Провидение, то я верю! Я верю, что в жизни не бывает случайных событий. По воле Провидения пятнадцатого августа тысяча семьсот шестьдесят девятого года — ровно через год, день в день, после эдикта Людовика Пятнадцатого о присоединении Корсики к Франции — в Аяччо родился ребенок, которому суждено было прославиться тринадцатого вандемьера и восемнадцатого брюмера; и я верю, что Провидение возлагало на него великие надежды, лелеяло грандиозные замыслы. Этот ребенок — я! Если на меня свыше возложена миссия, я ничего не боюсь, она охраняет меня, как надежный щит! Если же я заблуждаюсь, если, вместо того чтобы прожить двадцать пять или тридцать лет, необходимых для завершения моих великих дел, я буду поражен кинжалом, как Цезарь, или убит пушечным ядром, как Бервик, — стало быть, такова воля Провидения, ему и надлежит радеть о судьбах Франции.

Мы с вами говорили о Цезаре. Так вот, когда весь Рим следовал за траурной процессией, оплакивая диктатора, и толпа поджигала дома его убийц, когда вечный город ожидал в смятении, откуда, с какой из четырех сторон света придет гениальный человек, который положит конец гражданским войнам; когда римляне содрогались при виде пьяницы Антония или лицемера Лепида, — никто и не помышлял об ученике школы в Аполлонии, внучатом племяннике Цезаря, юном Октавии. Кто помнил о сыне ростовщика из Велитр, испачканном мукою предков-пекарей? Кто его распознал, когда, прихрамывая и моргая, он производил смотр старым солдатам Цезаря? Его не оценил даже прозорливый Цицерон. «Ornandum et tollendum» note 27, — сказал он. И вот этот юноша перехитрил всех убеленных сединою сенаторов и правил Римом почти так же долго, как Людовик Четырнадцатый — Францией! Жорж, Жорж, не противьтесь воле Провидения, которое избрало меня, а не то оно сокрушит вас!

— Если я погибну, следуя законам и религии моих предков, — ответил Кадудаль с поклоном, — то Господь, я уповаю, простит мое заблуждение, невольный грех набожного христианина и верного сына.

Бонапарт положил руку на плечо молодого вандейца.

— Пусть будет так! — сказал он. — Но, по крайней мере, оставайтесь нейтральным. Предоставьте событиям идти своим чередом, наблюдайте со стороны, как рушатся троны, как падают короны монархов. Обычно за спектакль платит публика, но вам я заплачу за то, чтобы вы оставались только зрителем.

— Сколько же вы мне дадите за это, гражданин первый консул? — смеясь, спросил Кадудаль.

— По сто тысяч франков в год, сударь, — отвечал Бонапарт.

— Если вы готовы отсыпать сто тысяч франков простому вождю мятежников, — усмехнулся Кадудаль, — сколько же вы предложите государю, за которого мы сражались?

— Ничего, сударь! Я плачу за храбрость, а не за идеи, которые вы отстаиваете. Я всего добился сам и ценю в людях только их личные заслуги. Соглашайтесь, Жорж, прошу вас!

— А что, если я откажусь?

— Вы совершите большую ошибку.

— Я по-прежнему вправе уехать куда захочу? Бонапарт подошел к дверям и растворил их.

— Дежурного адъютанта ко мне! — приказал он. Он ожидал увидеть Раппа. Вместо него появился Ролан.

— Как! Это ты? — удивился Бонапарт. Затем он обернулся к Кадудалю.

— Мне незачем, полковник, представлять вам моего адъютанта Ролана де Монтревеля, вы и так с ним знакомы. Ролан, подтверди полковнику, что он так же свободен в Париже, как ты был свободен в его военном лагере, в Мюзийаке, и если ему понадобится паспорт в любую сторону света, Фуше получил приказ его выдать.

— Вашего слова мне достаточно, гражданин первый консул, — ответил Кадудаль с поклоном. — Сегодня вечером я уезжаю.

— Могу я спросить, куда?

— В Лондон, генерал.

— Тем лучше.

— Почему тем лучше?

— Потому что там вы ближе познакомитесь с людьми, за которых сражались.

— И что же?

— А когда вы увидите их вблизи…

— Что тогда?

— Вы сравните их с теми, против кого сражались… Только помните, полковник, если вы покинете Францию…

Бонапарт осекся.

— Я слушаю, — сказал Кадудаль.

— То не возвращайтесь, не предупредив меня; в противном случае не удивляйтесь, если вас схватят как врага.

— Для меня это будет большая честь, генерал. Этим вы докажете, что считаете меня опасным противником.

Жорж отвесил поклон первому консулу и вышел.

— Ну что, генерал, — спросил Ролан, когда двери за Кадудалем затворились, — не правда ли, этот человек именно таков, как я его описывал?

— Да, — произнес Бонапарт задумчиво, — жаль только, что он не понимает современного положения вещей; но даже его фанатическая преданность ложным принципам доказывает благородство его натуры. Вероятно, он пользуется огромным влиянием среди своих. — И он добавил вполголоса: — И все же придется с этим покончить…

Затем обратился к Ролану:

— Ну, а как у тебя?

— А я уже все кончил, — ответил молодой адъютант.

— А, значит, Соратники Иегу?..

— Их больше не существует, генерал: три четверти убиты, остальные в тюрьме.

— А ты цел и невредим?

— Не говорите об этом, генерал! Я начинаю верить, что, сам того не подозревая, вступил в сделку с дьяволом.

В тот же вечер, как он и сказал первому консулу, Кадудаль уехал в Англию.

Получив известие о благополучном прибытии в Лондон вождя бретонцев, Людовик XVIII написал ему следующее послание:

«К моему величайшему удовлетворению, мне стало известно, что Вы, генерал, наконец вырвались из рук тирана, который, не сумев оценить благородства Вашей натуры, дерзнул предложить Вам перейти к нему на службу. Я горько сокрушался, что неблагоприятное стечение обстоятельств принудило Вас вступить с ним в переговоры, но при этом не испытывал ни малейшего беспокойства: я слишком хорошо знаю величие души моих верных бретонцев и особенно Вашей. Ныне Вы наконец свободны. Вы находитесь при дворе брата моего, и мои надежды возродились с новой силой. Мне нет надобности пояснять эти слова истинному французу, каковым Вы являетесь.

Людовик».

К этому посланию были приложены указ о присвоении Кадудалю чина генерал-лейтенанта и орденская лента Святого Людовика.

LI. РЕЗЕРВНАЯ АРМИЯ

Первый консул достиг всего, чего желал: Соратники Иегу были истреблены, в Вандее — восстановлено спокойствие.

Предлагая Англии заключить мир, Бонапарт на самом деле думал о войне: он ясно понимал, что, рожденный войною, он мог возвыситься только на поле сражения. Он словно предвидел, что когда-нибудь поэт назовет его титаном битв.

Но как начать войну?

Одна из статей Конституции VIII года запрещала первому консулу лично командовать армией и покидать пределы Франции.

В любой конституции непременно встретится какая-нибудь нелепая статья, хорошо еще, если только одна!

Первый консул нашел выход из положения.

Он устроил военный лагерь у Дижона; армия, сформированная в этих лагерях, была названа Резервной.

Основные силы, около тридцати тысяч человек, были стянуты из Вандеи и Бретани. К ним присоединились двадцать тысяч новобранцев. Командующим Резервной армией был назначен генерал Бертье.

План, задуманный Бонапартом, о котором он однажды сообщил Ролану в кабинете Люксембургского дворца, остался без изменений.

Он замыслил снова завоевать Италию в одном лишь сражении; это сражение должно было завершиться триумфальной победой.

Моро, в благодарность за содействие в перевороте 18 брюмера, получил высокий военный пост, о котором мечтал: он был назначен главнокомандующим Рейнской армией, армией в восемьдесят тысяч солдат.

Ожеро возглавлял Галло-Батавскую армию, насчитывающую двадцать пять тысяч штыков.

Наконец, Массена командовал Итальянской армией, осажденной в Генуе, и отчаянно оборонялся в этом городе, который штурмовал с суши австрийский генерал Отт, а с моря — адмирал Кейт.

Пока в Италии отбивали атаки, Моро перешел в наступление на Рейне и наголову разбил противника в Штоккахе и Мёскирхе. Первая победа в этой кампании должна была послужить сигналом для выступления в поход Резервной армии, после второй победы не оставалось сомнений в целесообразности военных действий.

Но как переправить Резервную армию в Италию?

Первой мыслью Бонапарта было совершить восхождение в кантон Вале и выйти через Симплонский перевал.

Таким путем можно было обогнуть Пьемонт и вступить в Милан; но подобный переход потребовал бы слишком много времени и происходил бы у всех на виду.

Бонапарт отказался от этого маршрута; в его планы входило застигнуть австрийцев врасплох и вывести всю армию на равнины Пьемонта, прежде чем неприятель заподозрит, что она переправилась через Альпы. Он задумал переход через перевал Большой Сен-Бернар. Потому-то он и послал отцам монахам монастыря, расположенного на вершине горы, пятьдесят тысяч франков, которыми, как мы помним, завладели Соратники Иегу.

После этого Бонапарт отправил еще пятьдесят тысяч франков, и та сумма благополучно дошла по назначению.

На пятьдесят тысяч франков монахам было велено накопить обильные запасы провианта, дабы пятидесятитысячная армия могла подкрепиться во время однодневного привала.

В соответствии с планом, к концу апреля вся артиллерия двинулась в горы через Лозанну, Вильнёв, Мартиньи и Сен-Пьер.

Генерал Мармон, командующий артиллерией, был послан вперед, чтобы следить за перевозкой орудий.

Переправить артиллерию казалось задачей почти неосуществимой. Однако ее необходимо было выполнить.

Таких примеров в истории еще не было. Ни Ганнибалу с его слонами, с его нумидийцами и галлами, ни Карлу Великому с воинами-франками не приходилось преодолевать подобных трудностей.

Во время первой Итальянской кампании, в 1796 году, армия не поднималась на Альпы, она их обогнула; от Ниццы до Кераско войска шли по дороге, проходящей по «Карнизу».

На этот раз перед ними стояла поистине титаническая задача!

Вначале необходимо было удостовериться, что в Альпах нет засады: даже без австрийских войск горные кручи были достаточно грозным врагом!

Ланн с авангардом был отправлен вперед, на разведку; он прошел через перевал Большой Сен-Бернар без артиллерии, без обозов и с ходу взял Шатийон.

Австрийцы не оставили в Пьемонте никакого заслона, кроме кавалерийских баз и нескольких сторожевых постов.

Итак, перед армией не стояло никаких препятствий, кроме преград, воздвигнутых самой природой. И Бонапарт дал приказ выступить в поход.

Для перевозки артиллерии заготовили сани; но, как ни узки были их полозья, они оказались слишком широки для горных троп.

Необходимо было изобрести другой способ.

Тогда выдолбили сосновые бревна и вставили туда орудия, сняв их с лафетов; сверху прикрепили канаты тяги, снизу — рычаги для управления движением.

Двадцать гренадеров впряглись спереди и волокли пушки за канаты, двадцать других несли их походное снаряжение вместе со своим. Каждым отрядом командовал артиллерийский офицер, облеченный неограниченной властью, а в случае необходимости, даже над их жизнью и смертью.

В подобных обстоятельствах медь ценится куда дороже пушечного мяса. Перед началом восхождения каждому выдали по паре новых сапог и по двадцать сухарей. Солдаты переобулись и повесили связки сухарей себе на шею. Первый консул, заняв пост у подножия горы, давал каждому отряду сигнал к отправлению.

Необходимо самому, пешком или верхом на муле, совершить путешествие по горным кручам, самому измерить взглядом зияющие бездны, чтобы представить себе невероятные трудности перехода: без устали карабкаться по крутым откосам, по узким тропинкам, по острым камням, изодрать обувь до дыр, изрезать ноги до крови!

Время от времени солдаты останавливались передохнуть и снова пускались в путь без единой жалобы.

Подошли к подножию ледников; прежде чем подняться туда, бойцы снова получили сапоги; от обуви, выданной утром, остались одни ошметки. Солдаты сжевали по сухарю, хлебнули водки из дорожной фляги и двинулись дальше.

Никто не знал, куда ведет тропа. Одни спрашивали, сколько дней продлится переход, другие в шутку осведомлялись, будет ли разрешено сделать привал на луне.

Наконец достигли границы вечных снегов.

Там тащить орудия волоком стало легче; бревна скользили по снегу, и дело пошло быстрее.

Приведем один пример, чтобы дать представление, какой неограниченной властью обладал артиллерист, стоявший во главе отряда.

Генерал Шамберлак, поравнявшись с солдатами, тянувшими пушки, нашел, что они идут слишком медленно, и, желая их поторопить, подошел к канониру и отдал приказ начальственным тоном.

— Здесь командую я! — оборвал его артиллерист. — Я отвечаю за орудие, я указываю путь. Ступайте своей дорогой!

Генерал замахнулся, точно собираясь схватить дерзкого за шиворот.

Но тот пригрозил ему, отступив на шаг:

— Не трогайте меня, генерал, не то я ударю вас рычагом по голове и сброшу в пропасть.

Генерал отступил.

После неслыханно тяжелого перехода передовые отряды достигли подошвы горы, на вершине которой возвышался монастырь.

Здесь остались следы дороги, проложенной дивизией Ланна: подъем был очень крутым, и его солдаты вырубили нечто вроде гигантской лестницы.

По этой лестнице отряд за отрядом взобрались на вершину.

Там их поджидали монахи монастыря святого Бернара. Они проводили в трапезную каждый взвод поочередно. Вдоль длинных коридоров тянулись столы, обильно уставленные корзинами с хлебом и бутылками с вином и заваленные головками грюйерского сыра.

Покидая монастырь, солдаты горячо жали руки монахам и ласкали их собак. На первых порах спуск казался значительно легче, чем восхождение, и офицеры заявили, что настал их черед тащить артиллерию. Однако на этот раз орудия увлекали за собой людей, многим приходилось скользить вниз гораздо быстрее, чем им хотелось бы.

Генерал Ланн со своей дивизией по-прежнему шел в авангарде. Он спустился в долину, не дожидаясь поддержки артиллерии. Он с ходу взял Аосту и получил приказ повернуть на Ивреа, к равнинам Пьемонта.

Но тут встретилось препятствие, которого никто не предвидел: это был форт Бар.

Селение Бар расположено в восьми льё от Аосты. По дороге на Ивреа, позади селения, узкую долину почти наглухо замыкает скалистый холм; справа, между холмом и горным хребтом, протекает Дора.

Эта речка, или, вернее, бурный поток, заполняет все ущелье.

Слева — та же картина; только вместо реки там пролегает дорога. С этой стороны и возведен форт Бар; он занимает всю вершину холма и спускается до половины его склона.

Как случилось, что никто не подумал об этом препятствии, прямо-таки непреодолимом?

Сделать пролом в стене снизу, из ущелья, было невозможно, обойти крепость сверху, карабкаясь по скалам, — немыслимо. Обследовав местность, нашли и выровняли горную тропу, по которой могла пройти пехота и кавалерия, но перевезти по ней пушки, даже сняв их с лафетов, как на перевале Сен-Бернар, нечего было и пытаться.

Бонапарт велел установить на дороге два орудия и открыть огонь по крепости, но оказалось, что они не пробивают стен. Вдобавок пушечное ядро из форта попало в одно из орудий и вывело его из строя.

Первый консул приказал взять крепость штурмом. Построившись в селении и захватив с собой штурмовые лестницы, колонны беглым шагом устремились к крепостному валу и заняли позиции в нескольких пунктах. Для успешной атаки требовалась не только быстрота, но и полная тишина: надо было захватить противника врасплох. Вместо этого полковник Дюфур, командир одной из колонн, велел трубить атаку и храбро ринулся на приступ.

Колонна была отброшена, а командира сразило пулей наповал.

Тогда отобрали лучших стрелков, снабдили их запасом зарядов и провианта; они прокрались между скалами и залегли на площадке высоко над фортом.

Сверху они обнаружили другую площадку, несколько ниже, откуда была хорошо видна крепость. С большим трудом туда втащили две пушки и выдвинули их на боевую позицию. Эти два орудия с одной стороны и стрелки — с другой начали обстреливать неприятеля.

Тем временем генерал Мармон предложил первому консулу новый план, настолько дерзкий, что враги никак не могли его предугадать. Он посоветовал просто-напросто перевезти артиллерию ночью, по большой дороге, под самой крепостной стеной.

На дороге рассыпали солому, навоз и шерсть из всех матрасов, какие только могли отыскать в селении; затем обернули жгутами сена колеса, цепи и все громыхающие части повозок. Наконец, выпрягли лошадей из пушек и зарядных ящиков, и каждое орудие вместо коня потащили цугом команды по полсотни человек.

Такая упряжка имела двойное преимущество: во-первых, лошади могли заржать, тогда как солдаты всеми силами старались соблюдать тишину; во-вторых, из-за убитой лошади задержался бы весь обоз, а убитого солдата просто оттащили бы в сторону, заменили другим, и не было бы никакого затора.

Во главе каждой команды поставили артиллерийского офицера и сержанта; им обещали по шестьсот франков за перевозку каждого орудия мимо крепости.

Генерал Мармон, предложивший этот смелый план, сам руководил операцией.

К счастью, темные грозовые тучи заволокли все небо.

Первые шесть орудий и шесть зарядных ящиков благополучно прибыли по назначению; из крепости не раздалось ни одного выстрела.

Солдаты повернули назад той же дорогой, ступая на цыпочках друг за другом; но на этот раз неприятель услышал шум и, желая узнать причину, начал метать гранаты.

По счастью, они пролетали мимо, через дорогу.

Зачем же, спрашивается, преодолев столь опасный путь, бойцы должны были возвращаться обратно?

Чтобы забрать свои ружья и боевое снаряжение. Их могли бы избавить от опасного перехода, погрузив поклажу на зарядные ящики, но все предусмотреть невозможно. Лучшее тому доказательство, как никто не вспомнил о форте Бар.

После того как путь был проверен, перевозка артиллерии продолжалась, хотя теперь это становилось крайне опасным. Форт, словно вулкан, изрыгал дым и пламя; однако врагам приходилось стрелять отвесно вниз, и залпы производили больше шуму, чем причиняли вреда.

В каждой команде погибло по пять-шесть человек, то есть каждый десятый из пятидесяти, зато артиллерия была переправлена без потерь, а это решало судьбу всей Итальянской кампании.

Впоследствии обнаружили, что можно было преодолеть Альпы через перевал Малый Сен-Бернар и перевезти всю артиллерию, не снимая с лафетов ни одного орудия. Правда, этот переход, менее трудный, был бы далеко не столь результативным.

Наконец армия вышла на роскошные равнины Пьемонта.

На реке Тичино к ней присоединился корпус в двенадцать тысяч штыков из Рейнской армии генерала Моро, который после двух одержанных им побед мог предоставить это пополнение Итальянской армии. Корпус совершил переход через Сен-Готардский перевал, и Бонапарт, получив подкрепление, вступил в Милан без единого выстрела.

Но невольно встает вопрос, каким образом первый консул сумел обойти статью Конституции VIII года, запрещавшую ему покидать пределы Франции и лично командовать армией?

Сейчас мы расскажем об этом.

Накануне своего отъезда из Парижа, то есть 5 мая, или по тогдашнему календарю 15 флореаля, он вызвал к себе обоих консулов, министров и приказал Люсьену:

— Приготовьте к завтрашнему дню циркуляр и разошлите префектам.

Потом обратился к Фуше:

— Завтра вы опубликуете этот циркуляр в газетах: там будет сказано, что я выехал в Дижон, чтобы произвести смотр Резервной армии. Вы добавите в виде предположения, что оттуда я, возможно, проследую в Женеву. Непременно подчеркните, что мое отсутствие продлится не долее двух недель. Если случится что-нибудь непредвиденное, я тотчас же возвращусь. Возлагаю на всех вас попечение об интересах Франции. Надеюсь, что вскоре обо мне заговорят в Вене и Лондоне.

И 6 мая он уехал.

Разумеется, Бонапарт уже тогда замышлял вывести армию на равнины Пьемонта и дать там генеральное сражение. В победе он не сомневался. Потом, если его будут обвинять в нарушении Конституции, он ответит, как некогда Сципион в сенате: «В этот день и в этот самый час я победил карфагенян! Поднимемся на Капитолий и воздадим хвалу богам!»

Выехав из Парижа 6 мая, главнокомандующий уже 26-го того же месяца расположился лагерем между Турином и Казале. Весь этот день лил дождь; к вечеру погода переменилась, темное грозовое небо, как это бывает в Италии, в один миг просветлело, и в ясной лазури засверкали звезды.

Первый консул подал Ролану знак следовать за ним. Они вышли из городка Кивассо и направились дальше по берегу реки. В ста шагах от последних домов лежало дерево, сваленное грозой. Бонапарт уселся на него как на удобную скамейку и жестом пригласил Ролана занять место рядом.

Главнокомандующий явно собирался сообщить что-то с глазу на глаз своему адъютанту.

С минуту они оба хранили молчание.

Первым заговорил Бонапарт.

— Ты помнишь, Ролан, наш разговор в Люксембургском дворце? — спросил он.

— Генерал! — воскликнул Ролан со смехом. — У нас было столько разговоров в Люксембургском дворце! Между прочим, именно там вы мне сказали, что весной мы вторгнемся в Италию и разобьем генерала Мел аса в Торре-ди-Гарофоло или в Сан-Джулиано. Так оно и будет?

— Да, но я имел в виду другое.

— Может быть, вы напомните мне, генерал?

— Речь шла о браке.

— Ну да, о замужестве моей сестры. Теперь это уже решено, генерал.

— Не о замужестве твоей сестры, Ролан, а о твоей женитьбе.

— Ну вот! — вздохнул Ролан с горькой усмешкой. — Я думал, генерал, что с этим вопросом уже покончено.

И он порывисто поднялся с места. Бонапарт удержал его за руку.

— Когда я говорил с тобой о браке, — продолжал он серьезным тоном, — знаешь, кого я прочил тебе в жены?

— Нет, генерал.

— Я имел в виду мою сестру Каролину.

— Вашу сестру?

— Да. Тебя это удивляет?

— Я и думать не смел, что вы можете оказать мне такую честь.

— Ты неблагодарен, Ролан, или ты скрываешь от меня свои мысли. Ты же знаешь, что я тебя люблю.

— О, мой генерал! — воскликнул Ролан.

Глубоко тронутый, он схватил первого консула за руки и крепко сжал их.

— Так вот, я хотел сделать тебя своим зятем.

— Ваша сестра и Мюрат любили друг друга, генерал, — возразил Ролан, — поэтому хорошо, что ваш план не осуществился! К тому же, — добавил он глухим голосом, — я как будто уже говорил вам, что никогда не женюсь.

Бонапарт усмехнулся:

— Скажи уж прямо, что станешь траппистом!

— Клянусь честью, генерал, если вы восстановите монастыри и если мне не удастся погибнуть в бою — в боях у нас, слава Богу, недостатка не будет, — то, пожалуй, я так и закончу свои дни.

— В чем же дело? Несчастная любовь? Измена женщины?

— Что вы! — возмутился Ролан. — Вы считаете меня влюбленным волокитой? Этого еще не хватало! Неужели я так низко пал в вашем мнении?

— Ты на меня в обиде? Ты, за кого я хотел выдать мою сестру?!

— К сожалению, теперь это уже невозможно! Ваши сестры замужем: младшая за генералом Леклерком, вторая за князем Баччиоки, старшая за Мюратом.

— Стало быть, теперь ты спокоен и доволен, — засмеялся Бонапарт. — Тебе уже не грозит опасность породниться со мной.

— Что вы, генерал! — смутился Ролан.

— Я вижу, ты не честолюбив.

— Генерал, позвольте мне любить вас за все то, что вы для меня сделали, а не за то, что собираетесь сделать.

— А что, если я в своих личных интересах хочу привязать тебя не только узами дружбы, но и узами родства? Что, если я скажу: в моих планах на будущее я не слишком-то рассчитываю на своих братьев, зато ни минуты не сомневаюсь в тебе?

— В отношении моей преданности вы будете правы.

— Во всех отношениях! Чего, по-твоему, я могу ожидать от Леклерка? Это посредственность. От Баччиоки? Он не француз. От Мюрата? У него львиное сердце, но шальная голова. И все же мне придется со временем дать им титулы принцев, раз они женаты на моих сестрах. А что я дам тебе?

— Вы сделаете меня маршалом Франции.

— Дальше?

— Что дальше? По-моему, это и так великолепно!

— Тогда ты станешь одним из двенадцати, вместо того чтобы стать единственным.

— Считайте меня просто верным другом, позвольте всегда говорить вам правду в глаза, и я ручаюсь, что вы выделите меня из толпы.

— Для тебя этого, может быть, достаточно, для меня мало, — возразил Бонапарт.

Ролан молчал.

— У меня нет больше сестер, это верно, — продолжал первый консул, — но я придумал для тебя нечто лучшее, чем стать моим братом.

Ролан по-прежнему хранил молчание.

— Есть на свете, Ролан, прелестная девушка, которую я люблю как родную дочь. Недавно ей исполнилось семнадцать лет. Тебе двадцать шесть, ты уже бригадный генерал, еще до конца кампании ты станешь дивизионным генералом. Так вот, Ролан, по окончании похода мы возвратимся в Париж, и ты женишься на…

— Постойте, генерал, — перебил его Ролан, — вот идет Бурьенн, он ищет вас.

В самом деле, секретарь первого консула уже подходил к собеседникам.

— Это ты, Бурьенн? — не без досады произнес Бонапарт.

— Да, генерал… Курьер из Франции.

— Ну?

— Письмо от госпожи Бонапарт.

— Хорошо, давайте сюда! — сказал первый консул, поспешно вставая.

Он чуть не вырвал письмо из рук Бурьенна.

— А для меня ничего нет? — спросил Ролан.

— Ничего.

— Странно! — удивился молодой человек.

Взошла луна, и при ярком свете ее — в Италии она особенно прекрасна — Бонапарт без труда разбирал письмо.

При чтении первых двух страниц лицо его было ясно и безмятежно. Бонапарт обожал свою жену; письма, опубликованные впоследствии королевой Гортензией, служат тому неоспоримым доказательством. Чувства, волновавшие Бонапарта, Ролан пытался угадать по выражению его лица.

Но когда Бонапарт подошел к концу письма, чело его омрачилось, брови нахмурились, и он украдкой бросил взгляд на Ролана.

— О! — заметил молодой человек. — Очевидно, речь идет обо мне. Бонапарт продолжал читать и ничего не отвечал.

Окончив чтение, он сложил письмо и спрятал в боковой карман сюртука, затем повернулся к Бурьенну.

— Хорошо, — сказал он, — мы скоро вернемся. Вероятно, я отправлю курьера. Подожди меня и очини перья.

Отвесив поклон, секретарь повернул обратно по дороге в Кивассо.

Тут Бонапарт подошел к Ролану и положил ему руку на плечо.

— Мне положительно не везет, когда я собираюсь кого-нибудь женить, — усмехнулся он.

— А что случилось? — спросил Ролан.

— Свадьба твоей сестры расстроилась.

— Она отказала?

— Нет, не она.

— Как не она? Неужели лорд Тенли?!

— Да.

— Возможно ли? Он отверг мою сестру, после того как просил ее руки у меня, у моей матери, у вас, у нее самой?!

— Постой, не приходи в ярость! Попытайся разобраться, не кроется ли здесь какая-то тайна.

— Не вижу никакой тайны, это просто оскорбление.

— О! Узнаю твой буйный нрав. Теперь мне понятно, почему ни твоя мать, ни сестра не решились тебе написать. Но Жозефина нашла, что дело это важное и тебе следует о нем знать. Поэтому она сообщила мне эту новость и просила известить тебя, если я сочту уместным. Как видишь, я не колебался.

— Благодарю от всей души, генерал… А лорд Тенли объяснил причину отказа?

— Объяснил, но совершенно неубедительно.

— В чем же дело?

— Это не может быть истинной причиной.

— Почему?

— Стоит взглянуть на него и поговорить с ним пять минут, чтобы в этом убедиться.

— Но что же он сказал, в конце концов, почему взял назад данное им слово?

— Сказал, что твоя сестра не настолько богата, как он предполагал. Ролан разразился нервным смехом, свидетельствующим о крайнем раздражении.

— О! — вскричал он. — Ведь я первым делом предупредил его об этом.

— О чем?

— Что у моей сестры нет ни су. Разве мы, дети республиканских генералов, можем быть богаты?

— И что же он ответил?

— Что он достаточно богат и его денег хватит на двоих.

— Вот видишь, значит, причина отказа вовсе не в этом.

— Но согласитесь, что ваш адъютант не может стерпеть оскорбления, нанесенного его сестре, и не призвать обидчика к ответу!

— В подобных случаях, дорогой Ролан, человек, считающий себя оскорбленным, должен сам взвесить все за и против.

— Как вы полагаете, генерал, через сколько дней произойдет решающее сражение?

Бонапарт задумался.

— Недели через две или три, — ответил он.

— Генерал, прошу дать мне отпуск на две недели.

— С одним условием.

— С каким?

— По дороге ты заедешь в Бурк и узнаешь у сестры истинную причину разрыва.

— Я как раз намеревался это сделать.

— Тогда нельзя терять времени.

— Как видите, я не теряю ни минуты, — ответил молодой человек, собираясь уходить.

— Постой, постой! Ты возьмешься доставить в Париж мои депеши?

— Понимаю: я тот самый курьер, о котором вы только что говорили Бурьенну.

— Вот именно.

— Тогда пойдемте.

— Погоди. Те молодые люди, которых ты арестовал…

— Соратники Иегу?

— Да… Так вот, все они вроде бы происходят из знатных семейств, это скорее фанатики, нежели преступники. Кажется, твоя мать, выступая свидетельницей на процессе, стала жертвой хитрых козней судьи и считает себя виновницей их сурового приговора.

— Это возможно. Матушка, как вам известно, подверглась нападению разбойников и разглядела лицо их главаря.

— Теперь твоя мать через посредство Жозефины умоляет меня помиловать несчастных безумцев; это ее подлинные слова. Они подали кассационную жалобу. Ты приедешь в Париж раньше, чем кассация будет отклонена, и если сочтешь нужным, прикажешь от моего имени министру юстиции отсрочить приговор. Когда ты вернешься, мы решим окончательно, что можно сделать.

— Благодарю, генерал. Нет ли у вас других поручений?

— Нет. Только не забывай о нашем последнем разговоре.

— Насчет чего?

— Насчет твоей женитьбы.

LII. СУД

— Ну, я отвечу вам так же, как вы сами сказали только что: мы поговорим об этом по возвращении, если мне суждено вернуться.

— Черт возьми! — воскликнул Бонапарт. — За тебя я спокоен: ты убьешь и этого, как убил уже скольких других. Должен признаться, однако, что его смерть огорчит меня.

— Если вы так сожалеете о нем, генерал, пусть я буду убит.

— Не вздумай натворить глупостей, сумасброд! — оборвал его первый консул и тут же прибавил: — О тебе я буду жалеть гораздо больше.

— Честное слово, генерал, — отозвался Ролан с отрывистым смехом, — я не знаю человека, на которого было бы так трудно угодить!

И он быстро направился в Кивассо; на этот раз Бонапарт его не удерживал.

Полчаса спустя Ролан мчался в почтовой карете по дороге на Ивреа. Ему предстояло ехать до Аосты, там пересесть на мула, подняться на перевал Сен-Бернар, спуститься в Мартиньи, миновать Женеву, заехать в Бурк, а из Бурка поспешить в Париж.

Пока Ролан несется вскачь по дорогам, расскажем читателю, что произошло во Франции, и разъясним непонятные ему намеки в прощальном разговоре первого консула с его адъютантом.

Пленники, захваченные Роланом в пещере Сейзериа, провели только одну ночь в тюрьме Бурка, после чего их перевели в Безансон, где они должны были предстать перед военным судом.

Как помнит читатель, двое были тяжело ранены, так что их пришлось нести на носилках; один скончался в тот же вечер, другой — три дня спустя, уже в Безансонской тюрьме.

Таким образом, число узников сократилось до четырех: Морган, сдавшийся добровольно, целый и невредимый; Монбар, Адлер и д'Асса — эти трое хоть и пострадали во время схватки, но никто из них не был ранен серьезно.

Под этими четырьмя кличками скрывались, как мы помним, барон де Сент-Эрмин, граф де Жайа, виконт де Валансоль и маркиз де Рибье.

Пока военно-судебная комиссия в Безансоне вела следствие по делу четырех заключенных, истек срок закона, по которому ограбления дилижансов на большой дороге подлежали суду военного трибунала. С этого дня дело арестованных переходило в ведение гражданского суда.

Понимая неизбежность смертного приговора, они видели огромную разницу в том, на какой вид казни они будут осуждены.

Если смертный приговор вынесет военный трибунал, их расстреляют, если гражданский суд — их гильотинируют.

Расстрел не был для них бесчестьем, гильотина казалась позором. Поскольку теперь их должны были судить присяжные заседатели, дело передали суду присяжных в Бурке.

Итак, в конце марта узников перевели из казематов Безансона в тюрьму Бурка и судебное следствие началось.

Четверо подсудимых избрали такую систему защиты, которая крайне затрудняла его работу. Они показали, что их имена барон де Сент-Эрмин, граф де Жайа, виконт де Валансоль и маркиз де Рибье, но что они не имеют ни малейшего отношения к грабителям дилижансов, которые называли себя Морган, Монбар, Адлер и д'Асса. Они не отрицали своего участия в вооруженном мятеже роялистов, в отрядах г-на де Тейсонне: им поручали действовать на юге и востоке страны, тогда как Бретонская армия шуанов, только что подписавшая мирный договор, вела бои на западе.

Они ожидали только известия, что Кадудаль сложил оружие, чтобы сдаться властям: но извещение от их вождя еще не успело до них дойти, когда на них напали и взяли в плен.

Опровергнуть их показания было чрезвычайно трудно: разбойники, грабившие почтовые кареты, всегда были в масках, и, за исключением г-жи де Монтревель и сэра Джона, никто не видел их лиц.

Мы помним, при каких обстоятельствах это произошло: сэр Джон видел их в ту ночь, когда они его судили, приговорили к смерти и ранили кинжалом; г-жа де Монтревель увидела лицо Моргана при нападении на дилижанс, когда она металась в нервном припадке и нечаянно сорвала с него маску.

Обоих свидетелей вызвали на допрос, к следователю, обоим дали очную ставку с четырьмя обвиняемыми; но как сэр Джон, так и г-жа де Монтревель заявили, что никого из них не узнают.

Чем была вызвана такая скрытность?

Со стороны г-жи де Монтревель это было понятно: она хранила благодарность незнакомцу, который обласкал ее сына Эдуарда и заботливо оказал помощь, когда ей стало дурно.

Что касается сэра Джона, его умолчание было труднее объяснить, ибо среди четырех арестованных англичанин, без сомнения, узнал, по крайней мере, двух убийц.

Они-то сразу его узнали и невольно содрогнулись, однако не отводили от него пристального взгляда, когда, к их великому изумлению, сэр Джон в ответ на настойчивые вопросы судьи упрямо отвечал:

— Я не имею чести знать этих господ.

Амели — мы даже не упоминали о ней: есть такие тяжкие страдания, которые перо описать не в силах, — Амели, бледная, дрожащая, едва живая после роковой ночи, когда арестовали Моргана, ожидала с мучительной тревогой возвращения своей матери и лорда Тенли из кабинета следователя.

Лорд Тенли вернулся первым: г-жа де Монтревель несколько задержалась, отдавая распоряжения Мишелю. Едва завидев сэра Джона, Амели кинулась к нему.

— Ну что? — спросила она, задыхаясь.

Сэр Джон оглянулся вокруг, желая убедиться, что г-жа де Монтревель не может его услышать.

— Ни ваша матушка, ни я никого не опознали, — ответил он.

— О, как вы благородны! Как великодушны! Как вы добры, милорд! — повторяла девушка, пытаясь поцеловать ему руку.

Но сэр Джон отнял руку.

— Я только исполнил то, что обещал вам, — сказал он. — Но тише! Идет ваша матушка.

Амели отступила назад.

— Итак, матушка, — проговорила она, — вы не стали давать показаний против этих несчастных?

— Как же я могла, — возмутилась г-жа де Монтревель, — как я могла отправить на эшафот человека, который оказал мне помощь и, вместо того чтобы ударить Эду-ара, поцеловал его!

— И все же, матушка, вы его узнали? — допытывалась Амели, вся дрожа.

— Ну, конечно! — воскликнула мать. — Это блондин с черными глазами и черными бровями, тот, кто называет себя Шарлем де Сент-Эрмином.

Амели невольно вскрикнула, но тут же взяла себя в руки.

— Значит, — продолжала она, — для вас и для милорда с этим делом покончено? Вас не будут больше вызывать?

— По всей вероятности, не будут, — отвечала г-жа де Монтревель.

— Во всяком случае, — вмешался сэр Джон, — я полагаю, что подобно мне, который действительно никого не узнал, госпожа де Монтревель не изменит своих показаний.

— Конечно, нет! — подтвердила г-жа де Монтревель. — Боже меня упаси стать виновницей смерти этого несчастного! Я бы никогда себе этого не простила. Довольно с меня, что его и его товарищей арестовал Ролан!

Амели тяжело вздохнула. Однако, судя по выражению лица, она несколько успокоилась.

Она бросила благодарный взгляд на сэра Джона и поднялась в свои комнаты, где ее поджидала Шарлотта.

Шарлотта была для Амели не только служанкой, теперь она стала ее верной подругой.

С тех пор как обвиняемых перевели в тюрьму Бурка, Шарлотта каждый день заходила туда на часок проведать отца.

Весь этот час они говорили только об узниках, которым почтенный смотритель как истый роялист сочувствовал от всей души.

Шарлотта выспрашивала у него каждую мелочь, все подробности и по вечерам сообщала Амели новости о заключенных.

Между тем в замок Черных Ключей прибыли г-жа де Монтревель и сэр Джон.

Перед отъездом из Парижа первый консул велел Ролану, а потом и Жозефине передать г-же де Монтревель свое настойчивое желание, чтобы брак ее дочери был заключен в его отсутствие и как можно скорее.

Сэр Джон, отправляясь вместе с г-жой де Монтревель в замок Черных Ключей, заверил ее, что этот союз увенчает самые пламенные его желания и что, получив согласие Амели, он станет счастливейшим человеком на свете.

Поэтому г-жа де Монтревель сочла уместным утром того дня, когда ее и сэра Джона вызвали в суд как свидетелей, позволить ему побеседовать с ее дочерью наедине.

Свидание продолжалось более часу, и сэр Джон, расставшись с Амели, сразу же сел в карету с г-жой де Монтревель и отправился давать показания.

Мы уже знаем, что оба они свидетельствовали в защиту, обвиняемых, и мы видели, как Амели приняла сэра Джона, когда он возвратился.

Вечером г-жа де Монтревель сама завела с дочерью разговор о браке.

На все просьбы и увещания матери Амели отвечала, что из-за слабого здоровья хотела бы отложить свадьбу, но в этом вопросе всецело полагается на чуткость лорда Тенли.

На следующий день г-жа де Монтревель должна была уехать из Бурка и возвратиться в Париж, поскольку ее положение при г-же Бонапарт не позволяло ей отлучаться надолго.

Перед отъездом она настойчиво уговаривала дочь сопровождать ее в Париж, но Амели и на этот раз сослалась на свое недомогание. Наступили апрель и май, отрадное, живительное время года, и девушка просила позволения провести эти два месяца в замке; она уверяла, что это принесет ей пользу.

Госпожа де Монтревель не могла ни в чем отказать Амели, особенно когда дело касалось ее здоровья, и согласилась дать больной еще одну отсрочку.

Приехав в Бурк в сопровождении лорда Тенли, г-жа де Монтревель и в столицу возвращалась вместе с ним; к ее крайнему удивлению, за все время путешествия, длившегося двое суток, сэр Джон ни разу не упомянул о свадьбе.

Зато г-жа Бонапарт при первой же встрече задала своей приятельнице обычный вопрос:

— Ну, когда же мы поженим Амели и сэра Джона? Вы знаете, как первый консул желает этого брака.

— Это зависит исключительно от лорда Тенли, — ответила г-жа де Монтревель.

Эти слова заставили г-жу Бонапарт призадуматься. Отчего лорд Тенли, вначале так настойчиво домогавшийся руки Амели, проявляет теперь такую холодность?

Только время могло объяснить эту загадку.

Между тем дни летели, и судебный процесс продолжался.

Узников приводили на очную ставку со всеми пассажирами, которые подписали протоколы, поступившие к министру полиции; но ни один из свидетелей не мог их опознать, никто не видел их без маски.

Вдобавок пассажиры показали на следствии, что из их личных вещей, будь то деньги или драгоценности, ничего не было похищено.

Жан Пико засвидетельствовал, что двести луидоров, отобранные у него по ошибке, были ему возвращены.

Следствие длилось два месяца, и к концу этого срока подсудимым, личность которых никто не мог удостоверить, могли вменить в преступление лишь то, в чем они сами сознались: они причастны к восстанию в Бретани и Вандее и входили в вооруженные отряды под командой г-на де Тейсонне в горах Юры.

Судьи затягивали разбирательство как только могли, все еще надеясь, что удастся отыскать какого-нибудь свидетеля обвинения, но их надежды не сбывались.

Никто, в сущности, не пострадал от грабежей, вменяемых в вину четырем подсудимым, кроме государственной казны, а это никого не интересовало.

Откладывать дольше судебное заседание не было повода.

Подсудимые, со своей стороны, не теряли времени даром.

Мы помним, что благодаря ловкой выдумке с обменом паспортов Морган путешествовал под именем Рибье; Рибье — под именем Сент-Эрмина и так далее; это внесло полную путаницу в показания трактирщиков, а записи в их регистрационных книгах еще усугубляли неразбериху. Отметки о приезде путешественников на час раньше или час позже давали обвиняемым неопровержимое алиби.

Судьи были глубоко убеждены в виновности подследственных, но никакими свидетельскими показаниями не могли этого доказать.

Кроме того, им приходилось учитывать, что все симпатии публики были на стороне обвиняемых.

Судебное заседание началось.

Тюрьма в Бурке примыкает к залу суда, и заключенных проводили туда по внутренним коридорам.

Как ни был вместителен зал заседаний, в этот день он был переполнен; жители Бурка теснились в дверях, приехали любопытные из Макона, Лон-де-Сонье, Безансона и Нантюа — так много толков вызвали нападения на дилижансы, так гремела слава о подвигах Соратников Иегу!

Когда ввели четырех подсудимых, в зале поднялся шум, в котором, однако, слышалось не осуждение, а скорее любопытство и благожелательность.

Надо признаться, поведение обвиняемых на суде действительно могло пробудить эти чувства. Все четверо, на редкость красивые, одетые по последней моде, держались уверенно, с достоинством, улыбались публике, отвечали судьям любезно, порою слегка насмешливо; их внешний облик был их лучшей защитой.

Самому старшему не было и тридцати лет.

На вопрос об их фамилии, имени, возрасте и месте рождения они ответили: Шарль де Сент-Эрмин; родился в Туре, в департаменте Эндр-и-Луара; возраст двадцать четыре года.

Луи Андре де Жайа; родился в Баже-ле-Шато, в департаменте Эн; двадцать девять лет.

Рауль Фредерик Огюст де Валансоль; родился в Сент-Коломбе, в департаменте Рона; двадцать семь лет.

Пьер Эктор де Рибье; родился в Боллене, в департаменте Воклюз; двадцать шесть лет.

На вопрос о сословии и политических убеждениях все четверо отвечали, что они дворяне и роялисты.

Эти красивые молодые люди, защищавшие себя от гильотины, но не от расстрела, заявляли, что они заслужили смерть, но желают умереть как солдаты, то есть быть расстрелянными; они вызывали восхищение своей юностью, храбростью и благородством.

Поэтому судьям было ясно, что, если предъявить им обвинение только как участникам вооруженного восстания, именно теперь, когда Вандея сдалась, а Бретань сложила оружие, присяжные их оправдают.

Это было совсем не то, чего требовал министр полиции: смертного приговора, вынесенного военным трибуналом, было ему недостаточно, ибо он готовил им казнь позорную, смерть преступников, смерть злодеев!

Прения сторон тянулись уже три дня и ни на шаг не продвинулись в том направлении, какого желала прокуратура. Шарлотта, которая по тюремным коридорам могла легко проникнуть в зал суда, каждый день присутствовала на заседаниях и каждый вечер приносила Амели утешительные вести.

На четвертый день Амели не могла выдержать дольше; она велела сшить себе платье, совершенно такое же, как у Шарлотты, только черное кружево на ее шляпке было длиннее и плотнее обычного.

Оно закрывало ей лицо, как густая вуаль.

Шарлотта представила Амели отцу как свою юную подругу, которой любопытно послушать заседание суда. Простодушный Куртуа не узнал мадемуазель де Монтревель и проводил девушек в коридор, который вел из комнаты смотрителя в зал заседаний, чтобы они могли получше разглядеть подсудимых.

От комнаты смотрителя до помещения, носившего название дровяного сарая, коридор был таким узким, что двое жандармов конвоя шли впереди, за ними — друг за другом узники, и позади — еще двое жандармов.

Девушки прижались к стене.

Услышав стук отворяемой двери, Амели принуждена была опереться на плечо Шарлотты; ей почудилось, будто дом рушится и земля уходит из-под ног.

Она услышала шум шагов, бряцание сабель; наконец двери растворились.

Прошел жандарм, за ним другой.

Из арестованных первым шел Сент-Эрмин, будто он все еще был их главарем Морганом.

— Шарль! — прошептала Амели в тот миг, когда он поравнялся с нею. Подсудимый тихонько вскрикнул, узнав голос своей возлюбленной, и почувствовал, как ему сунули в руку записку.

Он крепко сжал эту милую ручку, прошептал имя Амели и прошел дальше. Другие узники проследовали за ним, не заметив или сделав вид, что не заметили двух девушек.

Что касается жандармов, то они ничего не слышали и не видели.

Дойдя до освещенного места, Морган развернул записку. Там было всего несколько слов:

«Будь спокоен, мой дорогой Шарль, я была и останусь твоей верной Амели и в жизни и в смерти. Я во всем призналась сэру Джону: это самый великодушный человек на свете. Он дал мне слово, что расторгнет нашу помолвку и возьмет всю вину на себя. Люблю тебя!»

Морган поцеловал записку и спрятал у себя на груди; он оглянулся назад и увидел в коридоре двух молодых бресанок, прислонившихся к стене.

Амели была готова на все, чтобы увидеть его еще раз.

По правде говоря, публика надеялась, что это заседание будет последним, если судья не отыщет ни одного свидетеля обвинения: вынести смертный приговор за отсутствием доказательств было невозможно.

Лучшие адвокаты из Лиона и Безансона, приглашенные обвиняемыми, защищали их на суде.

Они выступали по очереди, разбивая один за другим все пункты обвинительного акта, подобно тому как на средневековом турнире доблестный и могучий рыцарь разбивал поочередно все доспехи противника.

Невзирая на окрики приставов и на предупреждения председателя суда, публика нередко прерывала речи защитников одобрительными возгласами.

Амели, молитвенно сложив руки, благодарила Бога: обстоятельства явно складывались в пользу подсудимых; ей казалось, что огромная тяжесть спадает с ее груди. Она вздохнула с облегчением, устремив полные слез глаза на распятие, висевшее над креслом председателя суда.

Прения сторон подходили к концу.

Вдруг в дверях появился судебный пристав и, подойдя к председателю, что-то шепнул ему на ухо.

— Господа! — провозгласил судья. — Объявляется перерыв. Уведите обвиняемых из зала.

Аудиторию охватило лихорадочное волнение.

Что случилось? Неужели произошло что-то непредвиденное?

Соседи с беспокойством переглядывались. Сердце Амели сжалось от дурного предчувствия; она поднесла руку к груди, леденящий холод пронзил все ее существо.

Жандармы встали и повели подсудимых обратно в их камеры.

Арестованные прошли по коридору один за другим мимо Амели.

Руки влюбленных снова встретились: рука Амели была холодна, как у покойницы.

— Что бы ни случилось, спасибо тебе, — шепнул Шарль. Амели хотела ответить, но слова замерли у нее на устах.

Тем временем председатель суда поднялся и прошел в совещательную комнату.

Там его ожидала дама под вуалью. Она только что вышла из кареты у подъезда судебной палаты, и ее сразу же провели сюда, не дав ей ни с кем перемолвиться ни словом.

— Сударыня! — сказал судья. — Приношу вам глубокие извинения за то, что, пользуясь предоставленной мне властью, я столь неучтиво вызвал вас из Парижа и велел срочно доставить сюда. Но дело идет о жизни человека, а перед этим отступает все остальное.

— Вам незачем извиняться, сударь, — ответила дама под вуалью, — мне известны полномочия суда, и вот я здесь к вашим услугам.

— Сударыня, — продолжал председатель, — я и другие члены суда уважаем деликатные чувства, которые побудили вас не опознать на очной ставке человека, оказавшего вам помощь. В то время подсудимые отрицали свою причастность к ограблению дилижансов, но теперь они признались во всем. Нам необходимо только выяснить, кто именно из них был так внимателен и заботлив к вам, чтобы мы могли обратиться к первому консулу с просьбой о его помиловании.

— Как? — воскликнула дама. — Они признались?

— Да, сударыня, но они упорно умалчивают, кто из них пришел вам на помощь: вероятно, опасаются, что вам придется опровергнуть собственные показания, или не желают, чтобы один из них добился помилования такой ценой.

— А что вы хотите от меня, сударь?

— Чтобы вы спасли вашего спасителя.

— Еще бы, с радостью! — воскликнула дама. — А что я должна делать?

— Ответить на вопрос, который я вам задам.

— Я готова, сударь.

— Подождите здесь, вас вызовут через несколько минут. Председатель суда вышел.

Жандармы, стоявшие на страже у каждой двери, не допускали никого к даме под вуалью.

Председатель занял свое место на возвышении.

— Господа! — объявил он. — Заседание возобновляется. В зале поднялся гул голосов. Приставы призвали публику к порядку.

Воцарилась тишина.

— Введите свидетеля, — приказал судья.

Пристав отворил двери совещательной комнаты; в зал вошла дама под вуалью.

Все взоры устремились на нее. Кто эта женщина? Чего от нее хотят? С какой целью ее вызвали в суд?

Амели впилась в нее глазами.

— О Боже! — прошептала она. — Надеюсь, что я ошибаюсь.

— Сударыня! — громко проговорил председатель суда. — Сейчас в зал приведут подсудимых. Укажите присяжным на того из них, кто при нападении на дилижанс из Женевы так трогательно заботился о вас.

Трепет пробежал по залу. Все поняли, что обвиняемым готовят какую-то зловещую западню, куда они неминуемо попадут.

Несколько человек хотели было предостеречь свидетельницу: «Не отвечайте!» — но пристав по знаку судьи повелительно крикнул:

— Тише! Молчать!

Смертельный ужас сжал сердце Амели, ледяной пот выступил у нее на лбу, ноги задрожали, колени подкосились.

— Введите подсудимых! — возгласил судья, грозным взглядом призывая публику к молчанию. — А вы, сударыня, подойдите сюда и снимите вуаль.

Дама под вуалью исполнила приказание.

— Матушка! — простонала Амели так тихо, что ее расслышали только ближайшие соседи.

— Госпожа де Монтревель! — зашумели в толпе.

В эту минуту в дверях появился жандарм, за ним второй. Позади шли заключенные, но в другом порядке: Морган занял третье место после Монбара и Адлера и перед д'Асса, замыкавшим шествие, — для того, чтобы держаться подальше от жандармов и незаметно пожать руку Амели.

Таким образом, первым прошел Монбар.

Госпожа де Монтревель отрицательно покачала головой.

За ним появился Адлер.

Свидетельница сделала тот же отрицательный жест.

В этот миг Морган поравнялся с Амели.

— Мы погибли! — прошептала она.

Шарль взглянул на нее с недоумением, девушка судорожно сжала ему руку. Морган вошел в зал.

— Вот он! — объявила г-жа де Монтревель, указывая на Моргана, или, если угодно, на барона Шарля де Сент-Эрмина, ставшим одним и тем же лицом с той минуты, как свидетельница опознала его.

По всей аудитории пронесся протяжный вздох. Монбар расхохотался.

— О! Клянусь честью, дружище, — воскликнул он, обращаясь к Моргану, — теперь ты будешь знать, как любезничать с дамами в обмороке!

Затем он повернулся к г-же де Монтревель.

— Сударыня, — сказал он, — этими двумя словами вы снесли с плеч четыре головы.

Наступило мертвое молчание, потом раздался чей-то жалобный стон.

— Пристав! — возмутился председатель суда. — Вы предупредили публику, что выражать одобрение или порицание строго запрещено?

Судебный пристав бросился выяснять, кто посмел проявить подобное неуважение к правосудию.

То была женщина в одежде бресанки, которую только что унесли в обмороке к смотрителю тюрьмы.

После этого опознания подсудимые уже ничего не пытались отрицать. Но подобно тому как Морган при аресте присоединился к ним, так теперь они присоединились к нему.

Четыре головы должны были уцелеть или скатиться с плеч все вместе.

В тот же вечер, в десять часов, присяжные признали подсудимых виновными, и суд вынес им смертный приговор.

Три дня спустя, после долгих уговоров, адвокаты убедили осужденных подать кассационную жалобу.

Но подать просьбу о помиловании они так и не согласились.

LIII. АМЕЛИ СДЕРЖАЛА СЛОВО

Обвинительный приговор, вынесенный судом присяжных Бурка, произвел удручающее впечатление не только в зале заседаний, но и во всем городе.

Четверо осужденных проявили такую истинно рыцарскую, братскую сплоченность, такое благородство манер, такую преданность своим идеям, что даже их врагов восхищало поразительное самоотвержение, побудившее этих знатных дворян с громкими именами стать разбойниками с большой дороги.

Госпожа де Монтревель, в отчаянии от своего выступления на процессе и от роли, которую она невольно сыграла в этой драме со смертельным исходом, видела один лишь способ исправить беду: немедленно возвратиться в Париж, броситься к ногам первого консула и умолять о помиловании четырех осужденных.

Она даже не успела посетить замок Черных Ключей, чтобы обнять Амели; ей было известно, что Бонапарт должен уехать в первых числах месяца, а наступало уже 6 мая.

Когда она покидала Париж, все приготовления к отъезду были закончены. Госпожа де Монтревель послала записку дочери, объяснив ей, по какому роковому наущению она, пытаясь спасти одного из подсудимых, содействовала тому, что приговорили к смерти всех четверых.

После этого, мучаясь раскаянием, что не сдержала слова, данного Амели и, главное, себе самой, она велела перепрячь лошадей, села в карету и поспешила в Париж.

Она приехала туда утром 8 мая.

Бонапарт отбыл 6-го вечером.

Перед отъездом он заявил, что отправляется в Дижон, оттуда, может быть, в Женеву, во всяком случае, пробудет в отсутствии не дольше трех недель.

Ответ на кассационную жалобу осужденных, скорее всего отрицательный, последует не раньше, чем через пять-шесть недель.

Значит, время еще оставалось.

Но всякая надежда рухнула, когда стало известно, что смотр войскам в Дижоне оказался лишь предлогом, что в Женеве Бонапарт пробыл недолго и вместо Швейцарии неожиданно направился в Италию.

Госпожа де Монтревель не хотела обращаться к сыну, помня, какую клятву он дал, когда чуть не убили лорда Тенли, и какое участие принял в аресте Соратников Иегу, поэтому она обратилась к Жозефине, которая обещала написать Бонапарту и сделала это в тот же вечер.

Однако процесс в Бурке наделал много шума; кассационный суд отнесся к осужденным иначе, чем к рядовым преступникам, дело было рассмотрено в срочном порядке, и уже на тридцать пятый день после приговора кассация была отклонена.

Отказ был немедленно отправлен в Бурк вместе с предписанием казнить осужденных в течение двадцати четырех часов.

Но как ни спешило министерство юстиции, местные власти получили это известие отнюдь не первыми.

В то время как заключенные прогуливались по внутреннему тюремному двору, через стену перелетел камень и упал к их ногам.

К камню была привязана записка.

Морган, который и в тюрьме оставался главарем своих соратников, поднял камень, развернул письмо и прочел его.

Потом он обратился к товарищам.

— Господа! — объявил он. — Как и следовало ожидать, наше ходатайство отклонено и, по всей вероятности, церемония состоится завтра.

Валансоль и Рибье, которые играли в пале экю в шесть ливров и луидорами, прервали партию, чтобы узнать новость.

Выслушав сообщение Моргана, они возобновили игру, не сказав ни слова.

Жайа, читавший «Новую Элоизу», продолжал чтение, заметив:

— Вероятно, я не успею одолеть до конца знаменитое произведение господина Жан Жака Руссо, но, честное слово, не жалею об этом: это самая лживая и самая скучная книга, какую я держал в руках в своей жизни.

Сент-Эрмин, проведя рукой по лбу, прошептал:

— Бедняжка Амели!

Затем, увидев Шарлотту в окне комнаты смотрителя, выходившем в тюремный двор, он подошел к ней.

— Передайте Амели, — сказал он, — что сегодня ночью она должна исполнить обещание, которое мне дала.

Дочка тюремщика затворила окошко и, обняв своего отца, пообещала, что, вероятно, вечером еще раз заглянет к нему.

Потом она поспешила к замку Черных Ключей; последние два месяца она проходила этой дорогой по два раза в день: сначала около полудня, направляясь в тюрьму, затем вечером, возвращаясь в замок.

Каждый раз, придя домой, она находила Амели на том же месте, у окна, где в прежние счастливые дни девушка поджидала своего возлюбленного Шарля.

С тех пор как Амели упала без чувств, услышав приговор суда присяжных, она не пролила ни одной слезы, и мы могли бы, пожалуй, сказать — не проронила ни единого слова.

В противоположность мраморной античной статуе, оживающей, чтобы стать женщиной, тут могло показаться, будто живое существо постепенно превращается в камень.

С каждым днем она становилась все бледнее, неподвижнее.

Шарлотта глядела на нее с удивлением; простые люди, привыкшие к бурным проявлениям чувств, к воплям и слезам, не могут понять немых страданий.

В их представлении молчание означает равнодушие.

Шарлотту поразило, с каким спокойствием Амели выслушала просьбу Моргана, которую ей велено было передать.

В вечернем полумраке она не видела, как лицо девушки стало мертвенно-бледным, не поняла, что смертельная тоска словно тисками сжала ей сердце, не заметила, какими напряженными, скованными стали ее движения.

Шарлотта собралась было следовать за ней.

Но у самых дверей Амели остановила ее.

— Подожди меня здесь, — сказала она. Шарлотта повиновалась.

Затворив за собою двери, Амели поднялась в спальню Ролана.

То была просто обставленная комната солдата и охотника, главным украшением которой служили щиты с набором оружия и трофеи. Тут было собрано оружие всякого рода, французское и иностранное, от версальских пистолетов с лазурным стволом до каирских с серебряной рукоятью, от каталонского ножа до турецкого канджара.

Амели сняла со стены четыре кинжала с остро отточенным лезвием и выбрала в коллекции восемь пистолетов разного образца.

Из ранца она достала пули, из рога насыпала порох.

Спрятав все это в саквояж, она спустилась вниз, к Шарлотте.

Через десять минут с помощью горничной она переоделась в костюм бресанки.

Девушки стали ждать темноты; в июне темнеет поздно.

Амели стояла молча, неподвижно, опершись на погасший камин и глядя в раскрытое окно на селение Сейзериа, которое постепенно исчезало в надвигающихся сумерках.

Наконец она ничего уже не могла различить, кроме огоньков, загоравшихся там и сям.

— Пора, — сказала она, — пойдем.

Девушки пустились в путь; Мишель не обратил внимания на Амели, приняв ее за подругу Шарлотты, которую та пошла проводить до дому.

Когда девушки проходили мимо церкви в Бру, пробило десять часов.

Около четверти одиннадцатого Шарлотта постучалась в ворота тюрьмы.

Папаша Куртуа впустил их.

Мы уже говорили, каковы были политические убеждения почтенного смотрителя тюрьмы.

Папаша Куртуа был роялистом.

Понятно, что он проникся глубокой симпатией к четырем заключенным; он видел отчаяние г-жи де Монтревель и надеялся, как и все, что она добьется от первого консула приказа об их помиловании. Поэтому, насколько мог, он старался, не нарушая правил, облегчить им тюремные условия и избавить от излишних строгостей.

Правда, при всем своем сочувствии к узникам, он отверг шестьдесят тысяч франков золотом, которые ему предложили за их спасение, хотя эта сумма в те годы значила втрое больше, чем теперь.

Мы уже видели, как по просьбе Шарлотты он позволил Амели, переодетой бресанкой, присутствовать на суде.

Мы помним, какое внимание и заботу проявил этот достойный человек к г-же де Монтревель и Амели, когда их посадили в тюрьму.

И на этот раз его легко было растрогать, так как он еще не знал, что кассация отклонена.

Шарлотта уверила его, будто ее молодая госпожа нынче ночью едет в Париж, чтобы ускорить решение о помиловании, а потому перед отъездом хочет проститься с бароном де Сент-Эрмином и получить указания, как лучше действовать.

Чтобы выйти на улицу, узникам пришлось бы взломать пять дверей, сразиться с караульной стражей во дворе, с часовыми внутри и снаружи тюрьмы; поэтому папаша Куртуа мог не опасаться, что осужденные совершат побег.

И он разрешил Амели повидаться с Морганом.

Пусть читатели извинят нас, что мы называем его то Морганом, то Шарлем, то бароном де Сент-Эрмином: им отлично известно, что эти имена означают одно и то же лицо.

Папаша Куртуа взял свечу и повел Амели по коридорам.

Девушка несла в руке саквояж, будто прямо из тюрьмы собиралась сесть в мальпост.

Шарлотта следовала за своей госпожой.

— Вам знакома эта камера, мадемуазель де Монтревель, — сказал тюремщик. — Это та самая, где вы находились в заключении вместе с вашей матушкой. Главарь этих несчастных юношей, барон Шарль де Сент-Эрмин, просил как милости поместить его в клетку номер первый — так мы здесь называем камеры. Я не мог отказать ему в этом утешении, зная, что бедный малый любит вас. О, не беспокойтесь, мадемуазель Амели, я никому не открою этой тайны! Потом он стал спрашивать, где стояла кровать вашей матушки, где стояла ваша; я показал. Тогда он попросил поставить ему койку на том же месте, где находилась ваша. Это не стоило никакого труда: она не только стояла там же, но была та же самая. И вот со дня заключения в тюрьму бедный молодой человек почти все время лежит на вашей койке.

Амели испустила вздох, похожий на стон; она почувствовала, как слезы подступают к глазам, чего с ней давно уже не случалось.

Значит, она была любима так же горячо, как любила сама, и услышала об этом от постороннего, незаинтересованного человека.

Накануне вечной разлуки такая отрадная весть была самым драгоценным алмазом в ларце ее страданий.

Папаша Куртуа отпирал тюремные двери одну за другой.

Перед последней дверью Амели положила руку на плечо смотрителя.

Ей почудилось за стеной что-то вроде пения. Она внимательно прислушалась: кто-то нараспев читал стихи.

Голос был ей незнаком; то не был голос Моргана.

Стихи звучали печально, как элегия, и торжественно, точно псалом.

Пред Господом открыл я сердце в покаянье,

Скорбя, к стопам его приник,

И успокоил вмиг Господь мое страданье:

Ведь он жалеет горемык.

Меня мои враги честят несправедливо,

В душе и вслух желают зла,

Но милостив Господь! Он молвил терпеливо:

«Тебе во благо их хула.

Твой самый лучший друг, легко и безрассудно

Былое дружество губя,

Клевещет на тебя, чернит тебя прилюдно

И гнусно предает тебя.

Но скорбные твои Господь моленья слышит,

До Господа дошел твой стон.

Господь терпением к людской натуре дышит,

И слабости прощает он.

Я жалостью к тебе сердца людей наполню,

Свершит грядущее свой суд.

Твоим хулителям их долг святой напомню,

Пусть сами честь твою спасут».

Спасибо, Господи, за эту благостыню!

Ты спас меня врагам на страх.

Могу за честь мою спокоен быть отныне,

И в мире будет спать мой прах.

Готовлюсь к смерти я.

Судьба была немилой

Ко мне на жизненном пиру,

И не придет никто поплакать над могилой,

Когда я наконец умру.

Поклон мой пажитям, поклон лесам и нивам,

Всем вам поклон, я вас любил,

Средь вашей тишины умел я быть счастливым,

Я среди вас как дома был.

Пускай на вас глядят, когда я мир покину,

Друзья, предавшие меня.

Дай Бог им долгих лет, и легкой им кончины,

И дружбы жаркого огня!note 28

Голос умолк — очевидно, была прочитана последняя строфа.

Амели не хотела прерывать чтения стихов, выражавших переживания смертников; она узнала прекрасную оду Жильбера, написанную им на убогом больничном ложе накануне смерти. Прослушав до конца, она подала знак смотрителю, что теперь можно отпирать.

Папаша Куртуа, хоть и был тюремщиком, казалось, разделял волнение несчастной девушки; он повернул ключ в замке как только мог осторожнее, и дверь бесшумно отворилась.

Амели окинула быстрым взглядом камеры и всех, кто в ней находился.

Валансоль, прислонясь к стене, все еще держал в руках книгу, из которой только что читал вслух стихи, услышанные Амели. Жайа сидел у стола, подперев голову рукой; рядом с ним, на самом столе, сидел Рибье. В глубине камеры на койке лежал Сент-Эрмин с закрытыми глазами, как будто погруженный в дремоту.

При появлении Амели, которую они сразу узнали, Жайа и Рибье поднялись с места.

Морган не пошевелился: он ничего не слышал.

Амели подошла прямо к нему и, не смущаясь присутствием его друзей, словно близкая смерть оправдывала и освящала ее чувство к любимому, нагнулась и приникла губами к губам Моргана.

— Проснись, мой дорогой Шарль, — прошептала она, — это я, твоя Амели, я сдержала слово!

Морган радостно вскрикнул и обнял девушку.

— Господин Куртуа, — сказал Монбар, — вы достойный человек, дайте этим несчастным влюбленным побыть наедине: будет просто безжалостно, если мы своим присутствием отравим последние минуты, что им осталось провести вместе на этом свете!

Дядюшка Куртуа, не говоря ни слова, отворил дверь в смежную камеру. Валансоль, Жайа и Рибье вошли туда, и он запер за ними двери.

Потом, подав знак Шарлотте, он удалился вместе с нею.

Влюбленные остались одни.

Есть сцены, описать которые нечего и пытаться, есть слова, повторять которые было бы кощунством. Один только Бог, внимавший им с горних высот, знает, сколько в этом свидании было скорбной радости и горьких наслаждений.

Через час влюбленные услышали, как ключ снова поворачивается в замке. Они были печальны, но спокойны: уверенность, что разлука продлится недолго, принесла им умиротворение.

Почтенный тюремщик на этот раз казался более мрачным и расстроенным, чем вначале. Морган и Амели с улыбкой поблагодарили его.

Куртуа подошел к двери соседней камеры, где были заперты трое друзей, и отомкнул ее, пробормотав:

— Честное слово, пусть, по крайней мере, проведут эту ночь вместе, раз уж это их последняя ночь.

Валансоль, Жайа и Рибье вернулись в камеру.

Амели, продолжая обнимать левой рукой Моргана, протянула им правую. Все трое поочередно поцеловали ее холодную влажную руку, затем Морган проводил ее до двери.

— До свидания! — сказал Морган.

— До скорой встречи! — молвила Амели.

Это обещание свидеться за гробом было скреплено долгим поцелуем, после чего влюбленные расстались с таким горестным стоном, словно их сердца разорвались одновременно.

Дверь за Амели затворилась, послышался лязг замков и засовов.

— Ну, что же? — спросили в один голос Валансоль, Жайа и Рибье.

— Вот смотрите! — отвечал Морган, высыпая на стол содержимое саквояжа Амели.

У молодых людей вырвался радостный возглас при виде блестящих пистолетов и отточенных клинков.

Не надеясь на свободу, они получили все, чего только могли пожелать: радостное и горькое сознание, что в их власти распорядиться своей жизнью и, в случае необходимости, жизнью других.

Тем временем смотритель тюрьмы проводил Амели до ворот.

Выйдя на улицу, он, после некоторого колебания, удержал ее за руку.

— Простите, мадемуазель де Монтревель, — сказал он, — мне тяжело вас огорчать, но вам незачем ехать в Париж…

— Кассация отклонена, и казнь состоятся завтра, не правда ли? — тихо спросила девушка.

Тюремщик даже попятился от удивления.

— Я это знала, друг мой, — вздохнула Амели. Потом, обернувшись к служанке, она попросила:

— Проводи меня до ближайшей церкви, Шарлотта. Ты придешь за мной завтра, когда все будет кончено.

Ближайшая церковь, храм святой Клары, находилась неподалеку.

Около трех месяцев назад по приказу первого консула ее открыли, и там снова происходило богослужение.

Время шло к полночи, церковь была заперта, но Шарлотта знала, где живет ризничий, и вызвалась пойти разбудить его.

Амели дожидалась их стоя, прислонясь к стене, такая же неподвижная, как каменные статуи на фасаде церкви.

Через полчаса ризничий пришел.

В эти полчаса Амели увидела мрачное зрелище, поразившее ее ужасом. Три человека, одетые в черное, сопровождали повозку, показавшуюся ей при лунном свете багрово-красной.

Она была загружена странными предметами: какие-то длинные доски, лестницы непривычной формы, окрашенные в тот же багровый цвет. Повозка направлялась к бастиону Монтревель, то есть к месту казни.

Амели угадала, что это было такое; она упала на колени и невольно вскрикнула.

Фигуры в черном оглянулись на крик; им почудилось, будто одна из статуй на фасаде вышла из ниши и преклонила колени.

Человек в черном, по-видимому начальник, сделал несколько шагов в сторону Амели.

— Не подходите ко мне, сударь! — воскликнула девушка. — Не подходите! Незнакомец покорно вернулся обратно и продолжал свой путь. Повозка скрылась за углом Тюремной улицы, но стук колес по мостовой еще долго отдавался в сердце Амели.

Когда Шарлотта пришла вместе с ризничим, девушка стояла на коленях. Ризничий долго упрямился, не желая отпирать церковь в столь поздний час, но золотая монета и имя мадемуазель де Монтревель смягчили его.

Получив вторую золотую монету, он согласился зажечь свечи в маленькой боковой часовне.

Именно здесь Амели еще девочкой принимала первое причастие.

Когда часовню осветили, Амели встала на колени перед алтарем и попросила оставить ее одну.

В три часа утра перед ее глазами зажглись цветные витражи над престолом Богоматери. Окно выходило на восток, и первый солнечный луч, словно вестник Господа, проник в часовню к Амели.

Мало-помалу город пробуждался. Амели показалось, что уличный шум гораздо громче обычного; вскоре своды церкви задрожали от топота лошадей; эскадрон драгун проскакал по направлению к тюрьме.

Около девяти утра девушка услышала шум и гул голосов; ей почудилось, будто целые толпы устремились в ту же сторону.

Она попыталась сосредоточиться, углубиться в молитву, чтобы не слышать эти далекие, невнятные крики, однако тоскующее сердце подсказывало ей смысл каждого возгласа.

В тюрьме действительно происходили ужасные события, которые стоили того, чтобы народ стекался туда со всей округи.

Когда в девять часов утра папаша Куртуа пошел в камеру, собираясь объявить осужденным, что их кассация отклонена и они должны приготовиться к смерти, он увидел, что все четверо вооружены до зубов.

Бросившись на тюремщика все разом, молодые люди втащили его в камеру, заперли двери и, не встретив сопротивления, настолько он был ошеломлен, вырвали у него связку ключей; потом открыв и снова замкнув боковую дверь, они оказались в соседней камере, где накануне Валансоль, Жайа и Рибье ожидали, пока кончится свидание Моргана с Амели.

Подобрав ключ из связки, они отомкнули вторую дверь этой камеры; она выходила во двор для прогулок заключенных.

Тюремный двор был огражден стеной с тремя массивными дверями, выходящими в коридор, который вел в комнату привратника здания суда.

Из комнаты привратника по лестнице в пятнадцать ступенек можно было спуститься во внутренний двор суда, на обширную лужайку, окруженную железной решеткой.

Обычно эта решетка запиралась только на ночь.

Если бы по счастливой случайности она оказалась незапертой, смертники получили бы возможность бежать.

Морган отыскал в связке ключ от тюремного двора, отпер двери, ринулся вместе с товарищами в комнату привратника и выбежал на верхнюю площадку лестницы, спускающейся на внутренний двор суда.

То, что они увидели с высоты, убедило их, что всякая надежда потеряна. Решетка была заперта, а за оградой выстроилось около восьмидесяти драгунов и жандармов.

При виде четырех узников, которые внезапно выскочили на площадку из сторожки привратника, в толпе раздались крики удивления и ужаса.

В самом деле, зрелище было устрашающим.

Чтобы сохранить свободу движений, а может, и для того, чтобы пятна крови были менее заметны, чем на белых рубашках, все четверо были обнажены до пояса.

Из-за платков, обвязанных вокруг талии, торчали пистолеты и кинжалы. Осужденные поняли с первого взгляда, что они могут дорого продать свою жизнь, но не в силах вырваться на свободу.

Под неистовые крики толпы, под бряцание сабель, вынутых из ножен, они стали совещаться между собою.

После этого Монбар, крепко пожав руки товарищам, отделился от них, сошел по пятнадцати ступенькам во двор и направился к решетке.

Остановившись в четырех шагах от ограды, он бросил последний взгляд на друзей, улыбнулся им на прощанье, отвесил галантный поклон замолкшей толпе и обратился к солдатам:

— Молодцы, господа жандармы! Молодцы, господа драгуны! — воскликнул он.

И вдруг, сунув в рот ствол пистолета, размозжил себе череп.

Вслед за выстрелом раздались невнятные, почти безумные крики толпы, но они почти сразу замолкли: теперь по лестнице спускался Валансоль. Он держал в руках кинжал с прямым, острым как бритва клинком.

Его пистолеты, которые он, видимо, не собирался пускать в ход, были заткнуты за пояс.

Он подошел к небольшому навесу на трех столбах, приставил к колонне рукоять кинжала, направил лезвие прямо себе в сердце, обнял колонну обеими руками и, кивнув на прощание друзьям, прижался к ней всем телом, всадив острие глубоко в грудь.

Несколько секунд он еще держался на ногах, потом лицо его покрылось мертвенной бледностью, руки разомкнулись, и он упал бездыханный у подножия колонны.

На этот раз толпа хранила молчание.

Все оцепенели от ужаса.

Настала очередь Рибье; в руках у него было два пистолета.

Направившись к решетке и подойдя к ней вплотную, он прицелился в жандармов из обоих пистолетов.

Но он не выстрелил — это сделали жандармы.

Раздалось несколько выстрелов, и Рибье упал, пронзенный двумя пулями. Смешанные чувства, обуревавшие зрителей при виде этих трагических самоубийств, трех подряд, уступили место невольному восхищению.

Народ понял, что эти юноши были готовы умереть, но хотели умереть с честью, и главное, подобно римским гладиаторам, умереть красиво.

Все оцепенели, когда Морган, последний из всех, улыбаясь, спустился по ступенькам и дал знак, что хочет говорить.

В сущности, чего ей не хватало, этой толпе, жаждущей крови, алчущей зрелищ? Она получила больше, чем ожидала.

Ей обещали четыре казни, но все одинаковые, четыре отрубленных головы. А ей удалось увидеть три смерти, совершенно разные, яркие, неожиданные. Вполне понятно, что, когда Морган выступил вперед, наступило молчание.

У Моргана в руках не было ни пистолетов, ни кинжалов; оружие было заткнуто за пояс.

Он прошел мимо трупа Валансоля и встал между мертвыми телами Жайа и Рибье.

— Господа, — сказал он, — давайте заключим соглашение!

Воцарилась мертвая тишина, как будто все присутствующие затаили дыхание. Морган продолжал:

— Вы видели человека, который пустил себе пулю в лоб (он указал на Жайа), видели другого, который закололся кинжалом (он оглянулся на Валансоля), и, наконец, третьего, которого расстреляли (он показал на Рибье); теперь вам хочется поглядеть, как четвертого казнят на гильотине. Я вас понимаю.

Толпа содрогнулась от ужаса.

— Так вот, — продолжал Морган, — я охотно доставлю вам это удовольствие. Я согласен на казнь, но хочу взойти на эшафот сам, добровольно; я требую, чтобы никто не трогал меня. Всякого, кто подойдет близко, я тут же прикончу, за исключением вот этого господина (тут Морган указал на палача). Это дело касается только нас двоих, и мы завершим его по всем правилам.

Требования Моргана, видимо, не показались толпе чрезмерными; со всех сторон раздались крики:

— Да! Да! Да!

Жандармский офицер понял, что разумнее всего согласиться на условия Моргана.

— Вы даете обещание, что не будете пытаться бежать, если вам не свяжут руки и ноги? — спросил он.

— Даю честное слово! — заверил Морган.

— Тогда отойдите и дайте унести тела ваших товарищей, — предложил капитан.

— Вы совершенно правы, — отвечал осужденный.

И, отступив на десять шагов назад, он прислонился к стене.

Ворота растворились.

Три одетых в черное человека вошли во двор и подобрали с земли три тела.

Рибье был еще жив; приоткрыв глаза, он искал взглядом Моргана.

— Я здесь, — проговорил Шарль, — будь спокоен, милый друг, я следую за вами.

Рибье снова закрыл глаза, не проронив ни слова. Когда тела троих унесли, жандармский офицер спросил Моргана:

— Сударь, вы готовы?

— Да, сударь, — отвечал молодой человек, учтиво поклонившись.

— Тогда пойдемте.

— Иду, — отозвался Морган.

И он занял место между взводом жандармов и эскадроном драгун.

— Желаете сесть в повозку, сударь, или пойдете пешком? — спросил капитан.

— Пешком, пешком, сударь: мне важно показать всем, что я по собственной воле иду на гильотину и ничуть не боюсь.

Зловещая процессия пересекла площадь Стычек и проследовала вдоль ограды парка особняка Монбазон.

Повозка, где лежали три трупа, ехала впереди; за ней следовали драгуны, затем на расстоянии десяти шагов шел Морган, и позади — жандармы во главе с капитаном.

Дойдя до угла ограды, процессия повернула налево.

Вдруг между парком и рыночной площадью, еще не застроенной в те годы, Морган увидал эшафот, вздымавший к небу, точно окровавленные руки, два красных столба.

— Тьфу! — воскликнул он. — Я никогда в жизни не видел гильотины и не представлял себе, что это такая мерзость!

И, выхватив кинжал из-за пояса, он без всяких объяснений всадил его себе в грудь по самую рукоятку.

Жандармский капитан, не успев предотвратить удар, направил своего коня к Моргану, который, ко всеобщему изумлению, еще стоял на ногах.

Но молодой человек, схватив пистолет, взвел курок.

— Ни с места! — вскричал он. — Мы же условились, никто не смеет меня тронуть! Я умру один, или мы умрем оба: выбирайте!

Капитан осадил лошадь.

— Пойдем дальше! — заявил Морган. И в самом деле, снова зашагал вперед.

Подойдя к подножию гильотины, Морган вытащил клинок из груди и вонзил его опять, столь же глубоко, как и в первый раз.

У него вырвался вопль, в котором было больше ярости, чем боли.

— Должно быть, я живучий как кошка! — воскликнул он. Потом, когда подручные хотели ему помочь взойти на эшафот, где его ждал палач, он крикнул:

— Я же говорил: не смейте меня трогать!

И твердым шагом поднялся по шести ступенькам.

Поднявшись на помост, он выдернул клинок из раны и нанес себе третий удар.

Тут он разразился отчаянным хохотом и швырнул к ногам палача кинжал — третья рана была столь же безрезультатна, как и первые две.

— Клянусь честью! — бросил он палачу. — С меня довольно! Теперь дело за тобой, справляйся как знаешь!

Минуту спустя голова бесстрашного молодого человека упала на эшафот и, как будто сохранив его неукротимую жизненную силу, подпрыгивая, откатилась от гильотины.

Побывайте в Бурке, как побывал там я, и местные жители поведают вам, будто, скатившись с эшафота, эта отрубленная голова произнесла имя Амели.

Мертвые были обезглавлены после живого, так что зрителям, не упустившим ни одной подробности из описанной нами трагедии, довелось увидеть спектакль дважды.

LIV. ПРИЗНАНИЕ

Через три дня после событий, уже известных читателю, около семи часов вечера у ограды замка Черных Ключей остановилась забрызганная грязью карета, запряженная парой почтовых лошадей, взмыленных от усталости.

К великому изумлению приезжего, который, видимо, очень спешил сюда, ворота замка были широко раскрыты, во дворе толпились нищие, а на крыльце стояли на коленях мужчины и женщины.

Слух путника, обостренный волнением, как и все его чувства, внезапно уловил звон колокольчика.

Он поспешно отворил дверцу, выскочил из кареты, быстрым шагом пересек двор, поднялся на крыльцо и увидел на лестнице, ведущей во второй этаж, толпу людей.

Путник стремительно взбежал по ступенькам и услышал приглушенные слова молитв, доносившихся как будто из спальни Амели.

Он бросился туда; двери были распахнуты настежь.

У изголовья кровати стояли на коленях г-жа де Монтревель и маленький Эдуард, немного подальше — Шарлотта и Мишель с сыном.

Священник из церкви святой Клары после соборования причащал Амели в последний раз; эта печальная церемония происходила при свете церковных свечей.

В путешественнике, который вышел из кареты у ворот замка, молящиеся узнали Ролана и расступились перед ним; обнажив голову, он вошел в комнату Амели и встал на колени рядом с матерью.

Умирающая лежала на спине, скрестив руки на груди; голова ее покоилась высоко на подушке, глаза были устремлены к небу, точно в экстазе.

Амели как будто не заметила появления Ролана.

Казалось, ее тело еще было на земле, а душа уже витала где-то в небесах.

Госпожа де Монтревель ощупью отыскала руку Ролана и, крепко сжав ее, с плачем склонила голову на плечо сына.

Амели, должно быть, не слышала материнских рыданий, так же как не видела вошедшего Ролана; она сохраняла полную неподвижность. Только когда совершилось предсмертное причащение и священник, напутствуя умирающую, обещал ей вечное блаженство, ее бледные губы дрогнули и она прошептала слабым голосом, но вполне явственно:

— Да будет так.

Снова зазвонил колокольчик. Первым из комнаты вышел мальчик-служка, за ним два причетника со свечами, еще один с крестом и, наконец, священник, который нес святые дары.

Все посторонние последовали за торжественной процессией, остались только слуги и члены семьи.

В доме, где минуту назад было так шумно и многолюдно, стало тихо и пусто.

Умирающая не пошевельнулась; она по-прежнему лежала молча, скрестив руки на груди и подняв глаза к небу.

Через несколько минут Ролан, нагнувшись к г-же де Монтревель, сказал ей на ухо:

— Пойдемте, матушка, мне надо с вами поговорить. Госпожа де Монтревель встала с колен и подвела Эдуарда к постели сестры; мальчик поднялся на цыпочки и поцеловал Амели в лоб.

Госпожа де Монтревель подошла вслед за ним и, горько рыдая, запечатлела поцелуй на челе дочери.

Последним приблизился Ролан; сердце его разрывалось от горя, но глаза были сухи; он дорого бы дал, чтобы излить слезы, накипевшие у него в груди.

По примеру матери и брата он осторожно поцеловал Амели.

Девушка оставалась такой же безучастной и недвижимой, как и прежде. Мальчик впереди, а за ним г-жа де Монтревель и Ролан направились к

двери. Но, не успев переступить порог, все трое вздрогнули и остановились, услышав, как умирающая отчетливо произнесла имя Ролана.

Ролан обернулся.

Амели еще раз повторила имя брата.

— Ты звала меня, Амели? — спросил Ролан.

— Да, — отвечала девушка.

— Одного или вместе с матушкой?

— Одного тебя.

В ее голосе, явственном, но лишенном всякого выражения, было что-то леденящее душу; казалось, это голос из иного мира.

— Ступайте, матушка, — сказал Ролан, — вы слышите, Амели хочет говорить со мной наедине.

— Боже мой! — прошептала г-жа де Монтревель. — Может быть, еще осталась какая-то надежда…

Как ни глухо были произнесены эти слова, умирающая все слышала.

— Нет, матушка, — молвила она. — Господь дозволил мне увидеться с братом, но нынче ночью он призовет меня к себе.

Госпожа де Монтревель тяжело вздохнула.

— Ролан! Ролан! — простонала она. — Можно подумать, что она уже отошла в иной мир.

Ролан подал знак, чтобы их оставили наедине, и г-жа де Монтревель удалилась вместе с Эдуардом.

Проводив их, Ролан затворил дверь и с неизъяснимым волнением вернулся к изголовью кровати.

Тело Амели уже начало коченеть, как у покойницы, дыхание было так слабо, что зеркало не потускнело бы, если поднести его к губам; одни глаза, блестящие, широко раскрытые, пристально смотрели на Ролана. Казалось, вся жизнь этого безвременно угасающего существа сосредоточилась во взоре.

Ролану доводилось слышать о том странном состоянии экстаза, которое есть не что иное, как каталепсия.

Он понял, что Амели уже во власти агонии.

— Я здесь, сестра, — проговорил он. — Что ты хотела мне сказать?

— Я знала, что ты приедешь, — отвечала девушка все так же бесстрастно, — и я ждала тебя.

— Как ты могла знать, что я приеду? — удивился Ролан.

— Я видела тебя. Ролан содрогнулся.

— И ты знала, зачем я еду? — спросил он.

— Да, я так пламенно молила Бога, что он даровал мне силы встать и написать тебе.

— Когда это было?

— Вчера ночью.

— Где же письмо?

— Письмо у меня под подушкой, возьми и прочти. Ролан с минуту колебался; ему казалось, что сестра бредит.

— Бедняжка Амели! — прошептал он.

— Не надо жалеть меня, — молвила девушка, — я хочу последовать за ним.

— За кем? — не понял Ролан.

— За тем, кого я любила и кого ты убил.

Ролан невольно вскрикнул: без сомнения, она бредила, о ком же она могла говорить?

— Амели, — сказал он, — я приехал, чтобы спросить у тебя…

— О лорде Тенли, я знаю, — прервала его девушка.

— Ты знаешь? Откуда?

— Я же сказала, что видела тебя и знала, зачем ты едешь.

— Тогда ответь мне.

— Не отвлекай меня от мыслей о Господе и о нем, Ролан; я все написала, прочти письмо.

Ролан засунул руку под подушку, все еще убежденный, что сестра говорит в бреду.

К его удивлению, он нащупал бумагу и вытащил письмо.

На конверте стояла надпись:

«Ролану, который приедет завтра».

Он подошел к ночнику, чтобы легче разобрать почерк. Письмо было помечено вчерашним числом, одиннадцатью часами вечера. Ролан прочел:

«Брат мой, мы оба должны простить друг другу тяжкую вину…»

Ролан бросил взгляд на сестру: она лежала неподвижно. Он продолжал читать:

«Я любила Шарля де Сент-Эрмина, больше того, он был моим любовником…»

— О, он должен умереть! — пробормотал молодой человек сквозь зубы.

— Он умер, — проговорила Амели.

Ролан вздрогнул от удивления: сестра ответила на его слова, произнесенные так тихо, что он сам едва расслышал их. Он перевел глаза на письмо:

«Брачный союз был немыслим между сестрой Ролана де Монтревеля и главой Соратников Иегу; то была страшная тайна, я не смела открыть ее никому, и она разрывала мне сердце.

Только один человек должен был узнать ее, и я открылась ему: это был сэр Джон Тенли.

Да благословит Бог этого благородного человека, который обещал мне расторгнуть нашу помолвку и сдержал слово!

Пусть жизнь лорда Тенли будет для тебя священной, Ролан! Это единственный друг, разделивший мои страдания, единственный человек, чьи слезы смешались с моими.

Я любила Шарля де Сент-Эрмина, я была его любовницей — вот страшный грех, и ты должен мне простить его!

Но зато ты стал виновником его смерти — вот тяжкое преступление, которое я тебе прощаю!

Теперь молю тебя, приезжай скорее, Ролан, ибо я не вправе умереть до твоего приезда.

Умереть — значит увидеть его, умереть — значит соединиться с ним, чтобы не расставаться никогда. Я счастлива, что умираю».

Почерк был четким и ясным, письмо было явно написано не в бреду, а в полном сознании.

Ролан перечел его дважды и, потрясенный, застыл на месте, задыхаясь, не в силах вымолвить ни слова; но в конце концов жалость взяла верх над гневом. Он подошел к Амели, положил руку ей на плечо и ласково произнес:

— Сестра, я тебя прощаю.

Легкая дрожь пробежала по телу умирающей.

— А теперь, — проговорила она, — приведи матушку, я хочу умереть у нее на руках.

Ролан подошел к двери и позвал г-жу де Монтревель. Она ждала в своей комнате, распахнув двери, и тут же поспешила войти.

— Есть что-нибудь новое? — с тревогой спросила он.

— Ничего, — ответил Ролан, — только Амели хочет умереть на ваших руках.

Госпожа де Монтревель вошла и упала на колени у постели дочери.

И тогда Амели, словно чья-то неведомая сила сняла путы, приковавшие ее к смертному ложу, медленно приподнялась, протянула руку и вложила ее в руки матери.

— Матушка, — промолвила она, — вы дали мне жизнь и вы же отняли ее у меня. Да благословит вас Бог; это лучшее, что могла сделать любящая мать, ибо вашей дочери не суждено было обрести счастье на этом свете.

Потом, когда Ролан преклонил колена с противоположной стороны кровати, она протянула ему другую руку.

— Мы оба простили друг друга, брат мой, — прошептала она.

— Да, моя бедная Амели, — ответил Ролан, — и я надеюсь, простили от всего сердца.

— Мне осталось обратиться к тебе с последней просьбой.

— Какой?

— Не забудь, что лорд Тенли был моим лучшим другом.

— Будь спокойна, — заверил ее Ролан, — жизнь лорда Тенли для меня священна.

Амели вздохнула с облегчением.

Потом ровным голосом, становившимся все тише и слабее, она прошептала:

— Прощай, Ролан! Прощайте, матушка. Поцелуйте за меня Эдуарда.

Вдруг из глубины ее души вырвался крик, в котором слышалось больше радости, чем страдания:

— Я здесь, Шарль, я иду к тебе!

И девушка упала на ложе, судорожным движением воздела обе руки к небу и скрестила их на груди.

Ролан и г-жа де Монтревель поднялись с колен и склонились над изголовьем с обеих сторон.

Девушка лежала в прежнем положении, только веки ее сомкнулись и слабое дыхание, вздымавшее грудь, угасло.

Мучения ее кончились. Амели умерла.

LV. НЕУЯЗВИМЫЙ

Амели скончалась в ночь с понедельника на вторник, то есть со 2 на 3 июня 1800 года.

В четверг вечером, то есть 5 июня, Гранд-Опера была переполнена народом: там шло второе представление оперы «Оссиан, или Барды».

Всем было известно, с каким восхищением относился первый консул к песням бардов, собранным Макферсоном, и Национальная академия музыки, руководствуясь столь же угодничеством, сколь литературным вкусом, заказала оперу на этот текст; как ни торопились ее поставить, первое представление состоялось почти через месяц после того, как генерал Бонапарт покинул Париж, направляясь в Резервную армию.

На балконе слева какой-то любитель музыки слушал оперу с необычайным вниманием; в антракте между первым и вторым действиями к нему подошла служительница, пробравшись между двумя рядами кресел, и спросила вполголоса:

— Извините, сударь, не вы ли лорд Тенли?

— Я, — отвечал меломан.

— В таком случае, милорд, один молодой человек, у которого к вам чрезвычайно важное поручение, просит вас оказать любезность и выйти к нему в коридор.

— О! — воскликнул сэр Джон. — Это офицер?

— Он в штатском, милорд, но действительно у него военная выправка.

— Хорошо! — сказал сэр Джон. — Я знаю, кто это такой. Он встал и последовал за служительницей.

У входа в коридор его ожидал Ролан.

Лорд Тенли не выказал никакого удивления, но при виде сурового лица Ролана подавил в себе желание в порыве дружеских чувств броситься ему на шею.

— Вот и я, сударь, — проговорил сэр Джон. Ролан поклонился.

— Я прямо из вашей гостиницы, милорд, — сказал он. — Насколько я понял, вы с некоторых пор взяли за правило предупреждать привратника, куда вы идете, чтобы те, кому необходимо вас видеть, знали, где вас найти.

— Совершенно верно, сударь.

— Похвальная привычка, сэр, особенно ценная для тех, кто, подобно мне, приехал издалека, ненадолго и не может терять времени.

— Неужели, — спросил сэр Джон, — вы уехали из армии и прибыли в Париж лишь для того, чтобы повидать меня?

— Исключительно для того, чтобы иметь эту честь, милорд; надеюсь, вы догадываетесь о причине моей поспешности и избавите меня от объяснений.

— Сударь, — заявил сэр Джон, — с этой минуты я весь в вашем распоряжении.

— В котором часу вы разрешите двум моим друзьям посетить вас завтра, милорд?

— Да хоть с семи утра до полуночи, сударь, если вы не предпочитаете прислать их сейчас.

— Нет, милорд: я только что с дороги, мне нужно время, чтобы разыскать двух друзей и дать им соответствующие указания. По всей вероятности, они побеспокоят вас завтра днем, между одиннадцатью и двенадцатью. Я был бы вам крайне признателен, если бы при их содействии мы могли завтра же покончить с этим делом.

— Я считаю это вполне возможным, сударь; если таково ваше желание, с моей стороны задержки не будет.

— Это все, что я хотел узнать, милорд; не смею больше отнимать у вас время.

И Ролан откланялся.

Сэр Джон ответил на поклон и, проводив глазами молодого человека, возвратился в зрительный зал и занял прежнее место.

Оба собеседника вели разговор столь сдержанным тоном и с таким невозмутимым видом, так любезно раскланялись друг с другом, что даже ближайшие соседи не могли бы заподозрить какой-либо неприязни между ними.

Это был приемный день у военного министра. Ролан вернулся в гостиницу, смыл дорожную пыль, переоделся, вскочил в карету и за несколько минут до десяти вечера попросил доложить о себе гражданину Карно.

Его привели сюда две причины: во-первых, по поручению первого консула он должен был сделать устный доклад военному министру, во-вторых, надеялся найти в его приемной двух секундантов, чтобы условиться о предстоящей дуэли с сэром Джоном.

Все произошло именно так, как надеялся Ролан. Он доложил военному министру во всех подробностях о переходе через перевал Сен-Бернар и о нынешнем расположении войск в Италии и встретил в министерских кулуарах двух друзей, которых искал.

В нескольких словах он объяснил им суть дела. Военные, кстати сказать, весьма сговорчивы в вопросах такого рода.

Ролан упомянул о тяжком оскорблении, которое должно остаться тайной даже для тех, кто будет свидетелем поединка. Он заявил, что оскорбление нанесено ему, и потребовал для себя всех преимуществ в выборе оружия и условий дуэли, какие по праву предоставляются лицу, подвергшемуся оскорблению.

Он поручил молодым офицерам явиться завтра к девяти часам утра к гостинице «Мирабо» на улице Ришелье и условиться обо всем с секундантами лорда Те или; после этого они должны зайти за Роланом в гостиницу «Парижскую» на той же улице.

Ролан вернулся к себе в одиннадцать вечера, в течение часа что-то писал, потом лег и сразу же заснул.

В половине десятого утра друзья разбудили его.

Они только что побывали у сэра Джона.

Тот признал за Роланом все права, заверил, что не станет оспаривать ни одного пункта и всецело предоставляет противнику, раз тот считает себя оскорбленным, назначить условия поединка.

В ответ на их замечание, что они предполагали вести переговоры не с ним, а с его друзьями, лорд Тенли сказал, что никого в Париже не знает достаточно близко и никого не может посвятить в столь деликатное дело; он надеется, что на месте дуэли один из друзей Ролана перейдет на его сторону и станет его секундантом. Словом, лорд Тенли во всех отношениях вел себя как настоящий джентльмен.

Ролан заявил, что просьба его противника относительно секунданта не только справедлива, но и благородна, и уполномочил одного из офицеров перейти к сэру Джону и защищать его интересы.

Ролану оставалось объявить условия поединка.

Они будут драться на пистолетах.

Зарядив пистолеты, противники встанут на расстоянии пяти шагов друг от друга. Секунданты три раза ударят в ладоши. После третьего хлопка дуэлянты должны стрелять.

Это была, как мы видим, схватка не на жизнь, а на смерть, а в живых мог остаться лишь тот, кого противник решил бы пощадить.

Поэтому оба офицера заявили протест, приведя множество возражений, но Ролан настаивал на своем, утверждая, что он единственный судья в этом деле; он считает оскорбление своей чести настолько тяжким, что должен получить удовлетворение только так, а не иначе.

Секундантам пришлось уступить.

Тот из друзей Ролана, кто защищал интересы сэра Джона, заявил, что отнюдь не дает согласия от имени своего клиента и лишь в случае его прямого приказа может допустить подобное убийство.

— Не горячитесь, милый друг! — возразил Ролан, — я знаю сэра Джона и уверен, что он будет сговорчивее вас.

Молодые люди снова отправились к сэру Джону.

Они застали его за завтраком по-английски, состоявшим из бифштекса с картофелем и чая.

При их появлении сэр Джон поднялся, пригласил их к столу, но, получив отказ, сказал, что готов их выслушать.

Друзья Ролана прежде всего сообщили ему, что он может рассчитывать на одного из них как на секунданта.

Затем тот, кто выступал от имени Ролана, объявил условия поединка. Каждое требование Ролана сэр Джон принимал, кивая в знак согласия и повторяя:

— Очень хорошо!

Офицер, представлявший его интересы, пытался было возразить против условий дуэли, на которой лишь какая-нибудь невероятная случайность могла спасти дуэлянтов от неминуемой гибели, но лорд Тенли просил его не упорствовать.

— Господин де Монтревель — благородный человек, — сказал он, — я ни в чем не могу ему противоречить. Все, что он сделает, будет хорошо.

Оставалось условиться о времени и месте встречи.

В этом вопросе, как и во всех прочих, лорд Тенли все предоставлял на усмотрение Ролана. Секунданты ушли от сэра Джона еще более очарованные им, чем при первом свидании.

Ролан поджидал приятелей и, выслушав их рассказ, воскликнул:

— Что я вам говорил?

Они осведомились о времени и месте поединка; Ролан назначил семь часов вечера в аллее близ дворца Ла Мюэтт; в этот час в парке уже мало посетителей и еще достаточно светло (как мы помним, дело происходило в июне), чтобы противники могли сражаться любым оружием.

О пистолетах речь еще не заходила; офицеры предложили Ролану взять их у оружейника.

— Нет, — возразил он, — у лорда Тенли есть пара превосходных пистолетов, я уже пользовался ими. Если он не имеет ничего против, я предпочитаю их всем другим.

Молодой офицер, секундант сэра Джона, еще раз отправился к своему подопечному, чтобы обсудить последние вопросы: подходят ли ему время и место встречи и согласен ли он предоставить для дуэли свои пистолеты.

Лорд Тенли вместо ответа сверил свои часы с часами офицера и передал ему в руки ящик с пистолетами.

— Могу ли я заехать за вами, милорд? — осведомился молодой человек.

— Не стоит, — ответил сэр Джон с меланхолической улыбкой, — вы дружны с господином де Монтревелем, и вам приятнее будет сопровождать его, нежели меня. Я приеду верхом со своим слугой, и вы найдете меня на месте встречи.

Офицер передал его ответ Ролану.

— Ну, что я вам говорил? — повторил тот.

Наступил полдень; в их распоряжении оставалось еще семь часов, и Ролан отпустил своих друзей, предложив им развлечься или заняться делами.

Ровно в половине седьмого им надлежало явиться к нему с тремя лошадьми, в сопровождении двух слуг.

Из предосторожности надо было сделать вид, что они просто собираются на прогулку.

Когда часы пробили половину седьмого, гостиничный слуга доложил Ролану, что его ожидают у ворот.

Это были два секунданта с двумя слугами; один из слуг держал под уздцы коня.

Поклонившись друзьям, Ролан вскочил в седло. Всадники поскакали бульварами до площади Людовика XV и дальше по Елисейским полям.

Во время пути Ролан опять был в том же странном возбужденном состоянии, которое так поразило сэра Джона перед его дуэлью с г-ном де Баржолем.

Его бесшабашная веселость могла бы показаться наигранной, если бы не была столь искренней.

Оба офицера, знавшие толк в храбрости, были ошеломлены подобной беззаботностью. Это можно было бы еще понять при обыкновенной дуэли, когда ловкий и хладнокровный человек может иметь надежду одолеть соперника, но в предстоящем поединке ни меткость, ни самообладание спасти не могли; обоим противникам неминуемо грозила если не мгновенная смерть, то смертельная рана.

Между тем Ролан нещадно погонял своего коня, явно торопясь прибыть на место, так что за пять минут до назначенного срока он уже мчался по аллее парка Ла Мюэтт.

В конце аллеи прохаживался какой-то человек.

Ролан узнал сэра Джона.

Секунданты невольно взглянули на Ролана в тот момент, когда он заметил своего противника.

К их крайнему изумлению, его лицо приняло доброжелательное, почти нежное выражение.

Не прошло и трех минут, как четверо участников предстоящей драмы сошлись вместе и обменялись поклонами.

Сэр Джон казался совершенно спокойным, но лицо его омрачала глубокая печаль.

Было очевидно, что эта встреча настолько же тяготила его, насколько радовала Ролана.

Всадники спешились; один из секундантов взял из рук конюха ящик с пистолетами. Слугам велели отойти подальше и прогуливать по аллее лошадей своих господ. Они не должны были подходить, пока не услышат выстрелов. Грум сэра Джона получил приказание присоединиться к ним.

Оба противника и их секунданты углубились в лес, в густые заросли, чтобы выбрать уединенное место.

Впрочем, как и предполагал Ролан, в парке было пусто: в часы обеда все гуляющие разошлись по домам.

Вскоре секунданты разыскали поляну, как нельзя более подходящую для поединка.

Они бросили вопросительный взгляд на Ролана и сэра Джона.

Те кивнули в знак согласия.

— Никаких перемен не будет? — спросил один из секундантов, обращаясь к лорду Тенли.

— Спросите господина де Монтревеля, — отвечал тот, — я всецело полагаюсь на него.

— Никаких перемен! — отрезал Ролан. Секунданты вынули пистолеты и начали их заряжать. Сэр Джон стоял в отдалении, ударяя хлыстом по высокой траве.

Ролан взглянул на него, поколебался с минуту, затем, приняв решение, подошел ближе. Сэр Джон поднял голову и стал ждать, явно надеясь на объяснение.

— Милорд! — обратился к нему Ролан. — Какие бы претензии я к вам ни имел, я по-прежнему считаю вас человеком слова.

— В этом вы правы, сударь, — поклонился сэр Джон.

— Обещаете ли вы, если останетесь в живых, сдержать клятву, которую дали мне в Авиньоне?

— Мало вероятия, что я уцелею, сударь, — усмехнулся лорд Тенли, — но пока я жив, можете на меня положиться.

— Речь идет о последних распоряжениях насчет моих похорон.

— Они остаются такими же, как в Авиньоне?

— Такими же, милорд.

— Хорошо… Вы можете быть совершенно спокойны. Ролан отвесил поклон сэру Джону и возвратился к своим друзьям.

— У вас нет каких-либо особых распоряжений на случай несчастья с вами? — спросил один из них.

— Лишь одно.

— Я слушаю.

— Не противьтесь никаким распоряжениям лорда Тенли, касающимся моих останков и моих похорон. Кроме того, вот записка, адресованная ему, я держу ее в левой руке; в случае если я буду убит, не успев произнести ни слова, разожмите мне пальцы и передайте ему записку.

— Это все?

— Все.

— Пистолеты заряжены.

— Тогда предупредите лорда Тенли.

Один из молодых людей направился к сэру Джону.

Второй отмерил пять шагов.

Ролан увидел, что расстояние больше, чем он предполагал.

— Простите, я назначил три шага, — сказал он.

— Нет, пять, — возразил офицер, который отмеривал расстояние.

— Вовсе нет, милый друг, вы ошибаетесь.

Ролан повернулся к сэру Джону и его секунданту, вопрошая их взглядом.

— Трех шагов вполне достаточно, — подтвердил сэр Джон, поклонившись. Поскольку оба противника сошлись во мнении, секунданты не могли возражать.

Вместо пяти шагов отмерили три.

По краям положили на землю две сабли, обозначавшие барьер.

Сэр Джон и Ролан, каждый со своей стороны, начали сходиться, и оба остановились, наступив носком сапога на лезвие сабли.

Секунданты вручили обоим заряженные пистолеты.

Противники поклонились друг другу, давая знак, что они готовы. Секунданты отошли на некоторое расстояние; теперь им предстояло трижды хлопнуть в ладоши.

После первого удара дуэлянты должны были взвести курок, после второго — прицелиться, после третьего — стрелять.

Противники держались спокойно, зато лица секундантов были искажены ужасом.

Три удара в ладоши прозвучали через равные промежутки среди глубокой тишины; казалось, кругом все замерло, даже ветер затих и листья перестали шелестеть.

При третьем ударе грянули два выстрела одновременно, так что их можно было принять за один.

К немалому изумлению секундантов, оба противника остались стоять на прежних местах.

Ролан, стреляя, отвел пистолет, опустив дуло книзу.

Лорд Тенли прицелился вверх и срезал ветку позади Ролана, на три фута выше его головы.

Дуэлянты были явно поражены, что, пощадив противника, сами остались в живых.

Ролан опомнился первым.

— Милорд! — воскликнул он. — Моя сестра недаром говорила, что вы самый великодушный человек на свете!

И, отшвырнув пистолет в сторону, он протянул руки сэру Джону.

Тот кинулся ему в объятия.

— Ах, теперь я все понимаю! — сказал он. — Вы и на этот раз хотели умереть, но, к счастью, Господь не допустил, чтобы я стал вашим убийцей!

Оба секунданта побежали к ним.

— Что случилось? — спросили они.

— Ничего, — отвечал Ролан. — Дело в том, что, решив умереть, я хотел погибнуть от руки человека, которого люблю и уважаю больше всех на свете. К несчастью, как вы сами видели, он готов был погибнуть сам, только бы не убивать меня! Ну что ж, — пробормотал он глухо, — я вижу, эту обязанность надо предоставить австрийцам!..

Он еще раз крепко обнял лорда Тенли и пожал руки своим друзьям.

— Прошу прощения, господа, — проговорил он, — но первый консул готовится к решающему сражению в Италии, и, чтобы успеть туда, я не могу терять ни минуты.

Предоставив сэру Джону давать офицерам объяснения, которые те считали своим долгом у него потребовать, Ролан вернулся в аллею, вскочил на коня и помчался галопом обратно в Париж.

Мы уже сказали, на кого возлагал свои последние надежды этот странный человек, неотступно преследуемый жаждой смерти.

LVI. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Между тем французская армия продолжала двигаться вперед и 2 июня вступила в Милан.

Ей почти не оказали сопротивления: крепость Милана была блокирована заранее. Мюрат, посланный в Пьяченцу, взял город без единого выстрела. Наконец, Ланн разбил возле Монтебелло генерала Отта.

Таким образом, армия развернулась в тылу австрийцев, которые ничего не подозревали.

В ночь на 8 июня прискакал курьер от Мюрата, стоявшего, как мы сказали, в Пьяченце. Мюрат перехватил депешу генерала Меласа и отослал ее первому консулу. Депеша извещала о капитуляции Генуи: гарнизон Массена, после того как съел всех лошадей, собак, кошек и крыс, вынужден был сдаться.

Мелас в этой депеше отзывался о Резервной армии с величайшим презрением; он считал вздорными баснями слухи о присутствии Бонапарта в Италии и уверял, ссылаясь на достоверные источники, что первый консул по-прежнему находится в Париже. Такие новости следовало немедленно сообщить Бонапарту, в особенности дурную весть о капитуляции Генуи.

Поэтому Бурьенн разбудил генерала в три часа утра и прочитал ему депешу.

— Бурьенн, вы не понимаете по-немецки! — воскликнул Бонапарт.

Но секретарь вновь перевел документ слово в слово.

Прослушав текст депеши вторично, генерал встал с постели, приказал всех разбудить, отдал нужные распоряжения, затем снова лег и заснул.

В тот же день он покинул Милан, перенес ставку в Страделлу, пробыл там до 12 июня, 13 июня выехал и, следуя вдоль берега Скривии, достиг Монтебелло. Там он увидел залитое кровью дымящееся поле боя, где одержал победу Ланн. Всюду оставались следы смерти, церковь была переполнена убитыми и ранеными.

— Черт возьми! — воскликнул первый консул, обращаясь к Ланну. — Я вижу, здесь было жарко!

— Так жарко, генерал, что в моей дивизии кости трещали, точно град стучал по стеклам.

Одиннадцатого июня, пока генерал еще находился в Страделле, туда прибыл Дезе.

Освободившись после капитуляции Эль-Ариша, Дезе высадился в Тулоне 6 мая, в тот самый день, когда Бонапарт покинул Париж.

У подножия перевала Сен-Бернар первый консул получил письмо от Дезе; тот спрашивал, ехать ли ему в Париж или догонять Резервную армию.

— Вот еще выдумал! Незачем ему ехать в Париж! — воскликнул Бонапарт. — Напишите, что он должен присоединиться к нам в Италии, где бы мы там ни находились, в ставке генерального штаба.

Бурьенн написал Дезе, и, как мы уже сказали, тот примчался в Страделлу 11 июня.

Первый консул был вдвойне обрадован его приездом: во-первых, это был бескорыстный человек, способный полководец, преданный друг; во-вторых, Дезе мог сразу принять командование дивизией Буде, которого только что убили.

Поверив ошибочным сведениям в рапорте генерала Гардана, Бонапарт полагал, что австрийцы уклоняются от сражения и отступают к Генуе; он послал Дезе с дивизией по дороге в Нови, чтобы отрезать противнику путь к отступлению.

Ночь с 13 на 14 прошла на редкость спокойно. Накануне, несмотря на страшную грозу, произошли мелкие стычки, в которых австрийцы потерпели поражение. Казалось, и смертельно уставшие солдаты, и сама природа мирно отдыхают…

Бонапарт был невозмутим; он знал, что существует всего один мост через Бормиду, и путь к этому мосту, как его заверяли, для неприятеля отрезан. В направлении Бормиды были выдвинуты как можно дальше передовые посты, и их охраняли патрули дозорных по четыре человека.

Между тем вражеские полки всю ночь тайно переправлялись через реку.

В два часа ночи два патруля были захвачены врасплох. Семь человек погибли, восьмому удалось спастись, и он прибежал на передовой пост с криком «К оружию!».

В ту же минуту отправили курьера к первому консулу, который расположился на ночлег в Торре-ди-Гарофоло.

Сразу же, не дожидаясь приказа, по всему фронту пробили общий сбор. Надо самому присутствовать при этом, чтобы понять, что испытывают спящие солдаты, когда их будит барабанный бой, призывающий к оружию в три часа утра!

От этого содрогнутся даже самые храбрые.

Бойцы спали одетыми; все сразу вскочили, разобрали ружья из козел, приготовились к бою.

Колонны строились на обширной равнине Маренго; барабанный бой разносился повсюду, и в предрассветном сумраке стремительно строились и перемещались передовые части.

Когда рассвело, наши войска занимали следующие позиции.

Дивизии Гардана и Шамберлака заняли передовую линию возле фермы Петрабона, то есть в излучине Бормиды, которая, пересекая дорогу из Маренго в Тортону, затем впадает в реку Танаро.

Корпус генерала Ланна расположился перед поселком Сан-Джулиано, в том самом месте, которое три месяца назад первый консул показал на карте Ролану, говоря, что здесь решится судьба будущей кампании.

Консульская гвардия построилась позади войск генерала Ланна на расстоянии около пятисот туазов.

Кавалерийская бригада под командой генерала Келлермана и несколько гусарских и егерских эскадронов образовали левый фланг и заполняли на первой линии промежу-.ток между дивизиями Гардана и Шамберлака.

Вторая кавалерийская бригада под командой генерала Шампо занимала правый фланг и заполняла во второй линии промежутки между кавалерийскими отрядами генерала Ланна.

Наконец, двенадцатый гусарский и двадцать первый егерский полк, переданный Мюратом под команду генерала Риво, занимали рубежи возле Сало на крайнем правом фланге.

Общая численность войсковых частей составляла от двадцати пяти до двадцати шести тысяч человек, не считая дивизий Монье и Буде, около десяти тысяч солдат под общей командой Дезе, которые были направлены в сторону Генуи, чтобы отрезать австрийцам путь к отступлению.

Однако неприятель и не думал отступать, а напротив, готовился к атаке. В самом деле, 13-го днем генерал Мелас, главнокомандующий австрийской армией, объединив войска генерала Гаддика, Кайма и Отта, переправился через Танаро и расположился лагерем под Алессандрией, сосредоточив там тридцать шесть тысяч пехоты, семь тысяч кавалерии и многочисленную, прекрасно снабженную конную артиллерию.

В четыре часа утра на правом фланге началась перестрелка, и генерал Виктор определил расположение частей на линии обороны.

В пять утра Бонапарта разбудил грохот канонады.

Пока он спешно одевался, прискакал адъютант Виктора с известием, что неприятель перешел Бормиду и сражение завязалось по всему фронту.

Первый консул велел подать коня, вскочил в седло и помчался галопом на поле битвы.

С вершины холма он обозрел позиции обеих армий.

Противник наступал тремя колоннами. Левая, состоявшая из кавалерии и легкой пехоты, направлялась к Кастельчериоло через Сало, в то время как колонны центра и правого фланга, поддерживавшие друг друга и включавшие пехотные корпуса генералов Гаддика, Кайма, О'Рейли и резервный полк гренадеров под командой генерала Отта, продвигались по дороге к Тортоне, вверх по течению Бормиды.

Едва переправившись через реку, обе эти колонны столкнулись с дивизией генерала Гардана, расположенной, как уже говорилось, у фермы и в лощине Петрабона. Именно отсюда и донесся грохот орудий, призвавший Бонапарта на поле битвы.

Он примчался как раз в ту минуту, когда дивизия Гардана начала отходить под сокрушительным огнем вражеской артиллерии и генерал Виктор двинул ей на выручку дивизию Шамберлака. Благодаря этому подкреплению войска Гардана отступали в полном порядке, прикрывая подступы к селению Маренго.

Положение было тяжелым; все планы, разработанные главнокомандующим, были сорваны. Вместо того чтобы, по своему обыкновению, атаковать, искусно сгруппировав ударные силы, Бонапарт был вынужден обороняться, прежде чем успел сосредоточить свои войска.

Используя преимущества простирающейся перед ними открытой равнины, австрийцы перестроили колонны и развернулись в три линии параллельно линиям обороны генералов Гардана и Шамберлака. Но только австрийцы вдвое превосходили их численностью!

Первой линией противника командовал генерал Гаддик, второй — генерал Мелас, третьей — генерал Отт.

Перед Бормидой на близком расстоянии протекает речка Фонтаноне; она струится в глубоком овраге, огибающем полукругом селение Маренго и преграждающем к нему путь.

Генерал Виктор уже оценил все преимущества этого естественного окопа и разместил там объединенные отряды Гардана и Шамберлака.

Бонапарт, одобрив диспозицию Виктора, дал приказ защищать Маренго до последней возможности: ему нужно было время, чтобы обдумать все ходы на этой громадной шахматной доске, в замкнутом пространстве между Бормидой, Фонтаноне и Маренго.

Первым делом необходимо было вызвать обратно корпус Дезе, недавно отосланный, как мы помним, чтобы перерезать путь на Геную.

Бонапарт отправил двух или трех адъютантов, приказав им скакать без передышки вдогонку этому корпусу.

И он стал ждать, понимая, что войскам не остается ничего другого, как отступать, по возможности соблюдая порядок, до тех пор пока, дождавшись подкрепления и объединив силы, он сможет не только остановить отступление, но и обрушиться на врага.

Однако ожидание было мучительным.

Но вот боевые действия возобновились по всему фронту. Австрийцы подошли к лощине Фонтаноне, на другом краю которой укрепились французы; враги вели перестрелку картечью через овраг на расстоянии пистолетного выстрела.

Под прикрытием сокрушительного артиллерийского огня противнику, обладающему численным превосходством, стоило только растянуть фронт, чтобы сломить наше сопротивление.

Генерал Риво из дивизии Гардана видит, что австрийцы готовятся совершить этот маневр.

Он покидает селение Маренго, выводит один батальон в открытое поле, приказав стоять насмерть, и, пока вражеская артиллерия обстреливает эту мишень, строит кавалеристов в колонну, обходит батальон с тыла и внезапно обрушивается на три тысячи австрийцев, атакующих форсированным маршем. Риво, сам раненный картечью, отбрасывает их, расстраивает ряды и вынуждает переформироваться позади линии фронта.

После этого он возвращается на правый фланг батальона, который не отступил ни на шаг.

В эти минуты дивизии Гардана, ведущей бой с самого утра, пришлось отойти к Маренго; ее преследует по пятам передовая линия австрийцев, которая вскоре вытесняет из селения и дивизию Шамберлака.

Тут один из адъютантов передает приказ главнокомандующего объединить две дивизии и во что бы то ни стало отбить обратно Маренго.

Генерал Виктор заново строит силы, принимает команду на себя, врывается на улицы, которые австрийцы не успели забаррикадировать, снова занимает селение, отдает его врагу, опять захватывает и, наконец, уступая превосходящим силам, теряет его окончательно.

Правда, теперь только одиннадцать утра, и в этот час Дезе, извещенный адъютантом Бонапарта, должно быть, уже повернул обратно на гром канонады.

На выручку ведущим бой дивизиям спешат войска Ланна. Это подкрепление дает возможность Гардану и Шамберлаку перестроить линию обороны параллельно линии противника, который наседает отовсюду — из Маренго, справа и слева от селения.

Австрийцы уже готовятся охватить нас с флангов.

Ланн, сосредоточив на центральном участке сдвоенные дивизии Виктора, развертывает две свежие дивизии против двух фланговых групп австрийцев. Оба войска, одно отдохнувшее, другое воодушевленное удачной атакой, сталкиваются в яростной схватке, и сражение, прерванное ненадолго из-за двойного маневра, снова закипает по всей линии фронта.

После жестокого штыкового боя, длившегося добрый час, войска генерала Кайма не выдерживает натиска и отступают. Генерал Шампо во главе первого и восьмого драгунского полков бросается в атаку и вносит смятение в ряды противника. Генерал Ватрен во главе шестого полка легкой кавалерии, двадцать второго и сорокового линейных устремляется в погоню и отбрасывает австрийцев почти за тысячу туазов от берега речки. Но при этом он отрывается от своего армейского корпуса; победа на правом фланге ставит под удар дивизии центра, и генералы Шампо и Ватрен вынуждены вернуться на прежнюю позицию, оставшуюся без прикрытия.

Тем временем Келлерман предпринял на левом фланге тот же маневр, что Ватрен и Шампо — на правом. Две кавалерийские атаки прорвали фронт противника, но за первой линией Келлерман обнаружил вторую и не отважился идти дальше из-за численного перевеса австрийцев. Таким образом, его молниеносная победа оказалась бесплодной.

Наступил полдень.

Передовая линии французской армии, которая извивалась на протяжении почти целого льё точно огненный змей, прорвана в центре. Отступая, центр оставил незащищенными оба фланга, и фланговые группы были вынуждены тоже податься назад. Келлерман на левом крыле и Ватрен на правом отдали приказ об отступлении.

Отступление осуществлялось в шахматном порядке под огнем двадцати четырех вражеских орудий, вслед за которыми наступали батальоны австрийской пехоты. Шеренги французских войск редели на глазах; повсюду лежали раненые; товарищи относили их в полевой госпиталь и по дороге падали сами.

Одна из дивизий отходила по хлебным полям; взорвался артиллерийский снаряд; загорелись сухие колосья, и две или три тысячи солдат оказались в кольце пожара. Патронные сумки вспыхивали и взрывались. Пожар внес ужасающее опустошение в ряды дивизии.

Тогда Бонапарт двинул в бой консульскую гвардию. Она устремилась вперед форсированным маршем, развернулась в боевые порядки и преградила путь противнику. Туда же примчались галопом конные гренадеры и опрокинули австрийскую кавалерию.

Тем временем дивизия, вырвавшись из бушующего огня, снова построилась, запаслась новыми патронами и вернулась на линию фронта.

Но все эти маневры привели лишь к тому, что отступление не превратилось в беспорядочное бегство.

Было уже два часа.

Бонапарт смотрел на отступающие войска, сидя в одиночестве на холме у большой дороги на Алессандрию. Он держал в поводу своего боевого коня и ударял хлыстом по мелким камушкам под ногами. Вся земля вокруг была усыпана пулями.

Казалось, он безучастно взирал на эту великую драму, от исхода которой зависело все его будущее.

Никогда еще не играл он такой опасной партии, где на карту ставились шесть лет побед, а выигрышем могла стать французская корона!

Внезапно он, казалось, вышел из оцепенения: среди оглушительного грохота ружейной стрельбы и канонады ему послышался конский топот. Он поднял голову. В самом деле, со стороны Нови на взмыленном коне во весь опор мчался всадник.

Когда он оказался на расстоянии пятидесяти шагов, Бонапарт узнал его.

— Ролан! — воскликнул он.

Всадник все приближался, громко крича на скаку:

— Дезе! Дезе! Дезе!

Бонапарт раскрыл объятия; Ролан спешился и бросился ему на шею.

Его появление доставило первому консулу двойную радость: увидеть человека, преданного ему, как он знал, не на жизнь, а на смерть, и услышать принесенную им добрую весть.

— Что же Дезе? — спросил первый консул.

— Дезе близко, всего за льё отсюда. Один из ваших адъютантов нагнал его: услышав гром канонады, он повернул обратно и спешит сюда.

— Ну что ж, — сказал Бонапарт, — может быть, он еще поспеет вовремя.

— Как вовремя?

— Посмотри сам!

Ролан окинул взглядом поле сражения и понял все.

За те несколько минут, что Бонапарт перестал наблюдать за схваткой, положение резко ухудшилось.

Первая австрийская колонна, которая была отправлена на Кастельчериоло и еще не вступила в бой, обходила наш правый фланг.

Если бы она вышла на передовую, отступление обратилось бы в повальное бегство.

Дезе придет слишком поздно!

— Возьми два последних гренадерских полка, — приказал Бонапарт, — присоедини их к консульской гвардии и перебрось на правый фланг… Ты понял, Ролан? Постройтесь в каре! Преградите путь этой колонне и стойте, как гранитный редут!

Нельзя было терять ни минуты. Ролан вскочил на коня, объединил два гренадерских полка с консульской гвардией и ринулся на правый фланг.

В пятидесяти шагах от колонны генерала Эльсница Ролан скомандовал:

— Стройся в каре! Первый консул смотрит на нас!

Гвардейцы построились в каре; каждый солдат словно врос в землю.

Вместо того чтобы по-прежнему идти на выручку генералам Меласу и Кайму, обойдя стороной эти девятьсот человек, не представлявших опасности в тылу наступающей австрийской армии, генерал Эльсниц яростно бросился в атаку.

То было ошибкой, и эта ошибка спасла французскую армию.

Эти девятьсот человек действительно стояли непоколебимо, словно гранитный редут, как и надеялся Бонапарт; артиллерия, ружейный огонь, штыки — все разбивалось об эту неприступную стену.

Гвардия не отступила ни на шаг.

Бонапарт смотрел на нее с восхищением, пока наконец, бросив взгляд на дорогу из Нови, не заметил ряды штыков авангарда Дезе. С холма, возвышавшегося над равниной, ему было видно то, чего не мог разглядеть неприятель.

Он подал знак группе офицеров, которые стояли наготове в нескольких шагах и ждали его распоряжений. Позади двое или трое слуг держали лошадей под уздцы.

Офицеры поспешно приблизились.

Бонапарт указал одному из них на лес штыков, сверкавших на солнце.

— В галоп навстречу этим штыкам, — приказал он, — и пускай они поторопятся! Передайте Дезе, что я здесь и жду его.

Офицер помчался во весь опор.

Бонапарт перевел взгляд на поле битвы.

Отступление продолжалось; но Ролан и его девятьсот бойцов преградили путь колонне генерала Эльсница.

Гранитный редут преобразился в вулкан; он извергал пламя со всех четырех сторон.

Тогда Бонапарт обратился к остальным офицерам:

— Скорее! Один из вас — в центр, двое других — на фланги! Объявите всем, что прибыли резервы и наступление возобновляется!

Трое гонцов разлетелись в разные стороны, как три стрелы, пущенные из лука, и устремились к назначенной цели.

Проводив их взглядом, Бонапарт обернулся и вдруг увидел на расстоянии пятидесяти шагов всадника в генеральской форме.

То был Дезе.

Он недавно вернулся из Египта и еще сегодня утром говорил со смехом:

— Европейские ядра отвыкли от меня, как бы не случилось беды! Обменявшись крепким рукопожатием, друзья мгновенно поняли друг друга. Затем Бонапарт простер руку, указывая на поле боя.

Одно это зрелище говорило больше, чем все слова на свете.

На обширном пространстве в два льё кругом из двадцати тысяч человек, вступивших в бой около пяти часов утра, оставалось едва ли девять тысяч пехотинцев; уцелело около тысячи лошадей и десять орудий, еще способных вести огонь. Одна четверть армии была выведена из строя, другая четверть переносила раненых, которых первый консул приказал не оставлять без помощи. Все продолжали отступать, кроме девятисот гвардейцев под командованием Ролана.

Широкая равнина между Бормидой и последним рубежом обороны была усеяна трупами солдат и лошадей, разбитыми пушками, сломанными зарядными ящиками. Повсюду взвивались языки пламени и клубы дыма: это горели хлебные поля.

Дезе охватил взглядом все поле из конца в конец.

— Что вы думаете о сражении? — спросил Бонапарт.

— Я думаю, что первое сражение проиграно, — ответил Дезе. — Но сейчас только три часа пополудни, и у нас есть еще время выиграть второе.

— Для этого нужны пушки, — произнес чей-то голос. Это сказал Мармон, командующий артиллерией.

— Вы правы, Мармон, но где их взять?

— Пять орудий, еще не поврежденных, я возьму на поле боя, пять других мы оставили на Скривии, и их только что подтянули сюда.

— И восемь орудий есть у меня, — добавил Дезе.

— Восемнадцать пушек — это все, что мне нужно! — заявил Мармон.

Тут же отправили адъютанта поторопить артиллеристов Дезе.

Резервная дивизия приближалась форсированным маршем и находилась уже не более чем в одной восьмой льё.

Позиция, казалось, была выбрана заранее: слева, перпендикулярно дороге, тянулась высокая изгородь, защищенная отлогим валом.

Туда один за другим направлялись прибывшие отряды пехоты; даже кавалерия могла укрыться за этим обширным заслоном.

Тем временем Мармон сосредоточил на правом фланге восемнадцать орудий и выдвинул их на огневую позицию.

Внезапно пушки загрохотали, изрыгая на австрийцев град картечи.

В рядах неприятельской армии произошло замешательство.

Воспользовавшись этим, Бонапарт проскакал на коне вдоль всей передовой линии.

— Друзья! — воскликнул он. — Довольно вам отступать! Вспомните, что я привык ночевать на поле боя!

В ту же минуту, как бы в ответ на канонаду Мармона, слева загремели ружейные выстрелы, поражая австрийцев с фланга.

Это батальоны из дивизии Дезе обстреливают противника в упор и со всех сторон.

Вся армия понимает, что в бой вступила свежая резервная дивизия и необходимо оказать ей поддержку из последних сил.

По всему фронту, от левого до правого фланга, разносится ликующий возглас: «Вперед!»

Барабаны бьют атаку.

Австрийцы не видели подошедших подкреплений и, считая битву законченной, уже расхаживали словно на прогулке с ружьями на плече. Вдруг они замечают странную перемену в наших рядах и пытаются всеми силами удержать за собой победу, которая ускользает у них из рук.

Но французы повсюду переходят в наступление, повсюду слышится грозная поступь атакующих и победоносное пение «Марсельезы». Батарея Мармона извергает огонь; Келлерман со своими кирасирами устремляется вперед и прорывает две линии вражеской обороны.

Дезе перескакивает через рвы, преодолевает заграждения, взлетает на небольшой холм и, оглянувшись проверить, следуют ли за ним бойцы его дивизии, падает первым. Однако гибель генерала, не вызвав замешательства, только удваивает ярость его солдат: они атакуют в штыки колонну генерала Цаха.

В эту минуту Келлерман, вклинившись в оборону неприятеля, видит, что дивизия Дезе вступила в бой с мощной сплоченной пехотой противника; он атакует с фланга, пробивает брешь, таранит, врезается в шеренги, прорывает боевые порядки. Менее чем за четверть часа пять тысяч австрийских гренадеров смяты, опрокинуты, разгромлены, уничтожены; они рассеиваются как дым. Генерал Цах с его штабом взяты в плен — это все, что осталось от колонны.

Тогда противник пытается ввести в бой свою многочисленную кавалерию; но непрерывный ружейный огонь, сокрушительный град картечи и наводящие ужас штыки быстро отражают контратаку.

Мюрат, стремительно маневрируя на флангах с двумя орудиями полевой артиллерии и гаубицей, сеет смерть на ходу.

Ненадолго он задерживается, чтобы прийти на подмогу Ролану и его девятистам гвардейцам. Одна из бомб попадает в толпу австрийцев и взрывается; образуется огромная брешь, полыхающая огнем. Ролан бросается туда с пистолетом в одной руке и саблей — в другой; вся консульская гвардия следует за ним, врезаясь в ряды австрийцев, как топор в дубовый ствол. Ролан подбегает к расколотому зарядному ящику, окруженному толпой вражеских солдат, просовывает в отверстие пистолет и спускает курок. Раздается оглушительный взрыв, вулкан извергает пламя и пожирает все кругом…

Войска генерала Эльсница обращаются в беспорядочное бегство.

Тут все приходит в смятение, поддается панике, все бежит. Австрийские генералы тщетно пытаются задержать отступление. Французская армия за полчаса отвоевывает равнину, которую защищала пядь за пядью в течение восьми часов.

Неприятель задерживается только в Маренго, где напрасно пытается восстановить строй под огнем артиллеристов Карра-Сен-Сира, случайно оставленных в Кастель-чериоло и теперь, на исходе дня, вступивших в бой. Тут подходят беглым шагом дивизии Дезе, Гардана и Шамберлака и преследуют австрийцев, вытесняя их из улицы в улицу.

Маренго взят, враги откатываются на позиции Петрабона, которые тоже взяты.

Австрийцы устремляются к мостам через Бормиду, но Карра-Сен-Сир опережает их; тогда беспорядочные толпы беглецов ищут брода и бросаются в реку под обстрелом всей линии фронта. Огонь затихает лишь к десяти часам вечера…

Жалкие остатки австрийской армии возвратились в лагерь близ Алессандрии. Французские войска расположились биваком у предмостных укреплений. В этот день австрийцы потеряли четыре тысячи пятьсот человек убитыми, шесть тысяч ранеными, пять тысяч пленными, двенадцать знамен, тридцать орудий.

Никогда еще судьба не делала столь крутого поворота!

В два часа пополудни Бонапарту грозило поражение со всеми его роковыми последствиями. В пять часов он отвоевал Италию одним ударом, и в будущем его ожидал французский престол…

В тот же вечер первый консул послал г-же де Монтревель следующее письмо:

«Сударыня!

Я одержал сегодня самую блистательную из моих побед. Но эта победа нанесла мне жестокий удар в сердце: я потерял Дезе и Ролана.

Не горюйте о сыне, сударыня: он уже давно стремился умереть и не мог бы избрать более геройской смерти.

Бонапарт».

Все усилия разыскать труп молодого адъютанта были напрасны: подобно Ромулу, он исчез в грозовой буре.

Никто никогда не узнал, почему он так долго и ожесточенно, с таким отчаянием искал смерти, пока наконец не встретил ее.

КОММЕНТАРИИ

«Соратники Иегу» принадлежат к числу тех книг А.Дюма, где изображаются и осмысливаются события Великой Французской революции конца XVIII столетия, и по своему содержанию, по существу, являются продолжением романа «Белые и синие» (хотя и написаны раньше). Романтическая интрига «Соратников» разворачивается на фоне борьбы роялистского подполья (в русской исторической литературе Соратников Иегу называют также Воинством Ииуя) против Республики в период установления в стране режима личной власти Наполеона Бонапарта.

Время действия: 9 октября 1799 г. — 14 июня 1800 г.

Роман был написан А.Дюма в 1856 — 1857 гг. и впервые опубликован в «Журнале для всех» («Journal pour tous») с 20.12.1856 по 04.04.1857. Первое отдельное издание во Франции: Paris, Cadot, 7 v., 8vo, 1857.

Перевод романа сверен Г.Адлером по изданию: Paris, Nelson, 1929.

Симон, Жюлъ Франсуа Сюисс (1814 — 1890) — французский политический деятель, умеренный республиканец; философ и публицист; министр народного просвещения в 1870 — 1873 гг.; председатель совета министров (1876 — 1877); многолетний редактор «Журнала для всех».

«Долг» («Le Devoir») — философский трактат Ж.Симона, посвященный проблемам человеческой морали; вышел в свет в 1854 г. и выдержал множество изданий.

«Журнал для всех» («Journal pour tous») — литературное издание; выходил в Париже с 1855 г. (по другим сведениям, с 1856 г.); группировал вокруг себя ряд крупных писателей; публиковал значительные произведения различных жанров и пользовался большим влиянием в литературных кругах.

… в Варенне… когда был взят под стражу король. — 21 июня 1791 г. французский король Людовик XVI (1754 — 1793; правил в 1774 — 1792 гг.) тайно, переодетый лакеем, с фальшивым паспортом, выданным русским послом, бежал с семьей из Парижа. Король рассчитывал добраться до верных ему войск на немецкой границе и во главе их двинуться на столицу и восстановить абсолютную монархию. Однако на одной из почтовых станций он был опознан, а на дальнейшем пути в местечке Варенн к северо-востоку от Парижа его карета была задержана. 25 июня Людовик в сопровождении толпы вооруженного народа был возвращен в Париж. Бегство королевской семьи и подготовка к нему описаны Дюма в романах «Графиня де Шарни» и «Волонтёр девяносто второго года».

«Христина» — драматическая трилогия Дюма «Христина, или Стокгольм, Фонтенбло и Рим» (1830 г.). Героиня её — шведская королева в 1632 — 1654 гг. Христина (Кристина Августа; 1629 — 1689), одна из образованнейших женщин своего времени. Отрекшись после своего тайного перехода в католичество от престола, она жила вне Швеции, главным образом в Риме; в 1656 и в 1657 — 1658 гг. посещала Францию.

Фонтенбло — замок-дворец неподалеку от Парижа; начал строиться с XIII в.; летняя резиденция многих французских монархов. Во время своего второго визита во Францию в Фонтенбло жила королева Христина; там же по ее приказанию был убит ее приближенный — итальянец Мональдески.

«Генрих Третий» — имеется в виду первая романтическая пьеса Дюма «Двор Генриха III», написанная и поставленная в 1829 г.

Генрих III (1551-1589) — король Франции с 1574 г., последний из династии Валуа; герой романов Дюма «Королева Марго», «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять».

Блуа — город на реке Луаре в Центральной Франции; старинное владение французского королевского дома; замок-дворец в Блуа часто служил резиденцией королей, в том числе и Генриха III.

«Мушкетеры» — то есть «Три мушкетера» (1844 г.), один из самых знаменитых романов Дюма.

Булонь (Булонь-сюр-Мер) — город и порт в Северной Франции, на берегу пролива Ла-Манш. В Булони разыгрываются некоторые эпизоды романа «Три мушкетера» и его продолжения «Двадцать лет спустя».

Бетюн — город в Северной Франции, место гибели героини романа «Три мушкетера» Констанции Бонасье, возлюбленной д'Артаньяна.

Катаданы — небольшая гавань и поселок в окрестностях города и порта Марсель на Средиземном море; основаны около 1663 г. рыбаками — выходцами из Испании. В Каталанах жила Мерседес, возлюбленная Эдмона Дантеса, главного героя романа Дюма «Граф де Монте-Кристо».

Замок Иф — построенный в XVI в. на одноименном островке в 2 км от Марселя, служил тюрьмой. В замок Иф был заключен Эдмон Дантес.

«Исаак Лакедем» — роман Дюма, написанный в 1852 — 1853 гг. на основе легенды об Агасфере (или Вечном жиде), жителе Иерусалима, обреченном скитаться по земле до второго пришествия Спасителя за то, что ударил шествовавшего на казнь Христа (по другому варианту — не разрешил ему отдохнуть у своего порога).

Коринф — древнегреческий город-государство на северо-востоке полуострова Пелопоннес; был известен с древнейших времен; крупный торговый и ремесленный центр; разрушен в конце IV в.

Чичероне — в странах Западной Европы, главным образом в Италии, проводник, дающий объяснения туристам при осмотре достопримечательностей.

Моррель — персонаж романа «Граф де Монте-Кристо»; марсельский судовладелец, хозяин и доброжелатель Эдмона Дантеса.

Фариа — персонаж романа «Граф де Монте-Кристо», итальянский священник и ученый.

… Когда я ставил «Монте-Кристо» в Историческом театре… — Исторический театр был основан Дюма в Париже в 1847 г. (с финансовой помощью герцога Монпансье) главным образом для постановки своих пьес; в 1849 г. прекратил свое существование из-за финансовых затруднений. Театральная версия романа состоит из трех пьес: «Монте-Кристо» (в 2-х частях), «Граф де Морсер», «Вильфор». Представление «Монте-Кристо» состоялось в Историческом театре 3 и 4 февраля 1848 г.

Бокаж, Поль (1824 — 1887) — французский литератор, драматург и актер, сотрудник Дюма.

Шалон — здесь имеется в виду Шалон-сюр-Марн, город в 150 км восточнее Парижа в направлении к немецкой границе.

Тьер, Адольф (1797 — 1877) — французский государственный деятель и историк; сторонник конституционной монархии; глава правительства в 1836, 1840 и 1871 гг.; президент Французской республики (1871 — 1Р73 гг.); жестоко подавлял революционное движение; автор многотомных трудов «История Французской революции» (1823-1827) и «История Консульства и Империи» (1845-1869), в которых защищал Революцию от нападок реакции и прославлял Наполеона.

Гюго, Виктор Мари (1802 — 1885) — французский поэт, драматург, романист и публицист демократического направления; автор многочисленных произведений на исторические темы (в том числе и о Французской революции).

«Рейн, письма к другу» («Le Rhin, lettres a un ami») — книга очерков о путешествии по Рейну, написанная Гюго в форме писем и впервые опубликованная в 1842 г.

Ламартин, Альфонс Мари Луи де (1790 — 1869) — французский поэт-романтик, историк, публицист и политический деятель, республиканец; в 1848 г. министр иностранных дел Франции.

«История жирондистов» — исторический труд Ламартина, посвященный Французской революции; вышел в свет в 1847 г.; представляет собой защиту и обоснование умеренных политических реформ (о жирондистах см. примеч. к с. 41).

… посетил все места, имевшие отношение к роману, который решил озаглавить «Рене из Аргонна». — Этот роман был написан Дюма в 1862 г.; в процессе работы над ним получил новое название «Волонтёр девяносто второго года», под которым и включен в том 24 настоящего Собрания сочинений. (Первое — и пока единственное — книжное издание этого романа было выпущено во Франции лишь в 1989 г. (!), под названием «Рене Бессон, свидетель Революции».)

… Мой сын… — французский писатель Александр Дюма-сын (1824-1895), член Французской академии; автор романов и пьес; русскому читателю известен главным образом по знаменитому роману «Дама с камелиями» (1848 г.) и по написанной на его основе одноименной драме (1852 г.).

Мелён — город в департаменте Сена-и-Марна, к юго-востоку от Парижа. Нодье, Шарль (1780 — 1844) — французский писатель-романтик; автор

нескольких книг мемуаров о Французской революции и империи Наполеона, послуживших источниками для романов «Соратники Иегу» и «Белые и синие»; друг Дюма. О Нодье и своих встречах с ним Дюма с большой теплотой писал в повести «Женщина с бархаткой на шее» (1849 г.).

«Денежный вопрос» — комедия Александра Дюма-сына, в которой дворянину, якобы бескорыстному, противопоставляется разбогатевший крестьянин; написана в 1857 г.

Абеляр, Пьер (1079-1142) — французский философ и богослов; известен трагической историей любви к племяннице каноника Фуль-бера Элоизе (ум. в 1164 г.): их тайный брак был расторгнут, а Фуль-бер из мести оскопил Абеляра, после чего любовники приняли монашество. После смерти они были погребены в построенной Абеляром часовне, которая называлась Параклет.

Диалектика — здесь: искусство вести спор, обнаруживая противоречия в суждениях противника.

«Воспоминания о Революции» — Дюма цитирует книгу Нодье «Воспоминания и портреты Революции после последнего банкета жирондистов» («Souvenirs et Portraits de la Revolution suivis du dernier banquet des Jirondins», Paris, 1841).

Драгуны — вид кавалерии, появившийся в европейских армиях в XVII в. и предназначенный для действия как в конном, так и пешем строю. Название получили от изображения дракона (ит. draco) на знаменах и касках, а по другим сведениям, от своего вооружения — коротких мушкетов (фр. dragon).

Орден Святого Людовика — учрежден французским королем Людовиком XIV в 1693 г. для награждения офицеров армии и флота за боевые заслуги и назван в честь короля Людовика IX (1215 — 1270; правил с 1226 г.), возглавившего седьмой (1248 г.) и восьмой (1270 г.) крестовые походы и причисленного клику святых.

… был одновременно Ахиллом и Парисом. — Ахилл (Ахиллес) — в древнегреческой мифологии и эпической поэме легендарного слепого поэта и певца Гомера «Илиаде» храбрейший из греческих героев, осаждавших город Трою в Малой Азии. Парис (Александр) — герой «Илиады», троянский царевич, отличавшийся силой и красотой; похитил Елену, жену царя города Спарты Менелая, из-за чего началась Троянская война. Согласно «Илиаде», Парис в войне не отличился храбростью, однако, подругам мифам, с помощью богов убил Ахилла и позднее сам был смертельно ранен в бою. В современном языке (иногда в ироническом смысле) его имя стало синонимом слов «красавец» и «соблазнитель».

Департамент Эн — расположен на востоке Франции близ границы со Швейцарией; административный центр — город Буркан-Брес. Департамент — административно-территориальная единица Франции, введенная во время Революции вместо прежних провинций (соответствует нашей области); название получал по имени важных ландшафтных объектов — гор, рек и т.д., находившихся на его территории.

… Революционная партия, которую месяц спустя должен был раздавить Наполеон… — Наполеон Бонапарт (1769 — 1821) — французский полководец, реформатор военного искусства, генерал Французской республики. 18 — 19 брюмера VIII года Республики (9 — 10 ноября 1799 г.) он совершил государственный переворот: фактически ниспровергнув республиканский строй, установил режим личной власти, так называемое Консульство; в 1804 г. провозгласил себя императором. Находясь у власти, проводил завоевательную политику, закрепил законодательно выгодные для французской буржуазии результаты Революции. В 1814 г. он потерпел поражение в борьбе с коалицией европейских держав, отрекся от престола и был сослан; в 1815 г. ненадолго вернул себе власть (в литературе этот период называется «Сто дней»), но снова был разбит и сослан на остров Святой Елены в южной части Атлантического океана, где и умер.

Кассация — имеется в виду кассационная жалоба, просьба о пересмотре решения суда на основании законов или правил судопроизводства.

Директория — руководящий орган власти во Франции в 1795 — 1799 г., согласно Конституции III года Республики (1795 г.), состояла из пяти директоров, избиравшихся высшими представительными учреждениями страны; ежегодно один из них по жребию подлежал переизбранию.

«Биография современников» («Biographie des Contemporains») — многотомное справочно-биографическое издание; выходило в Париже с 1811г.

Макон — город в Восточной Франции, в 30 км к северо-западу от Буркан-Брес.

… во второй столице королевства. — То есть в Лионе.

«Граф Герман» — пьеса Дюма, написанная в 1849 г. и поставленная в Историческом театре 22 ноября 1849 г.

Россини, Джоаккино (1792 — 1868) — итальянский композитор; выдающийся мастер оперного репертуара.

Малибран, Мария Фелисита (1808 — 1836) — французская певица; прославилась исполнением ролей в операх Россини.

«Цирюльник» — опера Россини «Севильский цирюльник»; написана в 1816 г. на основе комедии французского драматурга Пьера Опостена Карона де Бомарше (1732-1799) «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность».

Дездемона — главная героиня трагедии «Огелло» великого английского драматурга и поэта Уильяма Шекспира (1564 — 1616). Здесь, по-видимому, имеется в виду ее партия в опере Россини «Огелло, или Венецианский мавр» (1816 г.).

Жанна д'Арк (ок. 1412 — 1431) — героиня французского народа; во время Столетней войны (1337 — 1457) возглавила борьбу против английских захватчиков; в одном из сражений была взята в плен, в Руане предана англичанами суду и по официальной версии (оспариваемой некоторыми исследователями) там же сожжена на костре как колдунья.

Барбе, Анри (1789 — 1875) — французский политический деятель первоначально либерального, затем консервативного направления; около 1830 г. был избран мэром Руана; с 1830 г. депутат в законодательных учреждениях Франции; в 1869 г. отошел от политической деятельности.

Общество литераторов (полное название «Общество литераторов и артистов» — «Societe des gens de lettres et des artistes») — своего рода профессиональный союз деятелей искусства, основанный в 1790 г. в Париже; имел целью оказывать материальную помощь своим членам и содействовать публикации их произведений.

Корнель, Пьер (1606-1684) — французский драматург, автор стихотворных трагедий на исторические темы; уроженец Руана.

… известный археолог, который издал труд моего приятеля Бо, посвященный церкви в Бру. — Бо, Жюль (1806 — 1890) — французский историк и археолог; служил в архивах департамента Эн. Бру — предместье города Буркан-Брес, известное своей церковью, построенной в начале XVI в. в готическом стиле и являющейся архитектурным шедевром.

Бо написал об этой церкви две книги: «Исторические и археологические розыскания о церкви Бру» («Recherches historique et archeo-logiques sur l'eglise de Brou»; Paris, 1844) и «История церкви в Бру» («Histoire de l'eglise de Brou»; Lion, 1854).

Милье (точнее: Милье-Ботье) — французский издатель.

Магистрат — чиновник, облеченный судебными или административными полномочиями.

… Брийа-Саварен ввел моду на магистратов-гастрономов. — Брийа-Саварен, Ансельм (1755-1826) — французский писатель, по профессии юрист; известный гастроном, автор сочинения «Физиология вкуса» (1826 г.).

… мне довелось слышать о Соратниках Иисуса… — В оригинале игра слов Jehu (Иегу) и Jesus (Иисус). «Соратники Иисуса», или «Собратья солнца», — тайная вооруженная организация роялистов на юге Франции, образовавшаяся приблизительно в 1794 г. Состояла из молодых дворян, фанатичных католиков, убивавших сторонников Революции и протестантов в возмездие за революционный террор 1792-1794 гг. Одновременно их банды, подобно Соратникам Иегу, грабили почтовые дилижансы. В первые годы XIX в. это общество было разгромлено полицией.

Иезуиты — члены Общества Иисуса, важнейшего монашеского ордена католической церкви, основанного в XVI в. Орден ставил своей целью борьбу любыми способами за укрепление церкви против еретиков и протестантов. Имя иезуитов стало символом лицемерия и неразборчивости в средствах для достижения цели.

Апостолы (от гр. apostolos — «посланец») — во времена первоначального христианства его странствующие проповедники и организаторы христианских общин; среди них особенно известны двенадцать первых учеников и последователей Иисуса.

Иегу (в русской библейской традиции Ииуй) — в Библии царь Израильский, ревностный сторонник религиозного благочестия.

… был царем Израиля… — Имеется в виду раннерабовладельческое государство — Израильское царство, существовавшее приблизительно в 935 — 722 гг. до н.э. в Северной Палестине и на восточном берегу реки Иордан; было уничтожено ассирийцами.

… пророк Елисей повелел истребить дом царя Ахава. — Елисей (IX в. до н.э.) — библейский герой, один из самых почитаемых иудеями и христианами пророков, чудотворец; бесстрашно обличал грехи шести царей Израильских; помазал Иегу на царство. Ахав — царь Израильский в 917 — 895 гг. до н.э.; пытался ввести в своих владениях культ финикийских божеств; погиб в войне с сирийцами.

О призыве пророка Елисея к Иегу (Ииую) и истреблении этим царем семидесяти сыновей Ахава рассказано в библейской Четвертой книге Царств (9, 10:1-17).

Людовик XVIII (1755 — 1824) — король Франции в 1814-1815 и в 1815-1824 гг.; роялисты считали его законным монархом с 1795 г., после смерти сына казненного в 1793 г. Людовика XVI, его старшего брата.

Кадудаль, Жорж (1771 — 1804) — один из руководителей контрреволюционных мятежей в Западной Франции в конце XVIII — начале XIX вв.; организатор нескольких покушений на жизнь Наполеона; в 1804 г. был арестован и казнен.

… с целью поддерживать войну в Вандее… — В 1793 — 1796 гг. в ряде провинций Западной Франции происходило крестьянское восстание, направленное против Революции и Республики, с центром в департаменте Вандея, по имени которого оно получило свое название. Отдельные вспышки недовольства, имевшие место с 1791 г., в марте 1793 г. переросли в настоящую войну. Восстание было вызвано массовым набором в армию, усилением эксплуатации деревни со стороны городской буржуазии и преследованиями церкви и использовано контрреволюционным дворянством и духовенством в своих целях. Восставшие получали помощь из-за границы от эмигрантов и Англии. Французские правительственные войска в начале этой войны потерпели ряд серьезных поражений. Сопровождавшееся чрезвычайными жестокостями с обеих сторон, восстание было подавлено летом 1796 г. Однако отдельные контрреволюционные мятежи в Вандее повторялись в 1799, 1813 и 1815 гг.

Картезианцы — возникший в XI в. католический монашеский орден со строгим уставом; доходы ордена должны были употребляться на строительство церквей; монастыри его славились гостеприимством и благотворительностью. Название получил от монастыря Шартрез (Chartreuse) в Восточной Франции, куда удалились основатели ордена для отшельнической жизни. Ресуза — река в области Брес, приток Соны.

… уподоблюсь Магомету и пойду к пещере. — Дюма перефразирует здесь известное восточное изречение: «Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к ней», о происхождении которого существует много версий.

В данном варианте оно содержится в сочинении английского философа Френсиса Бэкона (1561 — 1626) «Нравственные и политические опыты» (1597 г.). Основатель религии ислама пророк Магомет (Мухаммед, или Магомед; ок. 570 — 632) обещал народу сдвинуть гору, а когда это не удалось, сказал: «Что ж! Так как гора не хочет идти к Магомету, Магомет пойдет к ней».

Ризничий — служитель ризницы, хранилища церковных облачений и утвари. Маргарита Австрийская (1480 — 1530) — эрцгерцогиня (принцесса австрийского императорского дома), герцогиня Савойская, правительница Нидерландов (1507 — 1515, 1519 — 1530); поэтесса и дипломат. Маргарита Бурбонская (ум. в 1483 г.) — герцогиня Савойская, мать герцога Филибера II Красивого; выполняя желание своего мужа герцога Филиппа, задумала и начала строительство церкви в Бру, прерванное ее смертью и продолженное Маргаритой Австрийской. Филибер II Красивый (1480-1504) — герцог Савойский (с 1497 г.), второй муж Маргариты Австрийской.

Варваризм — здесь: неточное употребление или искажение латинского слова.

Бастион — пятиугольное долговременное укрепление, воздвигаемое по углам крепостной ограды; предназначено для флангового обстрела пространства перед стенами крепости.

Биша, Мари Франсуа Ксавье (1771-1802) — французский анатом, физиолог и врач, основатель учения о тканях человеческого организма; его многочисленные труды сыграли значительную роль в развитии биологии и медицины.

Давид д'Анже, Пьер Жан (1788 — 1856) — французский скульптор и медальер.

… труд физиолога «Ожизни и о смерти…» — Точнее: «Исследования о жизни и смерти» («Recherches sur la vie et la mort», Paris, 1800).

Термидор (месяц жары) — одиннадцатый месяц года по революционному календарю, установленному Конвентом во Франции 5 октября 1793 г., согласно которому отменялось христианское летосчисление и объявлялась новая эра: новое летосчисление начиналось с 22 сентября 1792 г. — дня основания Республики; в новых названиях месяцев учитывались особенности времен года и процессы сельского хозяйства. Термидор соответствовал 19 — 20 июля — 17-18 августа.

Вандемьер (месяц сбора винограда) — первый месяц республиканского календаря, соответствовал 22 сентября — 21 октября.

… получив ночью от министра юстиции… — Имеется в виду Андре Жозеф Абриаль (1750-1828), юрист, министр в VIII — IX гг. Республики.

Кассационный суд — судебное учреждение, проверяющее соответствие закону приговоров и решений судов низших инстанций и обладающее правом их отмены — кассации. Кассация как юридическая норма зародилась в средние века во Франции и являлась функцией одного из отделений королевского совета. Дебаты о его сохранении или замене каким-либо другим органом велись в течение всей Революции. Кассационный суд был создан во Франции в начале XIX в.

Гильотина — орудие для отсечения головы при казни, вошедшее во Франции в употребление со времени Революции; получила название по имени предложившего его конструкцию французского врача, профессора анатомии Жозефа Игнаца Гильотена (Гийотена; 1738 — 1814).

Мировой судья — судья суда низшей инстанции, рассматривающего во Франции мелкие гражданские и уголовные дела и действующего в пределах низовых административно-территориальных единиц в городах и сельских местностях. Мировые суды были введены во Франции во время Революции в 1790 г. Судьи в них избирались населением и первоначально действовали с помощью двух заседателей. Однако в 1801 г. должности заседателей были упразднены и заменены обязательно присутствующим во время суда секретарем. В 1802 г. выборность мировых судей была заменена назначением их судом высшей инстанции.

Авиньон — город в Юго-Восточной Франции на реке Рона, в бывшей провинции Прованс; административный центр современного департамента Воклюз; известен старинными памятниками архитектуры; с XIV в. до Великой Французской революции был владением римских пап и в 1309 — 1377 гг. местом их постоянного пребывания. Папский престол был перенесен в Авиньон под давлением французского короля Филиппа IV Красивого, и это время получило в истории название «Авиньонского пленения пап». Филипп IV Красивый (1268 — 1314) — король Франции с 1285 г.; проводил политику укрепления королевской власти; поставил папский престол в зависимость от себя, добившись его перевода в Авиньон.

… как Марк Антоний говорил, развертывая погребальную одежду Цезаря… — Марк Антоний (ок. 83-30 до н.э.) — древнеримский полководец и государственный деятель, сподвижник Юлия Цезаря; после его смерти боролся за власть над Римом, но был побежден и покончил жизнь самоубийством.

Цезарь, Гай Юлий (100/102 — 44 до н.э.) — древнеримский полководец, государственный деятель и писатель, диктатор; был убит заговорщиками-республиканцами. Здесь имеется в виду сцена вторая третьего акта трагедии Шекспира «Юлий Цезарь». Антоний, произнося перед народом речь над телом только что убитого Цезаря, показывает на его одежде следы от кинжалов убийц. Дюма передает в прозе стихи Шекспира: «Смотрите! След кинжала — это Кассий; // Сюда удар нанес завистник Каска, // А вот сюда любимый Брут разил». (Перевод М.Зенкевича.)

Каска, Публий Сервилий (I в. до н.э.) — древнеримский политический деятель, участник убийства Цезаря; по преданию, нанес ему первый удар.

Кассий — имеется в виду Гай Кассий Лонгин (ум. в 42 г. до н.э.) — древнеримский политический деятель и полководец; один из главарей заговора против Цезаря; покончил с собой, потерпев поражение в возникшей затем гражданской войне.

Брут, Марк Юний (85 — 42 до н.э.) — древнеримский политический деятель, был среди руководителей заговора против Цезаря, хотя считался его близким другом (а по одной из версий, даже его незаконнорожденным сыном); покончил с собой, потерпев поражение в последующей борьбе за власть.

Альбигойцы — участники еретического движения, зародившегося на Юге Франции в первой половине XII в.; название получили по одному из главных своих центров — городу Альби; включали в себя в основном ремесленников, крестьян и представителей городских низов, но также частично богатых горожан, рыцарей и церковников. Альбигойцы отрицали церковные таинства и католические догматы, выступали против церковного землевладения, считали земную жизнь «творением Сатаны». Католическая церковь осудила учение альбигойцев и организовала в 1209 — 1229 гг. против них несколько крестовых походов северофранцузских феодалов. В результате этих экспедиций, проходивших с чрезвычайной жестокостью, движение было подавлено.

Севеннцы — участники восстания камизаров (от фр. camise — «крестьянская рубашка») — крестьянства и городских низов в Севенн-ских горах в провинции Лангедок (Южная Франция) в 1702 — 1704 гг. Восстание, жестоко подавленное властями, было вызвано увеличением налогов, оброков и усугублено религиозными гонениями на гугенотов (французское название протестантов) и насильственным обращением их в католичество.

Роялисты (от фр. roi — «король») — здесь: сторонники неограниченной королевской власти во время Французской революции.

Лекюйе, Никола Жан Батист (1748 — 1791) — один из руководителей авиньонского муниципалитета, республиканец; был зверски убит во время мятежа роялистов.

Брюн, Типом Мари Анн (1763 — 1815) — французский военачальник, маршал Франции (с 1804 г.), участник войн Республики и Наполеона; погиб во время роялистского террора на Юге Франции после реставрации Бурбонов.

Нугье, Франсуа (род. в 1625) — французский историк, уроженец Авиньона; известен сочинением «Хронологическая история церкви, епископов и архиепископов Авиньона» («Histoire chronologique d'eglise, evesques et achevesques d'Avignon»), изданном в 1660 г. и посвященном Деве Марии.

…В XII веке открывается эпоха религиозных раздоров, повлекших за собой разгул политической ненависти. — Дюма имеет в виду образование в городах Юга Франции многочисленных еретических сект (альбигойцев, вальденсов и др.), в которые входили главным образом представители ремесленников и беднейшего населения. Эти секты, выступавшие против официальной религиозной идеологии, отражали протест горожан против феодальной эксплуатации. Деятельность сект преследовалась католической церковью.

Ванту — одна из вершин Альп в департаменте Воклюз в Юго-Восточной Франции.

Вальд (или Вальдо), Пьер (XII в.) — богатый лионский купец; приблизительно в 1160-1175 гг., раздав свое имущество, стал проповедовать отказ от богатства и основал секту вальденсов, а затем в сопровождении многочисленных приверженцев отправился проповедовать Евангелие в других местах.

Вальденсы («лионские бедняки») — еретическая антифеодальная христианская секта, возникшая в конце XII в. во Франции, создавшая свою организацию и распространившаяся в XIV — XVI вв. среди крестьянства в Италии, Германии, Чехии, Испании и Швейцарии. Вальденсы требовали отказа от имущества и семьи, отрицали божественность Христа, церковные догматы, таинства и обряды, допускали исповедь мирян друг другу, что логически вело к ликвидации духовенства как сословия. Их тезис о необходимости слушаться только Бога вел к отказу от подчинения феодальным сеньорам. Несмотря на преследования церкви, общины вальденсов еще в середине XX в. существовали в Италии и Швейцарии, хотя число их членов и влияние были ничтожны.

… Раймунд IVпотерял в Лангедоке семь замков, которые перешли во власть папы. — У Дюма неточность: речь идет о Раймунде (Раймо-не) VI, графе Тулузском (1156 — 1222; правил с 1194 г.), одном из крупнейших фактически независимых феодальных владетелей Франции. Раймунд конфисковывал имущества церкви, покровительствовал альбигойцам и во время крестового похода северофранцузских феодалов 1209-1215 гг. выступил против крестоносцев. Потерпев поражение, он лишился значительной части своих владений, но в 1217 г., воспользовавшись восстанием горожан Тулузы, вернул утраченные земли с помощью испанских войск. Многие годы был отлучен от церкви, и духовенство запретило хоронить его, когда он умер.

… Авиньон — эта могущественнная республика, управляемая своим подеста… — Республиканское устройство существовало в Авиньоне в 1198-1251 гг.

Подеста — высшее должностное лицо во многих средневековых городах-республиках Италии.

Людовик VIII Лев (1187 — 1226) — король Франции (с 1223 г.) из династии Капетингов; принимал участие в подавлении движения альбигойцев.

Монфор Старший, Симон, граф де(1160 — 1218) — предводитель крестового похода 1209 — 1215 гг. против альбигойцев; отличался страшной жестокостью; захватил обширные земли графа Тулузского, но в 1216 г. был изгнан восставшими горожанами и погиб в начавшейся войне.

… освобождать Иерусалим, как это сделал Филипп Август… — Речь идет о третьем крестовом походе (1189 — 1192), имевшем главной целью освободить Иерусалим, занятый во время первого похода в 1099 г. и захваченный снова мусульманами. Одним из вождей этого похода, свою задачу не выполнившим, был французский король Филипп II Август.

Филипп II Август (1165 — 1223) — король Франции с 1180 г.; значительно расширил свои владения и укрепил королевскую власть. Крестовые походы — военно-колонизационные экспедиции западно-европейских феодалов на Ближний Восток в XI — XIII вв.; вдохновлялись и направлялись католической церковью, выдвинувшей в качестве предлога для них отвоевание от мусульман Гроба Господня в Иерусалиме. Историческая наука насчитывает их восемь. В средние века названия крестовых походов принимали также завоевательные экспедиции немецких рыцарей против народов Восточной Европы и Прибалтики, походы против еретиков в Чехии и Южной Франции, войны с вторгшимися в Европу мусульманами в Испании и на Балканах.

… При армии Людовика VIII находился кардинал-легат замка святого Ангела… — Кардинал — следующее после папы по старшинству звание сановника католической церкви.

Легат — в раннее средневековье представитель папы, его заместитель в отдаленной стране, а также церковный иерарх, исполнявший какое-то постоянное или временное поручение папы; мог быть в сане кардинала; приблизительно с XVI в. титул высших дипломатических представителей папского престола. Замок святого Ангела — монументальный мавзолей императора Адриана (правил в 117 — 138 гг.) в Риме; в средние века — крепость и резиденция пап в случае опасности; затем — тюрьма.

Булла — послание или распоряжение римских пап; получила свое название от позднелатинского слова bulla, обозначавшего круглую металлическую печать, скреплявшую в средние века папские или королевские акты.

… было основано братство кающихся… — Кающиеся — в христианских церквах члены религиозных общин, присужденные духовными властями к покаянию за совершенные грехи и в наказание подвергавшиеся различным ограничениям во время совершения церковных служб; в Западной Европе были обязаны во время службы носить специальную одежду (власяницу) и могли объединяться в различного рода братства, называвшиеся по цвету их облачения.

… ему пришлось стать ареной церковного раскола. — Имеется в виду так называемый «великий раскол» католической церкви в 1378 — 1417 гг., вызванный падением авторитета папства в результате «Авиньонского пленения» и ослаблением Франции из-за поражений в Столетней войне с Англией. Уже в конце 60-х гг. XIV в. папы делают попытки вернуть свой престол в Рим, что и было исполнено в 1377 г. В следующем году там был избран новый папа — итальянец Урбан VI, правивший до 1389 г. Однако оставшиеся в Авиньоне французские кардиналы его не признали и возвели в папский сан своего ставленника. В результате в течение почти 40 лет во главе католической церкви стояли два, а иногда три папы, боровшиеся между собой и отлучавшие друг друга от церкви. Эта борьба вызвала до некоторой степени раскол всего католического мира, ибо каждого первосвященника поддерживали разные группы европейских государств. «Великий раскол» был преодолен на церковном соборе 1414 — 1418 гг. в Констанце (Юго-Западная Германия), низложившем всех трех имевшихся тогда пап и избравшем в ноябре 1417 г. на их место одного папу Мартина V, который вернулся в 1420 г. в Рим. Последний антипапа (с 1424 г.) Климент VIII, находившийся в Испании, сложил с себя сан в 1429 г.

… в связи с темой французского Рима… — То есть в связи с пребыванием пап в Авиньоне, когда этот город фактически стал духовной столицей католического мира вместо Рима.

… папство, в лице Григория VII, дало отпор германскому императору и, будучи физически побеждено Генрихом IV, победило его морально.

Григорий VII (1015/1020-1085) — римский папа с 1073 г.; до избрания на папский престол носил имя Гильдебранда и уже с 1059 — 1061 гг. был руководителем политики Ватикана; провозглашал верховенство духовной власти над светской и стремился поставить государей Европы и все духовенство на местах под исключительный контроль Рима.

Здесь речь идет о конфликте Григория VII с Генрихом IV (1050-1106), императором Священной Римской империи германской нации и германским королем с 1056 г. (фактически с 1065 г.), из-за права назначать и, следовательно, подчинять своему влиянию епископов; конфликт начался в 1075 г. В 1077 г. отлученный от церкви император, против которого восстали феодалы его страны, вынужден был прибыть в замок Каноссу в Италии и униженно молить Григория VII о прощении, что Дюма справедливо определяет как моральную победу папства. Однако конфликт продолжался, и император вскоре был снова отлучен от церкви. В 1084 г., укрепив свое положение в Германии, Генрих IV занял Рим, осадил папу в замке святого Ангела и короновался императорской короной, что Дюма считает его физической победой. Правда, императорские войска вскоре были изгнаны из Рима союзниками папы, однако Григорий VII должен был покинуть разгромленный ими город. Конфликт папства и Империи получил компромиссное разрешение лишь в 1122 г. в конкордате (соглашении), заключенном в городе Вормсе. Согласно этому договору, влияние императора преобладало при выборе епископов в Германии, а влияние папы — в Италии, входившей тогда в число имперских владений. Хождение императора Генриха IV в Каноссу стало символом крайнего унижения и вошло в поговорку.

Колонна, Скиарра (ум. в 1329 г.) — представитель богатого и многочисленного римского феодального рода; принимал участие в борьбе феодалов против папы Бонифация VIII и был вынужден бежать во Францию. В 1303 г. был послан королем Филиппом Красивым для переговоров с папой; затем принимал участие в различных междоусобиях в Италии; умер в изгнании.

Бонифаций VIII (ъ миру Бенедетто Каэтани; ок. 1235 — 1303) — римский папа с 1294 г.; в 1302 г. провозгласил верховенство пап над светской властью. Против этого выступил Филипп Красивый. Для объяснения с Бонифацием он в 1303 г. послал в Ананьи, город в Папской церковной области, своего канцлера Гийома Ногаре и Скиарру Колонна. Во время встречи Колонна ударил папу стальной рукавицей по лицу. Не пережив этого унижения, Бонифаций VIII через несколько дней скончался.

Бенедикт XI (в миру Николо Боккасини, 1240 — 1304) — римский папа с 1303 г.; пытался восстановить нормальные отношения святого престола с Францией и итальянскими государствами; по-видимому, был отравлен.

Святая Петронипла — римская девственница; согласно легенде — дочь святого Петра (духовная или действительная), покровительница французских королей и Франции.

Перуджа — город в Италии в области Умбрия к северу от Рима; в средние века был самостоятельным государством, затем вошел в папские владения.

Смоква — плод дерева смоковницы, иначе инжир; в сушеном виде называется винной ягодой.

Аспиды — семейство ядовитых змей, распространенных в тропических и субтропических странах, в том числе и в африканских; укус многих из этих змей для человека смертелен.

Клеопатра (69-30 до н.э.) — последняя царица Древнего Египта (с 51 г. до н.э.); славилась своим умом и красотой; принимала участие в гражданской войне в Риме, поддерживая Марка Антония; после поражения, чтобы избежать унижения плена, покончила с собой. По преданию, Клеопатра умерла от укуса змеи, которую приказала доставить себе в корзине с плодами.

Людовик Святой — см. примеч. к с. 9.

Сугерий (Сюже; ок. 1081 — 1151) — французский государственный и церковный деятель и писатель, аббат монастыря Сен-Дени близ Парижа (с 1122 г.); советник королей Людовика VI Толстого (правил в 1106-1137 гг.) и Людовика VII (правил в 1137-1180 гг.); регент (правитель) Франции в 1147 — 1149 гг.; проводил политику укрепления королевской власти.

Аббат — почетный титул настоятеля крупного католического монастыря; во Франции с XVII в. аббатами называли также молодых людей духовного звания.

… министром были два банкира, флорентийцы Бишо и Музиато. — Бишо, Францези и его брат Музиато (точнее: Жан Музиато Фран-цези) — флорентийские негоцианты и банкиры, откупщики во Франции при короле Филиппе Красивом; участвовали в борьбе короля Филиппа Красивого против папы Бонифация VIII.

Термин — древнеримское божество межевых знаков, разделявших земельные участки; эти знаки-термины, имевшие самую разную форму (камень, столб, древесный ствол и т.д.), ставились на границах полей, и перед ними приносились жертвы. Термин обозначал также границы городов, стран и народов.

… извлекать его было трудней, чем из чилийских и мексиканских рудников. — Территории современных Чили и Мексики, завоеванные испанскими колонизаторами, стали источником поступления больших количеств золота и серебра, добывавшихся с помощью принудительного труда индейцев. Через Испанию и ее европейские владения драгоценные металлы вливались в систему европейской торговли. Это происходило начиная с первой половины XVI в.

… Золото находилось в руках евреев и в церквах. — Евреи Западной Европы, которые в средние века не имели права владеть землей и, следовательно, заниматься сельским хозяйством, а также вступать в ремесленные цехи и корпорации, в основном вынуждены были обращаться к коммерческой деятельности. Среди них значительную роль играла прослойка золотых дел мастеров, ростовщиков и банкиров, занимавшихся всевозможными денежными операциями, в том числе кредитованием крупных феодалов и целых государств.

Конклав — собрание кардиналов для избрания римского папы; получило свое название от лат. conclave — «запертая комната», поскольку начиная с 1274 г. выборы должны были проводиться в совершенно изолированном помещении без всякого общения их участников с внешним миром.

Бертран де Го (ок. 1264 — 1314) — архиепископ Бордоский с 1299 г.; под именем Климента V — папа в 1305 — 1314 гг.

Сен-Жан-д'Анжели — селение в Западной Франции неподалеку от побережья Бискайского залива к северу от Бордо; известно своим старинным аббатством.

… ты предоставишь мне… десятину, взимаемую в пользу духовенства… — то есть десятую часть всех доходов, собиравшуюся в Европе католической церковью с населения начиная с VIII — X вв. Формально церковная десятина предназначалась для содержания храмов, а фактически пополняла богатства высшего духовенства.

… издержки, связанные с войной во Фландрии. — Имеется в виду так называемая Фландрская война 1300 — 1305 гг., вызванная выступлением Филиппа Красивого на стороне фламандских городов в их борьбе со своим сюзереном графом Фландрским. Фландрия была занята французскими войсками, однако оккупация страны и насилия французской армии вызвали в 1302 г. восстание горожан уже против них. Несмотря на понесенные серьезные поражения, Франция все же одержала победу и по миру 1305 г. в городе Ати «временно» присоединила ряд городов юга Фландрии.

Колонна, Джакомо (ум. в 1318 г.) — брат Скиарры Колонна; кардинал (с 1278 г.), противник Бонифация VIII; был изгнан из Италии, но после смерти Бонифация возвращен и в 1305 г. восстановлен в кардинальском звании.

Колонна, Пьетро (ум. в 1326 г.) — римский аристократ; боролся против папы Бонифация VIII с Джакомо и Скиаррой Колонна.

… обязательство уничтожить тамплиеров. — Тамплиеры (в русской исторической литературе часто называются храмовниками) — военно-монашеский орден рыцарей Храма (Temple). Орден был основан в Палестине в 1118 г. французскими рыцарями и свое название получил от построенного царем Соломоном храма, вблизи которого находилась резиденция ордена. Целью ордена была борьба с мусульманами; устав его был очень строг. Рыцари приносили обеты послушания, бедности, целомудрия и т.д. Вместе с тем орденом были собраны огромные богатства, он занимался ростовщичеством, а его члены были известны своим беспутством и занятиями восточной магией. В XIII в. после изгнания крестоносцев с Востока орден переместился в Европу, где в начале XIV в. был разгромлен Филиппом Красивым, стремившимся захватить его богатства. Однако тайная организация тамплиеров существовала еще очень долгое время, предположительно даже в XX в.

Corpus Domini («Тело Господне», «Святые Дары») — специальные хлеб и вино, которые по догматам католической, православной и армяно-грегорианской церквей во время литургии, главного христианского богослужения, пресуществляются (превращаются) в тело и кровь Христа.

Тиара — тройная корона римского папы, один из знаков его достоинства. … крестовый поход Филиппа Валуа против греческой империи. — Под предлогом организации этого похода против Византии, который так и не состоялся, весной 1307 г. в городе Пуатье (Западная Франция) проходили переговоры Филиппа Красивого и папы. Византия (Восточная Римская или Византийская империя) — государство со столицей в Константинополе, образовавшееся в IV в. в результате распада Римской империи и включившее в себя ее владения на Востоке: Малую Азию, Балканский полуостров, юго-восточное Средиземноморье. В VI в. византийские императоры распространили свою власть на Северную Африку, Южную Италию, а также другие страны. Однако последующие завоевания славян, германских племен и арабов и удары западно-европейских крестоносцев значительно ослабили Империю и к XIII в. свели ее территорию только к части Малой Азии и Балкан. В 1453 г. Византийская империя как государство была уничтожена после взятия ее столицы Константинополя турками.

Византия сыграла большую роль в распространении христианства и культуры среди подвластных ей народов и пограничных стран, в частности Руси.

Тампль («Храм») — укрепленный монастырь в восточной части старого Парижа; был построен в XIII в. и до начала XTV столетия служил резиденцией ордена тамплиеров; во время Французской революции использовался как тюрьма; окончательно разрушен в 1808 г.

Новый мост — ныне самый старый и самый красивый мост через реку Сену в Париже; построен в начале XVII в.; проходит через западную оконечность острова Сите — исторического центра города.

Эдикт — особо важный указ короля.

Моле, Жак де (ок. 1265 — 1314) — последний великий магистр тамплиеров; был сожжен на медленном огне после разгрома ордена Филиппом Красивым.

… — По-видимому, имеются в виду слова из комедии Аристофана «Осы». Возможно, Дюма цитирует их не по оригиналу, а по книге Ш.Нодье «Воспоминания и портреты Революции…».

Аристофан (ок. 445 — ок. 385 до н.э.) — древнегреческий поэт-комедиограф, прозванный отцом комедии; в своих произведениях, как правило, откликался на злободневные проблемы своего времени.

Балюз, Этьен (1630 — 1718) — французский юрист и историк; много занимался проблемами источниковедения; известен своими критическими изданиями средневековых документов, особенно по истории католической церкви.

Данте Алигьери (1265 — 1321) — великий итальянский поэт, создатель современного итальянского литературного языка, автор поэмы «Божественная комедия», сборников стихотворений, научных трактатов.

Гийом из Нанжи (ум. в 1300 г.) — французский хронист и монах. Его труд «Всеобщая хроника» был продолжен монахами аббатства Сен-Дени и доведен до 1368 г.

… смерть короля-фальшивомонетчика… — С целью увеличения своих доходов Филипп Красивый широко прибегал к порче монеты — выпуску денег с уменьшенным количеством золота и серебра при сохранении их прежнего номинала.

Людовик X Сварливый (1289-1316) — сын Филиппа Красивого; король Франции с 1314 г.

Иоанн XXII (в миру Жак д'Эз, или Дюэз; 1245 — 1334) — авиньонский папа с 1316 г., прочно утвердил папский престол в Авиньоне; отличался крайней жестокостью, суеверием, нетерпимостью и корыстолюбием; опираясь на помощь Франции, стремился влиять на выборы императоров Священной Римской империи.

Климент VI (в миру Пьер Роже де Бофор; 1291-1352) — папа авиньонский в 1342 — 1352 гг.; приобрел Авиньон в 1348 г.

… Эрнандес де Эреди, великий магистр Иерусалимского ордена иоаннитов… — Великий магистр (гроссмейстер) — высшее должностное лицо, глава военно-монашеского ордена. Здесь имеется в виду военно-монашеский орден Святого Иоанна Иерусалимского (иоаннитов). Орден был основан в 1099 г. в Палестине крестоносцами для обороны их владений от мусульман. Обеты орденских рыцарей были сходны с тамплиерскими, но, кроме того, монахи обязывались ухаживать за больными, для чего организовали в Иерусалиме госпиталь с церковью при нем во имя святого Иоанна Иерусалимского, отчего и получили название госпитальеров. После изгнания крестоносцев из Палестины иоанниты обосновались сначала на острове Родос, а с XVI в. — на острове Мальта, откуда в 1798 г. были изгнаны захватившими остров французами. В конце XVIII в. центр ордена переместился в Россию, а в начале XIX в. — в Италию под покровительство римского папы. В конце столетия орден превратился в благотворительную организацию.

… туда долетало эхо Воклюза… — В тихом селении Воклюз (современное название: Фонтене-де-Воклюз) вблизи Авиньона с 1337 по 1353 гг. (с перерывами) жил Ф.Петрарка; там, в его доме, ныне находится музей.

Петрарка, Франческо (1304 — 1374) — итальянский поэт, писатель-гуманист и дипломат, писал по-латыни и по-итальянски; автор философских трактатов и любовных сонетов, принесших ему славу и признание; семья Петрарки переселилась в Авиньон в 1312 г.

Карл V Мудрый (1338-1380) — в 1356-1360 регент, а с 1367 г. король Франции; осуществил ряд мер по укреплению королевской власти, упорядочил налоговую систему, покровительствовал наукам и искусствам; персонаж романа Дюма «Бастард де Молеон».

Бусико, Жан Ле Менгр, сир де (1366 — 1421) — маршал Франции; военачальник короля Карла V Мудрого.

Бенедикт XIII (в миру Пьер де Люна; 1324 — 1423) — антипапа, был избран в 1394 г. как противник папы Бонифация IX; в 1415 г. низвержен.

Король Арагонский — имеется в виду король Арагона и Сицилии Фердинанд I (1380 — 1416), правивший с 1412 г. Арагон — историческая область в Северо-Восточной Испании; в XI — конце XV вв. был самостоятельным королевством, включавшим владения в Южной Франции, Италии и Африке; объединение Арагона с королевством Кастилия в 1479 г. положило начало единому испанскому государству.

Викарий — помощник епископа по управлению его епархией (церковным округом).

… Тому, кто знает историю Авиньона… — Начиная с этого места текст до слов «… со смеху лопнешь!» был перенесен Дюма с незначительными изменениями в роман «Белые и синие» (см. том 26 настоящего издания, с. 387 — 394).

Чичисбей — в средневековой Италии спутник-телохранитель богатой женщины; позже в переносном смысле — ее любовник.

Мори, Жан Зифферен (1746 — 1817) — французский священник, кардинал, выдающийся проповедник; во время Францухкой революции депутат Учредительного собрания и вождь роялистов; в начале XIX в. сторонник Наполеона и парижский архиепископ; после реставрации Бурбонов был вынужден отказаться от духовного звания.

Ортодоксия — неуклонное следование основам какого-либо учения, мировоззрения.

… в Париже разразилась революция, ознаменовавшаяся взятием Бастилии… — Бастилия — крепость, прикрывавшая восточную окраину Парижа; в XV в. стала государственой тюрьмой. 14 июля 1789 г. была взята восставшим народом и позже разрушена. Этот день, считающийся началом Великой французской революции, стал национальным праздником Франции.

… пыл религиозных войн эпохи Людовика XIV… — Дюма имеет в виду запрещение Людовиком XIV в 1685 г. исповедовать во Франции протестантизм, преследования протестантов и насильственное принуждение их к переходу в католичество. Эти действия вызвали многочисленные противоправительственные выступления, в частности восстание камизаров (см. примеч. к с. 26) и массовую эмиграцию протестантов.

Людовик XIV (1638-1715) — король Франции с 1643 г.; вел завоевательную политику; время его правления — период наивысшего расцвета абсолютизма во Франции.

… французский город восстал… — Имеется в виду переворот, произведенный сторонниками Революции в Авиньоне в августе 1791 г. Восставшие образовали революционный муниципалитет и обратились к Законодательному собранию с просьбой о присоединении города к Франции. Соответствующее постановление было принято Собранием 14 сентября. В ответ на это роялисты в октябре 1791 г. подняли мятеж, произвели жестокую резню сторонников присоединения и распустили муниципалитет. Через несколько дней революционеры в свою очередь свергли власть роялистов и тоже произвели массовые убийства своих противников. Эти события описаны Дюма ниже.

… пробил для него час заявить во всеуслышание о своем несогласии с решением юной несовершеннолетней королевы, которая … уступила папе город … — Имеется в виду королева Неаполя Иоанна (Жанна; 1326 — 1382; правила с 1343 г.), купившая себе прощение за убийство мужа — венгерского принца Андрея, уступив папе Клименту VI город Авиньон, на который имела права, так как Прованс, где находится этот город, входил во владения неаполитанского королевства. Иоанна Неаполитанская — героиня одноименной книги Дюма из сборника «Знаменитые преступления».

… Франция собиралась сплотиться на Марсовом поле в братских объятиях праздника Федерации. — Праздник Федерации — торжества на Марсовом поле 14 июля 1790 г. в честь первой годовщины взятия Бастилии, то есть начала Великой Французской революции. Название праздник получил от федераций — союзов, заключавшихся в 1789 — 1790 гг. между муниципальными властями городов и провинций Франции для защиты завоеваний Революции. Торжества в Париже символизировали слияние этих союзов в единую национальную федерацию и достижение целей этого народного движения — единство страны и устранение остатков феодальной раздробленности. Новую Францию по инициативе Учредительного собрания представляли с мест делегаты национальной гвардии, то есть выходцы из имущих слоев населения. Эта церемония, на которой присутствовало огромное число парижан, способствовала росту солидарности революционного народа различных частей страны. Марсово поле — площадь для войсковых учений перед военным училищем в Париже на левом берегу Сены; спланирована в серелине XVIII в.; получила свое название по имени бога войны Марса (древнегреческий Арей, или Арес) в античной мифологии. Во время Революции стало местом празднеств и торжественных церемоний и там были проведены большие работы: сооружены земляные трибуны для зрителей, построены различные ритуальные здания и т.д. Ныне — парк.

Кокарда — отличительный знак установленного образца на форменном военном головном уборе; появилась во Франции в начале XVIII в. и имела цвет королевского знамени — белый. В 1789 г. к нему были присоединены цвета революционного Парижа — синий и красный. Таким образом, французская кокарда стала трехцветной, повторяя цвета нового национального флага.

… Национальное собрание как раз переживало кризис… — Национальное собрание — высшее представительное законодательное учреждение Франции, провозглашенное 17 июня 1789 г. депутатами третьего сословия (буржуа, горожан и крестьянства) в Генеральных штатах, созванных 5 мая. С 9 июля 1789 г. называло себя Учредительным собранием и ставило своей задачей выработать конституционные основы нового общественного строя. Руководящая роль в Собрании принадлежала высшим слоям буржуазии и присоединившемуся к ней либеральному дворянству. Собрание приняло в 1791 г. конституцию страны, правда лишавшую на основе имущественного ценза большинство населения избирательных прав; отменило феодальные повинности, связанные с личной зависимостью крестьян; ликвидировало дворянство и наследственные титулы; установило новое административное устройство; объявило земли духовенства национальными имуществами и начало их распродажу; своим торговым и промышленным законодательством обеспечило экономические интересы буржуазии; запретило объединение рабочих в союзы и стачки, установив за это суровые наказания.

… папа мог поступать с городом… — Имеется в виду Пий VI (1717 — 1799), в миру граф Джананджело Браски; римский папа с 1775 г.; крайний реакционер, противник Французской революции и реформ.

… если бы Собрание не провозгласило прав человека. — Имеется в виду принятая Учредительным собранием 26 августа 1789 г. Декларация прав человека и гражданина. Декларация провозглашала неотъемлемыми правами человека свободу личности, свободу слова, равенство граждан перед законом, право на сопротивление угнетению; священным и неприкосновенным было объявлено право частной собственности. Этот документ, несмотря на чисто формальное провозглашение многих прав, имел большое прогрессивное значение, а его формула «свобода, равенство, братство» оказала влияние на всю Европу.

Венесенское графство — историческая область в департаменте Вок-люз во Франции, прилегающая к Авиньону; в 1274 — 1791 гг. была владением римских пап.

Инквизиция — тайное судебно-политическое учреждение католической церкви для борьбы с противниками папства, освободительными движениями, атеизмом, свободомыслием и ересями; существовала в XII — начале XIX вв.

… это был… пикардиец, пылкий и рассудительный одновременно… — Пикардия — историческая провинция на севере Франции; ее уроженцы считались людьми смелыми и верными.

Кордельеры — здесь: другое название францисканцев, монахов нищенствующего монашеского ордена католической церкви, основанного святым Франциском Ассизским (1182 — 1226) в начале XIII в.

… Белые и красные… — То есть противники и сторонники Революции, названные здесь согласно цветам монархии и Республики.

… в один из кругов ада, о которых забыл упомянуть Данте… — Имеется в виду «Ад», первая часть поэмы Данте «Божественная комедия». Автор описывает в ней мучения грешников, которые, согласно их преступлениям, распределены по девяти кругам преисподней.

… был жестоко убит… как патриот! — Патриотами называли себя сторонники и участники Французской революции.

Журдан, Матьё Никола Жув, по прозвищу Головорез (1749-1793) — сменил множество профессий; перед Революцией — виноторговец в Париже; в 1789 г. участвовал в нескольких убийствах, сопровождавших народные волнения; в 1791 г. — один из вожаков зверств против роялистов в Авиньоне; был назначен там начальником жандармерии, затем отстранен от должности и казнен; по-видимому, был ненормален, так как отличался патологической жаждой убийства.

… отрубил голову коменданту Бастилии. — Имеется в виду маркиз Бернар Рене де Лонэ (Делоне; 1740 — 1789), убитый восставшими 14 июля 1789 г. после взятия Бастилии. Де Лонэ — персонаж романа Дюма «Анж Питу».

Пюи-ан-Веле (или Ле-Пюи) — небольшой город в Центральной Франции в департаменте Верхняя Луара.

Дыба — средневековое орудие пытки, применявшееся при допросах; осужденного обычно подвешивали на ней за вывернутые назад руки.

… В этой башне, построенной Климентом V… — По-видимому, здесь опечатка в оригинале или неточность Дюма. В тексте романа «Белые и синие» он называет строителем башни Климента IV, правившего в Риме в 1265 — 1268 гг. Папа Климент V, перенесший в 1309 г. свой престол в Авиньон, правил в 1305 — 1314 гг. Но так как папский дворец был построен в 1339 — 1364 гг., речь скорее всего должна идти о папе Клименте VI (см. примеч. к с. 31).

… говаривал граф де Монте-Кристо г-ну де Ъильфору. — Вероятно, имеется в виду эпизод из десятой главы третьей части романа Дюма «Граф де Монте-Кристо». В тексте романа говорится: «Когда при солнечном свете изучаешь человеческую натуру, она выглядит довольно мерзко» (см. настоящее издание, т. 14, с. 541).

Йер — город на берегу Средиземного моря, вблизи Тулона. Сен-Пере — город в Провансе, севернее Йера на 200 км. Дюранс — приток Роны.

Кавайон, Шаторенар — города на Дюранс вблизи Авиньона, в юго-восточном направлении.

… договор, подписанный в Толентино генералом Бонапартом и папой Пием VI. — Согласно этому договору, заключенному 19 февраля 1797 г., папа уступил значительную и самую богатую часть своих владений — Болонью, Феррару, Романью, отказывался от претензий на Авиньон, уплачивал контрибуцию в 30 миллионов франков золотом и отдавал Франции лучшие картины и статуи своих музеев. Толентино — город в Италии, к востоку от Перуджи.

… въехал в Экские ворота… — то есть стоящие на дороге в Экс-ан-Прованс — город в 70 км к юго-востоку от Авиньона.

… перед гостиницей «Пале-Эгалите», которую уже потихоньку снова стали называть «Поле-Рояль»… — Гостиница Пале-Рояль» (Palais Royale — «Королевский дворец»), видимо, получила это имя от названия парижского дворца герцогов Орлеанских, принцев царствующего французского дома. Во время Революции дворец назывался «Пале-Эгалите» (Palais Egalite — «Дворец равенства»). Этот эпизод революционных лет получил отражение в смене вывески провинциальной гостиницы.

… при правительстве термидорианской реакции, именуемом Директорией. — 9 — 10 термидора (27 — 28 июля) 1794 г. в Париже произошел государственный переворот: была свергнута диктатура сторонников Робеспьера. Эти события достаточно подробно описаны в романе Дюма «Дочь маркиза». Переворот явился следствием кризиса якобинской диктатуры и противоречий во французском обществе. К лету 1794 г. задачи Революции были в основном решены, военные победы обеспечили безопасность Франции и Республики. Однако политика якобинцев не улучшила положение беднейших слоев города и деревни, которые перестали их поддерживать. Собственнические слои были тоже недовольны социально-экономической политикой робеспьеристов, желали прекращения Революции, чтобы беспрепятственно пользоваться приобретенными в ее результате богатствами. Всеобщее недовольство вызывал жестокий террор. В этих условиях термидорианский блок объединил противников якобинцев-робеспьеристов из самых различных политических направлений, поддержанных большинством Конвента — так называемым Болотом. 9 термидора Робеспьер и его сторонники потерпели поражение в Конвенте, были объявлены вне закона и 10 термидора без суда обезглавлены. В этот же день была разогнана Парижская Коммуна. К власти во Франции безраздельно пришла крупная буржуазия. Переворот 9 — 10 термидора многие историки считают концом Великой Французской революции.

Директория — см. примеч. к с. 11.

… после бурных дней 5и6 октября, 21 июня, 10 августа, 2иЗ сентября, 21 мая, 29 термидора и 1 прериаля… — События 5 — 6 октября 1789 г. были подготовлены бедственным положением трудового населения Парижа. 5 октября многотысячная толпа парижан, в основном женщин, двинулась в пригородную королевскую резиденцию Версаль и окружила дворец, требуя хлеба. 6 октября народ ворвался в королевские покои и заставил Людовика XVI переехать с семьей в Париж, поставив двор в известной степени под контроль революционного народа. Эти события описаны Дюма в романе «Анж Питу». 21 июня 1791 г. — см. примеч. к с. 5.

10 августа 1792 г. в Париже произошло восстание, в результате которого во Франции была свергнута монархия. Дворец Тюильри был штурмом взят вооруженным народом. Король Людовик XVI еще до начала штурма бежал из своей резиденции в Национальное собрание под его защиту.

2 — 3 (точнее: 2 — 5) сентября 1792 г. народ Парижа, возбужденный неудачами французской армии в войне с вторгшимися во Францию силами контрреволюционной коалиции феодальных европейских держав и слухами о заговоре в тюрьмах, произвел там массовые казни заключенных: аристократов, священников, не присягнувших новой конституции, королевских солдат, расстреливавших народ во время восстания 10 августа, и фальшивомонетчиков. В результате погибло около половины заключенных.

21 мая — по-видимому, опечатка в тексте. Речь скорее всего должна идти о народном восстании 31 мая — 2 июня 1793 г. в Париже. В этот день парижане, возбужденные известиями о военных неудачах и роялистских восстаниях в провинции и недовольные политикой находившихся у власти жирондистов, выступили против них. Вооруженные национальные гвардейцы — солдаты гражданского ополчения — окружили Конвент, высший в то время законодательный и исполнительный орган страны, и потребовали удаления жирондистских депутатов. 2 июня Конвент под дулами направленных на него орудий принял решение об изгнании жирондистов и их домашнем аресте. В истории это восстание квалифицируется как государственный переворот или даже как революция. 29 термидора и 1 прериаля — по-видимому речь идет о событиях в Париже 29 флореаля — 4 прериаля III года Республики (18-23 мая 1795 г.). В эти дни в городе произошли волнения и народное восстание против термидорианского Конвента. Оно было вызвано ликвидацией социальных и демократических завоеваний периода якобинской диктатуры и голодом в столице. И без того скудная норма выдачи хлеба 29 флореаля на следующий день была сокращена до голодного уровня, и ночью появились листовки с призывом к восстанию. 1 прериаля городская беднота, рабочие и ремесленники Парижа заняли Конвент и объявили о роспуске созданных 9 термидора органов власти и о восстановлении якобинского режима. Олдако уже 2 прериаля верные правительству войска вновь вошли в Конвент и к 4-му подавили выступления с чрезвычайной жестокостью. Многие участники восстания и присоединившиеся к ним депутаты были казнены.

Флореаль (месяц цветов) — второй месяц весны республиканского календаря; соответствовал 20 — 21 апреля — 19 — 20 мая. Прериаль (месяц лугов) — третий месяц весны республиканского календаря; соответствовал 20 — 21 мая — 18 — 19 июня.

… были гильотированы король и его судьи, королева и ее обвинитель… — Король Людовик XVI был казнен во время Революции по приговору Конвента, в котором проходил его судебный процесс. В свою очередь, очень многие депутаты, голосовавшие за смерть короля, до и после переворота 9 термидора стали жертвами репрессий, обусловленных борьбой за власть политических группировок, представлявших тогда различные фракции французской буржуазии. Жена Людовика XVI, королева Франции и австрийская принцесса (эрцгерцогиня) Мария Антуанетта (1755 — 1793), также была казнена во время Революции. Ее процесс проходил в высшем политическом суде Республики — Революционном трибунале. Прокурором на нем был общественный обвинитель при Трибунале Антуан Кан-тен Фукье-Тенвиль (1746-1795). Он с 1793 г. последовательно участвовал в подготовке казней роялистов и представителей всех революционных групп и сам был обезглавлен после 9 термидора по обвинению в организации противоправительственного заговора.

Жирондисты — политическая группировка в высших представительных учреждениях Франции Законодательном собрании (1791 — 1792) и Конвенте (1792 — 1795); представляла интересы выигравшей от Революции крупной торговой и промышленной буржуазии, главным образом провинциальной; название получила от департамента Жиронда на юге Франции, депутатами которого были многие ее лидеры. С марта 1792 по май 1793 гг. эта группировка стояла у власти, стремясь затормозить развитие Революции. В результате народного восстания 31 мая — 2 июня 1793 г. в Париже ее правительство было свергнуто, жирондистские депутаты были изгнаны из Конвента, а многие лидеры Жиронды казнены. После переворота 9 термидора уцелевшие жирондисты вернулись в Конвент, однако самостоятельной роли уже не играли.

Кордельеры — здесь: общепринятое во время Революции наименование членов политического клуба «Общество друзей прав человека и гражданина» (свое название получили от места их заседаний в церкви упраздненного монастыря монахов-кордельеров — см. примеч. к с. 35). Клуб возник летом 1790 г. и сразу стал одной из ведущих демократических организаций Парижа; сыграл большую роль в свержении монархии и жирондистов. Состав Общества был неоднороден: в него входили сторонники умеренного крыла якобинцев во главе с Жоржем Жаком Дантоном (1759 — 1794) и сторонники левого якобинца Жака Рене Эбера (1757 — 1794), защищавшего интересы широких народных масс. После разгрома и казни эбертистов в марте 1794 г. деятельность Клуба прекратилась. В начале апреля этого же года были арестованы и обезглавлены Дантон и его последователи.

Якобинцы — радикальная политическая группировка, представлявшая те классы и социальные слои Франции, требования которых в ходе Революции не были осуществлены (свое наименование получили по месту их заседаний в библиотеке закрытого монастыря святого Иакова). После свержения жирондистов якобинцы пользовались преобладающим влиянием в Конвенте, фактически составляя правящую партию, жестокими мерами подавляли контрреволюцию и организовывали отпор иностранной интервенции. Сразу после переворота 9 термидора лидеры якобинцев были объявлены вне закона и казнены без суда. Затем во время контрреволюционного террора погибли многие их сторонники.

Баррас, Поль Жан Франсуа Никола, виконт (1755-1829) — депутат Учредительного собрания и Конвента; один из руководителей переворота 9 термидора; с 1795 г. — один из ведущих членов Директории; способствовал установлению в 1799 г. диктатуры Наполеона Бонапарта, после чего политической роли не играл; автор мемуаров, конфискованных правительством после его смерти; персонаж романов Дюма «Белые и синие» и «Дочь маркиза».

Сиейес (Сийес, Сьейес), Эммануэль Жозеф (1748 — 1836) — деятель Французской революции, аббат, умеренный конституционалист, депутат Учредительного собрания и Конвента; в 1799 г. — член Директории; способствовал установлению режима личной власти Наполеона Бонапарта, во время его правления занимал ряд высоких постов и получил титул графа; во время Реставрации жил в изгнании.

Мулен, Жан Франсуа Огюст (1752-1810) — французский генерал и политический деятель; член Совета пятисот, низшей палаты Законодательного корпуса (французского парламента по конституции 1795 г.), член Директории.

Дюко, Пьер Роже, граф (1747-1816) — французский государственный деятель, по профессии адвокат; с 1792 г. член Конвента, где голосовал за казнь короля; с 1794 г. президент Клуба якобинцев; в 1799 г. — член Директории; в 1799 г. после произведенного Наполеоном государственного переворота и до 1800 г. — консул, один из трех высших должностных лиц Республики; при Империи — вице-председатель Сената; после реставрации монархии был изгнан из Франции как «цареубийца».

Гопе, Луи Жером (1746 — 1830) — французский политический деятель, был близок к якобинцам; по профессии юрист; член Законодательного собрания; член Директории в 1799 г.

… наши армии, прославленные в легендарных кампаниях 1796 и 1797 годов… — Имеются в виду военные действия французской армии под руководством Наполеона Бонапарта в Италии (первая Итальянская кампания). В результате его многочисленных побед, когда была завоевана почти вся эта страна, итальянские государства и Австрия, воевавшие до этого времени против Франции, вышли из состава первой антифранцузской коалиции (вследствие чего она распалась). На месте некоторых итальянских монархий были созданы вассальные по отношению к Франции республики.

… после битв при Вероне и Кассано… — Эти и упоминаемые ниже сражения относятся к войне Франции со второй антиреволюционной коалицией (1799 — 1802), главными участниками которой были Австрия, Англия, Россия, Неаполитанское королевство и Турция. В боях под городом Верона в Северной Италии 27 марта — 8 апреля 1799 г. французская армия потерпела поражение от австрийских войск и вынуждена была отступить.

Кассано — селение в Северной Италии, один из пунктов сражения на реке Адда, в котором в апреле 1799 г. русско-австрийские войска под общим командованием А.В.Суворова нанесли поражение французской армии.

Шерер, Бартелеми Луи Жерар (1747 — 1804) — французский генерал, участник войн Республики против первой и второй коалиций европейских держав; в 1799 г. неудачно командовал одной из армий в Италии; был сменен Моро во время сражения на Адде.

… после поражения Жубера при Нови… — Жубер, Бартелеми (1769 — 1799) — один из талантливейших генералов Французской революции; в 1791 г. добровольно вступил в армию солдатом; участник войн с первой и второй антифранцузскими коалициями; погиб 15 августа 1799 г. в сражении при городе Нови в Северной Италии, где русско-австрийские войска А.В.Суворова нанесли поражение его армии.

… Моро разбил Суворова при Бассиньяно… — Моро, Жан Виктор (1763 — 1813) — один из талантливейших генералов Французской революции; по образованию юрист; начал службу простым солдатом в королевской армии; участник войн с первой и второй коалициями европейских держав; весной 1799 г. сменил Шерера в качестве командующего одной из армий в Италии, но летом, в свою очередь, был заменен Жубером; вновь принял командование после его гибели. После установления власти Бонапарта находился в оппозиции к нему; в 1804 г. за участие в роялистских интригах был выслан из Франции и жил в США; в 1813 г. стал военным советником русского императора Александра I в войне против Наполеона; был смертельно ранен в бою.

Суворов, Александр Васильевич, граф Рымникский, князь Италийский (1729-1800) — великий русский полководец и военный теоретик, генералиссимус; внес большой вклад в развитие военного искусства; в 1799 г. руководил военными действиями против Франции в Италии и Швейцарии.

В бою при селении Бассиньяно в Северной Италии русский отряд генерала Чубарова, предпринявший наступательное движение вопреки приказу Суворова, потерпел поражение от французских войск из армии Моро.

… Брюн разбил герцога Йоркского и генерала Германа у Бергена… — Брюн — см. примеч. к с. 26.

Йоркский, Фредерик Август, герцог (1763 — 1827) — второй сын английского короля Георга III, фельдмаршал (с 1795 г.); главнокомандующий английской армией (1798-1809, 1811-1827), участник войн первой и второй антифранцузских коалиций; в 1799 г. бездарно командовал англо-русскими союзными войсками, высадившимися в Голландии; был известен злоупотреблениями по службе и покровительством казнокрадам.

Герман (Германн) фон Ферзен, Иоганн (Иван Иванович; ум. в 1801 г.) — русский генерал, военный инженер и топограф, по происхождению саксонец, на службе в России с 1770 г.; в 1799 г. командовал русским корпусом в армии герцога Йоркского, был взят в плен французскими войсками. 19 сентября 1799 г. в сражении у голландской крепости Берген-оп-Зом (Берген-оп-Зоом, Берген-оп-Цоом) англо-русские войска из-за несогласованности и самовольных действий Германа были разгромлены французской армией.

… Массена разгромил австрийцеви русских подЦюрихом. — Массена, Андре (1758-1817) — французский полководец, начал службу простым солдатом; участник революционных и наполеоновских войн, маршал Франции (с 1804 г.); один из талантливейших военачальников Республики; за боевые заслуги получил от Наполеона титулы герцога и князя. В сражении под городом Цюрихом в Швейцарии 26 сентября 1799 г. Массена нанес поражение австрийским и русским войскам, прежде чем они успели соединиться с наступавшей из Италии армией Суворова.

Хотце, Фридрих, барон фон (1739-1799) — австрийский фельдмаршал, участник войн первой и второй антифранцузской коалиций; в 1799 г. командовал корпусом в Швейцарии и был убит в бою на реке Линте накануне сражения под Цюрихом.

Корсаков — Римский-Корсаков, Александр Михайлович (1753 — 1840), русский генерал и государственный деятель; в 1799 г. командовал русским корпусом, а затем союзными войсками в Швейцарии; после поражения под Цюрихом был сослан в свое имение, но через несколько лет возвращен на военную службу.

… ее спас Виллар, выиграв битву приДенене. — Виллар, Луи, герцог де (1653 — 1744) — французский военачальник и дипломат; один из способнейших полководцев Людовика XIV, маршал Франции. 24 июля 1712 г. во время войны за Испанское наследство (1701-1714), когда Франция находилась в критическом положении, Виллар добился перелома в военных действиях, нанеся поражение австрийским и голландским войскам в сражении у города Денен в Северной Франции. Эта победа способствовала заключению в 1713 г. (относительно без больших потерь) мира между Людовиком XIV и его основными противниками в войне — Англией и Голландией. Сражение при Денене описано Дюма в романе «Шевалье д'Арманталь».

… грабежи на Юге… — Разбойничьи шайки, сделавшие непроезжими к концу правления Директории все дороги Южной и Центральной Франции, приобрели характер серьезного социального бедствия. Они среди бела дня останавливали дилижансы и кареты на больших дорогах, иногда довольствовались ограблением, чаще убивали пассажиров, нападали открыто на деревни, долгими часами пытали на медленном огне захваченных людей, требуя указать, где спрятаны деньги (этих бандитов так и называли «поджаривателями»), иногда совершали налеты и на города. Шайки грабителей прикрывались знаменем Бурбонов (якобы они мстили за ниспровергнутый королевский трон и католический алтарь); на самом деле в них шли люди, лично пострадавшие от Революции. Развал и беспорядки в полицейском аппарате делали их почти неуловимыми, а действия — безнаказанными. Эти разбои были ликвидированы в первые месяцы диктатуры Бонапарта при помощи жесточайших мер по отношению не только к бандитам и их сообщникам, но и коррумпированным и нерадивым полицейским.

Оргон — селение близ Авиньона.

Карпантра — городок в 20 км к северо-востоку от Авиньона.

Льё — единица длины во Франции, сухопутное льё равняется 4,444 км.

Су — мелкая французская монета, одна двадцатая часть франка.

Мюскадены (буквально «душащиеся мускусом», от фр. muse — «мускус») — щёголи-роялисты эпохи термидорианской реакции.

… соколиные глаза, какими Данте наделил Цезаря. — Имеются в виду слова из четвертой песни «Ада»: «И хищноокий Цезарь, друг сражений» (в переводе М.Лозинского). По мнению комментаторов Данте, это выражение, в свою очередь, восходит к характеристике, данной Цезарю римским писателем Светонием (Гай Светоний Транквилл; ок. 70 — ок. 140), который в своем сочинении «Жизнь двенадцати цезарей» писал, что тот отличался «орлиным взором черных живых глаз» («Божественный Юлий», 45).

Иезавель — персонаж Библии, жена Ахава, дочь царя финикийского города Сидона; пытаясь уничтожить древнееврейскую религию, вызвала восстание народа, во время которого была растоптана всадниками и растерзана псами; ее имя стало синонимом нечестия и разврата.

Ваал (или Баал) — бог плодородия, вод и войны у древних семитских народов; его культу покровительствовала Иезавель.

Тироль — горная область в Западной Австрии; в XVIII в. курфюрст-во Тироль входило в состав Священной Римской империи; в 1797 г. во время войны с первой антифранцузской коалицией в Тироль вторглись войска Бонапарта.

Самбра (Самбр) — река в Северной Франции и Бельгии, приток реки Мёзы; протекает по району, который был театром военных действий во время войны Республики с первой антифранцузской коалицией.

Мёз (Маас) — река в Северной Франции, Бельгии и Нидерландах; также протекает в местах этих военных действий.

… вам же известно, что речь идет о реставрации монархии Бурбонов? — Бурбоны, королевская династия во Франции, царствовавшая в 1589-1792 гг. и свергнутая Французской революцией, была реставрирована на троне после падения Наполеона и царствовала в 1814-1815 и 1815-1830 гг.

Овернь — историческая провинция в Центральной Франции. Юра — горная система в Восточной Франции и Швейцарии.

Гош (Ош), Луи Лазар (1768 — 1797) — французский генерал (с 1793 г.), начал службу рядовым; в 1789 г. перешел на сторону Революции; по политическим взглядам — якобинец; участник войны против первой антифранцузской коалиции и подавления восстания в Вандее; один из талантливейших полководцев Республики; предполагают, что он был отравлен врачом-немцем.

Луидор (луи, «золотой Людовика») — французская монета XVII-XVIH вв.; перед Революцией стоила 24 франка.

… Нечто подобное произошло… в битве при Маренго… — В этом сражении в Северной Италии 14 июня 1800 г. Бонапарт разгромил австрийскую армию. Битва при Маренго описана в последней главе романа.

… в битвах при Креси, при Пуатье или под Азенкуром. — Здесь перечисляются победы англичан во время Столетней войны с Францией. Креси-ан-Понтье — город в Северо-Восточной Франции; сражение у него произошло 26 августа 1346 г.

Пуатье — город в Западной Франции; сражение близ него произошло 19 сентября 1356 г.

Азенкур — селение в Северо-Западной Франции; сражение близ него было выиграно англичанами 25 октября 1415 г.

Горн, Антоний Иосиф, граф (1698 — 1720) — нидерландский дворянин, из корыстных целей совершил в Париже несколько преступлений; был казнен.

Регент — имеется в виду герцог Филипп Орлеанский (1674-1723), регент Франции во время несовершеннолетия Людовика XV.

Гревская площадь — расположена перед зданием парижской ратуши; служила местом казни.

… выступая в роли разбойника на манер Карла Моора… — Карл Мо-ор — молодой дворянин, ставший предводителем шайки разбойников, главный герой драмы «Разбойники» (1781 г.) немецкого историка, поэта, драматурга и теоретика искусства Иоганна Фридриха Шиллера (1759-1805).

… как сказал господин де Вольтер: «Дружить с великими — бесценный дар богов!» — Вольтер (настоящее имя — Мари Франсуа Аруэ; 1694-1778) — французский писатель и философ-просветитель; сыграл большую роль в идейной подготовке Великой Французской революции. Цитируемое Дюма выражение взято из трагедии Вольтера «Эдип» (1718 г.).

… я вычитал у Плутарха, что, когда Александр Македонский отправил -ся в поход на Индию, у него было с собой восемнадцать или двадцать талантов золотом… — Плутарх (ок. 45 — ок. 127) — древнегреческий писатель и историк, автор «Сравнительных жизнеописаний» знаменитых греков и римлян, в том числе и Александра Македонского. Александр Македонский (356 — 323 до н.э.) — царь Македонии с 336 г. до н.э., полководец и завоеватель; создал крупнейшую монархию древности, которая распалась после его смерти. Талант — самая крупная весовая и счетно-денежная единица античности; в разных странах имел различную величину; талант монархии Александра Македонского равнялся 25,9 кг. Плутарх рассказывает, что у Александра Македонского перед походом в Персию в 334 г. до н.э. было всего лишь 70 талантов, которые он раздал приближенным («Александр», 15). Перед походом в Индию в 325-324 г. до н.э. царь был уже несметно богат.

… выиграл сражение на Гранике… завоевал Тир, Газу… построил Александрию, проник в Ливию… — Граник (современное название Бига, или Чанчай) — река в западной части Малой Азии (в современной Турции); здесь в мае 334 г. до н.э. произошло первое крупное сражение между войсками Александра Македонского и персидской армией царя Дария (Дарьявуша) III Кодомана (правил в 336-330 гг. до н.э.), окончившееся разгромом персов.

Тир (ныне Сур в современном Ливане) — город-государство в древней Финикии, порт, крупный торговый и ремесленный центр; в 332 г. до н.э. был взят и частично разрушен войсками Александра Македонского после полугодовой осады, вошедшей в историю военного искусства.

Газа — город на побережье Средиземного моря (в современном Израиле); известен с глубокой древности; в 333 г. до н.э. был осажден и взят войсками Александра Македонского, разрушившими его укрепления.

Александрия — город в Египте, основанный в 332 — 331 гг. до н.э. Александром Македонским; одна из многочисленных колоний его имени, построенных в завоеванных странах; в IV — I вв. до н.э. египетская столица; один из главных политических и культурных центров античного мира. Ливия — так называлась в древности страна к западу от Египта.

… заставил оракула Амона провозгласить его сыном Юпитера, добрался до самого Гифасиса… — Оракул (лат. oraculum, от огаге — «говорить») — у греков, римлян и народов Востока в древности пророчество, ответ на вопрос или совет, даваемые жрецами от имени божества. Оракулом также называлось место (большей частью храмы), где давались такие прорицания.

Амон (Аммон) — бог солнца в древнеегипетской религии, верховное божество и покровитель царя и царской власти. Греками Амон отождествлялся с Зевсом на основе сходства их оракулов. Оракул Амона находился в его храме в оазисе Амониум (ныне Сивах) в ливийской пустыне в 12 днях пути к западу от долины Нила; предсказания давались здесь только знаками.

Юпитер (древнегреческий Зевс) — верховный бог в античной мифологии, повелитель грома и молний, владыка богов и людей. Храм Амона, в котором Александр был признан сыном этого бога, а в глазах своих соотечественников — сыном Зевса, он посетил, по-видимому, в конце 332 или в начале 331 г. до н.э. Гифасис — древнегреческое название реки Биас, одного из восточных притоков Инда.

Вавилон — крупнейший город Месопотамии, столица Вавилонского царства, рабовладельческого государства на месте современного Ирака, Сирии и Израиля в начале второго тысячелетия — VI в. до н.э.; неоднократно подвергался завоеваниям со стороны соседних государств и ко II в. до н.э. был совершенно разрушен.

Филипп II (ок. 382 — 336 до н.э.) — отец Александра Македонского; царь Македонии с 359 г. до н.э.; завершил объединение страны и установил в Греции свою гегемонию; способный полководец.

Ганнибал (Аннибал; 246/247 — 183 до н.э.) — карфагенский полководец, непримиримый враг Рима; внес большой вклад в развитие военного искусства; во время второй Пунической войны Карфагена с римлянами (218 — 201 до н.э.), выступив в 218 г. до н.э. из Испании, в следующем году вторгся в Италию.

Карфаген — древний город-государство в Северной Африке, на территории современного Туниса; основан в IX в. до н.э.; был крупным центром ремесел и торговли; в III — II в. до н.э. вел борьбу с Римом за гегемонию в западной части Средиземного моря; в 146 г. до н.э. был взят и разрушен.

Сагунт (современный Сагунто) — город в Испании близ побережья Средиземного моря, греческая колония; в III в. до н.э. был в союзе с Римом; осада и разграбление его Ганнибалом в 219 г. до н.э. стали поводом для второй Пунической войны.

Корнелий Непот (ок. 100 — после 32 до н.э.) — древнеримский историк, основоположник жанра жизнеописаний, автор обширного труда «О знаменитых людях», из которого сохранилось извлечение «О выдающихся полководцах иноземных народов».

… о трех битвах, которые он выиграл… — В Италии Ганнибал нанес сокрушительные поражения римским войскам в сражениях на реках Тицина и Треббия (218 г. до н.э.), у Тразименского озера (217 г. до н.э.) и при Каннах (216 г. до н.э.).

Кампания — область в Южной Италии.

… он платил капуанцам… — Капуя — город в Кампании, база Ганнибала после его вторжения в Италию.

…Он отправился в Испанию… — Цезарь получил в управление провинцию Дальняя Испания на юге этой страны в конце 60-х гг. I в. до н.э. Из-за своих долгов он смог выехать только благодаря поручителям, гарантировавшим уплату кредиторам.

Галлия — в древности страна, занимавшая территорию современных Северной Италии (Цизальпинская Галлия) и Франции, Бельгии, части Швейцарии и Нидерландов (Трансальпийская Галлия). Трансальпийская Галлия была завоевана Цезарем в 58-51 гг. до н.э. Ее и населявшие ее кельтские племена галлов в литературе часто называют историческими предшественниками Франции и французов.

… перешел Рубикон… — Рубикон — река, отделявшая галльские провинции от Италии. Начиная открытую борьбу за власть против римского сената, Цезарь в январе 49 г. до н.э. перешел Рубикон и двинулся на Рим. Появившееся с тех пор выражение «перейти Рубикон» имеет смысл — сделать решительный, бесповоротный шаг. Капитолий — один из семи холмов, на которых был расположен Древний Рим; политический центр города. На Капитолии были расположены главные храмы, заседал сенат, происходили народные собрания.

… взломал двери храма Сатурна, где хранились сокровища… — Сатурн — древнеримский бог земледелия и посевов; примерно с XII в. до н.э. — символ неумолимого времени в древнеримской мифологии. Отождествлялся с древнегреческим Кроносом (Кроном), титаном (богом старшего поколения), отцом Зевса. В храме Сатурна в Риме хранилась государственная казна.

Виа Субура — улица в Риме, имевшая дурную славу.

Сестерций — древнеримская серебряная монета; чеканилась с III в. до н.э.

Кальпурния (I в. до н.э.) — последняя жена Цезаря.

Октавий, Гай (63 до н.э. — 14 н.э.) — внучатый племянник Цезаря, согласно завещанию, его главный наследник; после принятия наследства стал называться Гай Юлий Цезарь Октавиан; с 27 г. до н.э. — Цезарь Август, первый римский император.

Эдип — герой древнегреческой мифологии, известный своей трагической судьбой; не зная своих родителей, убил отца и женился на матери, а узнав об этом, ослепил себя и обрек на вечное изгнание. Здесь имеется в виду миф о Сфинксе, чудовище с телом льва и головой женщины. Сфинкс жил (или жила — некоторые исследователи считают его существом женского пола) близ древнегреческого города Фивы и предлагал людям загадку, а тех, кто не разгадал ее, убивал. Эдип дал правильный ответ, и Сфинкс бросился со скалы.

… преклонюсь перед вами, будто перед царем Фив. — Ролан имеет в виду Эдипа, который после гибели Сфинкса стал царем Фив. Бурьенн, Луи Антуан Фовле де (1769 — 1834) — французский политический деятель и дипломат, школьный товарищ Бонапарта, его личный секретарь в 1797 — 1802 гг.; после реставрации Бурбонов перешел на их сторону; в 1829 г. выпустил сенсационные многотомные «Мемуары г-на де Бурьенна о Наполеоне, Директории, Консульстве, Империи и Реставрации» («Memoires de М. de Bourrienne sur Napoleon, le Directoire, le Consulat, l'Empire et la Restauration»), большая часть которых, как предполагают, была написана литератором и бывшим дипломатом Шарлем Максимом де Вильмаре (1785 — 1852), специализировавшимся на составлении такого рода апокрифических сочинений.

… мой поклон вашему брату Люсьену и мое глубокое почтение госпоже Бонапарт. — Люсьен Бонапарт (1775 — 1840) — третий из братьев Бонапартов, французский политический деятель, чиновник и дипломат; депутат Совета пятисот (1798-1799); активно участвовал в перевороте, приведшем Наполеона к власти; при Империи занимал второстепенные должности; в 1807 г. разошелся с братом и эмигрировал, в основном жил в Риме, получив от папы титул принца Канино; во время «Ста дней» поддержал Наполеона; позднее активно участвовал в бонапартистской агитации, но в середине 30-х гг. отошел от политической деятельности. Госпожа Бонапарт — Жозефина Бонапарт (1763 — 1814), урожденная Таше де ла Пажери, по первому браку Богарне; с 1796 г. жена Наполеона Бонапарта; с 1804 г. — императрица Франции; с 1809 г. — в разводе (поскольку не могла иметь детей).

Улица Победы (современная улица Побед) — расположена в центре старого Парижа, неподалеку от дворца Пале-Рояль; названа так в декабре 1797 г. в честь военных успехов Бонапарта в Италии; на ней жила его жена Жозефина.

Люксембургский дворец — королевский дворец в Париже; был построен в начале XVII в. архитектором Саломоном де Броссом (ок. 1571-1626); во время Французской революции использовался как тюрьма; в 1795-1799 гг. — резиденция Директории, затем, до 1804 г., — правительства Бонапарта.

Оранж — город в 25 км к северу от Авиньона, центр департамента Воклюз. «Марсельеза» — революционная песня; первоначально называлась «Боевая песнь Рейнской армии»; с конца XIX в. государственный гимн Франции. Была написана в Страсбуре в апреле 1792 г. поэтом и композитором, военным инженером Клодом Жозефом Руже де Лилем (1760-1836). Под названием «Гимн марсельцев» (сокращенно «Марсельеза») была в 1792 г. принесена в Париж батальоном добровольцев из Марселя и быстро стала популярнейшей песней Революции.

… Были две битвы при Абукире… — 1 — 2 августа 1798 г. в сражении у мыса Абукир (при впадении Нила в Средиземное море: современное название Абу-Кир) английская эскадра уничтожила французский флот, сопровождавший Египетскую экспедицию Бонапарта (см.примеч. к с. 78). Французская армия лишилась свободного сообщения со своей страной и фактически оказалась отрезанной в Египте. 25 июля 1799 г. в сражении у селения Абукир (на одноименном мысе) Бонапарт уничтожил турецкий корпус, высаженный английским флотом. Это сражение описано Дюма в романе «Белые и синие».

Эсквайр — один из низших дворянских титулов в Англии.

Фуше, Жозеф (1759 — 1820) — французский государственный деятель; священник, примкнувший к Революции; депутат Конвента, где присоединился к левым якобинцам; был повинен в чудовищных жестокостях при подавлении контрреволюционных мятежей; один из руководителей переворота 9 термидора; в 1795-1816 гг. неоднократно занимал пост министра полиции, последовательно служа всем политическим режимам; один из известнейших в истории организаторов политического сыска; отличался крайней беспринципностью; от Наполеона получил титул герцога Огрантского; во время Реставрации был изгнан.

Воклюзский источник — находится в местечке Воклюз (Фонтен-де-Воклюз) близ Авиньона и представляет собой выход на поверхность подземной реки Сорг (Сорджио), питаемой дождевыми водами.

Грум — здесь: слуга, конюх, сопровождающий верхом всадника, либо едущий на козлах или на запятках экипажа.

Сейноннетта (точное название: Симонетта) — замок близ Милана, знаменитый своим многократным эхо.

Сплин (англ. spleen) — устаревшее название подавленного настроения, уныния; в конце XVIII — начале XIX вв. иронически назывался свойством английского характера.

Аневризма — здесь: местное расширение просвета артерии вследствие растяжения и выпячивания ее стенки.

Ларрей, Доменик Жан (1766-1842) — выдающийся французский врач, один из основоположников военно-полевой хирургии; участник революционных и наполеоновских войн.

… рассыпаться в любезностях, как наши с вами предки перед битвой при Фонтенуа… — В сражении при Фонтенуа в Бельгии 11 мая 1745 г. во время войны за Австрийское наследство французская армия нанесла поражение англо-голландско-ганноверским войскам. По преданию, когда ряды сражающихся сблизились и офицеры раскланялись между собой, один из французских командиров воскликнул: «Стреляйте первыми, господа англичане!»

… Иппокреной Петрарки. — Иппокрена (Гиппокрена; на древнегреческом языке — «источник коня», «конский источник») — ключ на вершине горного хребта Геликон в Средней Греции; по преданию, появился от удара копыта чудесного крылатого коня Пегаса и обладал свойством дарить вдохновение поэтам. Сонет — стихотворение определенной формы; в средние века завоевал широкую популярность благодаря творчеству Петрарки, создавшего цикл из 317 сонетов о своей возлюбленной Лауре.

Вилланема — «сельская песня», стихотворная форма из 6 строф с повторяющимися припевами; сложилась во французской поэзии XVI в. по образцу итальянских имитаций народных песен.

Депорт, Филипп (1546 — 1606) — французский поэт и писатель, автор любовных и религиозных стихов, первый поэт двора короля Генриха III.

Вергилий (Публий Вергилий Марон; 70 — 19 до н.э.) — древнеримский поэт, автор сельских поэм и героического эпоса «Энеида». Август — см. примеч. к с. 57.

Меценат, Гай Цильний (ок. 69 до н.э. — ок. 8 до н.э.) — древнеримский государственный деятель, приближенный императора Августа; поэт-любитель; организатор литературного кружка, ставшего центром культурной жизни Рима и идеологической поддержки режима Августа. Вергилий был одним из членов этого сообщества. Имя Мецената уже в древности стало синонимом покровителя искусства.

Мистраль — сильный и холодный северо-западный ветер на юге Франции.

Ним — главный город департамента Гар; находится в 40 км к юго-западу от Авиньона.

Юзес — город того же департамента; лежит к западу от Авиньона. Галлы — см. примеч. к с. 57.

Германцы — имеются в виду древние германцы, племена, жившие между Северным морем, Дунаем, Рейном и Эльбой; их многовековое наступление на владения Рима способствовало падению Римской империи в V в. н.э. Франки, одно из группы германских племен, в конце III — V вв. завоевали Галлию, слились с местным населением и создали Франкское государство, включавшее в себя территорию современной Франции и Западной Германии. Германские племена создали также свои государства на территории современной Англии, Италии, Испании, Северной Африки и др.

Норманны (от сканд. northman — «северный человек»; древнерусское название — варяги) — западно-европейское название германских племен — данов (датчан), норвежцев и шведов, населявших полуострова Ютландию и Скандинавию в I тысячелетии н.э. В VIII — XI вв. норманны совершали многочисленные грабительские нападения на всем побережье Европы от востока Балтики до Балканского полуострова; в начале X в. завоевали и заселили территорию на северо-западе современной Франции, образовав на ней герцогство Нормандию. В XI в. нормандцы завоевали Англию.

Монк, Джордж, герцог Эльбмерл (1608 — 1670) — английский генерал и флотоводец, участник Английской революции XVII в.; активно содействовал восстановлению монархии в Англии в 1660 г.; персонаж романа Дюма «Виконт де Бражелон».

… «Опасность и я — два льва, рожденные в один и тот же день; но старший я». — Дюма пересказывает слова Цезаря из трагедии «Юлий Цезарь» Шекспира (II, 2): «… Отлично знает // Опасность, что ее опасней Цезарь.// Мы с ней — два льва, в один и тот же день // Рожденные; но я страшней и старше». (Перевод И.Мандельштама.)

Египетская кампания — экспедиция французской армии в Египет в 1798 — 1801 гг., осуществленная по инициативе и под командованием Наполеона Бонапарта (сам он оставался там до осени 1799 г.). Это предприятие имело целью завоевание новой колонии, защиту интересов французских коммерсантов в Восточном Средиземноморье и создание плацдарма для борьбы с Англией на Востоке, прежде всего базы для дальнейшего наступления на главную английскую колонию — Индию. В результате уничтожения французского флота в битве у Абукира французские войска, завоевавшие Египет, оказались там отрезанными от своей страны. После отъезда Бонапарта и нескольких поражений они в 1801 г. вынуждены были сдаться англичанам. Пребывание Бонапарта в Египте описано Дюма в романе «Белые и синие».

… ваш паладин Ролан. — Паладин — доблестный рыцарь, преданный королю или дамам.

Луи де Монтревель принял имя доблестного рыцаря Ролана, героя французского эпоса раннего средневековья «Песня о Роланде» (Ролан — французское произношение этого имени), погибшего в битве с маврами (то есть с завоевавшими Испанию арабами) в Ронсе-вальском ущелье в Пиренеях. Реальный Роланд, прототип героя эпоса, племянник императора Карла Великого, погиб в 778 г. в бою с воинами испанской народности басков.

Шутиха (швермер) — снаряд фейерверка, оставляющий зигзагообразный огненный след.

… родился… через четыре года и несколько дней после Бонапарта… — Наполеон Бонапарт родился 15 августа 1769 г.

Мартиника — остров в Атлантическом океане, в Вест-Индии; колония Франции с 1635 г.

Креолы — потомки первых европейских колонизаторов в Латинской Америке, преимущественно испанского происхождения; составляли там ядро привилегированных слоев населения.

Парижское военное училище — офицерская школа в Париже, основанная в середине XVIII в. и упраздненная во время Революции; здание школы, построенное в 1751-1753 гг. архитектором Ж.А.Габриелем (1698-1782), ныне служит помещением Военной академии.

… молодого корсиканца после лестного отзыва г-на де Кералио сочли нужным перевести из училища в Бриене в Парижское военное училище. — Кералио, Агафон, шевалье де (1734-1788) — инспектор военных училищ.

Бриенское военное училище находилось в городе Бриен-де-Шато в Восточной Франции. Бонапарт учился там с 1778 по 1784 гг. В Парижском военном училище Бонапарт учился в 1784-1785 гг.

… Современный Попилий… — Имеется в виду дипломат Древнего Рима Гай Попилий Лемат (II в. до н.э.)— В 168 г. до н.э. он был отправлен послом к сирийскому царю Антиоху V. Когда царь отказался дать посольству ответ и попросил время для размышления, Попилий очертил палкой линию вокруг Антиоха и заявил: «Прежде чем выйти из этого круга, дай точный ответ, который я мог бы передать сенату». Пораженный таким дипломатическим приемом, Антиох уступил.

… он попросил министра предоставить… должность младшего лейтенанта. — Военным министром в 1780 — 1787 гг. был маршал Франции маркиз Филипп Анри де Сепор (1724-1801), один из основателей службы генерального штаба.

… брал приступом Аркольский мост. — Мост через речку Альпона в окрестностях Вероны в Северной Италии был ключевым пунктом сражения у селения Арколе 15 — 17 ноября 1796 г., в котором Бонапарт нанес поражение австрийцам. Мужество французского главнокомандующего, со знаменем в руках бросившегося 15 ноября на штурм моста впереди своих солдат, было широко прославлено в литературе, истории и изобразительном искусстве. Однако после ожесточенных боев 15 и 16 ноября мост все же остался за австрийцами и Арколе было взято французами общим наступлением лишь 17-го.

… укрепление защищали два полка хорватов… — Хорватия в начале

XVI в. была включена в состав Австрийской монархии Габсбургов, в армию которой входили и войска, сформированные в принадлежащих империи национальных областях. Поэтому хорватские (или, как их называли в Европе, кроатские) части принимали участие в войнах австрийских императоров.

… «Солдаты, разве вы уже не те, что сражались при Лоди?» — В сражении у города Лоди в Северной Италии 10 мая 1796 г. Бонапарт одержал важную победу над австрийскими войсками.

Еертье, Луи Александр (1753-1815) — королевский офицер, примкнувший к Революции; в 1789-1792 гг. служил в национальной гвардии; с 1795 г. находился на штабных должностях; с 1796 г. — бессменный начальник главного штаба Наполеона Бонапарта; маршал Франции (с 1804 г.); получил титул князя Ваграмского и Невша-тельского; после реставрации Бурбонов перешел на службу к ним; во время «Ста дней» — эмигрант; по некоторым сведениям, был убит неизвестными заговорщиками, по другим — умер от разрыва сердца.

Гренадеры — солдаты, обученные бросанию ручных гранат; появились в европейских армиях в XVII в. и уже в этом столетии составляли отборные подразделения, назначавшиеся в самые ответственные места боя.

Мюирон (ум. в 1796 г.) — французский офицер, капитан, адъютант Наполеона Бонапарта во время кампании в Италии; был убит в бою. Бонапарт в 1796 или 1797 гг. назвал в его честь фрегат, на котором в 1799 г. отплыл из Египта во Францию.

Эллио (ум. в 1796 г.) — французский офицер, адъютант Наполеона Бонапарта во время кампании в Италии.

… мой генерал… — Во французской армии при обращении низшего в чине к старшему употребляют местоимение «мой».

… заменил имя Луи, в те времена неблагозвучное… — Намек на имена французских королей, в том числе Людовика XVI, казненного 21 января 1793 г. В русской исторической традиции принято передавать имя Луи (Louis), частое у французских монархов, его латинизированной формой Людовик, хотя правильней было бы писать: Луи XVI и т.п.

… имя племянника Карла Великого. — См. примеч. к с. 79.

… вернулся… после мира, заключенного в Кампо-Формио. — Кампо-формийский мир — договор, подписанный между Францией и Австрией близ деревни Кампо-Формио в Италии 17 октября 1797 г.; он завершил победоносную для французского оружия войну и оформил выход Австрии из первой антифранцузской коалиции европейских держав. По условиям мира Франция получила Бельгию, согласие Австрии на присоединение к Франции левого берега Рейна, а также на признание зависимых от Франции республик в Италии; Австрия в обмен получила некоторые итальянские и немецкие владения. Этот договор заложил основы гегемонии Франции в Западной Европе.

… избрал… для участия в этом бесполезном, но романтическом крестовом походе. — Имеется в виду Египетская экспедиция Бонапарта. В романе «Белые и синие» Дюма называет этот поход восьмым крестовым походом.

… Бригадный генерал де Монтревель был убит на Рейне… — Бригадный генерал — первый генеральский чин во французской армии; введен во время Революции; соответствует званию генерал-майора в русской и некоторых других армиях.

Фамилию героя Дюма, по-видимому, взял от Монтревелей, уроженцев города Буркан-Брес.

… сражался на Адидже и на Минчо. — Здесь названы реки в Северной Италии в районе боевых действий Итальянской кампании Бонапарта в 1796 — 1797 гг.

Арпан — старинная французская поземельная мера; варьировался от 0,2 до 0,5 га; во время Революции был заменен гектаром.

… нежная и кроткая креолка не обладала суровым патриотизмом спартанских матерей. — Жители древнегреческого города-государства Спарта отличались суровостью нравов и твердостью характера, вырабатываемых с детства. Суровым было и воспитание девочек, которые должны были быть готовыми видеть в своих сыновьях будущих воинов и без колебания жертвовать ими ради общего блага. Марабут (Марабу) — залив на средиземноморском побережье Египта, западнее дельты Нила и города Александрия; Бонапарт высадился там 1 июля 1798 г.

… вступил в Каир, разбив мамлюков у Шебрахита и у пирамид. — Мамлюки (мамелюки) — первоначально (в XII — XIII вв.) гвардия египетских султанов, формировавшаяся из рабов, среди которых было много выходцев с Кавказа. В 1250 г. мамлюки, превратившиеся к этому времени в феодалов-помещиков, свергли султана и образовали свое государство. Когда в начале XVI в. Египет был захвачен Турцией, они сохранили свое положение, уплачивая дань турецкому паше в Каире.

В сражениях при Шебрахите и у пирамид Наполеон в июле 1798 г. разбил войска мамлюков.

Шебрахит — деревня в долине Нила к северу от Каира. Сражение при Шебрахите произошло 13 июля 1789 г. Пирамиды — гигантские каменные или кирпичные гробницы древнеегипетских фараонов, сооруженные в III тысячелетии — XVIII в. до н.э. и повторявшие форму могильных курганов. Самые крупные пирамиды, о которых здесь идет речь, находятся на Ниле около Каира.

21 июля 1798 г. в виду пирамид Бонапарт встретился с главными силами мамлюков. «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!» — сказал он, обращаясь к своей армии перед началом сражения. Мамлюки потерпели полное поражение, несколько тысяч человек осталось на поле битвы. В 1799-1800 гг. вожди мамлюков оказывали решительное сопротивление французам, но были разгромлены. Многие мамлюки перешли на службу во французскую армию и вместе с ней покинули Египет. Наполеон, учитывая высокие боевые качества мамлюкской конницы, сформировал из мамлюков эскадрон своей гвардии, с отличием участвовавший в войнах Империи и почти целиком погибший в 1812 г. при походе в Россию. Остатки мамлюков были истреблены в Марселе во время роялистского террора после падения Наполеона.

Бедуины — название кочевых и полукочевых арабов Аравийского полуострова и Северной Африки.

… поручал… вести переговоры с различными муфтиями, улемами и шейхами. — Муфтий — высшее духовное лицо у мусульман, имеющее право толковать и решать религиозно-юридические вопросы. Улемы — знатоки Корана в Турции, получившие богословско-юридическое образование; назначались на должности священников, законоведов и судей.

Шейх — у арабов глава рода или племени; второе значение слова — представитель высшего духовенства, богослов и правовед у мусульман.

… в Каире произошло восстание арабов. — Направленное против французской оккупации, оно произошло в октябре 1798 г. и было сурово подавлено; было вызвано поборами французов, мусульманским фанатизмом и агитацией агентов турок.

Дюпюи, Доменик (1764-1798) — французский генерал; участник Итальянской и Египетской кампаний Бонапарта.

Сулковский, Йозеф (Жозеф; 1774-1798) — французский офицер, по происхождению поляк; участник национально-освободительного восстания 1792 — 1794 гг. и Итальянской и Египетской кампаний, адъютант Бонапарта; по сообщениям некоторых польских историков, отличался необыкновенными военными талантами и в Египте имел тайные полномочия от Директории заменить Наполеона в случае его гибели; по тем же сведениям, гибель Сулковского была подстроена Бонапартом, узнавшим о поручении, данном его адъютанту.

Салихия — селение в Нижнем Египте; в сражении у этого населенного пункта 11 августа 1798 г. французы разбили отряд мамлюков, стремившихся уйти в Сирию.

… любил… не меньше, чем своего пасынка Эжена. — Имеется в виду Эжен Богарне (в русской литературе обычно называется принцем Евгением; 1781 — 1824), сын Жозефины от первого брака; соратник и пасынок Наполеона; французский полководец; вице-король Италии (1805-1814).

Круазье (ум. в 1799 г.) — французский офицер, адъютант Наполеона; был убит во время похода в Сирию; персонаж романа Дюма «Белые и синие».

Талеб — египетское название местного чиновника, нотариуса или переводчика.

Сирийская кампания — действия войск Бонапарта на территории современного Израиля в феврале-июне 1799 г. против Турции, объявившей Франции войну из-за ее вторжения в Египет, и англичан, союзников турок. Этот поход подробно описан Дюма в четвертой части романа «Белые и синие».

Джеззар-паша (настоящее имя Ахмет; 1735-1840) — турецкий правитель Сирии; за свою жестокость был прозван «мясником» (по-турецки «Джеззар»); в 1799 г. один из руководителей турецких войск, действовавших против Бонапарта. Паша — титул высших сановников в султанской Турции.

Сен-Жан-д'Акр — город в Палестине на берегу Средиземного моря; основан в III — II вв. до н.э. египетскими царями из греческой династии Птоломеев (Лагидов) и поэтому назывался Птолемаида, являясь одним из центров их государства. Название Сен-Жан-д'Акр город получил в конце XI в. (после взятия его крестоносцами) в честь рыцарей военно-монашеского ордена святого Иоанна Иерусалимского (Сен-Жан — «святой Иоанн»); в конце XVIII в. принадлежал Турции. В марте — мае 1799 г. Бонапарт безуспешно осаждал Сен-Жан-д'Акр. Неудача осады заставила его прекратить дальнейшее продвижение на Восток и вернуться в Египет. В настоящее время город принадлежит Израилю и носит название Ако.

… был одним из десяти храбрецов, ворвавшихся в Проклятую башню… — Подробно этот эпизод штурма изложен Дюма в тринадцатой главе четвертой части романа «Белые и синие». Башня была названа Проклятой, так как, согласно легенде, в ней чеканились деньги, за которые Иуда продал Христа.

Гантом, Оноре Жозеф Антонин (1755 — 1818) — французский военный моряк; начал службу в четырнадцать лет; офицер королевского флота; адмирал Республики (с 1798 г.), участник многих морских кампаний и Египетской экспедиции; командовал морской экспедицией по возвращению Бонапарта из Египта во Францию с 23 августа 1799 г. по 9 октября 1799 г.; после падения Наполеона одним из первых его военачальников перешел на службу к Бурбонам.

… высадились во Фрежюсе. — Фрежюс — маленький городок во французском департаменте Вар, на берегу Средиземного моря, в заливе Фрежюс. Бонапарт высадился неподалеку от Фрежюса в гавани Сен-Рафаэль после того, как покинул Египет с твердым намерением низвергнуть Директорию и овладеть верховной властью во Франции. Пятнадцать лет спустя он здесь же сел на корабль, когда отправлялся в ссылку на остров Эльба.

Гап — город в департаменте Верхние Альпы; расположен в 120 км к северо-западу от Драгиньяна.

Драгиньян — главный город департамента Вар; расположен в 25 км от Фрежюса в северо-западном направлении.

Бедаррид — город в департаменте Воклюз, к северо-востоку от Авиньона. Ассигнаты — французские бумажные деньги периода Революции: первоначально бьии выпущены в 1789 г. в качестве государственных ценных бумаг, но быстро превратились в обычное средство платежа. Несмотря на обеспечение их национальными имущества-ми (землями, конфискованными у дворян-эмигрантов и духовенства), курс ассигнатов непрерывно падал, а их эмиссия росла; выпуск этих денег был прекращен в начале 1796 г.

Баланс — город на реке Рона в департаменте Дром в Юго-Восточной Франции, в 110 км к северу от Авиньона.

Топаз — драгоценный камень различных цветов: от винного до медово-желтого, розового и других.

… экю в шесть ливров. — Экю — старинная французская монета; до 1601 г. чеканилась из золота, с 1641 г. — из серебра и стоила 3 ливра; с начала XVIII в. в обращении находились экю, стоившие шесть ливров.

Иоанн Креститель (или Предтеча) — ближайший предшественник и предвестник Христа, пророк; инициатор обряда крещения, которое он совершил над Иисусом; за обличение грехов иудейского царя Ирода был заключен в темницу и по настоянию его жены Иродиады обезглавлен.

… В1791 году… монахи были изгнаны из монастыря… — Монахи были вынуждены покинуть свое обиталище в результате ряда мероприятий Французской революции против религиозных организаций. Так, рядом декретов 1789 — 1792 гг. были национализированы церковные земли, ликвидировалось состояние монашества; мужские монастыри, как правило, подлежали закрытию; женские монастыри сохранялись в неприкосновенности.

«In pace» — подземная монастырская темница для провинившихся монахов, где заключенные обычно оставались до смерти. Название, по-видимому, происходит от слов латинской погребальной молитвы «Requiescat in pace» («Да почиет в мире») — обычной надписи на надгробных памятниках.

Шабаш Вельзевула — согласно средневековым верованиям, празднество поклонения Сатане, на которые слетается нечистая сила. Вельзевул — здесь: имя главы демонов в Священном писании Нового Завета; в христианской религиозной литературе отождествляется с дьяволом.

Масоны (точнее: «франкмасоны», «вольные каменщики»; фр. francmacon) — члены тайного религиозно-этического течения, возникшего в начале XVIII в. в Англии, но низводящего свои истоки к глубокой древности; стремились сплотить человечество в единый братский союз на началах любви, равенства, верности и взаимопомощи с целью искоренения пороков, самоусовершенствования людей. Свое название, символику и формы организации они заимствовали от средневековых тайных союзов (лож) немецких ремесленников-каменщиков. Во Франции в конце XVIII в. масонство достигло широкого распространения, включив в себя верхние слои общества. Многие масоны приняли активное участие в Великой Французской революции, причем на обеих противоборствующих сторонах. В революционные годы масонские ложи во Франции захирели, в большинстве своем распались и возродились лишь в начале XIX в. под надзором правительства Наполеона I.

Исаак — библейский патриарх, отец Иакова, родоначальника народа израильского.

Цитерна — подземный резервуар для сбора воды, чаще всего дождевой.

… спряталась… точь-в-точь как Галатея… — Галатея — имя нескольких героинь античной мифологии и литературы. Здесь, по-видимому, имеется в виду героиня сельской поэмы Вергилия «Буколики», грациозная и красивая девушка, и содержится намек на стихи 64 — 65 из третьей эклоги: «… Галатея игривая тут же // В ветлы бежит, а сама, чтобы я увидал ее, хочет». (Перевод С.Шервинского.)

… бог спускался с небес в машине. — В ряде античных драм конфликты разрешались не на основе развития самого сюжета, а с участием и включением в действие драмы какого-нибудь божества. Актер, изображавший бога, опускался на сцену сверху с помощью театральной машины. В наше время латинское выражение «Deux ex machina» («Бог из машины») означает неубедительную развязку драматического развития через посредство персонажа, немотивированно появляющегося к этому моменту.

… выступить в роли Абеллино или Карла Моора… — Абеллино — персонаж романа «Абеллино, великий бандит» (1793 г.) немецкого писателя Генриха Жокке (1771 — 1848). О Карле Мооре см. примеч. к с. 55.

Мандрен, Луи (1724-1755) — знаменитый французский фальшивомонетчик и предводитель шайки контрабандистов; был казнен.

Киберон (Киброн) — полуостров на атлантическом побережье Франции в провинции Бретань. Здесь в конце июня 1795 г. английские корабли высадили большой десант французов-роялистов, к которому присоединилось несколько тысяч вандейцев-мятежников; 20 — 22 июля роялисты и вандейцы были разгромлены войсками Республики, возглавляемыми генералом Гошем. Большинство из них погибло, остатки десанта были эвакуированы английским флотом. Свыше 700 пленных эмигрантов по постановлению Конвента были расстреляны как изменники родины.

… наши принцы могли бы прислать хоть немного золота тем, кто проливает кровь за дело монархии/ — Имеются в виду братья Людовика XVI: граф Прованский, будущий король Людовик XVIII (см. примеч. кс. 17) и граф д'Артуа, будущий король Карл X (см. примеч. к с. 136).

… Евреи распяли своего царя… — Имеется в виду осуждение и казнь Христа по требованию иудейских первосвященников и иерусалимской черни. Одним из обвинений на его процессе в суде римского правителя, которое Иисус не отрицал, было то, что он называл себя царем Иудейским.

… с тех пор они блуждают по всему свету. — Имеется в виду рассеяние (диаспора) еврейского народа по цивилизованному миру, начавшееся в I в. н.э. после завоевания Иудеи и Израиля Римом и жестокого подавления нескольких восстаний там против завоевателей.

Бланкенбург — юго-восточный округ герцогства Брауншвейгского в Германии, где в эмиграции находился граф Прованский, провозгласивший себя в 1795 г. королем Людовиком XVIII.

«Quos vult perdere Jupiter dementat!» («Кого Юпитер хочет погубить, того лишает разума!») — латинское выражение, восходящее к изречениям нескольких писателей и политических деятелей Древней Греции.

… и вскричал, грозя небу кулаком: «Я спасусь наперекор богам!» — Имеется в виду эпизод из греческих мифов и эпической поэмы Гомера «Одиссея», рассказывающий о гибели одного из греческих героев Троянской войны Аякса (сына Оилея; «малого Аякса»). Во время возвращения из-под Трои корабль Аякса погиб в посланной богами буре. Сам герой был спасен богом моря Посейдоном (римским Нептуном), выбросившим его на скалу. Но возгордившийся Аякс воскликнул, что спасся вопреки воле богов. Тогда Посейдон обрушил скалу и Аякс погиб.

Кадудаль, Жозеф (1784 — 1852) — брат предводителя шуанов Жоржа Кадудаля; участник вандейского восстания; после реставрации Бурбонов получил чин полковника, а затем генерала.

Иуда Маккавей (II в. до н.э.) — вождь народного восстания в Иудее против владычества сирийских царей.

Давид — в Библии национальный герой древних евреев, царь Израильский (1055 — 1015 до н.э.); поэт, автор библейской книги песнопений Псалтирь.

Митридат — имя многих древних восточных царей. Из них наиболее известен Митридат VI (или Дионис; 132 — 63 до н.э.), царь Понта (государства на берегах восточной части Черного моря), непримиримый враг Рима.

Шарет дела Контри, Франсуа Атаназ (1763 — 1796) — один из вождей вандейского восстания; был взят в плен и расстрелян.

Стофле, Жан Никола (1753 — 1796) — бывший солдат королевской армии, затем лесник; один из главных вождей вандейского восстания; получил от графа д'Артуа (см. примеч. к с. 136) чин генерал-лейтенанта; был взят в плен республиканскими войсками и расстрелян.

Кателино, Жак (1758 — 1793) — один из вождей вандейского восстания, главнокомандующий вандейскими войсками; был смертельно ранен в бою.

Боншан, Шарль, маркиз де (1760 — 1793) — один из вождей вандейцев; бывший офицер королевской службы; одержал несколько крупных побед над республиканцами; умер от ран.

Эльбе, Морис Жозеф Луи д' (1752 — 1794) — один из вождей вандейского восстания, по происхождению саксонец; лейтенант королевской армии; после гибели Кателино командовал всеми вандейскими войсками.

Ларошжаклен, Анри, граф де (1772 — 1794) — один из вождей вандейского восстания; помощник Боншана; погиб в бою.

Лескюр, Луи Мари де Салже, маркиз де (1766 — 1793) — генерал вандейских войск; до Революции — офицер королевской армии.

Площадь Революции (современное название площадь Согласия) — одна из красивейших площадей Парижа и один из центров его планировки; была спроектирована в середине XVIII в. и до Революции называлась площадью Людовика XV; расположена между проспектом Елисейские поля и садом дворца Тюильри; во время Революции служила местом казней; здесь был обезглавлен Людовик XVI.

Конде, Луи Жозеф де Бурбон, принц де (1736 — 1818) — член французского королевского дома; генерал и политический деятель; во время войны Франции с первой коалицией европейских держав (1792 — 1797) командовал корпусом дворян-эмигрантов, сражавшихся против Республики.

Ромео и Джульетта — герои одноименной трагедии Шекспира, влюбленные юноша и девушка, погибшие из-за непримиримой вражды их семейств.

Пон-д 'Эн — маленький городок в департаменте Эн в 20 км от Буркан-Бреса; расположен у подножия горы на старинной дороге.

Сабо — башмаки на деревянной подошве или выдолбленные из дерева. Полигимния — в греческой мифологии одна из девяти муз, муза серьезной, гимнической поэзии. Изображалась в задумчивой позе, с головой, прикрытой покрывалом.

Лорелея — героиня немецкой средневековой баллады; прекрасная дева, которая жила на утесе над Рейном и своим пением завлекала, а затем губила рыбаков.

Фауст — герой немецкой легенды; ученый, продавший душу дьяволу ради знаний, богатства и мирских наслаждений; получил известность главным образом благодаря одноименной трагедии великого немецкого поэта и мыслителя И.В. Гете (1749 — 1832).

Вальпургиева ночь — по германскому народному поверью, ежегодный шабаш (праздник) колдунов и ведьм, собирающихся в ночь на 1 мая на горе Брокен (в Гарце).

… Поражала своей красотой чеканная железная решетка ворот в стиле Людовика XV. — Людовик XV (1710 — 1774) — король Франции с 1715 г.

Стилем Людовика XV часто называют развитое рококо, разновидность этого аристократического направления в архитектуре, живописи и декоративно-прикладном искусстве, господствовавшего в конце XVII — середине XVIII вв. Для художественных произведений в стиле рококо была характерна изящная, но вместе с тем сложная и вычурная форма. Решетки и ограды, выполненные в этом стиле, отличались сложным орнаментом и причудливым переплетением непрерывных извилистых линий.

Пон-де-Во — городок в департаменте Эн.

Жубер — см. примеч. к с. 42.

Фессалия — историческая область в Восточной Греции.

Д'Юрфе, Опоре (ок. 1567/68 — 1625) — французский писатель, автор пасторального романа «Астрея» (1610 г.).

Линьон — река в департаменте Верхняя Луара.

Кембриджский университет — один из старейших в Европе; был основан в английском городе Кембридже в 1229 г.

Риги — горный массив в Швейцарии; известен живописными видами; посещается множеством туристов.

Этна — гора-вулкан на острове Сицилия. Агасфер — см. примеч. к с. 5. … век Сатурна, золотой век… — В древнегреческой мифологии время, когда миром на заре его существования правил бог Кронос (Сатурн) и люди жили счастливо и безбедно.

Эдем — в библейской мифологии одно из названий рая, страны, где обитали первые люди Адам и Ева до их грехопадения.

… Торжественно почтив память добросердечного, великого, бессмертного Марата (которого потом, слава Богу, выбросили на свалку, как падаль, какою он, впрочем всегда был)… — Марат, Жан Поль (1747 — 1793) — врач, публицист; деятель Французской революции, один из лидеров революционно-демократической группировки якобинцев; выражал стремления широких народных масс; ярый сторонник террора и беспощадной расправы с врагами Революции, поэтому Ролан иронически называет его добросердечным; был убит юной Шарлоттой Корде 13 июля 1793 г. Первоначально Марат был похоронен близ одной из своих конспиративных квартир на кладбище у церкви кордельеров. В сентябре 1794 г. его прах был перенесен в Пантеон, место погребения выдающихся людей Франции. В период усиления реакции его останки были оттуда удалены. Установленный в Пантеоне бюст Марата был выброшен в сточную канаву. Марат — герой романов Дюма «Инженю», «Джузеппе Бальзамо» и «Таинственный доктор»; его убийство описано в романе «Дочь маркиза».

Бресанцы — жители провинции Брес.

Лон-де-Сонье — город в 60 км к северо-востоку от Бурка, центр департамента Юра.

Нерон, Клавдий Цезарь (37 — 68 н.э.) — римский император с 54 г.; был известен своей жестокостью.

Коммод, Марк Аврелий Антонин (161-192) — римский император с 180 г.; для его правления было характерно усиление абсолютистских тенденций и преследование аристократии.

Колизей — самый большой амфитеатр античного мира; название получил от стоявшей рядом огромной статуи (колосса) Нерона; построен в 69 — 96 гг. н.э.; служил для популярных в Риме кровавых зрелищ — боев гладиаторов и травли диких зверей.

Амбра (серая) — выделения, встречающиеся в кишечнике китов-кашалотов; ее находят в виде твердого воскообразного вещества на поверхности воды в тропических морях; употребляется в парфюмерии для придания стойкости духам.

…из севрской бонбоньерки, подаренной ему госпожой Дюбарри… — Севрская бонбоньерка — изящная коробочка для конфет, изготовленная из севрского фарфора, на фарфоровой мануфактуре в г. Севре (под Парижем), которая была открыта по инициативе г-жи Дюбарри в 1756 г.

Дюбарри, Мари Жанна де Вобернье, графиня (1746-1793) — фаворитка Людовика XV; дочь сборщика податей, бывшая модистка; была казнена во время Революции; героиня романов «Джузеппе Бальзамо» и «Ожерелье королевы».

Риволи — селение в Северной Италии, близ которого 14 января 1797 г. Бонапарт нанес поражение австрийским войскам.

… подкрашивал кровью свои выцветшие красные каблуки… — Красные каблуки были в XVIII в. принадлежностью модной мужской обуви аристократов. Здесь, по-видимому, содержится также намек на «красный каблучок» («talon rouge») — прозвище придворных в королевской Франции.

Картуш, Луи Доменик (1693 — 1721) — знаменитый французский разбойник, действовавший в Париже и окрестностях; имя его стало нарицательным.

Амадис, Рыцарь льва (или Галльский) — странствующий рыцарь, постоянный и почтительный любовник; герой средневековых рыцарских романов, первый из которых написан в 1379 г.

Галаор — герой старинных испанских рыцарских романов, доблестный и галантный воин.

… ваши предки были нормандцы… — Намек на завоевание Англии в 1066 г. нормандским герцогом Вильгельмом (ок. 1027 — 1087), ставшим английским королем. Сопровождавшие его французские рыцари получили за службу земли в Англии и стали родоначальниками значительной части английского дворянства средних веков и даже нового времени. Французский язык долгое время господствовал при английском дворе и среди знати.

Исенжо — городок в департаменте Верхняя Луара.

… о «преимуществах, какие дает человеку телесная красота», как выражается Монтень. — Монтень, Мишель Эйкем де (1533-1592) — французский философ-скептик. Здесь, по-видимому, цитируется его основное сочинение «Опыты», вышедшее в свет в 1580-1588 гг.

Жансонне, Арман (1758 — 1793) — адвокат, депутат Законодательного собрания и Конвента, жирондист; был казнен.

Антиной (ум. в 130 г.) — прекрасный греческий юноша, любимец римского императора Адриана; после смерти был объявлен богом; в древности считался идеалом красоты молодого человека.

Аполлон — в древнегреческой мифологии бог солнечного света, покровитель искусства.

Баяр — легендарный конь из французского рыцарского романа «Рено де Монтабан»; легко носил на себе четырех всадников и постоянно выручал их из затруднительных положений.

… размахивая шляпой, как господин де Конде в битве при Лансе… — Конде, Луи де Бурбон, принц де (1621 — 1686) — французский полководец, прозванный «Великим Конде»; одержал много побед в войнах середины и второй половины XVII в.; персонаж романов «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон».

Ланс — город в департаменте Па-де-Кале в Северной Франции. 20 августа 1648 г. принц Конде одержал там победу над испанскими войсками.

Вестминстерское аббатство — монастырь в центральном районе Лондона Вестминстер, где расположены королевские дворцы, парламент и министерства; основан в VII в.; в XVI в. во время введения в Англии реформации упразднен. С тех пор в устной речи Вестминстерским аббатством называется бывший монастырский собор святого Петра, шедевр английской готики, построенный в XIII — XV вв., место коронации и погребения английских королей и многих выдающихся людей Англии.

Кентерберийский собор — построен в XII-XIV вв. на месте первой английской христианской церкви в городе Кентербери в Юго-Восточной Англии; кафедральная церковь архиепископа Кентерберий-ского, бывшего первого иерарха католической, а с XVI в. — государственной англиканской церкви, первого пэра королевства.

Коломбан, Андре (XVI в.) — французский архитектор.

… Я понимаю, что такое коммуны, Жакерии, восстания «пастушков» и майотенов, Варфоломеевская ночь, Лига, Фронда, драгонады … — Коммуна — низшая единица территориального устройства во Франции и одновременно название органа ее самоуправления. Здесь речь идет о проходящей через все средневековье борьбе городов за освобождение от власти феодальных сеньоров и получение прав самоуправляющихся общин — коммун. Обычно города приобретали коммунальные права за выкуп или в результате антифеодальных восстаний.

Жакерия — восстание в Северной Франции в 1358 г.; было вызвано общим ухудшением положения крестьян в результате феодальной эксплуатации и тягот Столетней войны. Свое название получило от презрительной клички французских крестьян Жак Боном («Жак-простак»).

«Пастушки» — название участников нескольких восстаний крестьян против феодалов и церкви в XIII — XIV вв. во Франции и Бельгии. Наиболее крупное из них произошло в 1251 г. под руководством проповедника Якова (его называли «учителем из Венгрии»), резко обличавшего богачей и духовенство. Поскольку восстание было связано с призывом к новому крестовому походу, Яков доказывал, что освободить Иерусалим могут только презираемые бедняки. Восставшие (их число доходило до ста тысяч) на некоторое время заняли Париж, громили монастыри и замки. Однако плохо организованное движение скоро было жестоко подавлено феодалами и королевской властью.

Восстание майотенов — поднятое ремесленниками и мелкими торговцами в Париже в 1382 г., первоначально было направлено против налогового гнета со стороны феодального государства, а затем обратилось и против высшего духовенства и городских богачей. В результате королевское правительство было вынуждено отменить вызвавшие протест дополнительные налоги и даровать участникам восстания амнистию. Однако многие из них пали жертвой репрессий со стороны короля и отрядов богатых горожан. Название майотенов («вооруженных молотами») восставшие получили потому, что действовали захваченными ими боевыми свинцовыми молотами.

Варфоломеевская ночь — массовое избиение французских протестантов (гугенотов), начавшееся в ночь с 23 на 24 августа 1572 г. (в праздник святого Варфоломея, отсюда ее название) в Париже и перекинувшееся в провинции Франции; было организовано правительством и воинствующими католиками. Название Варфоломеевской ночи вошло в историю как символ кровавой и беспощадной резни. Ночь святого Варфоломея в Париже описана Дюма в романе «Королева Марго».

Лига — под этим именем во Франции в XVI в. известны две организации воинствующих католиков: Католическая (1575 г.) и ее преемница Парижская лига (1585 г.). Обе они возглавлялись герцогом Генрихом Гизом, стремившимся к ограничению королевской власти, а затем притязавшим на королевский престол. Лиги вели несколько войн против гугенотов и их вождя Генриха IV, ставшего королем в 1589 г. Организация Католической лиги описана Дюма в романе «Графиня де Монсоро».

Фронда (от фр. fronde — «праща») — общественное движение за ограничение королевской власти во Франции в 1648 — 1653 гг., вылившееся в гражданскую войну и сопровождавшееся восстаниями крестьян и городской бедноты. В 1648 — 1649 гг. в Париже разыгрались события так называемой «парламентской», или «старой», Фронды — возглавляемого парламентом восстания парижской буржуазии, требовавшей проведения некоторых финансовых и административных реформ, и поддержанного народными массами столицы. В 1650 — 1653 гг. за ним следовала «новая» Фронда, или «Фронда принцев», — восстание вельмож, преследовавших в основном частные интересы. Правительство подавило обе Фронды частично силой оружия, частично вступив в переговоры с их главарями, используя их страх перед народным движением. Осада королевскими войсками Парижа во время «парламентской» Фронды описана Дюма в романе «Двадцать лет спустя»; военные действия в Южной Франции во время «Фронды принцев» (они разворачивались также и в других районах страны) — в романе «Женская война».

Драгонады (от слова «драгуны») — способ насильственного обращения протестантов в католичество в конце царствования Людовика XTV. Заключался в размещении солдат (в том числе и драгун) на постой в домах гугенотов, причем постояльцам разрешалось самое жестокое обращение с хозяевами.

… Я понимаю значение событий четырнадцатого июля, пятого и шестого октября, двадцатого июня, десятого августа, второго и третьего сентября, двадцать первого января, тридцать первого мая, тридцатого октября и десятого термидора. — 14 июля 1789 г. — день взятия Бастилии.

О событиях 5-6 октября, 10 августа, 2 и 3 сентября, 31 мая и 10 термидора — см. примеч. к с. 41.

20 июня 1792 г. прошла революционная демонстрация. Народ, возмущенный неудачами в недавно начавшейся войне против коалиции феодальных европейских держав и двуличным поведением двора, ворвался в Тюильри. Людовику XVI пришлось выйти к манифестантам и выслушать их требования прекратить сопротивление Революции и сношения с эмигрантами; ему пришлось также пообещать соблюдать верность Конституции, надеть поданный красный колпак — символ Революции — и выпить из солдатской бутылки вина за здоровье парижан.

21 января 1793 г. был казнен Людовик XVI.

30 октября 1793 г. были приговорены к смертной казни депутаты-жирондисты (см. примеч. к с. 41).

… факел гражданской войны с его греческим огнем… — то есть неугасимый. Греческий огонь — зажигательный состав, горевший даже в воде; предполагают, что он состоял из селитры, серы, нефти, смолы и других веществ; применялся в VII — XV вв. в морских боях и при осаде крепостей; название получил после успешного применения греками, которые до XII в. сохраняли на него монополию.

Борджа (Борджиа) — аристократический род испанского происхождения, игравший значительную роль в XV — начале XVI вв. в истории Италии. Члены этой семьи — Родриго (1431-1503; с 1492 г. римский папа под именем Александра VI) и его сын Цезарь (ок. 1476-1507), — стремясь к объединению Италии под своей властью, широко применяли подкуп, предательство и убийства.

Менее — одно из произношений имени первого древнеегипетского фараона Мина (другое имя — Аха), собравшего ок. 3000 г. до н.э. страну в единое царство.

Хеопс — греческая транскрипция имени древнеегипетского фараона Хуфу четвертой династии (ок. 2900 до н.э.).

Озимандия — легендарный царь Древнего Египта; по преданию, основал первую в истории библиотеку; воспет в стихотворении «Озимандия» английского поэта Перси Биши Шелли (1792 — 1822): оно написано в 1817 г. в связи с сообщением о находке обломка статуи с именем этого царя.

… один генерал сказал через четыре тысячи лет… — См. примеч. к с. 89.

… хотелось бы сейчас увидать ветряную мельницу и подраться с ней! — Намек на эпизод из первого тома романа испанского писателя Мигеля де Сервантеса Сааведра (1547 — 1616) «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». Герой, вообразивший себя странствующим рыцарем, встретив на своем пути несколько ветряных мельниц, принял их за великанов и вступил с ними в бой.

«Удальфские тайны» — роман английской писательницы Анны Рад-клиф (1764 — 1823), автора популярных в конце XVIII в. готических романов «кошмаров и ужасов», идеализировавших средневековье; написан в 1794 г..

Террор — так в исторической литературе обычно называют политику революционного правительства в период со 2 июня 1793 по 27 июля 1794 гг., когда оно по требованию народных масс Франции жестоко расправлялось со своими противниками.

«Дело пойдет!» (фр. «Са ira!»; употребительны также переводы: «Пойдет!», «Наладится!» и др.) — одна из самых популярных и любимых песен Французской революции; возникла 14 июля 1790 г. во время празднования годовщины взятия Бастилии; получила название по своему припеву, к которому постоянно прибавлялись все новые куплеты на злобу дня. Другое название песни — «Карманьола».

Робеспьер, Максимилиан (1758 — 1794) — виднейший деятель Французской революции, депутат Учредительного собрания и Конвента, вождь якобинцев; глава Комитета общественного спасения (революционного правительства в 1793 — 1794 гг.); был казнен без суда после переворота 9 термидора.

… после восемнадцатого фрюктидора всем обитателям Франции был дан приказ похудеть… — 18 фрюктидора (4 сентября 1797 г.) — день, когда в Париже был произведен государственный переворот, называемый в некоторых исторических трудах революцией. По приказу Директории и при политической поддержке генерала Бонапарта войска, часть которых прибыла из его Итальянской армии, заняли помещения парламентских палат: Совета пятисот и Совета старейшин; были арестованы депутаты-роялисты, связанные с дворянами-эмигрантами, готовившими восстановление монархии; состав самой Директории был обновлен; в стране начались преследования сторонников королевской власти. События 18 фрюктидора на время устранили угрозу Республике, но показали колебания французского правящего класса в выборе политической формы его дальнейшего господства.

Фрюктидор (месяц фруктов) — двенадцатый месяц французского республиканского календаря, соответствовал 18 — 19 августа — 16 — 17 сентября.

Сцевола — легендарный древнеримский герой Гай Муций; попав в плен, сам сжег на огне свою правую руку, чтобы доказать, что он не боится боли и смерти, за что и получил прозвище Сцевола («Левша»). Курций, Марк (IV в. до н.э.) — храбрый юноша, герой одной из легенд Древнего Рима. Согласно преданию, на римском форуме образовалась пропасть, которую никак не могли засыпать. Оракул предсказал, что провал закроется, если в него бросить лучшее достояние города. Тогда Курций, заявив, что лучшее достояние Рима — это храбрость его сынов и оружие, в полном вооружении бросился на коне в пропасть, которая после этого закрылась.

Конституция 1791 года — согласно этому основному закону, Франция объявлялась конституционной монархией. Исполнительная власть во всей ее полноте принадлежала королю: он был главой вооруженных сил, провозглашался священным и неприкосновенным, имел право отлагательного вето — временного приостановления решений Законодательного собрания, избиравшегося на основе имущественного ценза; судебная власть была отделена от исполнительной и вручалась избранным судьям.

Эро де Сешель, Мари Жан (1760 — 1794) — юрист, депутат Законодательного собрания и Конвента; член Комитета общественного спасения, где ведал иностранными делами; был близок к дантонистам, судим и казнен вместе с ними.

… попросил директора Национальной библиотеки… — французского врача и филолога, профессора Жана Батиста Лефебра де Вилле-брюна (1732 — 1809).

Национальная библиотека (точнее: Национальная парижская библиотека) — книгохранилище мирового значения; основана в XIV в. как королевская.

Минос — в греческой мифологии могущественный и справедливый царь Крита и прилегающих островов; выдающийся законодатель.

Ликург — легендарный законодатель древнегреческого города-государства Спарта; между IX и первой половиной VII вв. создал политические институты спартанского общества, государственным строем которого по существу была аристократическая республика.

… названия январь, февраль, март с их мифологической окраской ничуть не хуже нивоза, плювиоза и вантоза. — Первые три названия месяцев восходят к юлианскому календарю, принятому в Древнем Риме в 45 г. до н.э., и даны в честь латинских божеств и религиозных праздников:

январь — в честь Януса, бога дверей, входов и выходов, а затем — всякого начала;

февраль — по названию ежегодного праздника культового очищения (Februa);

март — по имени бога войны Марса.

Нивоз (месяц снега) — четвертый месяц революционного календаря; соответствовал 21 — 23 декабря — 19 — 21 января. Плювиоз (месяц дождей) — пятый месяц революционного календаря; соответствовал 20-21 января — 18 — 19 февраля. Вантоз (месяц ветров) — шестой месяц года революционного календаря; соответствовал 19 — 20 февраля — 20-21 марта.

… в тысяча семьсот девяносто третьем их называют Брутом и Кас-сием! — Во Франции накануне и во время Революции было распространено увлечение древностью: перенимались имена, воинская атрибутика, элементы костюма, прически; сюжеты истории Древней Греции и Рима были обычны в литературе, театре и изобразительном искусстве; образы и героика античности широко использовались в идейной и политической борьбе. Поэтому принятие имен борцов за римскую республику Брута и Кассия (о них см. примеч. к с. 26) отражало настроения общества.

… чтобы увековечить память о тюрьме, где гнусный Симон пытался обучать сапожному мастерству наследника шестидесяти трех королей. — Сын Людовика XVI и Марии Антуанетты, наследник французского престола Луи Шарль (1785 — 1795) был в 1793 г. отдан на воспитание в семью сапожника-якобинца Антуана Симона (1736-1794), который, согласно роману Дюма «Шевалье де Мезон-Руж», жил в Тампле (см. примеч. к с. 30), где была заключена семья Людовика XVI. После переворота 9 термидора Симон был казнен, а Луи Шарль, после казни отца считавшийся роялистами законным королем Людовиком XVII, был вскоре снова заключен в тюрьму, где, по официальной версии, и умер. Однако в исторической науке существует предположение, опирающееся на документальные данные, что объявление о его смерти было ложным или ошибочным. Согласно этой версии, он каким-то образом вышел из тюрьмы, но потом не заявлял о своих правах, политической роли не играл, жил в Германии и Франции и умер под чужим именем, хотя тайна его происхождения была известна широкому кругу лиц.

Кревкёр, Филипп де (ок. 1418 — 1494) — французский политический и военный деятель, маршал Франции; советник герцога Бургундского Карла Смелого (правил в 1461 — 1483 гг.) и короля Людовика XI (правил в 1461-1483 гг.).

Улица Федерации — вероятно, названа в честь праздника Федерации на Марсовом поле в Париже (см. примеч. к с. 33).

Господин Буркский — намек на прозвище палача города Парижа — «господина Парижский».

Жиль Блаз — главный герой плутовского романа «История Жиля Блаза из Сантильяны» (1715 — 1736) французского писателя Алена Рене Лесажа (1668 — 1747).

… До прихода Цезаря… — То есть до 58 г. до н.э. Имеется в виду начало завоевания Юлием Цезарем Галлии (см. примеч. к с. 57).

… резиденция герцогов Савойских… — То есть герцогов (до 1416 г. — графов) Савойской династии, правивших феодальным государством Савойя с XI в. до 1720 г. В 1720 — 1861 гг. Савойская династия находилась на престоле Сардинского королевства, а в 1861 — 1946 гг. — Италии.

… тетка Карла Пятого… — Маргарита Австрийская (см. примеч. к с. 20).

Карл V (1500 — 1558) — император Священной Римской империи в 1519 — 1556 гг.; король Испании под именем Карлоса I в 1516-1556 гг.

Лионский договор — был заключен между Францией и Савойей; по нему 17 января 1601 г. Франция присоединила к своим владениям Буркан-Брес.

… не правда ли, подходящее имя для тюремщика? — Французское слово courtois, от которого произведено имя Куртуа, означает «учтивый», «любезный».

Граф д'Артуа, Шарль (1757 — 1836) — младший внук Людовика XV, брат Людовика XVI; один из организаторов иностранной интервенции во время Французской революции; позднее под именем Карла X в 1824 — 1830 гг. король Франции; был свергнут в результате Июльской революции 1830 г. и окончил жизнь в эмиграции.

Ангулемский, Луи Антуан, герцог Бурбонский, герцог (1775 — 1844) — старший сын Карла X; в годы Французской революции, империи Наполеона I и после революции 1830 г. — эмигрант.

Гойе — см. примеч. к с. 42.

Тимон Афинский (V в. до н.э.) — древнегреческий философ и оратор, автор сатирических стихотворений, в которых резко обличал упадок нравственности современников; его имя стало нарицательным для обозначения мрачного человеконенавистника. Здесь, вероятно, имеется в виду главный герой пьесы Шекспира «Тимон Афинский».

Альцест — главный персонаж пьесы «Мизантроп» французского драматурга и театрального деятеля Мольера (настоящее имя — Жан Батист Поклен; 1622-1673).

Друг народа — имеется в виду Жан Поль Марат, убитый 13 июля 1793 г. Здесь он назван по имени популярной газеты, издававшейся им в Париже с 12 сентября 1789 г. до дня смерти.

… стало известно сразу о падении и смерти Робеспьера. — Робеспьер был казнен 10 термидора (28 июля 1794 г.).

Кабаррюс, Жанна Мари Игнация Тереза (ок. 1770/1773-1835) — более известна как Тереза Тальен (по первому мужу — Фонтене); вдохновительница переворота 9 термидора 1794 г.; впоследствии вышла замуж за Тальена, одного из его организаторов; хозяйка политического салона; подруга Жозефины Бонапарт.

Фонтене — маркиз, роялист, советник парламента в 1790 — 1792 гг.; первый муж Терезы Тальен; в конце 1792 г. эмигрировал из Франции.

Проконсул — в Древнем Риме наместник завоёванной провинции, обладавший там всей полнотой военной и гражданской власти; назначался обычно из числа бывших консулов, высших должностных лиц республики; проконсулы снискали себе печальную славу грабительством и вымогательством. В новое время так называли должностных лиц, направляемых куда-либо со специальным поручением высшей государственной властью.

Тальен, Жан Ломбер (1769 — 1820) — публицист; секретарь Коммуны Парижа и депутат Конвента, где примыкал к якобинцам; в 1793 — 1794 гг. широко использовал полномочия комиссара Конвента в Бордо и других местах для личного обогащения; один из руководителей переворота 9 термидора 1794 г.

Берси, Малом, маркиз де (ум. в 1809) — французский аристократ, последний представитель своего рода.

Коммуна Парижа (или Парижская коммуна) — орган городского самоуправления столицы Франции во время Революции (1789 — 1794); была образована представителями округов (секций) города. Численность, состав и политическое направление Коммуны неодно— кратно менялись: в первую половину 1792 г. преобладающим влиянием в ней пользовались жирондисты, а после свержения в августе монархии, в котором Коммуна сыграла ведущую роль, — левые якобинцы. Коммуна в это время была органом народной власти, имела в своем распоряжении военные силы, активно боролась с контрреволюцией, оказывала большое давление на политическое руководство страны; после переворота 9 термидора была распущена.

Сен-Жюст, Луи де (1767-1794) — адвокат; депутат Конвента, якобинец, ближайший соратник Робеспьера; член Комитета общественного спасения; сыграл большую роль в организации побед Франции в войне против первой коалиции контрреволюционных европейских держав; после переворота 9 термидора был казнен.

Гарнье, Антуан Шарль Мари (1759 — 1812) — адвокат, депутат Конвента, участник переворота 9 термидора.

… «Тебя душит кровь Дантона!» — Намек на роль Робеспьера в организации ареста, процесса и казни Дантона и его сторонников. Дантон, Жорж Жак (1759 — 1794) — виднейший деятель французской революции, депутат Конвента, вождь правого крыла якобинцев; был казнен.

Луше, Луи (род. в 1755 г.) — участник Французской революции, по профессии учитель; депутат Конвента, где голосовал за казнь короля; был сторонником террора, хотя 9 термидора потребовал ареста Робеспьера; при Наполеоне — генеральный сборщик налогов департамента Сомма; в 1813 г. бесследно исчез.

Ламбалъ, Мария Терезия Луиза де Савой-Караньян, принцесса де (1749-1792) — подруга и приближенная Марии Антуанетты; супер-интендантка (управляющая) ее двора; потеряла свое место в результате придворных интриг, однако сохранила верность королеве и разделила с ней заключение; была убита в тюрьме.

Фанфара — здесь: трубный сигнал торжественного или воинственного характера.

Измаил — персонаж Библии, сын патриарха Авраама от рабыни Агари, легендарный прародитель арабов.

Карабин — укороченное и облегченное ружье (или винтовка), появившееся в XV в.; служил как военным, так и охотничьим оружием.

… опечаленная, подобно Фетиде, увидевшей, как одетый в женское платье Ахилл извлек из ножен меч Одиссея. — Фетида — в древнегреческой мифологии добрая и благодеятельная морская богиня, мать Ахилла. Оракул предсказал Ахиллу (см. примеч. к с. 9) или длинную жизнь обыкновенного человека, или жизнь краткую, но полную подвигов и славы. Поэтому Фетида, чтобы воспрепятствовать его участию в Троянской войне, спрятала сына во дворце царя Лико-меда, на острове Скирос, где Ахилл жил одетый в женское платье среди дочерей Ликомеда. Но хитроумный Одиссей, один из вождей греческого войска, прибыл ко двору Ликомеда под видом купца, и, когда девушки рассматривали товары, среди которых были копье и меч, его спутники подали сигнал тревоги. Царские дочери разбежались, а Ахилл, схватив оказавшееся под руками оружие, кинулся в битву. Одиссей узнал героя и легко уговорил его принять участие в походе, во время которого Ахилл погиб, покрыв себя славой.

Версальская мануфактура — оружейная мастерская, открытая в октябре 1793 г. в городе, примыкающем к Версальскому дворцу — грандиозному дворцово-парковому ансамблю близ Парижа, сооруженному в XVII в. (до Революции главной резиденции французских королей).

Конвент (точнее: Национальный Конвент) — высший представительный и правящий орган Франции во время Французской революции, избранный на основе всеобщего избирательного права и собравшийся 20 сентября 1792 г.; декретировал уничтожение монархии, провозгласил Республику и принял решение о казни Людовика XVI; окончательно ликвидировал феодальные отношения в деревне, беспощадно боролся против внутренней контрреволюции и иностранной военной интервенции; осуществлял свою власть через созданные им комитеты и комиссии, а также через посылаемых на места и в армию комиссаров. После принятия новой конституции 26 октября 1795 г. Конвент был распущен.

… призрак отца Гамлета… — Имеется в виду сцена трагедии «Гамлет, принц Датский» Шекспира. Дух злодейски убитого отца Гамлета является к сыну и открывает ему тайну своей смерти (I, 5).

… призрак Банко… — Банко — персонаж трагедии Шекспира «Макбет», убитый по наущению захватившего престол заглавного героя. В сцене четвертой третьего акта трагедии призрак убитого Банко является Макбету на пиру, видимый только ему одному, чтобы напомнить о совершенных преступлениях.

… тени жертв Ричарда Третьего. — Ричард III (1452 — 1485) — король Англии в 1483 — 1485 гг.; занял престол, совершив для этого, согласно исторической традиции, множество преступлений. Здесь имеется в виду сцена третья пятого акта трагедии Шекспира «Король Ричард III». В ней Ричарду во сне накануне решающей битвы за корону являются тени его многочисленных жертв.

Филиппы — город во Фракии. Здесь в 42 г. до н.э. во время гражданской войны произошло сражение между сторонниками римской республики во главе с Брутом и Кассием (см. примеч. к с. 26) и последователями Юлия Цезаря во главе с Марком Антонием и Октавианом (см. примеч. к ее. 26 и 57). Согласно исторической легенде, перед сражением в палатку Брута явился дух Цезаря. Однако здесь скорее всего речь идет о третьей сцене четвертого акта трагедии Шекспира «Юлий Цезарь», когда призрак убитого Цезаря является ночью Бруту.

Овидий (Публий Овидий Назон; 43 до н.э. — 18 н.э.) — древнеримский поэт; сосланный императором Августом (см. примеч. к с. 57) на берега Черного моря в город Томы (современный порт Констанца в Румынии), написал там «Скорбные элегии» (9 — 12 гг. н.э.), в которых жаловался на свою судьбу изгнанника.

… почему у Вергилия тень Анхиза является Энею? — Анхиз (Анхис)в древнегреческой мифологии и героическом эпосе Вергилия «Энеида» царь племени дарданов в Малой Азии, отец союзника троянцев Энея, прародителя основателей Рима; в ночь гибели Трои был спасен сыном, вынесшим его на руках из горящего города; умер во время последующих странствий Энея, которым посвящена упомянутая поэма. Здесь речь идет об эпизоде из книги пятой «Энеиды» (стихи 722-740): на острове Сицилия тень Анхиза является сыну и призывает его плыть в Италию, навстречу славным подвигам.

Мантуя — город в Северной Италии, основанный в глубокой древности племенами этрусков; со II в. до н.э. — под властью римлян; район Мантуи отличается нездоровым климатом из-за находящихся здесь озер и болот. Вергилий называл Мантую своей родиной потому, что происходил из соседнего с ней селения.

Фея — по поверьям кельтских и романских народов, сверхъестественное существо женского пола, способное творить чудеса, делать людям добро и зло; в сказках — волшебница. Ундина — по средневековым поверьям, дух воды в образе женщины. Сильфы — в кельтской и германской мифологии, а также в средневековом фольклоре многих европейских народов — духи воздуха.

… Так было, например, с господином де Тюренном… — По-видимому, имеется в виду Анри де Л а Тур д'Овернь, виконт де Тюренн (1611 — 1675), знаменитый французский полководец, маршал Франции, одержавший много побед в войнах середины XVII в.

Кадриль — здесь: популярный в XVIII — XIX вв. салонный танец с четным количеством пар, располагавшихся одна против другой и исполнявших танцевальные фигуры поочередно.

Трут — тлеющий от упавшей искры материал, употребляемый при высекании огня ударом огнива о кремень; приготовлялся из ветоши и пропитанной селитрой и высушенной поверхностной части плодового тела некоторых грибов.

Клирос — место для хора в христианском храме.

… вы англичанин, следовательно, еретик… — Еретик — последователь ереси (в христианстве религиозное учение, противоречащее догмам господствующей религии, отступающее от нее). Здесь иронический намек на принадлежность лорда Тенли к протестантской англиканской церкви, учение которой, с точки зрения француза-католика, является еретическим.

Редингот — длинный сюртук особого покроя, первоначально — одежда для верховой езды.

Неф (фр. nef от лат. navis — «корабль») — вытянутая в длину внутренняя часть христианского храма, ограниченная с одной или двух продольных сторон рядом колонн, арок или столбов.

Бал жертв — форма общественных балов, устраивавшихся во Франции после переворота 9 термидора; на них могли присутствовать только те лица, чьи родственники были гильотинированы во время Революции; это был своеобразный, хотя и запоздавший протест против политики якобинского террора.

Паромная улица — расположена на южном берегу Сены; выходит к реке напротив места, где находился дворец Тюильри; в этом месте реки перевозились материалы для строительства этого дворца, с чем и связано название улицы.

18 брюмера VIII года (по республиканскому календарю) — государственный переворот 9 — 10 ноября 1799 г., совершенный Наполеоном Бонапартом, заменивший режим Директории военной диктатурой; завершил процесс контрреволюции, начатый термидорианским переворотом 1794 г.

Брюмер (месяц туманов) — второй месяц революционного календаря; с 22 — 24 октября по 20 — 23 ноября.

Фасции — знак консульского достоинства: пучки прутьев с секирой; ими в Древнем Риме были вооружены ликторы, почетные стражи консулов (высших должностных лиц республики) и некоторых категорий жрецов.

… иероглифы луксорского обелиска. — Луксор (древнеегипетский Ипет-Рес, арабский Эль-Аксур) — город в Древнем Египте, известный памятниками древности, из которых славился ансамбль храма бога Амона-Ра (XV в. до н.э.). Перед ним были установлены два обелиска из розового гранита с изображением деяний фараона Рамсеса II (правил в 1317 — 1251 гг. до н.э.). Один из них был подарен Франции ее союзником египетским пашой Мухаммедом Али (правил в 1830 — 1849 гг.) и в 1836 г. установлен в Париже в центре площади Согласия.

Иероглифы — здесь: древние рисуночные знаки египетской письменности; поскольку расшифровка иероглифов потребовала многолетних трудов ученых, это слово стало символом труднопонима-емого, неразборчивого письма. Бурьенн — см. примеч. к с. 60.

… на одном из них стоит Розетта, а на другом Дамьетта. — Эти города (их арабские названия — Рашид и Думьят) расположены в местах впадения рукавов Нила в Средиземное море. Мономотапа (правильнее: Мвене Мутапа) — раннее государственное образование в междуречье Замбези и Лимпопо в Африке, созданное племенем каранга и достигшее расцвета в XFV-XV вв. В 1693 г. в результате междоусобных войн было уничтожено. Во французском языке выражение «приезжий из Мономотапы» означает: прибывший издалека, из-за тридевяти земель.

Сиейес, Гойе — см. примеч. к с. 42.

Конституция III года — принятая Конвентом 5 фрюктидора (22 августа 1795 г.), вступила в действие 1 вандемьера IV г. (25 сентября 1795 г.); закрепила результаты переворота 9 термидора и господство крупной буржуазии в стране. Законодательная власть, согласно этой Конституции, принадлежала двум палатам — Совету старейшин и Совету пятисот. Вся исполнительная власть была в руках Директории из 5 человек. Вводя многочисленные ограничения для избирателей (имущественный и возрастной цензы, ценз оседлости и др.), Конституция III года полностью отстранила народные низы от влияния на законодательство и управление страной.

Баррас — см. примеч. к с. 42.

… Я типичный янычар: все, что генерал ни сделает, для меня будет хорошо. — Янычары (от тур. janicari — «новое войско») — отборные части турецкой армии в XIV — начале XIX вв.; составляли основу регулярных войск; комплектовались из числа военнопленных и насильственно набранных христианских юношей и мальчиков, которые обращались в ислам и соответственным образом воспитывались. В переносном смысле: беспрекословно подчиняющиеся вооруженные охранители деспотической власти, каратели, палачи.

… заиграет зорю в Иосафатовой долине. — Зоря (или заря) — здесь: сигнал подъема.

Иосафатова долина — согласно Библии, долина в ближайших окрестностях древнего Иерусалима, названная в память погребенного там иудейского царя Иосафата. Точно ее местонахождение не определено. Обычно ее отождествляют с долиной Кедрон (Кидрон) к северо-востоку от Иерусалима, которая в своей верхней части называется Иосафатовой. Некоторые богословы разделяют мнение, что под Иосафатовой долиной Священное писание имеет в виду не конкретное место, а пророческий символ. В христианском вероучении Иосафатова долина — место будущего Страшного суда, куда соберутся жившие на земле и где с неба раздастся «громкий голос как бы многочисленного народа» (Откровение, 19:1).

Совет пятисот — по Конституции III года законодательная (нижняя) палата французского парламента; состояла из 500 депутатов, выбиравшихся на три года из лиц, достигших 30-летнего возраста; была разогнана во время переворота 18 брюмера.

… сказки про судилище святой Феме! — Имеется в виду уголовный суд Феме (от нем. Vehme — «показание»), называвшийся также просто Феме, фемическим трибуналом и Трибуналом свободных судей, который существовал в XII — XVI вв. в Германии. В отличие от местной юстиции, зависимой от феодальных владетелей, суд Феме считал себя свободным (что было зафиксировано в одном из его названий), так как подчинялся непосредственно императору, а членами, чиновниками и подсудимыми в нем были исключительно лично-свободные граждане. На практике суд Феме быстро превратился в тайное, наводящее ужас судилище. Делопроизводство, вынесение и исполнение приговоров поручалось, как правило, его же членам и велось в обстановке строгой секретности.

… во времена Оттонов и Генрихов! — То есть во времена раннего средневековья, когда многие императоры Священной Римской империи германской нации носили эти имена.

Гарда — защитное приспособление на рукоятке холодного оружия. Моро — см. примеч. к с. 42.

… Опрометчивое признание Жюно вызвало у Бонапарта … некоторое охлаждение к Жозефине… — Жюно, Андош, герцог д'Абрантес (1771 — 1813) — французский генерал; вступил в 1792 г. в армию простым солдатом; с 1793 г. адъютант Бонапарта; участник наполеоновских войн; командовал корпусом. В 1812 г. за неудачи в России был лишен командования, заболел нервным расстройством и покончил с собой. Во время Египетской экспедиции Жюно сообщил Бонапарту о неверности его жены.

Тальма, Франсуа Жозеф (1763 — 1826) — знаменитый французский драматический актер, реформатор театрального костюма и грима. Арно, Антуан Венсан (1766 — 1834) — французский драматург и поэт, автор басен; во время Революции — республиканец, затем — сторонник Наполеона; в годы Империи занимал ряд важных постов. В произведениях Арно содержатся многочисленные намеки на злободневные политические события.

Парсеваль-Гранмезон, Франсуа Огюст( 1759 — 1834) — поэт и литератор; член Французской Академии; член комиссии ученых во время Египетской экспедиции Бонапарта.

Монж, Гаспар, граф (1746 — 1818) — французский математик, основатель Политехнической школы — военизированного высшего учебного заведения в Париже.

Бертоле, Клод Луи, граф (1748-1822 — выдающийся французский химик; участник Египетской кампании Бонапарта.

Институт Франции — основное научное учреждение страны; создан в 1795 г.; объединяет пять отраслевых академий.

Талейран-Перигор, Шарль Морис, князь Беневентский (1754 — 1838) — выдающийся французский дипломат; происходил из старинной аристократической семьи; в 1788 — 1791 гг. — епископ Огёнский; член Учредительного собрания, где присоединился к депутатам от буржуазии; в 1792 г. ездил с дипломатическим поручением в Англию; министр иностранных дел в 1797-1799, 1799-1807, 1814-1815 гг.; посол в Лондоне в 1830 — 1834 гг.; был известен крайней политической беспринципностью и корыстолюбием.

Люсъен — см. примеч. к с. 60.

Брюи, Эсташ (1759 — 1805) — французский адмирал; участник республиканских и наполеоновских войн; морской министр в 1798-1803 гг.

Брюх д'Эгальер, Франсуа Поль (1753 — 1798) — французский адмирал (с 1796 г.); начал службу добровольцем в 13 лет; участник Войны за независимость североамериканских колоний Англии (1775 — 1783) и войны Франции с первой коалицией европейских держав; в 1798 г. командовал флотом во время Египетской экспедиции Бонапарта; потерпел поражение в сражении с английским флотом при Абукире; умер во время этого боя от ран.

Редерер, Пьер Луи, граф (1754 — 1835) — французский экономист и политический деятель; участник Французской революции, член группировки якобинцев, с которыми порвал в 1792 г.; выступал в защиту королевской семьи; в 1799 г. способствовал установлению личной власти Бонапарта и затем был близким его сотрудником.

Реньо де Сен-Жан д'Анжели, Мишель Луи Этьен, граф (1760/61-1819) — французский адвокат; депутат Учредительного собрания; во время империи Наполеона — член Государственного Совета и сенатор; участник наполеоновских войн.

Фуше — см. примеч. к с. 62.

Реаль, Пьер Франсуа (1757 — 1834) — бывший якобинец, при Наполеоне — префект полиции; в 1804 г. раскрыл заговор Кадудаля (попытки покушения на жизнь Наполеона Бонапарта); граф Империи; после «Стадией» до 1818 г. — эмигрант.

Лефевр, Пьер Франсуа Жозеф (1755-1820) — французский военачальник, маршал Франции (с 1804 г.); начал службу солдатом; участник республиканских и наполеоновских войн; получил от императора титул герцога Данцигского; поддержал переворот 18 брюмера.

… взял под руку бывшего епископа Отёнского… — То есть Талейрана.

… высадившись во Фрежюсе… — См. примеч. к с. 93.

Камбасерес, Жан Жак Режи (1753 — 1824) — французский государственный деятель; юрист, один из составителей гражданского Кодекса; депутат Конвента; второй консул в период правления Наполеона; был одним из его ближайших сотрудников и получил титул герцога Пармского.

Лебрен, Шарль Франсуа (1739 — 1824) — французский политический деятель; член Учредительного собрания и Совета пятисот; после переворота 18 брюмера стал третьим консулом.

Севинье, Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де (1626 — 1696) — французская писательница; получила известность своими письмами к дочери, являющимися ценным историческим источником.

Эдувиль, Жозеф (1735 — 1825) — бывший придворный Людовика XVI, офицер, перешедший на сторону Революции; получил чин генерала; участник подавления вандейского восстания; во время царствования Наполеона — дипломат и граф Империи.

Тулон — военно-морская база Франции на Средиземном море; в мае 1793 г. там началось контрреволюционное восстание. В июле роялисты, возглавлявшие его, передали город и порт английским, испанским и пьемонтским войскам. Республиканской армии удалось освободить Тулон только в декабре. При взятии Тулона выдающуюся роль сыграл Наполеон Бонапарт, тогда капитан артиллерии, произведенный за боевые заслуги сразу в бригадные генералы. Это было началом его блестящей карьеры полководца.

… поручил ему тринадцатого вандемьера защищать Конвент… — 12 — 13 вандемьера (3 — 4 октября 1795 г.) в Париже произошел мятеж роялистов, жестоко подавленный Конвентом. Формально главное командование правительственными войсками принадлежало Бар-расу, однако на деле разгромом мятежников руководил Наполеон Бонапарт; эти события описаны Дюма в романе «Белые и синие».

Пишегрю, Шарль (1761 — 1804) — французский генерал, один из талантливейших полководцев Революции; начал службу сержантом; в 1793 — 1795 гг. победоносно командовал несколькими армиями Республики в войне против первой антифранцузской коалиции; в 1795 г. перешел на сторону контрреволюции, за что был сослан в колонии Франции в Южной Америке; в 1804 г. тайно вернулся в Париж, принял участие в контрреволюционном заговоре, был арестован и (по официальной версии) покончил с собой. Пишегрю — герой романа «Белые и синие».

Фабий (Квинт Фабий Максим Веррукос; ум. в 203 г. до н.э.) — римский государственный деятель и полководец, в 217 г. до н.э. диктатор. Во время II Пунической войны Рима с Карфагеном боролся с Ганнибалом, применяя тактику изматывания противника, за что был прозван Кунктатором («Медлителем»).

Ксенофонт (ок. 430 — 355/354 гг. до н.э.) — древнегреческий писатель и историк, родился в Афинах; ученик Сократа; около 401 г. покинул Афины по политическим соображениям; автор многочисленных исторических, политических, философских и мемуарных сочинений.

… В то время как один из них сражался на Адидже и Минчо, другой подвизался на Дунае и на Рейне. — Моро в 1796 и 1797 гг. командовал Рейнско-Мозельской армией Республики, которая без решительных результатов действовала против австрийских войск в Южной Германии в районе верхнего течения рек Рейн и Дунай.

… я возвращаюсь из Италии после крупного поражения. — В 1799 г. Моро, командуя одной из французских армий в Северной Италии, в апреле потерпел поражение от русских и австрийских войск под общим командованием Суворова в битве на реке Адда, а в августе — в сражении при Нови. Французские войска были вынуждены отступить в район Генуи.

Помпеи, Гней, по прозвищу Великий (106 — 48 до н.э.) — древнеримский государственный деятель и полководец, боролся за власть над Римом против Юлия Цезаря, но был разбит и вскоре после этого погиб.

… Будь вы Марием, а не авторам «Мария»… — Марий, Гай (ок. 157 — 86 до н.э.) — древнеримский государственный деятель и полководец, сторонник демократических групп; ожесточенно боролся за власть против представителя аристократической партии Луция Корнелия Суллы (138-78 до н.э.). Бонапарт здесь намекает на трагедию Арно «Марий в Минтурах».

«Монитёр» («Moniteur Universel» — «Всеобщий вестник») — французская ежедневная газета; основана в 1789 г. в Париже как орган либералов; в 1799 — 1869 гг. — официальная правительственная газета; выходила до 1901 г.

… О Росций, Росций! — По-видимому, речь идет о древнеримском комедийном актере Росций Квинте (ок. 130 — ок. 62 до н.э.).

«Ид марта берегись» — слова прорицателя, предвещающие Цезарю гибель, из трагедии Шекспира «Юлий Цезарь». Иды у древних римлян — название 15-го (в марте, мае, июле, октябре) или 13-го дня (в остальных месяцах); были посвящены верховному богу Юпитеру. Гай Юлий Цезарь был убит в мартовские иды 44 г. до н.э.

Арена, Жозеф (1772 — 1801) — офицер-корсиканец; сторонник идей Французской революции; отличился при осаде Тулона; в 1796 г. избран депутатом Законодательного корпуса; после 18 брюмера принял участие в заговоре против первого консула Бонапарта, был арестован и казнен.

Сен-Режан, Пьер Робино, де (1768 — 1801) — вождь вандейцев, известный под прозвищем «шевалье Пьерро», участник роялистских заговоров; казнен по обвинению за участие в заговоре Кадудаля.

Бернадот, Жан Батист Жюль (1764 — 1844) — французский военачальник, маршал Франции; начал службу простым солдатом и выдвинулся во время войны с первой антифранцузской коалицией; участник войн Республики и Империи; посол в Вене в 1798 г.; военный министр в 1799 г.; в 1810 г. был избран наследником шведского престола; в 1813 г. командовал одной из союзных армий в войне шестой коалиции европейских государств против Наполеона; с 1818 г. король Швеции под именем Карла XIV Иоанна (Юхана). Клебер, Жан Батист (1753 — 1800) — один из талантливейших полководцев Республики; по образованию архитектор; в 70-80-х гг. служил в австрийской армии; в 1789 г. вступил в национальную гвардию Эльзаса; с 1793 г. — генерал; участвовал в войне с первой антифранцузской коалицией и в Египетской экспедиции Бонапарта, после которого принял командование ею; убит фанатиком-мусульманином.

Дивизионный генерал — второй генеральский чин во французской армии со времени Революции; соответствует званию генерал-лейтенанта.

… принимал участие в сражениях при Флёрюсе и Юлихе… — В битве близ селения Флёрюс около города Шарлеруа на юго-западе Бельгии 26 июня 1794 г. французские войска нанесли поражение австрийской армии; победа внесла перелом в кампанию 1794 г.: австрийские войска были вынуждены оставить Бельгию и военная угроза Республике была устранена.

Юлих (во французском произношении Жюлье) — крепость на Рейне; в 1794 г. была взята французами.

… добился капитуляции Маастрихта, взял Альтдорф… — Маастрихт — город в Нидерландах; сдался французским войскам в ноябре 1794 г. Бернадот в чине бригадного генерала участвовал в его осаде, но не руководил ею.

Альтдорф — населенный пункт в нижнем течении Рейна в Нидерландах; был взят войсками Бернадота в конце 1794 г.

… прикрывал отступление Журдана… — Журдан, Жан Батист(1762 — 1833) — французский военачальник, маршал Франции (с 1804 г.); участник республиканских и наполеоновских войн; во время переворота 18 брюмера член Совета пятисот, выступил против Бонапарта, но затем перешел на его сторону. В кампанию 1796 г. Журдан, командуя армией Самбры и Мёзы (см. примеч. к с. 47), вторгся в Западную Германию. Однако осенью этого года французские войска после нескольких поражений отступили на свою территорию, преследуемые австрийцами.

Марсо, Франсуа де Гравьер (1769 — 1796) — французский генерал, выслужился из рядовых; сторонник Революции; участник войны с первой коалицией европейских государств; за выдающуюся храбрость был прозван «львом французской армии»; погиб в бою.

Тальяменто — горная река в Северной Италии, впадает в Адриатическое море. Была форсирована французскими войсками по инициативе Бонапарта во время его Итальянской кампании 1796 — 1797 гг. При переправе Тальяменто Бернадот командовал авангардом.

Градиска — австрийская крепость на реке Сава в Словении; была взята французскими войсками при участии Бернадота в марте 1797 г.

Триест — город и порт на Адриатическом море; в конце XVIII в. находился во владениях Австрии; был занят французской армией в 1797 г.; ныне принадлежит Италии.

Лайбах (современная Любляна) — город в Словении; с XIII в. находился под властью Австрии.

Идрия — город в Словении; с начала XVI в. попал под власть Австрии; был занят французами в 1797 г.

… Трехцветный флаг, водруженный над дверью французского посольства, вызвал в Вене волнения. — Будучи послом в Вене, Бернадот, согласно инструкции министра иностранных дел Талейрана, занимал по отношению к Австрии примирительную позицию, что вызвало нападки на него парижских газет, связанных с Бонапартом. Получив за свои действия выговор от Директории, Бернадот демонстративно поднял 13 апреля 1798 г., в годовщину антифранцузской демонстрации в Вене, над входом в посольство национальный флаг с надписью «Свобода, равенство и братство». После этого его особняк подвергся нападению толпы, флаг был сожжен, а жизни посла угрожала опасность. Не добившись удовлетворения от австрийского правительства, Бернадот со всем составом посольства выехал из Вены. Под влиянием Бонапарта французское правительство не поддержало своего посла и замяло скандал.

Дюбуа-Крансе, Эдмон Луи Алексис (1747 — 1814) — военный инженер; депутат Учредительного собрания и Конвента, якобинец; автор проекта реорганизации армии; активный участник переворота 9 термидора; в 1799 г. — военный министр; в дальнейшем политической роли не играл.

Раштатт — город в Южной Германии, место сражения 5 июля 1796 г. между французами под командованием генерала Моро и австрийцами. После ожесточенной схватки Моро сумел занять высоты, где укрепились австрийцы, и вынудил их отступить.

… совсем как у статуи Агриппины в музее Питти. — По-видимому, имеется в виду Агриппина Младшая (16 — 59) — четвертая жена императора Клавдия; была убита по приказанию своего сына императора Нерона, так как он тяготился ее стремлением играть руководящую роль в государстве. Статуя Агриппины находилась также в саду Тюильри.

Музей Питти — одно из крупнейших собраний изобразительного искусства во Флоренции, названное по имени дворца, в котором оно помещается; был открыт в 1828 г.; знаменит своей коллекцией живописи XVI в.

Шерер — см. примеч. к с. 42.

Кларк, Анри Жак Типом (1765 — 1818) — французский военный деятель, маршал Франции (с 1816 г.), по происхождению ирландец; участник войн Республики и Империи; военный министр Наполеона, от которого получил титулы графа и герцога, в 1807 — 1814 гг.

Апология — заступничество, восхваление, предвзятая защита кого-то или чего-то.

Битва при Треббии — трехдневное сражение на реке Треббия в Северной Италии 17 — 19 июня 1799 r. во время войны Франции со второй коалицией европейских государств (1799 — 1801) между русско-австрийскими войсками Суворова и французской армией Мак-дональда, которая была разгромлена.

Макдональд, Жак Этъен Жозеф Александр (1765 — 1840) — французский полководец, по происхождению шотландец; офицер королевской армии, перешедший на сторону Революции; участник революционных и наполеоновских войн; маршал Франции и герцог (с 1809 г.); был известен бескорыстием и прямодушием.

Модена — город в Италии на Паданской равнине.

Беллъгард, Генрих Йозеф, граф (1755 — 1845) — австрийский фельдмаршал, участник войн против Французской революции и Наполеона; в 1799 г., командуя отдельным отрядом в Северной Италии, потерпел поражение от войск Моро при Джулиано в окрестностях города Тортона.

Алессандрия — город в Северной Италии на реке Танаро. Сражение при Нови — см. примеч. к с. 42. Массена — см. примеч. к с. 42.

Лекурб, Клод Жак, граф (1759 — 1815) — французский генерал, участник революционных войн, в том числе боев с войсками Суворова осенью 1799 г. в Швейцарии, когда был взят в плен; специалист по операциям в горах; в 1804 г. был уволен Наполеоном из армии из-за его тесной дружбы с Моро.

Сен-Готард — перевал в Альпах в Швейцарии (2112 м), где 13 сентября 1799 г. произошел бой между русскими войсками Суворова, наступавшими из Италии, и занимавшим перевал отрядом Лекурба. После упорного боя позиции французов были взяты и Лекурб вынужден был отступить.

Битва при Бергене, сражение под Цюрихом, Герман, Корсаков, Хот-це — см. примеч. к с. 42.

Брюн — см. примеч. к с. 26.

Констанцское озеро — так Дюма называет здесь Боденское озеро, которое находится в северной части Швейцарии.

… Молитор наносит поражение австрийским генералам Елачичу и Линкену и отбрасывает их в Гризон. — Молитор Габриель Жан, Жо-зеф, граф (1770-1849) — маршал Франции, начал службу в 1790 г. рядовым; участник революционных и наполеоновских войн; отличился в кампании 1799 г. в Швейцарии; после падения Наполеона служил Бурбонам.

Елачич, де Бужим, Франц, барон (1746 — 1810) — фельдмаршал-лейтенант (т.е. генерал-лейтенант) австрийской армии, командовал бригадой в корпусе Хотце.

Линкен, барон — в 1799 г. фельдмаршал-лейтенант австрийской армии, командовал самостоятельным корпусом. Гризон — кантон на юго-востоке Швейцарии; более известно его немецкое название Граубюнден; итальянское название — Гриджони.

… разбивает в долине Муоты генерала Розенберга. — 1 октября 1799 г. русский отряд генерала Розенберга нанес полное поражение войскам Массена в окрестностях селения Муттен в долине реки Муоты в Швейцарии. Прикрыв этим арьегардным боем прорыв на город Гларус попавших в тяжелое положение главных сил, Розенберг отступил по приказу Суворова и через три дня присоединился к нему. Гларус — центр кантона Гларус на северо-востоке Швейцарии. Розенберг, Андрей Григорьевич (1730 — 1813) — русский генерал, участник войн с Пруссией и Турцией; в 1799 г. с отличием командовал русскими войсками в Италии и Швейцарии под главным начальством Суворова.

… Молитор отбирает у Суворова Гларус… — Гларус был занят русскими войсками после упорного боя 2 октября 1799 г. В ночь на 5 октября Суворов, оставив на великодушие противника больных и раненых, принятых французским командованием на свое попечение, беспрепятственно отступил. Преследование его французами за Гларусом, начатое на следующий день, было остановлено отрядом П.И.Багратиона (1765-1812). 7 октября, преодолев перевал Рин-генкопф (Панике), русские войска вышли из окружения.

Герцог Йоркский — см. примеч. к с. 42.

Газан, де ла Пейриер, Оноре Теофиль Максим, граф — французский генерал; отличался исключительной храбростью.

… Арьегард генерала Кленау вынужден сложить оружие в Виллано-ве… — Вероятно, имеется в виду занятие этого населенного пункта в Северной Италии французами 21 сентября 1799 г. Кленау, Иоганн, граф (1760 — 1822) — австрийский генерал; участник коалиционных войн против Франции во времена Республики и Наполеона.

Бормида — река в западной части Северной Италии.

… После сражений при Стуре и Пиньероло… — 4 ноября 1799 г. французские войска потерпели поражение у города Женола на реке Сту-ра в Северной Италии.

23 сентября французы были разбиты у города Пиньероло, который был снова занят ими 30 октября.

Мондови — город и крепость в Северной Италии. Танаро — река в Северной Италии.

Шампионне, Жан Этьен (1762 — 1800) — французский генерал; принимал участие в революционных войнах; арестован в 1799 г. Директорией, но освобожден; осенью 1799 г. командовал французской армией в Северной Италии.

Мену, Жак Франсуа, барон (1750 — 1810) — королевский офицер, принявший сторону Революции; депутат Учредительного собрания; в 1792 — 1793 гг. руководил преобразованиями во Французской армии, получил чин генерала; в прериале 1795 г. жестоко подавил рабочее восстание в Париже; участник Египетской экспедиции Бонапарта; после его отъезда и убийства Клебера — главнокомандующий французской армией Востока.

… Мы… будем свидетелями потери Египта и капитуляции нашей армии. — После отъезда Бонапарта французская армия продержалась в Египте до марта 1801 г., когда, потерпев несколько поражений, понесенных от англичан, генерал Мену подписал соглашение о капитуляции. В сентябре 1801 г. остатки французских войск покинули Египет.

… Ксенофонт на берегах Тигра находился в еще худшем положении… — В 401 г. до н.э. Ксенофонт (см. примеч. к с. 195) в составе отряда греческих наемников принимал участие в междоусобной войне в Персии; после поражения и пленения начальников отряда был избран греками одним из предводителей и совершил с ними отступление от Вавилона к берегам Черного моря. Эта операция получила известность благодаря книге «Анабасис» (это греческое слово означает — «восхождение», «движение в глубь страны») Ксенофонта, считающейся первым военно-теоретическим трудом в Древней Греции.

Иония — историческая область в западной части Малой Азии.

Алеппо (современный Халеб) — город и порт на побережье Средиземного моря в Сирии.

Константин I (280/288 — 337) — римский император; в 330 г. сделал христианство государственной религией, перенес столицу империи из Рима в Византию (в Константинополь); создал новое государственное устройство.

Мехмед II Фатих («Завоеватель»; 1432-1481) — турецкий султан в 1444 и в 1451 — 1481 гг.; завоевал обширные территории на Балканском полуострове и в Азии; в 1453 г. взял Константинополь и сделал его столицей своего государства; при нем Турция стала крупнейшей военной державой того времени.

… в Древней Греции вы были бы одной из трех граций… — Грации (древнегреческие хариты) — сначала три божества плодородия, затем — богини красоты и радости, олицетворения женской прелести.

Дюмурье, Шарль Франсуа (1739 — 1823) — французский полководец; в молодости вел жизнь, полную авантюр, участвовал во многих войнах; во время Революции перешел на ее сторону, примкнув к жирондистам; в 1792 г. — министр иностранных дел; в 1792 — 1793 гг. во время войны с первой антифранцузской коалицией европейских государств командовал армией: под его руководством французские войска отразили в 1792 г. вторжение неприятеля; в 1793 г. был обвинен в сношениях с непрятелем и бежал за границу; окончил жизнь в эмиграции.

Совет старейшин — название верхней палаты Законодательного корпуса согласно Конституции III года Республики. Состоял из 250 депутатов, выбиравшихся в департаментах из лиц, достигших 40-летнего возраста; распущен 18 брюмера.

… Законодательный корпус переводится в коммуну Сен-Клу… — 18 брюмера Совет старейшин по предложению Корне принял декрет, по которому заседания Совета старейшин и Совета пятисот в связи «с заговором террористов» переносятся из Парижа в Сент-Клу, а подавление заговора поручается генералу Бонапарту. По-видимому, Бонапарт не осмелился ликвидировать законодательную власть в Париже и решил проделать это вдали от населения столицы. Сен-Клу — владение семейства герцогов Орлеанских у западных окраин Парижа: замок-дворец, построенный во второй половине XVII в. (ныне не существует) и окруженный великолепным парком. Здесь и ниже Дюма цитирует воспоминания Бурьенна.

… командующий семнадцатой военной дивизией… — Имеется в виду генерал Мулен (см. примеч. к с. 42). Семнадцатая дивизия здесь не войсковое соединение, а части, расположенные на какой-либо территории, прообраз современного военного округа.

Улица Монблан — одна из аристократических в Париже; находится к северу от Больших бульваров, кольцевой магистрали, проложенной в XVII в. на месте старых городских стен; известна с XVII в.; это название получила в 1793 г. по имени вновь присоединенного к Франции департамента; в 1816 г. ей было возвращено первоначальное название Шоссе д'Антен.

«Aleajacta est» («Жребий брошен») — слова, сказанные Юлием Цезарем в 49 г. до н.э., когда, перейдя пограничную реку Рубикон, он начинал войну с римским сенатом, приказавшим ему распустить своих легионеров. Это выражение вошло в пословицу как обозначение бесповоротно принятого решения.

Сиейес, Дюко — см. примеч. к с. 42.

Барийон (ум. в 1816 г.) — французский врач и мировой судья; депутат Конвента, выступал против якобинцев; член Совета старейшин; после 18 брюмера — член Законодательного корпуса.

Фарг, Анри (ок. 1765 — ок. 1805) — французский политический деятель; член Совета пятисот; после 18 брюмера — сенатор.

Корне, Мэттыо Огюстен, граф (1750 — 1831) — юрист, член Совета старейшин; после 18 брюмера — сенатор; с 1814 г. пэр Франции.

Тюилъри — королевский дворец на правом берегу Сены, примыкавший к дворцу Лувр; был построен в середине XVI в. на месте бывших кирпичных (по другим сведениям — черепичных) заводов (фр. tuilleries), отсюда его название; с конца XVIII в. — резиденция французских монархов, в том числе и Наполеона; в 1793 — 1795 гг. в нем заседал Конвент; в 1871 г. уничтожен пожаром.

Болло, Филипп Альберт — депутат Конвента и член Совета пятисот, голосовал за смертную казнь Людовика XVI; секретарь Барраса; после 18 брюмера — член Законодательного корпуса.

Бёрнонвшь, Пьер Риель, маркиз де (1752 — 1821) — французский военачальник и дипломат; в 1792 г. участвовал в борьбе против иностранного вторжения; в 1793 г. — военный министр; был арестован Дюмурье и выдан австрийцам; после Реставрации — маршал Франции.

Бонапарт, Жозеф (в русской литературе называется Иосифом; 1768-1844) — французский генерал и государственный деятель, старший брат Наполеона; получил от него титулы короля Неаполя (1806 — 1808) и Испании (1808 — 1813); после падения Империи жил в эмиграции; оставил мемуары и обширную переписку, изданные в середине XIX в.

… Ведь вы женаты народных сестрах. — Бернадот в 1798 г. женился на дочери марсельского коммерсанта Эжени Бернандине Дезире

Клари (1777 — 1860), на сестре которой уже был женат Жозеф Бонапарт. На Дезире Клари ранее собирался жениться Наполеон. Вер-надот женился на ней после их разрыва, что, по-видимому, подогревало враждебные чувства будущего шведского короля к семейству Бонапартов.

… Как истый спартанец, вы строго соблюдаете законы… — Город-государство Спарта в Древней Греции отличалось своим военизированным общественным строем. Спартанцы славились дисциплиной и гражданскими добродетелями. В то же время по развитию культуры Спарта стояла в Греции на одном из последних мест.

Малылезон — замок-дворец в 10 км к западу от Парижа, на реке Сена, купленный Жозефиной в 1799 г.; любимая резиденция Наполеона I и Жозефины; ныне находится в черте города.

… это не спартанец, это афинянин! — Для общественной жизни Древних Афин, при очень высоком для своего времени культурном уровне, была характерна борьба партий и политических групп и честолюбивых государственных деятелей. В этой борьбе большое место занимали различного рода интриги, изгнания и даже казни противников тех политиков, которые в данный момент сумели завоевать влияние в народном собрании.

Себастиани де ла Порта, Орас Франсуа Бастьен, граф (1772 — 1851) — маршал Франции и дипломат; участник республиканских и наполеоновских войн; содействовал перевороту 18 брюмера; министр иностранных дел (1830 — 1832).

… Вы знаете… что вы сожгли свои корабли? — То есть сделали решительный шаг, не оставляющий пути назад. О происхождении этого выражения, употребляющегося в связи со многими эпизодами древней и средневековой истории, высказываются различные предположения. Возможно, оно восходит к книге Плутарха «О доблести женской», где рассказывается, что после падения Трои тро-янки остановили бегство своих мужей тем, что сожгли корабли, на которых те хотели спастись (глава «Троянки»). Сходный эпизод содержится также в книге пятой поэмы Вергилия «Энеида» (стихи 604 — 699), в которой описываются странствия троянцев после гибели их города. На острове Сицилия женщины, пожелавшие остаться там, пытаются сжечь троянский флот.

…Ты принимаешь меня за Цезаря?.. — Возможно, здесь намек на эпизод из биографии Цезаря, написанной Плутархом в его «Сравнительных жизнеописаниях»: Цезарь на корабле был застигнут бурей, и кормчий, боясь гибели, приказал повернуть назад. Тогда Цезарь сказал ему: «Вперед, любезный, смелей, не бойся ничего: ты везешь Цезаря и его счастье» («Цезарь», гл. 38).

Облатки — кружочки из клейкой бумаги, теста или клея для запечатывания писем.

… однажды Секст Помпеи угощал обедом Антония и Лепида на своей галере. — Помпеи, Секст (75 — 35 до н.э.) — древнеримский флотоводец, сын Помпея Великого; боролся за власть над Римом против Антония и Октавиана, но потерпел поражение и был убит. Антоний, Марк — см. примеч. к с. 26.

Лепид, Марк Эмилий (ок. 90-12 до н.э.) — древнеримский военачальник, сторонник Юлия Цезаря; после его смерти составил вместе с Антонием и Октавианом так называемый второй триумвират (от лат. vir — «мужчина», «воин») — неофициальный союз трех государственных деятелей (43 — 36 до н.э.) для захвата власти; после установления единоличного правления Октавиана политической роли не играл.

Изложенный ниже эпизод, по-видимому, заимствован Бурьенном из трагедии Шекспира «Антоний и Клеопатра» (II, 7); однако, согласно Шекспиру, на галере был и Антоний, и Лепид, и Октавиан.

Дебель,Ап. Сезар (1767 — 1802) — французский генерал; участник революционных войн; умер во время экспедиции против восставших в Сан-Доминго негров.

Конная артиллерия — вид легкой артиллерии, предназначенной для участия в бою вместе с кавалерийскими частями; прислуга ее орудий передвигалась верхом на лошадях; появилась на рубеже XV — XVI вв. во Франции.

Улица Шерш-Миди — находится на левом, южном берегу Сены довольно далеко от улицы Победы, где разыгрывается настоящая сцена.

Бригадир — здесь: чин младшего унтер-офицера в кавалерии.

… Но от Тюильри два шага до площади Революции! — То есть до гибели: на площади Революции совершались казни. Эта площадь находилась от дворца действительно близко, между ними располагался только дворцовый сад.

Застава Трона — находилась на восточной окраине Парижа по дороге в Сент-Антуанское предместье; современное название этого места — площадь Нации. Летом 1794 г. к заставе Трона была перенесена гильотина и там стали совершаться казни.

Сантер, Антуан Жозеф (1752 — 1809) — деятель Французской революции; владелец пивоварни в Сент-Антуанском предместье Парижа; был близок к жирондистам; в 1792-1793 гг. командующий национальной гвардии; в 1793 г. в чине генерала участвовал в войне в Вандее; после переворота 9 термидора отошел от политической деятельности.

Остров Святой Елены — остров вулканического происхождения в южной части Атлантического океана; открыт в 1501 г. В 1815 — 1821 гг. здесь содержался в плену Наполеон.

… порог дворца династии Валу а… — Валуа — королевская династия во Франции, правившая в 1328 — 1589 гг.

… чьи стены не защитили корону и голову последнего из Бурбонов. — Бурбоны — см. примеч. к с. 48. Здесь имеется в виду Людовик XVI.

… вы были здесь утром десятого августа… — См. примеч. к с. 41.

… После бегства в Варенн и после двадцатого июня трудно было спасти короля! — О бегстве в Варенн см. примеч. к с. 5; о событиях 20 июня — примеч. к с. 132.

13 вандемьера — см. примеч. к с. 194.

Прокурор-синдик — в королевской Франции так назывались государственные чиновники, состоявшие при парламентах и других судах; они ведали канцелярией, исполняли судебно-административ-ные функции, вели судебные дела короны и лиц, связанных с государственной службой. Должности прокуроров жаловались или продавались королем, а также покупались у предшественников. Здесь прокурором-синдиком назван Адольф Тьер (см. примеч. к с. 6), который по образованию был юристом.

Синнамари (или Синамари) — город во Французской Гвиане — колонии в Южной Америке; место ссылки. Большинство сосланных в Синнамари после 18 фрюктидора там и умерло.

18 фрюктидора — см. примеч. с. 133.

Площадь Карусель — располагалась между дворцами Лувр и Тюиль-ри, до 1871 г. с трех сторон была окружена их строениями, являясь своего рода внутренним двором.

Сбиры — название судебных и полицейских стражников в Италии и некоторых других странах; здесь: политические шпионы.

Монк — см. примеч. к с. 76.

Карл II (1630-1685) — король Англии с 1660 г.; сын короля Карла I, казненного в 1649 г. во время Английской революции; до своего возвращения с помощью Монка на престол находился в эмиграции; персонаж романа Дюма «Виконт де Бражелон».

… Посмотрите на основную ветвь Капетингов… — Капетинги — французская королевская династия в 987 — 1328 гг., получившая свою фамилию от слова cappetus («монашеская шапка»), потому что ее основатель Гуго Капет и его отец были настоятелями монастыря святого Мартина Турского. Родоначальником династии считается Роберт Храбрый, граф Анжу, получивший в 861 г. от императора Карла Лысого герцогство Францию.

Гуго Капет (ок. 940-996) — французский король с 987 г.; основатель династии Капетингов.

Филипп II Август — см. примеч. к с. 27. Людовик IX — см. примеч. к с. 9.

Филипп V Длинный (ок. 1293 — 1322) — король Франции с 1316 г.; вступил на престол после принятия собранием представителей сословий королевства салического закона, запрещавшего женщинам наследовать трон Франции; много сделал для упорядочения управления страной; в то же время он жестоко преследовал евреев и прокаженных, обвиняя их в отравлении колодцев.

Карл IV Красивый (1294-1328) — король Франции с 1322 г.

Филипп VI (1293-1350) — король Франции с 1328 г.; основатель династии Валуа.

Франциск I (1494-1547) — король Франции с 1515 г. Карл IX (1550 — 1574) — король Франции с 1560 г. Генрих III — см. примеч. к с. 5.

Генрих IV (1553-1610) — король Франции с 1589 г.; основатель династии Бурбонов.

Людовик XIV — см. примеч. к с. 33. Людовик XV — см. примеч. к с. 123. Людовик XVI — см. примеч. к с. 5.

Стюарты — шотландский дом, из которого произошел ряд шотландских и английских королей; правили в Англии в 1603-1649 и 1660-1714 гг.

Яков II (1633-1701) — король Англии в 1685-1688 гг.; второй сын Карла I; был свергнут с престола в результате так называемой Славной революции — государственного переворота, вызванного его попытками восстановить в стране абсолютистскую власть и католичество. Яков II бежал во Францию, где Людовик XIV поддерживал его попытки вернуть себе трон.

Вильгельм Оранский (1650 — 1702) — статхаудер, или штатгальтер (наместник) Нидерландов (1674 — 1702), муж дочери Якова II Марии, английский король (1689-1702); один из самых упорных противников завоевательной политики Людовика XIV.

… ему наследовал бы его брат Карл Десятый… — См. примеч. к с. 136.

Атилла (ум. в 453 г.) — предводитель союза гуннских племен; совершил в середине V в. опустошительное нашествие на Римскую империю; был прозван Бичом Божьим.

Кателино, Лескюр, Ларошжаклен, д'Эльбе, Боншан, Стофле, Ша-рет — см. примеч. к с. 110.

Отишан, Шарль де Бомон, граф 51(1770 — 1852) — один из вождей вандейского восстания в 1792 — 1799 гг.; отличался от своих сподвижников некоторой гуманностью; затем служил Наполеону и Бурбонам; дважды — в1815г. во время «Ста дней» и в 1830 г. после Июльской революции — пытался поднять восстание в защиту короля.

Сюзаннет, Пьер Констан, граф де (1772 — 1815) — один из руководителей вандейского восстания; получил от Людовика XVIII чин генерала.

Фротте, Луи граф де (1755 — 1800) — французский офицер-пехотинец; роялист; командовал отрядами шуанов в Нормандии; был расстрелян.

Шатийон, Годе, граф — французский роялист; служил в корпусе эмигрантов Конде; был схвачен, но бежал из плена; примкнул к игуанам; возглавил дивизию, затем армию.

Россиньоль, Жан Антуан (1759 — 1802) — французский генерал; до Революции рабочий-ювелир; якобинец; участвовал в подавлении вандейского восстания; был выслан после покушения роялистов на Наполеона, хотя и не принимал участия в этом заговоре. Клебер — см. примеч. к с. 199. Гош — см. примеч. к с. 49.

… Катон показал нам, как избегают прощения Цезаря! — Катон, Марк Порций Младший (ок. 96 — 46 до н.э.) — политический деятель Древнего Рима, активный и наиболее последовательный защитник республиканских порядков; после поражения республиканцев покончил жизнь самоубийством, не желая отдаться на милость Цезаря.

… не потому, что выуподобитесъ Марию, ая— кимвру… — Марий — см. примеч. к с. 196.

Кимвры — германские племена, обитавшие на Ютландском полуострове; в 102 г. до н.э. двинулись на Рим и заняли всю Северную Италию, но в 101 г. были полностью разгромлены при Верцеллах войсками Гая Мария и Лутация Катула; царь кимвров Бойорикс был убит.

Лагерь Обье — база вандейцев в департаменте Дё-Севр на западе Франции. Булонский лес — в XVIII в. лесной массив у западной окраины Парижа; ныне общественный парк в черте города на пути в Версаль.

Венсенский лес — старинное королевское владение у восточной окраины Парижа; во второй половине XIX в. превращен в благоустроенный лесопарк.

Площадь Сен-Сюлъпис — существует с 1757; расположена в предместье на левом берегу Сены перед церковью святого Сюлышция.

Улица Таран — пересекает улицу Дракона; получила свое название от семьи Таранов, владевшей здесь в XIV в. домами и садами.

Улица Дракона — расположена на южном берегу Сены в аристократическом Сен-Жерменском предместье; получила настоящее название в 1808 г.

Казимир — сорт полушерстяной ткани.

… Шляпа была из тех, какие водружает на голову щеголей времен Директории Карл Берне. — Берне, Карл Орас (1758 — 1836) — французский художник, карикатурист и баталист; во времена Директории рисовал карикатуры «невероятных» и «поразительных».

… Входите, метр Каднет! — То есть «мастер Косичка». Морган называет парикмахера по прозвищу, связанному с названием косы на мужской прическе или парике. Мода на такие косы появилась при французском дворе в начале XVII в., а в XVIII в. была популярна в некоторых частях французской армии. Эти косички вновь появились у «золотой молодежи» после переворота 9 термидора. В свою очередь, слово Каднет было образовано от фамилии французского аристократа Кадене, придумавшего эти косички. Метр (мэтр) — учитель, наставник; обращение во Франции к адвокатам, ученым, писателям и вообще выдающимся лицам; иногда, как здесь, употребляется в ироническом смысле.

Адонис — финикийское божество, олицетворение умирающей и воскресающей природы. В древнегреческой мифологии превратился в прекрасного юношу, возлюбленного богини любви и красоты Афродиты.

Полиньяк, Иоланда Мартина де Поластрон, госпожа де (1749 — 1793) — герцогиня, воспитательница детей Марии Антуанетты и ее близкая подруга; имела на королеву большое влияние; в начале Революции эмигрировала и умерла за границей.

Дюбарри — см. примеч. к с. 126.

Помпадур, Жанна Антуанетта Пуассон, маркиза де (1721 — 1764) — фаворитка Людовика XV; оказывала значительное влияние на дела государства.

… Великому, прославленному Леонару, королю цирюльников! — Имеется в виду Леонар Антье (ум. в 1819 г.), личный парикмахер Марии Антуанетты, знаменитый мастер дамских причесок; обычно назывался только по имени; в начале 90-х гг. XVIII в. эмигрировал и до 1814 г. работал в России. Леонар — персонаж романов Дюма «Джу-зеппе Бальзамо» и «Графиня де Шарни»; во втором из них содержится эпизод с бриллиантами, переданными ему королевой перед бегством в Варенн.

… здание власти… державшееся на «пуфах» Регенства… — «Пуф» — вид дамской шапочки, чепчика; надевался на высокую прическу и имел богатые украшения разного рода.

Регенство — эпоха управления Францией в 1715 — 1723 гг. (во время малолетства Людовика XV) старшего принца королевского дома герцога Филиппа Орлеанского. Эти годы ознаменовались некоторым оживлением экономической и общественной жизни, но одновременно крайней распущенностью высшего общества.

… на «крепах» Людовика Пятнадцатого… — «Креп» — фасон маленького приглаженного парика с косичкой, который носил Людовик XV.

… на «башнях» Марии Антуанетты… — Имеются в виду вошедшие в моду в 1778 г. большие и сложные дамские прически с укладкой волос в форме кораблей, пушек и всякого рода зданий, какие только могла вообразить фантазия парикмахера.

… Руссо изрек такую глупость: «Возвращайтесь к природе!» — Руссо, Жан Жак (1712 — 1778) — французский философ, писатель и композитор; сыграл большую роль в идейной подготовке Французской революции. В своих произведениях, осуждая неравенство и современную ему цивилизацию, исходил из идеала якобы некогда существовавшего «естественного» состояния общества свободы и равенства и воспевал патриархальный быт и простую, «естественную» жизнь.

… а гражданин Тальма изобрел прическу «под Тита». — 31 мая 1792 г. Тальма (см. примеч. к с. 192) выступил в роли Тита в пьесе Вольтера «Брут», представление которой было приурочено к тринадцатой годовщине смерти автора. Для этой роли артист сделал себе короткую прическу с ровно подстриженными со всех сторон волосами, в точном соответствии со скульптурным изображением Тита. Это новшество было встречено публикой аплодисментами, и через несколько дней такая прическа «под Тита» (a la Titus) стала модной среди парижской молодежи.

… Марс приревновал бы ее не к Адонису, а к вам! — Марс (древнегреческий Арей) в «Одиссее» Гомера выступает как возлюбленный Венеры-Афродиты.

Фиакр — наемный экипаж; получил свое название от особняка Сен-Фиакр в Париже, где в 1640 г. была открыта первая контора по найму карет.

Улица Гренель — одна из главных в Сен-Жерменском предместье на южном берегу Сены; существует с XIV в.

Улица Варенн — начинается у Паромной улицы и кончается у бульвара Инвалидов.

Мушкетон — ручное огнестрельное оружие облегченного веса.

Коллод'Арбуа, Жан Мари (1749-1796) — по профессии актер; депутат Конвента и член Комитета общественного спасения; один из организаторов переворота 9 термидора.

Каррье, Жан Батист (1756 — 1794) — депутат Конвента, примыкал к крайне левому течению эбертистов; в качестве комиссара Конвента был отправлен в Нант (город в Западной Франции, в провинции Бретань в районе вандейского восстания) для организации борьбы с восставшими;, получил прозвище «потопителя» за жестокие расправы с арестованными противниками Республики; участвовал в термидорианском блоке, однако после переворота был казнен.

Маргарита (Гретхен) — героиня трагедии «Фауст» Гете; молодая девушка, воплощение жертвы общественных предрассудков и церковной морали. Здесь, по-видимому, имеется в виду заключительная сцена второй части трагедии, когда Маргарита появляется в хоре кающихся грешниц.

Арку, Софи (1744 — 1802) — известная оперная певица.

Де Лораге — Бранка, Луи Леон Фелисите де (более известный под именем графа де Лораге) — французский литератор, драматург и философ; автор многочисленных эпиграмм; пэр Франции с 1816 г.

Дюте, Розалия (1752 — 1820) — танцовщица и куртизанка; любовница графе д'Артуа (см. примеч. к с. 136).

Лига мстителей — одно из многочисленных названий Соратников Иегу.

… почти дети, вскормленные, как Ахилл, костным мозгом диких зверей или, как Пирр, медвежатиной… — Ахилл был в раннем детстве отдан на воспитание мудрому кентавру (получеловеку-полуконю) Хирону, который вскормил его мозгом медведей и печенью львов. Пирр — возможно, имеется в виду Пирр (или Неоптолем), сын Ахилла и царевны Деидамии; он воспитывался на острове Скиросе у своего деда царя Ликомеда, затем принял участие в Троянской войне и при взятии города совершил великие подвиги.

… с начинающими разбойниками Шимера… — Имеются в виду «распутные молодые люди», ставшие разбойниками, герои драмы «Разбойники» Шиллера (см. примеч. к с. 55).

… вольных судей святой Феме. — См. примеч. к с. 189.

… как титаны появились из недр хаоса… — Титаны — в древнегреческой мифологии боги старшего поколения, олицетворявшие стихии природы; часто, особенно в более поздних мифах, смешивались с великанами-гигантами.

Хаос — в древнегреческой мифологии зияющее пустое пространство, существовавшее до создания мира; его порождениями были Гея — земля, Тартар — подземное царство, Эрос — любовь, Эреб — вечный мрак и Нюкта — ночь.

Гидра — в древнегреческой мифологии чудовищная многоголовая змея. Буйот — карточная игра.

… Это молодое поколение окрестили «молодежью Фрерона», или «золотой молодежью». — Фрерон, Луи Мари Станислас (1754 — 1802) — депутат Конвента, член Коммуны Парижа; противник монархии; активный участник борьбы с контрреволюционными выступлениями внутри страны и переворота 9 термидора.

… Фрерон, над которым издевался Вольтер… — Имеется в виду Фрерон, Эли Катрин (1718 — 1776) — французский писатель и журналист; в нескольких выпускаемых им периодических изданиях выступал с критикой деятелей Просвещения и Вольтера.

Мироменилъ, Аршан Тома, герцог де (1723 — 1796) — французский государственный деятель, хранитель печатей (министр юстиции) Людовика XVI.

«Литературный год, или Продолжение Писем о некоторых современных сочинениях» («L'Annee litteraire, ou Suite des Lettres sur quelques ecrits de ce temps») — литературно-критический журнал, заполнявшийся преимущественно статьями Фрерона и выпускавшийся им в Париже в 1754 — 1776 гг. В 1776 г. журнал был запрещен правительством, но потом возобновлен и выходил до 1790 г. «Письма о некоторых современных сочинениях» — журнал Фрерона, выходивший в 1752-1754 гг.

«Оратор народа» («L»Orateur du peuple») — революционная газета; издавалась в Париже Фрероном в мае 1790 — сентябре 1792 гг.; по своему направлению была близка к Марату и его газете «Друг народа».

… в Марселе и Тулоне до сих пор еще помнят совершенные им зверства. — Имеется в виду жестокое подавление роялистских восстаний на юге Франции в 1793 г. В этих жестокостях был повинен и Фрерон, бывший комиссаром Конвента в Марселе.

… и помог свергнуть с престола Верховного Существа воссевшего там гиганта… — Имеется в виду свержение власти Робеспьера и его сторонников в результате переворота 9 термидора, в котором принимал участие и Фрерон.

До этого якобинское правительство пыталось с целью укрепления своего идейного влияния на верующих ввести во Франции в 1794 г. новую гражданскую религию — культ Верховного Существа, по сути дела представлявшую собой «очищенное христианство». Основным в служении новой религии объявлялось исполнение обязанностей гражданина. Празднование в честь Верховного Существа должны были отправляться каждый десятый день. Во введении этого культа большую роль играл сам Робеспьер, желавший быть кем-то вроде его первосвященника. Однако искусственно навязываемая религия не имела успеха и после падения якобинской диктатуры исчезла, уступив место католичеству.

… Но Фрерона отвергла Гора и бросила на растерзание тяжелым челюстям Моиза Бейт. — Гора — группировка левых депутатов Конвента, обычно именуемых монтаньярами (от фр. montagne — «гора»). Получила свое название потому, что ее члены занимали места на верхних скамьях зала заседания. В идейно-политическом отношении Гора не представляла собой единого целого: наряду с буржуазными демократами (Дантон, Робеспьер и др.), в нее входили также лидеры Революции, представлявшие интересы бедноты города и деревни (например, Марат). Между отдельными фракциями Горы шла борьба, зачастую имевшая кровавое завершение. К началу 1794 г. среди монтаньяров взяли верх сторонники Робеспьера. В противовес этому часть депутатов Горы приняла участие в перевороте 9 термидора. В исторической и художественной литературе монтаньяры обычно отождествляются с якобинцами. Бейль, Моиз (1760 — 1815) — депутат Конвента, член Комитета общей безопасности; во время Директории был выслан из Парижа; после покушения на Наполеона в декабре 1800 г. изгнан из Франции как якобинец-заговорщик.

Здесь, по-видимому, речь идет об опасном положении, в котором очутился Фрерон весной 1794 г. в связи с падением дантонистов (а он был близок к ним). Отозванный уже в это время с Юга, он был исключен из Якобинского клуба, пользовавшегося тогда преобладающим влиянием среди членов Горы. В то время это автоматически означало зачисление в разряд «подозрительных» и скорый арест по приказу высшего органа политической полиции — Комитета общей безопасности, где заседал и Бейль. Последний был вместе с Фрероном комиссаром Конвента в Марселе и, естественно, мог знать о его злоупотреблениях.

Шар, Анри Максим (ок. 1751/1755-1825/1830) — коммерсант; депутат Конвента и Совета пятисот (от департамента Вар); голосовал за казнь Людовика XVI; один из лидеров жирондистов; вслед за изгнанием его группировки из Конвента скрывался; вернулся к активной политической деятельности после переворота 9 термидора; в дальнейшем сторонник Бурбонов.

… «пляску смерти», которая свирепствовала в начале пятнадцатого столетия… — Род аллегорической народной драмы или процессии, темой которой была бренность земного существования, а главным персонажем — смерть. Эти представления обязательно сопровождались танцами, почему и получили такое название. Были широко распространены в странах Западной Европы, особенно в Германии; начиная с XTV в. «Пляска смерти» — распространенный сюжет средневековой европейской живописи.

Галоп — бальный танец, появившийся в начале XIX в.

Мюзар, Филипп (1789 — 1853) — французский композитор, сочинитель музыки для танцев; долгое время был дирижером бального оркестра в Париже; прославился сочинением галопа очень быстрого темпа.

… восхитительная фурия (как выразился бы Корнель)… — Так в письме Корнелю от января 1643 г. французский писатель, видный теоретик и прозаик классицизма Жан Луи Гез де Бальзак (1597-1654) назвал Эмилию, персонаж трагедии Корнеля «Цинна». Фурии — древнеримское название греческих эриний (или эвменид), богинь мщения, преследовавших человека за совершенные им преступления. В переносном смысле фурия — разъяренная женщина.

Матевон (фр. mathevon, или metavon) — так в провинциях юга и запада Франции с 1795 г. называли горячих сторонников Революции, погибших от рук приверженцев старого порядка.

… был пущен в ход самим Вестрисом. — Имеется в виду один из двух известных танцоров парижской оперы: Гаэтан Вестрис (1729 — 1808) или его сын Опост (1760-1842).

… мой брат был схвачен и расстрелян синими в окрестностях Брессю-ира. — Синие — сторонники Республики и Революции, которая с самого начала признала своими цвета Парижа — синий и красный. Синим был мундир солдат республиканской армии. Брессюир — город в Западной Франции, в департаменте Дё-Севр.

… карта работы Кассини… — Кассини, Жак Доменик (1748 — 1845) — член Академии; происходил из семьи французских астрономов и топографов, с XVIII в. составлявших карты Франции; закончил карту Франции, начатую его отцом Сезаром Франсуа Кассини; принимал участие в разделении страны на департаменты.

Ахилл и Парис… — см. примеч. к с. 9.

Дамон и Пифий — философы-пифагорейцы; прославились своей дружбой и верностью.

Эвриал и Hue — персонажи «Энеиды» Вергилия, верные друзья; в пятой книге поэмы (стихи 317 — 344) Нис жертвует собой ради спасения Эвриала.

Орест — герой древнегреческой мифологии и античных трагедий, сын Агамемнона, предводителя греческого войска, осаждавшего Трою.

Пилад — верный друг Ореста и сотоварищ в его приключениях. Отношения Ореста и Пилада стали одним из примеров мужской дружбы.

… подобно молодым спартанским войнам священного отряда… — Имеется в виду так называемый священный лох — отряд отборных молодых воинов, предназначавшийся для главного удара в бою.

… по сравнению с вами Ганнибал в Капуе пребывал на терниях! — См. примеч. к с. 57.

Площадь Терро — главная площадь в Лионе.

Гарпократ — одно из имен древнеегипетского бога Гора, изображавшегося младенцем с пальцем у рта. Греки и римляне истолковали это как эмблему, и Гарпократ стал у них богом молчания.

Эвменида — то же, что фурии (см. примеч. к с. 256). Каватина — небольшая оперная ария. Лекурб — см. примеч. к с. 204.

… речь идет попросту об остатках сокровищ бернских медведей… — То есть банкиров из швейцарского города Берн, на гербе которого изображен медведь.

Жекс — город в департаменте Эн; находится недалеко от Женевы. Шалон-сюр-Сон — город в департаменте Сона-и-Луара; расположен в 120 км к северо-западу от Жекса.

Осер — главный город департамента Йонна; расположен на полпути от Шалон-сюр-Сон к Парижу.

Декада — десятидневный период времени; в календаре Великой французской революции неделя была заменена декадой.

… Республики, тройственной и делимой. — Насмешка над словами статьи 1 Конституции VIII года, в которой Французская республика названа «единой и неделимой» («une et indivisible»).

Дижон — главный город департамента Кот д'Ор в Восточной Франции.

Труа — главный город департамента Об; расположен к северо-западу от Дижона.

Бар-сюр-Сен, Шатийон-сюр-Сен — городки на Сене; расположены между Дижоном и Труа.

Эстафета (фр. estafette от ит. staffa — «стремя») — срочное сообщение, передаваемое сменяющими друг друга гонцами, преимущественно конными.

… аплодировавшие мадемуазель Клотильде… — Клотильда Августина Мальфрере (1776 — 1826), более известная под именем мадемуазель Клотильды, балерина парижской Оперы, дебютировала в 1793 г.; славилась своей танцевальной техникой.

Шаурс — населенный пункт в департаменте Об, к югу от Труа. Департаментская дорога — шоссе местного значения, сооружаемое и содержащееся за счет средств департамента.

Сане — город на реке Йонна, в департаменте Йонна к юго-западу от Труа. Куломье — город департамента Сена-и-Луара, недалеко от Парижа, в восточном направлении; расположен к северо-западу от Труа.

Птито, Жан (1607 — 1691) — знаменитый художник, миниатюрист и эмальер; рисовал на эмалях портреты Людовика XTV; делал репродукции с картин других художников; в числе его заказчиков была жена Людовика XIV Мария Тереза (1638-1683). Птито умер за много лет до рождения Марии Антуанетты.

Ланьи — город департамента Сена-и-Луара; находится между Парижем и Куломье.

Застава Фонтенбло — находилась в юго-восточной части Парижа.

… Август … издал законы против холостяков… — В 18 г. до н.э. по инициативе императора Августа в Риме был принят ряд законов, имеющих целью укрепить семью и увеличить численность римских граждан. В частности, под страхом наказания представителям высших сословий предписывалось обязательное вступление в брак. Были приняты также меры против попыток обойти эти постановления. Специальным законом вводилась суровая кара за разврат и нарушение супружеской верности.

Пьемонт (более правильное название — Сардинское королевство) — государство в Северной Италии (1720 — 1861); участвовало в войнах против революционной Франции.

Мелас, Михаэль Фридрих Бенедикт, барон (1729 — 1806) — австрийский фельдмаршал, участник войн первой и второй антифранцузских коалиций, в 1799 — 1800 гг. главнокомандующий австрийскими войсками в войне против Франции в Северной Италии.

Большой Сен-Бернар — перевал в Альпах, через который проходит известный с древности стратегический и торговый путь из Швейцарии в Северную Италию; высота 2473 м. Этой дорогой воспользовалась в 1800 г. армия Бонапарта.

… аббат Бернье сделал мне важные предложения. — Бернье, Этьен (1762-1806) — французский священник; участвовал в вандейском восстании, затем перешел на службу к Наполеону; вел переговоры о заключении соглашения с папским престолом; с 1802 г. — епископ Орлеана.

… нарушил присягу… — то есть отказался от своей присяги Конституции 1791 года. Эту присягу, означавшую признание установленного Революцией гражданского устройства духовенства, должны были приносить все церковники. Неприсягнувшие священники лишались права служить и подвергались гонениям.

Стофле — см. примеч. к с. 110.

Кольбер де Молеврье, Эдуард Викторьен Шарль Рене, граф де (1754 — 1834) — французский офицер и дипломат, роялист; в 1815 г. поставил в своем замке памятник Стофле.

Д'Отишан — см. примеч. к с. 244.

… Вот тебе письмо к генералу Эдувилю. — Речь идет о письме от 22.01.1800, где Бонапарт пишет, что «с живым интересом прочитал письмо Бернье». Эдувиль — см. примеч. к с. 194.

Посольская гостиница (точнее: «Гостиница послов Голландии» — Hotel des Ambassadeurs de Hollande) — очень старое здание в Париже на улице Вьей-дю-Тампль. Хотя голландское посольство никогда не помещалось в этом доме, он, по предположениям некоторых исследователей, получил такое название потому, что как-то связан с историей протестантизма во Франции, а Голландия в XVI-XVII вв. была оплотом этого вероучения в Европе.

Ротонда — отделение, образующее заднюю часть дилижанса.

… возразил земляк Жан Жака… — то есть швейцарец (Жан Жак Руссо родился в Швейцарии, в Женеве).

Империал — места на крыше дорожных экипажей.

Мелиссовая вода — настойка из мелиссы, травянистого растения, содержащего эфирное масло с запахом лимона.

Малый Люксембургский дворец — был построен по приказу кардинала Ришелье в первой половине XVII в.; расположен на улице Вожирар. До 1812-1813 гг. был соединен с главным дворцовым зданием. После смерти Ришелье перешел к семейству Конде и именовался также Малым Бурбонским дворцом. После 18 брюмера в нем поселился Наполеон Бонапарт с женой, приемными детьми и адъютантами. Консулы Сиейес и Дюко поместились в Большом Люксембургском дворце. 19 февраля 1800 г. Бонапарт переехал в Тюильри.

… не будь он занят с министром полиции… — то есть с Фуше (см. примеч. к с, 62).

Шампань — историческая область на северо-востоке Франции; главный город — Реймс.

Корнелия (II в. до н.э.) — римская матрона из знатного римского рода Корнелиев; отличалась умом и образованностью; мать политических деятелей-реформаторов Тиберия и Гая Гракхов; после смерти мужа всецело посвятила себя воспитанию детей. Римская литература создала вокруг нее ореол образцовой римлянки.

Французский пританей — военная школа для мальчиков, готовившая их к поступлению в офицерское училище; была открыта в Париже в 1795 г. в здании старинного коллежа Людовика Великого. Пританеем (prytanee) во Франции в период Первой республики (1792 — 1804) именовались училища для детей лиц, оказавших услуги государству. Слово заимствовано от названия общественных зданий в городах Древней Греции, в которых хранился священный огонь.

Мюзийак — селение в департаменте Морбиан, к юго-востоку от города Ван. Вилен — река в департаменте Морбиан; впадает в залив на атлантическом побережье Франции.

Шуанство — контрреволюционное крестьянское движение в Северо-Западной Франции в 1793 — 1803 гг. Участники его (шуаны) получили название по прозвищу своего руководителя Жана Котро (убит в 1794 г.) — Сова (по-французски «Chathuant», произносится «шуан») и по принятому ими условному сигналу — крику совы. Шуаны составляли один из крупных отрядов вандейских мятежников.

Ларуери, Арман Туфен (ум. в 1793 г.) — бретонский дворянин и офицер королевской гвардии, участник Войны за независимость северо-американских колоний Англии и движения шуанов.

Буа-Арди, Шарль де (1762 — 1795) — французский морской офицер; с 1789 г. в отставке; один из вождей шуанов.

Бурмон, Луи Огюст Виктор де, граф де Тень (1773 — 1846) — офицер королевской гвардии; во время Революции эмигрант, сражался в корпусе принца Конде; с 1794 г. — активный участник восстания в Вандее; в 1800 г. получил амнистию; из-за подозрений в участии в заговоре против Бонапарта бежал за границу; в 1810 г. вернулся и вступил в армию; в 1815 г. накануне сражения при Ватерлоо бросил корпус, которым он командовал, и бежал к Бурбонам; в 1823 — 1830 гг. — военный министр; в 1830 г. начал завоевание Алжира и получил чин маршала.

… Это все те же Aulerci Cenomani, что и во времена Цезаря… — Авлерки-ценоманы — галльская народность, ветвь племени авлер-ков, обитавшего в Северо-Западной Франции. Ценоманы жили в исторической провинции Мен к северу от реки Луары, то есть в районе вандейского восстания.

Марциал Марк Валерий (ок. 40 — ок. 104) — древнеримский поэт; уроженец Испании; классик эпиграммы; в своих стихах беспощадно клеймил человеческие слабости, падение нравов знати Римской империи.

Нижняя Луара — департамент в Западной Франции на побережье Бискайского залива; 6 настоящее время входит в департамент Луара.

Ла-Рош-Бернар, Кестамбер, Билье — населенные пункты в департаменте Морбиан, вблизи Вана, расположенные соответственно в восточном, северо-восточном и юго-восточном направлении от этого города.

Галаь, Франц Йозеф (1758-1828) — австрийский врач, исследователь анатомии мозга, пытался определить психические функции отдельных его частей; основоположник френологии — учения о связи формы и выпуклостей черепа с наклонностями человека.

Бомануар, Робер де (XIV в.) — знаменитый бретонский рыцарь.

… такое же прозвище дали великому коннетаблю, которого бретонки выкупили из плена. — Имеется в виду французский полководец Дю-геклен, Бертран (1320 — 1380); дважды (в 1364 и в 1367 гг.) попадал в плен и был выкуплен; с 1370 г. коннетабль Франции; герой романа «Бастард де Молеон».

Коннетабль — одна из высших должностей при французском дворе в средние века — главнокомандующий армией; упразднена в начале XVII в.

Сражение при Савене — произошло в декабре 1793 г., когда войска под командованием генералов Клебера и Моро разгромили армию вандейцев; часть из них нашла спасение в лесах, часть утонула в Луаре, остальное войско рассеялось. Савене — селение в департаменте Атлантическая Луара, к северо-западу от Нанта.

Гатри, Жак Морис (1740 — 1802) — французский генерал, участник революционных войн и подавления восстания в Вандее.

Митава (современное название Елгава) — город в Латвии; основан в 1226 г.; с 1561 г. резиденция Курляндских герцогов; в 1795 г. вошел в состав России. В Митаве в конце XVIII — начале XIX вв. находилась резиденция Людовика XVIII.

Пуансе — населенный пункт в департаменте Мен-и-Луара, к северо-востоку от Мюзийака.

… Генерал Брюн, победитель в битвах при Алкмаре и Кастрикуме, спаситель Голландии… — Имеется в виду отражение французскими войсками под командованием Брюна (см. примеч. к с. 26) англорусского вторжения в Голландию. Сражение 25 сентября 1799 г. у селения Кастрикум недалеко от берега Северного моря имело нерешительный результат из-за пассивности английского командования. Последовавшее затем сражение при Алкмаре 2 октября было для французов неудачно. Однако в конце концов Брюну удалось разбить союзников и принудить их 18 октября капитулировать. Соглашение об этом было заключено в Алкмаре.

Мильер, Франсуа Тома (ум. в 1803 г.) — земледелец; член Парижской коммуны; был фанатично предан Революции, комиссар; участник подавления Вандейского восстания.

Гран-Шан — селение в Морбиане, вблизи Вана, в северо-западном направлении от него.

Одрен, Иве Мари (1741-1800) — священник, депутат Законодательного собрания и Конвента, голосовал за смертную казнь короля.

Сидр — некрепкое яблочное вино.

Фрикасе — мелко нарезанное вареное или жареное мясо с приправой.

Домре — селение в департаменте Мен-и-Луара, к северу от города Анже.

… воды Нила принесли колыбель Моисея к ногам дочери фараона… — Имеется в виду библейский эпизод. Фараон, испугавшись многочисленности евреев в Египте, приказал бросать всякого их новорожденного мальчика в реку. Мать будущего вождя и законодателя народа израильского Моисея скрывала младенца три месяца, но затем опустила его в Нил в корзине, которую увидела среди тростника дочь фараона, пришедшая купаться. Она велела подобрать мальчика и отдать его кормилице (Исход, 2:2 — 9).

… среди дольменов Карнака. — Дольмены (менгиры) — погребальные сооружения древности, состоящие из огромных камней, покрытых каменной плитой. Дольмены встречаются в приморских областях Европы, Северной Африки и Азии, в частности большое скопление дольменов находится у селения Карнак в Морбиане, к западу от Вана.

Ланды — низменные песчаные полосы с дюнами по берегам Бискайского залива во Франции.

Пеоль, Нуайаль, Те, Ла-Трините — ближайшие к Вану селения. Плоэрмель — городок в Морбиане в 40 км к северо-востоку от Вана.

… Я же сказал, что умываю руки. — То есть устранился от чего-либо, снял с себя ответственность. Выражение происходит от евангельской легенды о казни Христа. По преданию, римский правитель Иудеи Пилат, вынужденный согласиться на распятие Иисуса, умыл, в соответствии с древнееврейским ритуалом, перед толпой руки и сказал: «Невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы» (Матфей, 27:24).

… кровь Иисуса Христа так и не была смыта с его рук. — Согласно позднейшим христианским преданиям, Пилат покончил жизнь самоубийством от угрызений совести.

Бараева — разбойник, осужденный на казнь вместе с Христом, но помилованный по требованию иерусалимской черни.

Иуда Маккавей — см. примеч. к с. 110.

Иегова (Ягве) — верховное божество иудейской религии.

Озирис — в древнеегипетской религии бог солнца, света, тепла, воды и растительности, умирающий и воскресающий; считался также царем загробного мира.

Юпитер — см. примеч. к с. 56.

Неофит — новый приверженец какой-либо религии или учения.

Титаны — см. примеч. к с. 254.

… потомки тех тридцати бретонцев, которые сражались с тридцатью англичанами между Плоэрмелем и Жосленом… — Речь идет о схватке между англичанами и французами у селения Плоэрмель в 1351 г., в которой с каждой стороны участвовало по тридцать человек.

Каре (фр. сагге — «квадрат») — тактическое построение пехоты в виде квадрата или прямоугольника, каждую сторону которого составлял строй, развернутый во внешнюю сторону; применялось до середины XIX в.

Пор-Луи — порт на атлантическом побережье Франции, в Морбиа-не, к северо-западу от Вана.

Мирабо — здесь, видимо, это имя видного деятеля Французской революции, одного из вождей Учредительного собрания графа Оноре Габриеля Рикети де Мирабо (1749-1791).

Улица Ришелье — назавана в честь знаменитого государственного деятеля кардинала Ришелье (1585 — 1642); находится у дворца Пале-Рояль.

Улица Сен-Жак — одна из старейших в левобережной части Парижа; ведет в южном направлении от острова Сите на Сене; на ней расположены главные здания Парижского университета.

Сорбонна — распространенное с XVII в. неофициальное название Парижского университета.

… Нападение на дилижанс было его Илиадой. — То есть повествованием о героических ратных подвигах (как в «Илиаде» Гомера).

… С того дня, когда мы впервые взяли в руки перо… — Первые литературные опыты Дюма — стихи и драмы — относятся к 1820 — 1821 гг.; первая публикация его поэзии состоялась в январе 1823 г.; драматургическую деятельность он начал в 1825 г. одноактным водевилем «Охота и любовь», поставленным в театре Амбипо-Комик 22 сентября того же года; в 1827 г. было опубликовано несколько его поэтических произведений.

«Графиня Солсбери» — роман Дюма, опубликованный в 1836 г.; повествует о событиях XTV в., о первом периоде Столетней войны между Англией и Францией.

«Граф де Монте-Кристо» — один из самых знаменитых романов Дюма: опубликован в 1844 — 1846 гг.; действие романа разворачивается в 1814-1838 гг.

… в правление Бурбонов старшей и младшей ветви… — Младшая ветвь династии Бурбонов, Орлеанский дом, занимала в лице короля Луи Филиппа французский престол в 1830 — 1848 гг.

… при республике и при нынешнем режиме… — Имеется в виду Вторая республика (1848 — 1852), учрежденная после революции 1848 г., и Вторая империя (1852-1870), провозглашенная племянником Наполеона Луи Бонапартом (1808-1873), правившим под именем Наполеона III.

Маркиз Поза — герой трагедии Ф.Шиллера «Дон Карлос» (1787 г.); образ благородного и свободомыслящего придворного, пытавшегося оказать влияние на короля-деспота.

Энциклопедисты — коллектив авторов-просветителей, сложившийся вокруг издававшейся в 1751-1780 гг. во Франции «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел». Вдохновителями и редакторами «Энциклопедии» были философ-материалист, писатель и теоретик искусства Дени Дидро (1713-1784) и философ, математик и физик Жан Лерон д'Аламбер (1717 — 1783).

Энциклопедистов, среди которых были наиболее передовые ученые и писатели Франции XVIII в., несмотря на известную разницу во взглядах, объединяло неприятие феодального общества и церковного мировоззрения. «Энциклопедия» сыграла выдающуюся роль в идейной подготовке Великой Французской революции.

Филипп II (1527-1598) — испанский король с 1556 г.; возглавлял католическую реакцию в Европе, вел жесточайшую и кровавую борьбу против протестантов. При его дворе развертывается действие трагедии «Дон Карлос».

«Глас народа — глас Божий» — Дюма здесь передает по-французски крылатое латинское изречение «Vox popoli, vox deiu», которое восходит к поэме «Труды и дни» древнегреческого поэта Гесиода (конец VIII или начало VII вв. до н.э.).

… кто повторяет слова Вольтера: «Для лакея не существует героя». — Возникновение этого выражения в истории французской литературы связывается с французским литературным салоном г-жи Кортюэль (1805 — 1894), славившейся своим остроумием; однако эта мысль восходит к глубокой древности.

Карл Великий (ок. 742 — 814) — франкский король из династии Каролингов (768-800), император (800-814).

Генрих IV — см. примеч. к с. 243.

… который из двух монархов получил наиболее справедливую оценку? — В западно-европейской историографии, начиная с первых его биографов-современников, историческая роль Карла Великого и могущество его государства сильно преувеличивались. Создалась целая легенда, рисовавшая императора как повелителя Запада и Востока, гениального администратора, как образец государя и политического деятеля. Жестокий завоеватель представал как идеальный человек, покровитель наук и искусства, благостный и мудрый правитель, защитник простого народа и ревнитель народного просвещения.

Справедливо оценив историографическую фальсификацию образа Карла Великого, Дюма однако некритически воспринимает бытующую во Франции'легенду о добром короле Генрихе, благодушном гуляке, который был близок к народу, любил и защищал его. Это представление, по-видимому, не без участия официальных историков и пропагандистов возникло на основании личной храбрости и элементов патриархального демократизма в поведении короля, терпимо относившегося к протестантам, восстановившего единство государства, стремившегося преодолеть его разорение после религиозных войн и междоусобий XVI в. Вместе с тем в его царствование положение народных масс все же оставалось очень тяжелым, их выступления сурово подавлялись, были заложены основы жесткого королевского абсолютизма. Популярность Генриха FV при его жизни была несравненно меньшей, чем в последующее время.

Апелляционный суд — суд высокой инстанции, пересматривающий по обжалованию (апелляции) какой-либо из сторон решение нижестоящего суда.

Гортензия — дочь Жозефины и падчерица Наполеона Гортензия (Органе) де Богарне (1783-1837); с 1802 г. жена его брата Луи; королева Голландии (1806-1810); мать императора Наполеона III; поэтесса и музыкантша; после падения Империи была изгнана из Франции.

Эжен — см. примеч. к с 90.

Реньо де Сен-Жан д'Анжели — см. примеч. к с. 192. Буле, дела Мё'рт, Антуан Клод Жозеф, граф (1761-1840) — французский политический деятель; член Совета пятисот; один из главных редакторов Гражданского кодекса Наполеона.

Монж, Бертоле — см. примеч. к с. 192.

Лаплас, Пьер Симон (1749 — 1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.

Арно — см. примеч. к с. 192. Камбасерес — см. примеч. к с. 193.

… первый консул отправлялся в Совет. — По-видимому, здесь речь идет о встрече с другими консулами или с правительством.

Гро, Антуан Жан (1771-1835) — французский художник, баталист и портретист; в своих картинах от прославления героики Революции перешел к возвеличиванию Наполеона, став его официальным живописцем.

Давид, Жак Луи (1748 — 1825) — знаменитый французский художник; в годы Революции депутат Конвента, близкий к Робеспьеру; создал ряд картин большого общественного звучания; инициатор создания Музея Лувра; в годы Империи — придворный живописец Наполеона.

Прюдон, Пьер (1758-1823) — французский художник; портретист и автор картин на исторические и мифологические сюжеты.

Жироде-Триозон (Жироде де Куси Триозон), Анн Луи (1767-1824) — французский художник и писатель, ученик ЖЛ.Давида; автор картин на мифологические и исторические темы, иллюстратор.

Бозио, Франсуа Жозеф (ок. 1769 — 1845) — французский скульптор, автор бюстов официальных лиц при Империи и Реставрации.

Бордоское вино (или бордо) — общее название группы вин, производимых на юге Франции в окрестностях города Бордо, большей частью красных, и отличающихся высокими качествами. Бургундское вино — общее название группы красных и белых вин, в том числе высококлассных сортов, производимых в исторической провинции Бургундия.

Фридрих II Великий (1712 — 1786) — прусский король с 1740 г.; проводил агрессивную внешнюю политику; способный полководец, внес заметный вклад в развитие военного искусства.

Вавилон, Александрия — см. примеч. к с. 56.

Семирамида (Шаммурамат) — царица рабовладельческого государства Ассирия в конце IX в. до н.э.

Александр Македонский — см. примеч. на с. 56.

… после победы при Иссе и Арбеле. — В сражении при городе Исс в Малой Азии осенью 333 г. до н.э. Александр Македонский нанес поражение войскам персидского царя Дария III. Следствием этой победы было завоевание македонской армией западной части Персидского государства.

В сражении у города Арбела в Месопотамии (точнее — у селения Гавгамелы неподалеку) Александр Македонский в октябре 331 г. до н.э. уничтожил армию Дария. Эта победа положила конец персидской монархии.

Дюрок, Мишель (1772-1813) — французский генерал и дипломат; участник республиканских и наполеоновских войн; маршал императорского двора; пользовался всеобщим уважением и полным доверием Наполеона, от которого получил титул герцога; был смертельно ранен в бою.

… «… иначе не станешь ни полководцем, ни правителем!» — Дюма цитирует отрывок из «Мемуаров г-на де Бурьенна» (том 3, ее. 217-218).

Жомини, Анри, барон (1779-1869) — военный писатель, автор ряда работ по стратегии и военной истории; по происхождению швейцарец; в 1804 — 1813 гг. служил во французской армии преимущественно на штабных должностях и участвовал в войнах Наполеона; с 1813 г. фактически перешел на русскую службу, что Наполеон счел изменой; основатель Академии Генерального штаба в Петербурге (1820 г.). Говоря о сцене, которую устроил Наполеон, Дюма, по-видимому, имеет в виду угрозу императора, переданную через военного министра в 1808 или 1809 гг., когда стало известно о намерении Жомини перейти на русскую службу. Ему было предложено или получить генеральский чин и остаться во французской армии, или подвергнуться тюремному заключению. Жомини выбрал первое.

Герцог Бемюнский — Виктор, Клод Перрэн (1764 — 1841), французский военачальник, маршал Франции (с 1807 г.); начал службу рядовым в артиллерии; участник войн Республики и Наполеона, от которого получил титул герцога; в 1814 г. перешел на службу к Бурбонам, военный министр в 1821 — 1823 гг.; угрожал АДюма процессом по обвинению в клевете; оставил мемуары.

Реставрация — период восстановления во Франции монархии Бурбонов после Наполеона I в 1814-1815 и 1815-1830 гг.

… напоминают мне о юных годах, которые я провел в Бриене… — См. примеч. к с. 82.

Арена — см. примеч. к с. 199.

Адская машина — взрывчатый снаряд с часовым механизмом, дающим возможность приурочить взрыв к определенному времени. 24 декабря 1800 г. карета Бонапарта проехала на улице Сен-Никез всего за несколько секунд до взрыва «адской машины», подготовленного роялистами.

Шеврез, герцогиня де (1785 — 1813) — придворная дама императрицы Жозефины; была выслана по повелению Наполеона из Парижа; умерла в Лионе.

Мессидор (месяц жатвы) — десятый месяц революционного календаря, соответствовал 19-20 июня — 18 — 19 июля.

Максима — краткое изречение нравственного, этического характера.

Тимон — см. примеч. к с. 136.

Мальпост — почтовая карета, перевозившая пассажиров и почту.

Мексимьё, Монлюэль, Белиньё, Нантюа, Сент-Этьен — населенные пункты в департаменте Эн.

… Это из-за «the», генерал… — В английском языке при помощи определенного артикля «the» выделяют конкретный предмет, лицо или явление из группы однородных вещей; это слово имеет несколько вариантов произношения, которое обычно иностранцами усваивается с большим трудом.

Гранвилл, Уильям, барон (1759 — 1834) — английский государственный деятель; принадлежал к партии вигов, предшественников либеральной партии; министр иностранных дел (1791 — 1801), премьер-министр (1806 — 1807).

… И начал диктовать… — Цитируемое ниже письмо Бонапарта королю Георгу III от 25 декабря 1799 г. в воспоминаниях Бурьенна датировано 26 декабря и опубликовано с сопроводительными письмами Талейрана и ответом Гранвилла.

… вторично попытаться содействовать всеобщему умиротворению. — Вскоре после государственного переворота 18 брюмера Бонапарт обратился к монархам Англии, Австрии и России с предложением возможно скорее прекратить военные действия, разумеется, на условиях сохранения за Францией всех ее завоеваний, то есть «собственных границ» — Бельгии, Голландии и левого берега Рейна. Под первой попыткой умиротворения, возможно, имеется в виду Кампоформийский мирный договор 1797 г. (см. примеч. к с. 88).

Перекресток Бюси — площадь на левом берегу Сены неподалеку от реки, на пересечении нескольких улиц этого района.

Улица Мазарини — одна из улиц, выходящих на перекресток Бюси.

Георг III (1738 — 1820) — английский король и курфюрст (государь, имеющий право участвовать в выборах императора) германского государства Ганновер в 1760 — 1820 гг.; стремился к личному правлению страной; периодически страдал помешательством и в 1811 г. окончательно сошел с ума; в годы его царствования Англия была ведущим участником европейских коалиций против революционной, а потом наполеоновской Франции.

… достаньте последнее послание русского императора. — Имеется в виду Павел I (1754-1801), российский император с 1796 г., сын Екатерины II; по-видимому страдал психической неуравновешенностью. В 1798 — 1799 гг. принял участие во второй антифранцузской коалиции, но в 1800 г. заключил союз с Бонапартом; был убит офицерами-заговорщиками, так как его внутренняя политика, самодурство, насаждение в армии прусских порядков и внешнеполитический курс (примирение с Францией и конфронтация с Англией) вызвали недовольство российского дворянства.

… имею честь считать себя рыцарем. — В 1797 г. Павел I учредил в России несколько командорств Мальтийского ордена, а в 1798 г. после изгнания ордена французами с острова Мальта был избран великим магистром.

Уитворт, Чарлз, барон (1752-1825) — английский дипломат; посол в Петербурге (1789-1800) и Париже (с 1802 г.); один из организаторов убийства Павла I.

… Я начинаю с ближайшего соседа, короля Дании… — Имеется в виду Кристиан VII (1749-1808), король Дании и Норвегии с 1766 г.

«Придворные ведомости» — по-видимому, речь идет о газете «Санкт-Петербургские ведомости», издававшейся в 1728 — 1914 гг., или об ежедневной «Sankt-Peterburger Zeitung» («Санкт-Петербургская газета»), выходившей на немецком языке в 1727 — 1914 гг.

… Генрих Шестой Ланкастер унаследовал от помешанного корону Людовика Святого, и на британском гербе до сих пор красуются французские лилии… — Генрих VI (1421 — 1471) — английский король (из династии Ланкастеров, принцев английского королевского дома) в 1422-1461 и в 1470-1471 гг.; в 1461 г. был свергнут с престола в результате феодальных междоусобий, в 1470 г. восстановлен на троне, в 1471 г. убит. Генрих VI считался французским королем согласно договору между его отцом (королем Англии в 1413 — 1422 гг. Генрихом V) и фактической правительницей Франции Изабеллой Баварской (1371 — 1435). По этому договору, заключенному в Труа в 1420 г. после больших побед англичан в тот период Столетней войны, потомство французского короля Карла VI (правил в 1380 — 1422), страдавшего умопомешательством, объявлялось незаконнорожденным и отстранялось от престола, а его наследником становился Генрих V. Хотя еще при жизни его сына Столетняя война окончилась поражением Англии и вытеснением ее с континента, английские короли в течение нескольких столетий сохраняли номинальный титул королей Франции.

… морской бой при Абукире… — См. примеч. к с. 61.

Колъридж, Сэмюэль Тейлор (1772 — 1834) — английский поэт, лирик так называемой «Озерной школы», автор популярной поэмы «Старый моряк».

… и ограждает его неприступной стеной… — Речь идет о строках из стихотворения Кольриджа «Ода уходящему году» (VII, 128 — 129): «И Океан под дикий вой // Хранит, как сына, Остров свой!» (Перевод М. Лозинского.)

Екатерина II Алексеевна (1729 — 1796) — российская императрица с 1762 г.; проводила политику завоеваний, подавляла свободомыслие; поддерживала первую антифранцузскую коалицию европейских государств.

Астрабад (Астеробад) — город в Иране в провинции того же названия близ Каспийского моря; вел торговлю с Россией.

Пратизбянская — имеется в виду казачья станица Пятиизбянская, располагавшаяся ниже города Калач в среднем течении Дона, в том районе, где эта река ближе всего подходит к Волге.

Корнуоллис, Чарлз, маркиз (1738 — 1805) — английский политический деятель; генерал-губернатор Индии; проводил там политику завоеваний (1786-1793,1805); вице-король Ирландии (1798-1801); подавил ирландское освободительное восстание 1798 г.

Tиппу Сахиб (или Типу-султан; ок. 1749 — 1799) — правитель княжества Майсур в Южной Индии с 1782 г.; провел в своем государстве ряд реформ, создал регулярную армию; непримиримый противник английских колониальных завоеваний; героически погиб при штурме англичанами его столицы Серингапатама. В 1799 г. Типпу завязал сношения с находившимся в Египте Бонапартом, который обещал прибыть к нему на помощь с большой армией. Возлагая свои надежды на помощь республиканской Франции, султан, по некоторым сведениям, даже открыл в Серингапатаме Якобинский клуб и стал его членом под именем гражданина Типпу. Сахиб (саиб, сагиб) — первоначальное название всех мусульман на Востоке; в средневековой Индии — обращение к крупным феодалам в значении «господин»; позднее — название там европейцев.

Капитан Малькольм — Малькольм, Джон (1769 — 1833), английский дипломат; с 1782 г. — на службе у Ост-Индской компании; автор ряда работ об Индии; посланник в Тегеране (1799 — 1801,1808 — 1809 и 1810 гг.); в 1826-1830 гг. губернатор Бомбея.

Дераисмаилхан — город на реке Инд в ее среднем течении в области Пенджаб в современном Пакистане.

Атток — город на реке Инд в ее верхнем течении в современном Пакистане.

Раджпутана — историческая область на северо-западе Индии. Получила свое название в XIII — XIV вв., когда стала оплотом местных князей, принадлежавших к воинской касте раджпутов, в их борьбе против мусульманских правителей Северной Индии, которым все же в XVI в. удалось установить над этим регионом свое верховенство. С 1818 г. раджпуты стали данниками британской Ост-Индской компании. В настоящее время область входит в индийский штат Раджастан (или Раджастхен).

Махмуд-Газни (или Ганзеви; 969/971-1030) — глава тюркского государства, охватывавшего территорию Восточного Ирана и Афганистана (998-1030); полководец и завоеватель, совершил ряд грабительских походов в Индию.

Надир-шах (1688-1747) — персидский шах (1736-1747); установил в своей стране режим жестокой тирании; полководец, в 1737 — 1739 гг. совершил грабительский поход в Индию.

Магомет-Гури (иначе Мухаммед Гури, Муиз-ад-дин Мухаммед) — завоеватель Индии из рода правителей Гура (Западный Афганистан). С 1203 стал султаном государства гуридов в Северной Индии.

… Тимурленг, или Тимур Хромец, которого мы называем Тамерланом… — Тамерлан (1336-1405) — среднеазиатский полководец, эмир (1370 — 1405); в 1362 г. был ранен, после чего получил прозвище «Тимурленг» (тадж. — «Тимур-хромец»); сочетал большую государственную деятельность по объединению Средней Азии с грабительскими, отличавшимися необычайной жестокостью походами в Иран, Закавказье и другие страны.

Бабур, Захиреддин Мухаммед (1483 — 1530) — полководец и завоеватель, потомок Тимура, по происхождению узбек; изгнанный из своих владений в Фергане, совершил в 1525 г. вторжение в Индию, где завоевал обширные земли и создал государство со столицей в Дели; автор интересных записок, нескольких стихотворных сборников, трактатов по поэтике, музыке и военному делу.

Хумаюн, Насир-ад-дин (1508 — 1556) — падишах Индии в 1530 — 1539 и 1555 — 1556; сын и наследник Бабура; неудачно пытался расширить свои владения; лишился трона в результате феодальных междоусобий; позже восстановил свою власть с помощью Ирана.

Сипаи — в колониальной Индии наемные солдаты, вербовавшиеся из местного населения в армии европейских колонизаторов.

Вокансон, Жак (1709-1782) — французский механик, изобретатель автоматов, исполнявших сложные движения.

… Если даже все, то я — нет. — Слова апостола Петра, обращенные к Иисусу Христу, который сказал, что после его смерти все его ученики рассеются. В русском варианте: «Если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблазнюсь» (Матфей, 26:33).

«Самая красивая на свете девушка не может дать больше того, что у нее есть» — старинная французская пословица, многократно употреблявшаяся в произведениях писателей Франции в различных вариантах, не меняющих ее смысла.

Шамбери — город в департаменте Савойя, находится в 100 км к юго-востоку от Лиона.

Ла-Шапепь-де-Генше — город в департаменте Сона-и-Луара, в 13 км от Макона.

Бельвиль — город в департаменте Рона, находится на дороге из Лиона в Макон.

Монастырь святого Бернара — располагавшийся на перевале Большой Сен-Бернар в Альпах и принадлежавший нищенствующему ордену монахов-августинцев, был основан в 902 г.; убежище для путешественников; в нем была выведена очень крупная порода служебных собак сенбернаров, с помощью которых монахи разыскивали заблудившихся путников.

… здесь покоится прах представителей Савойского дома… — См. примеч. кс. 135.

Вертод'Обеф, Рене Обер (1655 — 1735) — французский историк; священник; член нескольких монашеских орденов.

Лукулл, Лущил Лициний (ок. 106/117 — ок. 57/56 до н.э.) — древнеримский полководец; славился своим богатством и роскошными пирами.

… и чем-то напоминая сфинкса… — В Древнем Египте сфинкс — каменная фигура лежащего льва с человеческой головой. Кюлоты — короткие штаны, которые во Франции до начала XIX в. носили дворяне.

Конные егеря — вид легкой кавалерии в европейских армиях в XVIII-XIX вв., сходный с драгунами; были обучены для действия в пешем строю (для стрелкового боя) и верхом.

Тоннер — город в департаменте Йонна, на пути из Парижа в Дижон.

Варенн-сен-Совёр, Креш-сюр-Сон — селения в департаменте Сона-и-Луара. Турню — городок в департаменте Сона-и-Луара, в 30 км к северу от Макона.

«Народ, пробуждайся! („Пробуждение народа“) — появившийся в 1794 г. страстный антиреволюционный гимн; слова драматурга Жана Мари Суригьера де Сен-Марка (1767-1857); музыка певца и композитора, автора опер и оперетт Пьера Гаво (1761 — 1825). Даунинг-стрит — улица в центре Лондона, на которой расположена резиденция английского премьер-министра. Это название часто употребляется как символ правительства Великобритании.

…он продиктовал следующее воззвание… — Это обращение «К французской армии» было написано Наполеоном одновременно с письмом королю Георгу, а не после получения ответа.

… даровали мир Европе под стенами потрясенной Вены. — Речь, по-видимому, идет о Кампоформийском мирном договоре от 17 октября 1797 г. (см. примеч. к с. 88).

Екатерина Медичи (1519 — 1589) — королева Франции; в царствование своих сыновей Франциска II, Карла IX и Генриха III оказывала решающее влияние на дела управления; одна из организаторов Варфоломеевской ночи; была инициатором строительства дворца Тюильри.

… Бонапарт выбрал исторические памятники трех столетий и трех великих народов… — Сохранилось распоряжение первого консула Люсьену Бонапарту от 18 плювиоза (7 февраля 1800 г.) поместить в галерее дворца Тюильри статуи перечисленных в тексте лиц. Кроме отмеченных у Дюма, в письме упоминаются также Ганнибал, Мирабо и генерал Марсо.

Сципион — имя нескольких полководцев и политических деятелей Древнего Рима, из которых наиболее известны Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (ок. 235 — ок. 183 до н.э.) и Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший (ок. 185 — 129 до н.э.), успешно воевавшие против города Карфагена в Северной Африке, старого противника Рима.

Цицерон, Марк Туллий (106-43 до н.э.) — древнеримский политический деятель; сторонник республики; адвокат и писатель; знаменитый оратор.

Катон — здесь имеется в виду Марк Порций Катон Цензор, прозванный Старшим (234 — 149 до н.э.), римский политический деятель; участвовал в походе Сципиона в Африку; боролся с коррупцией; во внешней политике требовал разрушения Карфагена, видя в нем главного политического и экономического конкурента Рима; ему приписывается слава основоположника латинской прозы. Густав IIАдольф (1594 — 1632) — шведский король с 1611 г.; знаменитый полководец, сыграл видную роль в развитии военного искусства. Тюренн — см. примеч. к с. 158. Великий Конде — см. примеч. к с. 128.

Дюге-Труэн, Рене (1673-1736) — французский флотоводец, известный своими смелыми крейсерскими операциями.

Мальборо, Джон Черчилл, герцог (1650 — 1722) — английский полководец и политический деятель; в 1702-1711 гг. главнокомандующий английскими войсками в войне за Испанское наследство.

Принц Евгений — Евгений Савойский (1663 — 1736); австрийский полководец и государственный деятель.

Маршал Саксонский — граф Мориц Саксонский (1696 — 1750), французский полководец и военный теоретик, маршал Франции; незаконный сын Августа Сильного, короля Саксонии и Польши.

Фридрих Великий — см. примеч. к с. 343. Дюма здесь называет его лжефилософом потому, что Фридрих, установивший в стране деспотический режим и отличавшийся в политике полнейшей беззастенчивостью, пытался представить себя в глазах Европы либеральным монархом и заигрывал с представителями Просвящения.

Вашингтон, Джордж (1732 — 1799) — северо-американский политический и военный деятель; генерал, главнокомандующий в Войне за независимость; первый президент США (1789-1797).

Дампьер, Огюст Луи Мари Пико, маркиз де (1756-1793) — генерал, участник войн революционной Франции с коалицией европейских держав; умер после полученного в бою ранения.

Дюгомье, Жан Франсуа (ок. 1736 — 1794) — французский генерал; участник войны с первой антифранцузской коалицией; командовал в 1794 г. армией, действовавшей против Испании; погиб в бою.

Жубер — см. примеч. к с. 42.

… следовал за ним по сложным лабиринтам, куда вела его нить Ариадны… — Ариадна — в греческой мифологии дочь Миноса, царя Крита, помогшая герою Тесею выбраться из лабиринта при помощи клубка нити. В переносном смысле нить Ариадны — указание, с помощью которого можно разрешить запутанную задачу.

Павильон Флоры — часть комплекса зданий дворца Тюильри; расположен несколько в отдалении в дворцовом саду; сохранился до нашего времени; был построен в 1600-1608 гг., реконструирован в 1863 — 1865 гг.; в годы Революции назывался павильоном Свободы; в 1804 г. стал резиденцией для приема почетных гостей. «Вашингтон скончался!» — Цитируется приказ Бонапарта по консульской гвардии и всем войскам Республики от 18 плювиоза VIII года (7 февраля 1800 г.).

Дом инвалидов — убежище для увечных воинов, построенное Людовиком XIV в конце XVII в.; ныне музей. Здесь имеется в виду величественный собор Инвалидов (построен в 1679 — 1706 гг.), часть комплекса зданий Дома — место захоронения многих военных деятелей Франции. Там же в 1840 г. был перезахоронен и Наполеон Бонапарт.

Ланн, Жак (1769 — 1809) — французский полководец, один из талантливейших сподвижников и друзей Наполеона, от которого получил титул герцога, маршал Франции (с 1804 г.); сын конюха, начал службу волонтёром в 1792 г.; участник войн Республики и Империи; был смертельно ранен во время войны с Австрией; в конце жизни осуждал завоевательную политику императора.

… боевые знамена Абукира… — Речь идет о сражении 25 июля 1799 г., когда Наполеон разгромил турецкую армию, высадившуюся в Египте (см. примеч. к с. 61).

Фивы — древнегреческое название древнеегипетского города Уасет в Верхнем Египте, известного с середины III тысячелетия до н.э., столицы египетского царства; разрушен в 88 г. до н.э.

Мемфис — древнейший город Нижнего Египта; находился неподалеку от современного Каира; столица Древнего Египта в III тысячелетии до н.э.

Улица Турнон — находится на левом берегу Сены; выходит прямо к Люксембургскому дворцу; свое название получила в XVI в. от имени государственного деятеля Франции кардинала Франсуа де Турнона (1489 — 1562), аббата расположенного неподалеку монастыря Сен-Жермен-де-Пре.

… стяги Ценена и Фонтенуа… — См. примеч. к ее. 42 и 70.

Кариатида — архитектурная деталь: вертикальная опора перекрытия, оформленная в виде человеческой фигуры.

… Воинственное красноречие победителя при Монтебелло… — Дюма здесь несколько опережает события: 9 июня 1800 г. авангард французской армии под командованием Ланна был атакован, австрийцами у селения Монтебелло в Северной Италии; Ланн сумел продержаться до подхода подкреплений, после чего атаковал австрийцев и одержал победу, захватив 5 тысяч пленных. Канопа — древний город в Египте, в дельте Нила. Фонтан, Луи, маркиз де (1757 — 1821) — французский академик, сенатор, литератор и оратор.

Сюар, Жан Батист Антуан (ок. 1734 — 1817) — критик и журналист; член Французской академии; в 1797 г. был выслан из Франции.

Лагарп, Жан Франсуа (1739 — 1803) — французский драматург, критик, историк литературы, сторонник классицизма; член Французской академии; первоначально сторонник, а с 1794 г. ярый противник Революции, выступавший против нее в своих лекциях; в 1797 г. был выслан из Франции.

Маре, Гуго Бернар, герцог Бассано (1763-1839) — французский государственный деятель и дипломат; участник переворота 1799 г.; одно время — личный секретарь Наполеона; государственный секретарь в 1810 г., министр иностранных дел в 1811 г.

Бонапарт, Мария Аннонциада Каролина (обычно называется Каролиной; 1782-1839) — жена маршала Мюрата, великая герцогиня Клеве и Берга в Германии, королева Неаполитанская (1808 — 1815). Вурмзер, Дагоберт Сигизмунд, граф фон (1724-1797) — австрийский военачальник, фельдмаршал; участник войны первой коалиции европейских государств против революционной Франции; в 1793 и 1795 — 1796 гг. командовал союзными войсками на Рейне; в 1797 г. был разбит Наполеоном в Италии.

Миоллис, Секст Александр Франсуа (1759 — 1828) — французский генерал; участник американской Войны за независимость, войн Французской республики и Империи.

… Тот, кого видите адъютантом в одном сочинении, в следующем станет королем, а в третьем будет изгнан и расстрелян. — Мюрат стал королем Неаполитанским в 1808 г. и сохранил неаполитанский престол после первого отречения Наполеона весной 1814 г. В 1815 г. во время «Ста дней» он выступил на стороне императора, но был разбит и бежал. В этом же году он был захвачен неаполитанскими Бурбонами и расстрелян. Об этом повествует очерк Дюма «Мюрат» (1838 г.), позднее включенный в сборник «История знаменитых преступлений».

Бальзак, Оноре де (1799 — 1850) — великий французский писатель-реалист; начиная с 1829 г. создавал эпопею «Человеческая комедия», грандиозную по охвату жизни Франции в 1816 — 1848 гг.

… Наш труд, хотя мы, разумеется не дерзаем давать ему оценку, начат был в те оке годы, и его можно назвать «Драмой Франции». — Дюма имеет в виду серию исторических книг, в которых он собирался отразить историю Франции с раннего средневековья до своего времени. Первым из них был роман «Изабелла Баварская», вышедший в свет в 1835 г. Ему предшествовал большой очерк «Галлия и Франция» (1833 г.), в котором Дюма как бы приступал к исполнению своего замысла.

… в сражениях при Дего и Мондови… — Дего — город в Италии в провинции Генуя; взят французами 14 апреля 1796 г. во время первой Итальянской кампании Бонапарта.

22 апреля 1796 г. генерал Колли, командующий войсками Пьемонта, был разбит при Мондови, после чего пьемонтское правительство предписало ему заключить с французами перемирие.

Госпожа Тальен — см. примеч. к с. 138.

Бараге д'Илье, Луи (1764 — 1812) — французский генерал, участник войн Республики и Наполеона; заболел и умер от огорчения, когда во время войны 1812г. большая часть его дивизии сдалась русским. Триумфеминат — союз трех женщин (от лат. trium — «три» и femina — «женщина»). Имеются в виду Каролина и Жозефина Бонапарт и Тереза Тальен. Дюма выводит это слово от известных в истории Древнего Рима триумвиратов (от лат. vir — «муж», «мужчина», «воин»), неофициальных союзов трех государственных деятелей: первого — триумвирата Цезаря, Помпея и Красса в 60 — 53 гг. до н.э. и второго — триумвирата Октавиана, Антония и Лепила ъ 43 — 36 гг. до н.э.

«Восток» — флагманский корабль французской эскадры, на котором Наполеон отплыл в Египет.

Мурад-бей (1750 — 1801) — глава мамлюков Египта.

Ожеро, Пьер Франсуа Шарль (1757/58-1816) — французский военачальник; сын лакея; начал службу солдатом в Италии, выдвинулся во время революционных войн, получив чин генерала (в 1793 г.); сподвижник Наполеона, от которого получил звание маршала Франции (в 1804 г.) и титул герцога Кастильоне (в 1806 г.); принимал активное участие в перевороте 18 брюмера. Ожеро — персонаж романа «Белые и синие».

Павильон Часов — центральная часть главного здания дворца Тю-ильри; построен в 1624 г.; ныне не существует. Гиды — здесь: особые команды, появившиеся в XVIII в. для указания войскам пути на местности (другие названия: направляющие, проводники, разведчики). Во французской армии в 1792 — 1795 гг. гиды были сведены в специальные роты, которые по мере развития штабной службы превратились в конвой главнокомандующего, формируемый из отборных кавалеристов.

Франц II (1768 — 1835) — император Священной Римской империи с 1792 г. С 1806 г. стал называться императором Австрии под именем Франца I; один из упорнейших противников Французской революции и Наполеона.

Улица Тьонвиль — так в 1792 — 1814 гг. называлась улица Дофины, расположенная на левом берегу Сены; ведет от бульвара Сен-Жер-мен на левобережном отрезке Больших бульваров к Новому мосту; проложена в 1606 г. в связи с его строительством; в XVIII считалась одной из красивейших в Париже.

Набережная Вольтера — продолжает по левому берегу Сены набережную Тюильри перед этим дворцом.

Королевский мост — каменный мост через Сену; построен в конце XVII в. на средства Людовика XIV; ведет прямо от дворца Тюильри на левый берег Сены; в период строительства назывался именем конструктора Барбье; известен также под названием Руж («Красный») из-за его окраски; затем — мост Тюильри (это название появилось в 1792 г.); с 1804 г. — Национальный мост; с 1815 г. — Королевский мост.

Полубригада — так в армии Французской республики назывался пехотный полк.

Чепрак — матерчатая подстилка под седло.

…по Испанской улице, переименованной в улицу Симонно. — По-видимому, улицу переименовали в память мэра города Этамп кожевника Жака Анри (Гийома) Симонно, провозглашенного мучеником Революции. 3 марта 1792 г. Симонно отдал приказ стрелять по толпе, потребовавшей установления твердых цен. Возмутившись, толпа убила его. Законодательное собрание организовало траурную церемонию в память убитого мэра.

Урсулинки — женский монашеский орден, основанный в первой половине XVI в. в честь святой Урсулы и принявший устав святого Августина; имел большое распространение во Франции перед Революцией.

Мен — историческая область на северо-западе Франции; главный город Ле-Ман.

Анжу — историческая область на северо-западе Франции; главный город Анже.

… Стоит нам показать когти, и они убедятся, что мы не лисицы, а львы. — Намек на известное выражение «По когтям узнают льва», восходящее к латинской поговорке «Ex ungue leonem» («По когтю льва»).

Рапп, Жан, граф (1772-1821) — французский генерал; участник войн Республики и Империи, адъютант Наполеона и организатор эскадрона мамлюков; оставил мемуары.

Коммодор — первый адмиральский чин в английском флоте, предшествующий званию контр-адмирала.

Смит, сэр Уильям Сидней (1764-1846) — английский адмирал; в 1793 г. участвовал в операции против Тулона; в 1799 г. командовал морскими силами, действовавшими против французов во время Египетской экспедиции Бонапарта.

… Разве вы встречали в королевских войсках полковника, который был бы не дворянин? — По новому военному закону, принятому незадолго до Революции, офицерские чины в армии были доступны только дворянам.

Кромвель, Оливер (1599 — 1658) — лидер Английской революции; происходил из обуржуазившегося дворянства; один из главных организаторов парламентской армии; содействовал установлению Английской республики (1649 г.); с 1650 г. — главнокомандующий; с 1653 г. — единоличный правитель (протектор) Англии. Кромвель — персонаж романа «Двадцать лет спустя».

Кромвель, Ричард (1626-1712) — третий сын Оливера Кромвеля; протектор Англии в 1658 — 1659 гг.; добровольно подал в отставку. Карл I (1600 — 1649) — король Англии из династии Стюартов (с 1625 г.); был казнен во время Английской революции; персонаж романа Дюма «Двадцать лет спустя».

… В Англии прошло одиннадцать лет между смертью отца и воцарением сына. — Карл II, сын Карла I, вступил на престол отца, казненного в 1649 г., в 1660 г., хотя формально считался королем с момента его смерти.

… в Англии произошла религиозная революция, а во Франции — революция политическая. — Говоря, что Английская революция была религиозной, Дюма сильно преувеличивает, хотя вопросы религии и играли в ней большую роль. Революция была вызвана противоречиями между интересами английской буржуазии и так называемого «нового» обуржуазившегося дворянства, поддержанных крестьянством и городской беднотой, и политикой королевского абсолютизма. Как это всегда бывало в средние века, идеологическим знаменем враждебных политических партий были различные религиозные воззрения. Король и его сторонники опирались на авторитет государственной англиканской церкви. Противники королевского абсолютизма принадлежали к различным протестантским сектам и искали обоснование своей политики в их учениях. Политическая борьба часто смешивалась с религиозными спорами. Во Франции в борьбе против феодально-абсолютистского строя объединились, несмотря на различие классовых интересов, буржуазия, крестьянство и городские низы. Поскольку во Франции господствовало католическое вероучение, религиозные противоречия во время Революции играли весьма малую роль. Религиозный вопрос стал вопросом политическим, когда речь зашла о согласии духовенства на гражданское устройство церкви в соответствии с Конституцией 1791 г.

… хартии не труднее добиться, чем отречения от престола. — Хартия в средние века акт, подтверждавший чьи-либо политические права и вольности. Здесь, по-видимому, Дюма забегает вперед и имеет в виду французскую хартию, то есть Конституцию 1814 г., дарованную Франции после отречения Наполеона Людовиком XVIII. Эта Конституция закрепляла компромисс между двумя правящими классами страны: крупной буржуазией и дворянством. Франция объявлялась конституционной монархией, король признавал результаты перераспределения земельной собственности во время Революции; количество выборщиков в палату депутатов (то есть парламент) было ограничено самыми состоятельными людьми.

… он бы уже закончил Галльскую войну, завершил поход в Египет, одержал победу в Испании. — О Галльской войне см. примеч. к с. 57. Египетский поход, называемый также Александрийской войной, Цезарь предпринял в 48 г. до н.э., преследуя своего разбитого врага Помпея (см. примеч. к с. 195). Там он вмешался в династическую борьбу в стране, восстановил на престоле союзницу Рима царицу Клеопатру (69 — 30 гг. до н.э.) и подавил восстание против своих войск в Александрии.

В 49 г. при Илерде в Испании во время борьбы за власть в Риме со своими противниками Цезарь принудил к сдаче находившиеся там войска Помпея. В 45 г. до н.э. в битве при Мунде в Испании им были разбиты сыновья Помпея. Брут, Кассий и Каска — см. примеч. к с. 26.

Бервик, Джеймс, герцог (1670 — 1734) — побочный сын английского короля Якова II; воспитывался и жил во Франции; маршал; полководец Людовика XIV; во время войны за Испанское наследство в 1705 и 1707 гг. командовал французскими войсками в Испании; погиб в бою.

Вечный город — установившееся в мировой традиции название Рима, восходящее к пятому стихотворению второй книги элегий древнеримского поэта Альбия Тибулла (ок. 50-19 до н.э.). Мотив о вечном существовании города был затем повторен многими древними авторами.

Антоний и Лепид — см. примеч. к ее. 26 и 225. Аполлония — прибрежный город в Эпире, откуда начиналась римская военная дорога через Балканский полуостров на Восток. Октавий был послан туда Цезарем в 44 г. до н.э. в связи с готовившимся походом против некоторых восточных государств. Находясь в Аполлонии, он занимался военными и гражданскими науками.

… Кто помнил о сыне ростовщика из Велитр, испачканном мукой предков-пекарей? — Древнеримский писатель Гай Светоний Тран-квил (ок. 70 — ок. 140), автор биографии Октавиана Августа в сборнике «Жизнеописание двенадцати цезарей», подвергает сомнению сведения о том, что отец Октавиана Гай Октавий (ум. в 58 г. до н.э.), политический и военный деятель, занимавший ряд выборных должностей, был менялой (чья деятельность в древности была сходна с банкирской). В то же время Светоний пишет, что противники Августа упрекали его в том, что среди его предков были меняла и пекарь, то есть указывали на низкое происхождение будущего императора («Божественный Август», 3 — 4).

… вы находитесь при дворе брата моего… — то есть графа д'Артуа.

… когда-нибудь поэт назовет его титаном битв. — Имеется в виду метафора из сборника политических стихотворений «Возмездие» (1853 г.) Виктора Гюго.

… Ожеро возглавлял Галло-Батавскую армию… — Ожеро в 1797-1803 гг. командовал армией на Рейне и в Голландии. Батавия — древнее название Голландии.

Отт фон Ваторкез, Петер Карл, барон (1738 — 1809) — австрийский фельдмаршал; участник войн против Французской республики.

Кейт, Джордж Эльфинстон (1747 — 1823) — английский адмирал; осуществлял оборону Тулона (1793 г.); принимал участие в морской битве при Абукире (1798 г.); командующий английским флотом в Средиземном море.

… Моро… наголову разбил противника в Штоккахе и Мёскирхе. — 3 мая 1800 г. Моро разбил австрийские войска генерала Края в сражении при Штоккахе в герцогстве Баден. Сражение между австрийскими и французскими войсками при Мёскирхе в Юго-Западной Германии в апреле и мае 1800 г. также закончилось победой французов.

Вале — кантон в Юго-Западной Швейцарии. Кантон — в Швейцарии административно-территориальная единица, область, член образующей страну конфедерации.

Симплонский перевал — один из важнейших перевалов в Альпах, связывающих западную часть Швейцарии и Италию; высота 2009 м; с сентября по июль покрыт снегом и неудобен для передвижения.

Мармон, Огюст Фредерик Луи Виесс де (1774 — 1852) — французский военачальник и военный писатель; участник революционных и наполеоновских войн; в 1796 г. — адъютант Бонапарта; с 1798 г. — генерал; с 1809 г. — маршал Франции; в 1808 г. получил титул герцога Рагузского; за свои действия в 1814 г. при вторжении войск шестой антифранцузской коалиции во Францию был обвинен Наполеоном в измене; при Реставрации служил Бурбонам; во время Июльской революции 1830 г. командовал королевскими войсками, безуспешно пытавшимися подавить восстание в Париже; после окончательного падения Бурбонов эмигрант; оставил мемуары.

…Ни Ганнибалу с его слонами, с его нумидийцами и галлами… — Ну-мидийцы — племена, жившие в конце первого тысячелетия до н.э. в Северной Африке (восточная часть современного Алжира); до II в. до н.э. находились в зависимости от Карфагена и участвовали в его войнах с Римом, поставляя для карфагенской армии превосходную кавалерию.

Галлы (см. примеч. к с. 57) участвовали во вторжении армии Ганнибала в Италию. Франки — см. примеч. к с. 74.

Кераско — итальянский город в Пьемонте, где 28 апреля 1796 г. после битвы при Мондови было заключено перемирие между войсками Бонапарта и Сардинского королевства.

… войска шли по дороге, проходящей по «Карнизу». — То есть по называемой так приморской гряде Альп, по которой вел кратчайший путь из Франции в Италию. Бонапарт воспользовался им в начале первой Итальянской кампании весной 1796 г. и успешно совершил вторжение, хотя эта местность была открыта для обстрела с моря, где господствовал английский флот.

Шамберлак, Жан Жак Витал де, барон де л'Обепен (1754 — 1826) — французский генерал, на военной службе с 1769 г.; в 1791 г. вступил в батальон волонтёров своего департамента; принимал участие в Итальянском походе Бонапарта, после отречения Наполеона служил Бурбонам; в отставке с 1821 г.

Грюйерский сыр — сорт швейцарского сыра, изготовляемого в селении Грюйер в кантоне Оренбург.

Малый Сен-Бернар — перевал в Альпах, через который проходит дорога из Восточной Франции в Северную Италию; высота 2188 м.

Префект — с 1800 г. во Франции глава административного и полицейского аппарата департамента; назначается министром внутренних дел.

…он ответит, как некогда Сципион в сенате… — Имеется в виду Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (см. примеч. к с. 415). Приводимый ниже эпизод изложен в сочинении римского историка Тита Ливия (59 до н.э. — 17 н.э.) «Римская история от основания города» (XXXVIII, 51).

Капитолий — один из семи холмов Древнего Рима, религиозный и политический центр города; на Капитолии заседал сенат, проходили народные собрания.

Казале — крепость в западной части Северной Италии; в XVIII в. находилась на территории Сардинского королевства.

Кивассо — город в Северной Италии (провинция Турин) на реке По. Мелас — см. примеч. к с. 268.

Траппист — член монашеского ордена, основанного в 1636 г. в монастыре Ла Трапп во Франции. Устав ордена отличался особой строгостью и аскетизмом; монахи ходили без рубашек, скудно питались, соблюдали обет молчания.

… младшая за генералом Леклерком, вторая за князем Баччиоки, старшая за Мюратом. — Младшая из сестер, Каролина Бонапарт (см. примеч. к с. 423), была замужем не за Леклерком, а за Мюратом. Леклерк д'Остен, Шарль Эммануэль (1772 — 1802) — французский генерал; соратник Наполеона; командующий карательной экспедицией против восставших рабов на острове Сан-Доминго, где и умер; муж Марии Полины — средней, а не младшей из сестер Бонапарта. Средняя (вторая) из сестер Бонапарт, Мария Полина (1780-1825) — с 1803 г. жена итальянского аристократа князя Боргезе; получила от брата герцогство Гвастала в Италии; в 1814-1815 гг. находилась вместе с Наполеоном на острове Эльба и была посредницей в переговорах между ним и Мюратом. Баччиоки, Феличе Паскуале (1762-1841) — французский полковник и сенатор Империи; происходил из знатного корсиканского рода; муж Элизы, старшей, а не второй, из сестер Бонапарт; по владениям жены носил титул князя; после падения Наполеона жил в Италии под надзором австрийского правительства. Бонапарт Мария Анна (обычно называвшаяся Элизой; 1777 — 1820) — старшая из сестер Наполеона; княгиня Лукки и Пьомбино; великая герцогиня Тосканская; самостоятельно управляла своими владениями; в Париже в конце XVIII — начале XIX вв. вращалась в литературных кругах.

… ты станешь одним из двенадцати… — Дюма здесь несколько забегает вперед. Воинское звание маршала Франции, окончательно установленное в царствование Генриха IV, было упразднено во время Революг ш в 1790 г. Наполеон восстановил его вместе с принятием императорского титула в 1804 г. Согласно его установлениям, новых маршалов в военное время должно быть 12, в мирное — 6. Однако Наполеон сразу же даровал этот чин восемнадцати выдающимся генералам, из них четырем — чин почетного маршала. В дальнейшем определенное им число маршалов также не соблюдалось.

… письма, опубликованные впоследствии королевой Гортензией… — В 1832 г. королева Гортензия передала в одно из парижских издательств переписку своей матери и отчима, изданную в следующем году под названием: «Письма Наполеона Жозефине во время первой Итальянской кампании, Консульства и Империи и письма Жозефины Наполеону и ее дочери» («Lettres de Napoleon a Josephine pendant la premire campagne d'ltalie, le Consulat et l'Empire et lettres de Josephine a Napoleon et sa fille». Paris, Didot freres, 1833).

Безансон — главный город департамента Ду; находится в 130 км к северо-востоку от Бурка.

Пале — игра типа «классов», в ней используют плоский и круглый камешек или кусочек металла той же формы, который бросают от себя на определенное расстояние.

«Новая Элоиза» — роман Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1761 г.). В основе его сюжета протест полюбивших друг друга девушки-дворянки и юноши-разночинца против консервативного общества и сословных предрассудков.

… В противоположность мраморной античной статуе, оживающей, чтобы стать женщиной… — В одном из древнегреческих мифов скульптор Пигмалион влюбился в изваянную им статую прекрасной девушки, которую назвал Галатеей. Снизойдя к молитве Пигмалиона, богиня любви и красоты Афродита оживила скульптуру.

Канджар — кривая турецкая сабля.

Жильбер, Никола Жозеф Лоран (1750 — 1780) — французский поэт; сын крестьянина, воспитанник иезуитов; автор веселых и сентиментальных стихов и сатир, направленных против просветителей, а также против литераторов-консерваторов; несмотря на то что он получал пособие от короля, создал о себе легенду как о гонимом и нуждающемся поэте-простолюдине. Выше Дюма цитировал девятую оду Жильбера, написанную им за восемь часов до смерти.

… храм святой Клары… — Церковь построена во имя итальянской монахини Клары Сциффи (1193-1253), причисленной к лику святых в 1255 г.

… внезапно уловил звон колокольчика. — То есть звон колокольчика в руках церковного служки, оповещающий о службе.

Каталепсия — оцепенение тела человека, потеря способности к произвольным движениям, наблюдаемая при гипнозе и ряде заболеваний.

Гранд-опера («Большая опера») — известный французский государственный музыкальный театр в Париже, основанный в конце XVII в. под названием Королевская академия музыки, которое носил до 1794 г.; с 1791 г. назывался Театром оперы, с 1794 г. — Национальной оперой, с 1797 г. — Театром искусств; в царствование Наполеона — Императорской академией музыки.

«Оссиан, или Барды» — по-видимому, здесь анахронизм: под таким названием наиболее известна трехактная опера французского композитора Жана Франсуа Лескюра (1760 — 1837), поставленная в 1804 г. Барды — в древности и в средние века народные певцы кельтских племен; затем — профессиональные поэты.

… с восхищением относился к песням бардов, собранным Макферсоном… — Макферсон, Джемс (1736 — 1796) — шотландский поэт; известен написанными им и изданными в 1760 — 1765 гг. «Поэмами Оссиана», якобы принадлежащими легендарному барду Оссиану. В основу этих поэм Макферсон положил древнеирландский эпос в более позднее шотландской обработке.

Карно, Лазар Никола Маргерит (1753-1823) — французский государственный деятель, математик; накануне Революции — военный инженер; депутат Законодательного собрания и Конвента, примкнувший к якобинцам; с 1793 г. — член Комитета общественного спасения, где ведал военными делами; был прозван современниками «организатором победы» за отражение иностранного вторжения в 1793 — 1794 гг.; член Директории в 1795 — 1797 гг.; военный министр в 1799 — 1800 гг.; после Реставрации Бурбонов был изгнан из Франции.

Ла Мюэтт — королевский дворец в Булонском лесу. Площадь Людовика XV — см. примеч. к с. 112.

Елисейские поля — одна из центральных магистралей Парижа; в части своей, примыкающей к площади Людовика XV, окаймлена парком; в описываемое в романе время еще не была полностью застроена. Дезе де Вейгу (Дезэ, Дез 'э), Луи Шарль Антуан (1768-1800) — королевский офицер, принявший сторону Революции; участник первой и второй Итальянских кампаний Бонапарта и похода в Египет; погиб в бою; один из самых талантливых генералов Республики; пользовался огромной любовью солдат.

… Освободившись после капитуляции Эль-Ариша… — Эль-Ариш, форт в Египте, был взят турецкими войсками в конце декабря 1799 г. В январе 1800 г. там была подписана конвенция с турецким командующим об эвакуации французской армией Египта и о перевозке ее в Европу на турецких судах. Дезе был отправлен во Францию с сообщением Директории об этом соглашении. Сама эль-аришская конвенция выполнена не была, так как английское командование ее не признало и требовало полной капитуляции французских войск.

… Буде, которого только что убили. — По-видимому, у Дюма неточность: генерал Жан Буде (1769 — 1809) участвовал в сражении при Маренго, командуя дивизией под общим начальством Дезе; позже он с отличием участвовал в войнах Империи и за боевые заслуги получил графский титул.

Гардан, Клод Матье (1766 — 1817/1818) — французский генерал; участник войн Французской революции и Империи.

Туаз — единица длины во Франции, равна 1,949 м.

Келлерман, Франсуа Этьен, маркиз, затем герцог (1770 — 1830) — французский кавалерийский генерал; участник революционных и наполеоновских войн; после отречения Наполеона перешел на службу к Бурбонам.

Шампо, Пьер Кяеман (1767 — 1800) — французский генерал; участник войн Французской революции.

Риво, Жан Батист (1755 — 1801) — французский генерал (с 1793 г.), начал службу волонтёром; участник войн Республики.

Монье, Жан Шарль (1758 — 1816) — французский генерал, участник войн Республики, начал службу волонтёром; за оппозицию режиму Наполеона был уволен в отставку; Бурбонами был восстановлен на службе и пожалован графским титулом.

Гаддик фон Футак, Карл Йозеф, граф (1756 — 1800) — австрийский фельдмаршал-лейтенант; участник войн против революционной Франции.

Кайм, Конрад Валентин, фон (1731 — 1801) — австрийский генерал; участник войн второй антифранцузской коалиции.

Виктор — см. примеч. к с. 345.

О'Рейли, Андре, граф (1740 — 1832) — австрийский фельдмаршал, по происхождению ирландец; принимал участие в боевых действиях против Турции и в войнах антифранцузских коалиций.

Картечь (от ит. cartuccia — «сверток») — артиллерийский снаряд для поражения живой силы противника на близком расстоянии. В XVII — XIX вв. состоял из железного или картонного корпуса, заполненного чугунными пулями; при выстреле разрывался и пули снопом вылетали из ствола орудия.

… на расстоянии пистолетного выстрела. — Для конца XVIII в. это расстояние равнялось приблизительно 70 м.

Ватрен, Пьер Жозеф (1772 — 1802) — французский генерал, начал службу солдатом; участник войн Французской республики; умер во время экспедиции для подавления восстания рабов на острове Сан-Доминго.

Редут — полевое замкнутое укрепление в виде многоугольника.

Эльсниц, Антон, барон фон (1746 — 1825) — австрийский генерал; участник войн второй антифранцузской коалиции.

… я привык ночевать на поле боя! — Согласно военным обычаям XVIII — XIX вв., победителем считался тот, кто удерживал за собой поле сражения.

Кирасиры — род тяжелой кавалерии в европейских армиях в XVI — XX вв.; комплектовались из людей крупного сложения и имели на вооружении латы и каски; в бою предназначались для нанесения решающего удара.

Цах, Антон, барон фон (1747 — 1826) — австрийский генерал и военный писатель; принимал участие в войнах против Турции и революционной Франции; в 1800 г. был начальником штаба главнокомандующего в Италии Меласа; автор работ по геодезии и военно-инженерному делу.

Гаубица — артиллерийское орудие с коротким стволом, предназначенное для навесной (под углом возвышения до 70 градусов) стрельбы.

Карра-Сен-Сир, Франсуа, граф (1756 — 1834) — французский генерал и дипломат; начал военную службу до Революции; участник войн Республики и Империи; после падения Наполеона служил Бурбонам.

… подобно Ромулу, он исчез в грозовой буре. — Ромул — легендарный сын бога войны Марса, основатель и первый царь Рима (753 — 716 до н.э.); устроитель римского государства; согласно преданиям, во время солнечного затмения был живым унесен вихрем живым на небо; по другой версии — убит знатью.

notes

Note1

«Счастье, несчастье, сила одна» (фр.)

Note2

Тело Господне (лат.)

Note3

«Рай», XIX, 118-120. — Перевод МЛозинского

Note4

Навеки (лат.)

Note5

«Эдип», I, 1. — Перевод Г.Адлера

Note6

Я еду с милордом? (англ.)

Note7

Да (англ.)

Note8

Прохладных вод кристалл, Манивший освежиться Ту, кто других прекрасней несказанно. («Канцоньере», CXXVI. — Перевод с ит. Е.Солоновича.)

Note9

Перевод Е.Бируковой

Note10

«В мире» (лат.)

Note11

Кого Юпитер хочет погубить, того лишает разума! (лат.)

Note12

Не смешивать с контр-адмиралом де Брюэсом, убитым в сражении при Абукире 1 августа 1798 года. Адмирал Брюи, который вместе с Талейраном вел переговоры в преддверии 18 брюмера, умер только в 1805 году. (Примеч. автора.)

Note13

Медлитель (лат.)

Note14

Перевод Г.Адлера

Note15

У.Шекспир. «Юлий Цезарь», I, 2. — Перевод И.Мандельштама

Note16

«Жребий брошен» (лат.)

Note17

Как днем (ит.)

Note18

«Боже, храни короля!» (лат.)

Note19

Авлерки-ценоманы (лат.)

Note20

Отрастившие волосы (лат.)

Note21

Так просторна… // Как старые шаровары убогого бритона. («Эпиграммы», XI, 21.)

Note22

Прокл… (англ.)

Note23

«Если даже все, то я — нет» (лат.)

Note24

Перевод Е.Бируковой

Note25

Наездники (англ.)

Note26

Необходимое (лат.)

Note27

«Наградить и отстранить» (лат.)

Note28

Н. Жильбер, «Ода». — Перевод М.Ваксмахера

Table of Contents

Александр Дюма Соратники Иегу

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ

ПРОЛОГ. ГОРОД АВИНЬОН

Часть первая

I. ЗА ТАБЛЬДОТОМ

II. ИТАЛЬЯНСКАЯ ПОСЛОВИЦА

III. АНГЛИЧАНИН

IV. ДУЭЛЬ

V. РОЛАН

VI. МОРГАН

VII. СЕЙОНСКИЙ КАРТЕЗИАНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

VIII. КАКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ НАХОДИЛИ ДЕНЬГИ ДИРЕКТОРИИ

IX. РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

X. СЕМЬЯ РОЛАНА

XI. ЗАМОК ЧЕРНЫХ КЛЮЧЕЙ

XII. ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

XIII. КАБАН

XIV. СТРАШНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

XV. ВОЛЬНОДУМЕЦ

XVI. ПРИВИДЕНИЕ

XVII. РОЗЫСКИ

XVIII. ПРИГОВОР

XIX. ДОМИК НА УЛИЦЕ ПОБЕДЫ

XX. СОТРАПЕЗНИКИ ГЕНЕРАЛА БОНАПАРТА

XXI. БАЛАНС ДИРЕКТОРИИ

XXII. ПРОЕКТ ДЕКРЕТА

XXIII. «ALEAJACTAEST» note 16

XXIV. ВОСЕМНАДЦАТОЕ БРЮМЕРА

XXV. ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ

XXVI. БАЛ ЖЕРТВ

XXVII. МЕДВЕЖЬЯ ШКУРА

XXVIII. НАЕДИНЕ

Часть вторая

XXIX. ДИЛИЖАНС ИЗ ЖЕНЕВЫ

XXX. РАПОРТ ГРАЖДАНИНА ФУШЕ

XXXI. СЫН МЕЛЬНИКА ИЗ ЛЕ-ГЕРНО

XXXII. БЕЛЫЙ И СИНИЙ

XXXIII. «ОКО ЗА ОКО, ЗУБ ЗА ЗУБ»

XXXIV. ТАКТИКА ЖОРЖА КАДУДАЛЯ

XXXV. СВАТОВСТВО

XXXVI. СКУЛЬПТУРА И ЖИВОПИСЬ

XXXVII. ПОСОЛ

XXXVIII. ДВА СИГНАЛА

XXXIX. ПЕЩЕРА СЕЙЗЕРИА

XL. БЕСПЛОДНЫЕ ПОИСКИ

XLI. ПОЧТОВАЯ ГОСТИНИЦА

XLII. ШАМБЕРИЙСКАЯ ПОЧТОВАЯ КАРЕТА

XLIII. ОТВЕТ ЛОРДА ГРАНВИЛЛА

XLIV. ПЕРЕСЕЛЕНИЕ

XLV. СЛЕДОПЫТ

XLVI. ВНЕЗАПНАЯ ДОГАДКА

XLVII. РАЗВЕДКА

XLVIII. ПРЕДЧУВСТВИЯ МОРГАНА СБЫВАЮТСЯ

XLIX. МЕСТЬ РОЛАНА

L. КАДУДАЛЬ ВО ДВОРЦЕ ТЮИЛЬРИ

LI. РЕЗЕРВНАЯ АРМИЯ

LII. СУД

LIII. АМЕЛИ СДЕРЖАЛА СЛОВО

LIV. ПРИЗНАНИЕ

LV. НЕУЯЗВИМЫЙ

LVI. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

КОММЕНТАРИИ

Note1

Note2

Note3

Note4

Note5

Note6

Note7

Note8

Note9

Note10

Note11

Note12

Note13

Note14

Note15

Note16

Note17

Note18

Note19

Note20

Note21

Note22

Note23

Note24

Note25

Note26

Note27

Note28