Annotation

По отцу — потомок знатного шотландского рода, по матери — индеец, Маккснзи уже смирился с мыслью, что жизнь его пройдет в горах в полном одиночестве. Мог ли он подумать, что судьба сведет его с красавицей Эйприл и се сыном и им втроем уготованы и опасные приключения, и безмерное счастье?..

- Патриция Поттер

- Пролог

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- Глава двенадцатая

- Глава тринадцатая

- Глава четырнадцатая

- Глава пятнадцатая

- Глава шестнадцатая

- Глава семнадцатая

- Глава восемнадцатая

- Глава девятнадцатая

- Глава двадцатая

- Глава двадцать первая

- Эпилог

- notes

- 1

- 2

Патриция Поттер

Гордое сердце

Тигр, о, тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи

Кем задуман огневой.

Соразмерный образ твой?

В небесах или глубинах

Тлел огонь очей звериных?

Где таился он века?

Чья нашла его рука?..

Вильям Блейк. «Тигр». Пер. С. Маршака

Пролог

Горы Сан-Хуан, штат Колорадо Июнь, 1865 год

Пронзительно-скорбный всхлип волынки вырвался из хижины и пронесся по лесу. Одинокий индеец-охотник вскинул голову, прислушался и исторг из своего инструмента еще один рыдающий звук, вспугнув окрестное зверье. И только волк продолжал невозмутимо лежать у ног человека.

Странные звуки становились все громче по мере того, как в отрогах Кордильер, напоминавших, кстати сказать, гористый ландшафт далекой Шотландии, возрождалась мелодия древнего шотландского гимна. Надрывное звучание музыки передавало пафос борьбы, горечь поражений, одиночество, и наконец мелодия оборвалась на высокой ноте, как бы символизирующей победу.

Перестав играть, музыкант замер. Эхо повторило торжествующую концовку гимна, затем воцарилась тишина — величавая пауза, после которой лесные обитатели грянули свою симфонию, вечную, как мироздание, и затмевающую любую из всех, созданных человеком.

Примерно так воспринимал Маккензи музыку леса. Какое-то время он внимал ее призывному горному отзвуку, затем перевел взгляд на построенный им дощатый помост, где покоилось тело отца. А быть может, и душа, пришло ему на ум.

Душа… Сейчас он отдает последний долг человеку, который жил в соответствии со своими убеждениями, возведенными в принцип, убеждениями, отрицающими любовь.

Поджарый и осторожный, как и волк у его ног, Маккензи, наделенный от природы умом, схожим с инстинктом лесных обитателей, рос и мужал, познавая науку выживания. И не более того. Не ведая, как и его отец, любви, он не страдал из-за ее отсутствия.

Экзотичный, должно быть, у него сейчас вид: в шерстяной рубашке в красно-черную клетку и такой же юбке с широким кожаным ремнем, с наброшенным на плечо клетчатым пледом. Тем не менее он ощущал себя в этой одежде комфортно. Традиционный наряд шотландского горца, к которому Роб Маккензи, его отец, относился с благоговением, отныне перешел по наследству ему. И Маккензи решил воспользоваться им — в первый и последний раз.

Род Маккензи заканчивался, поэтому он посчитал шотландский обряд тризны простительной со своей стороны уступкой отцу, приверженному традициям — со всеми их несуразностями.

Ладно, пусть будет так! На этом он поставит точку, ибо клеймо полукровки, ненавистное наследство, также доставшееся от отца, передавать некому.

Научившись жить в одиночестве, Маккензи свой уклад жизни менять не собирался. Он твердо усвоил: ему никто не нужен и никому нельзя доверять. Ну разве только волку, преданному и надежному зверю, что лежит сейчас у его ног.

Запалив хворост под помостом, Маккензи безучастно наблюдал, как занялся огонь. Спустя мгновение взметнувшееся пламя облизало доски алчными языками.

Отец завещал предать свой прах огню. Что ж, он, его сын, чтит обычаи древних норманнов! Роб Маккензи всегда гордился традициями предков, снискавших признательность потомков морскими завоевательными походами. Правда, отца влекла нелегкая, сопряженная с риском жизнь в горах. Причем так же сильно, как иных — любовь. Теперь его прах развеется буйным ветром в горах, которые отец знал как никто другой.

Бесстрастным взглядом Маккензи окинул помост, пожираемый огнем. Мелькнула мысль, не бесчувственный ли он. Поразмыслив, решил, что дело совсем в другом: у него не было душевной привязанности к отцу. Между прочим, его, сына-полукровку Роба Маккензи, ни белые, ни индейцы не считают своим. Последние иначе как Маккензи его не называют.

Мать происходила из индейского племени шошонов. Ее выкупили у другого племени, где с ней, рабыней-пленницей, обращались крайне жестоко. Всю дальнейшую жизнь она оставалась наложницей Роба Маккензи. Страдания закончились, когда бессловесная, забитая женщина обрела вечный покой.

Юный Маккензи понятия не имел, что такое родительская любовь. Ни отец, ни мать ни разу не приголубили его, не приласкали. По правде говоря, этого Маккензи от них и не ждал.

Хотя слово «любовь» встречалось в Библии и потрепанном томике стихов Роберта Бернса — эти книги захватил с собой отец, покидая Шотландию, — он терялся в догадках, не понимая, что оно означает. Любовь представлялась чем-то причудливым и непостижимым, как стихи Бернса.

Зато отец обучил Маккензи грамоте. «Того, кто умеет читать, не так-то легко обвести вокруг пальца», — говаривал он.

А уж приспособиться к жизни в горах, большую часть года покрытых снежным покровом, выследить и убить зверя — этой науке отец учил его постоянно.

Маккензи постигал грамоту с превеликим усердием. Ему нравилось погружаться в мир слов. Он с легкостью запоминал стихи Бернса, пространные отрывки из Библии, понимая, впрочем, что отец добивается иного. Роб Маккензи стремился привить сыну собственную одержимость Шотландией — историей страны, ее культурой и традициями. Отец заставлял носить юбки-килты. Обучал игре на волынке. Музыкальные способности сына радовали его. Юный Маккензи, обладая природным слухом, безошибочно повторял любую мелодию. Запоминал ее с первого раза.

Время от времени Роб Маккензи впадал в запои. Когда это случалось, он твердил одно и то же: нужно ехать в Шотландию и требовать восстановления справедливости. Пусть ему вернут право на высший дворянский титул! В такие минуты он смутно вспоминал, что столетие назад род Маккензи лишили звания лордов за попытку восстановить шотландскую династию Стюартов на английском престоле.

Иногда, напиваясь до бесчувствия, отец зверел, и тогда мальчик убегал в лес. Там, среди зверья и птиц, он успокаивался, отходил душой.

Между зверьем и юным Маккензи было много общего: грациозность движений, зоркий глаз, инстинкт самосохранения, прирожденное чутье опасности. У него никогда не возникало намерения причинить зло своим меньшим братьям — общение носило миролюбивый характер.

Иногда он спускался с гор в долину. Это случалось, когда у отца подходили к концу деньги и нужно было продать шкуры. Порой он предпринимал такие вылазки и по собственной инициативе. Но всякий раз Маккензи натыкался на откровенную недоброжелательность.

Густые, цвета воронова крыла волосы и бронзовая кожа, выдавая его индейское происхождение, вызывали кривые усмешки белых и недоверчивые взгляды краснокожих. Маккензи давно научился сохранять невозмутимость, полагаться лишь на собственные способности и сноровку.

Да и не нужны ему ни белые, ни индейцы! И никогда бы ни те, ни другие его не увидели, если бы не мечта. Из-за нее он не порывает с миром, который презирает.

Приходится ради своей мечты поступаться принципами, молча сносить издевки.

Последние десять лет Маккензи оказывал услуги генералу Аире Вейкфилду. Хотя он уважал этого белого человека, тем не менее неоднократно давал себе слово порвать с ним отношения. О причинах не хотелось вспоминать. Однако обещанные генералом деньги и очередные заверения не ущемлять его свободолюбия заставляли возвращаться.

Ладно, сегодня это будет в последний раз! Генералу Вейкфилду нужны сведения о передвижении апачей. Так и быть, поработает разведчиком. Продаст сведения подороже и вот тогда осуществит мечту, сделает то, что задумал.

Маккензи переоделся. Теперь на нем были охотничья куртка и штаны из выделанной оленьей кожи. Окинув взглядом осиротевшую хижину, он взял с полки Библию, томик стихов Бернса, кошель с деньгами, оставшимися от отца, завернул вместе с волынкой и шотландским нарядом в дубленую буйволовую шкуру и закопал узел под высоченной сосной.

Вот так-то! Здесь все, что связывает его с прошлым, здесь — надежда на будущее. Окажет услугу генералу Вейкфилду, вернется и заберет с собой. И волка тоже.

Остатки провианта, кое-какую одежду, старые одеяла и шкуры Маккензи оставил на своих местах. Не многим известно об этом жилище. Если наведаются индейцы из племени ютов, кое-кто из знакомых горцев — пусть пользуются.

Огонь уже догорел. Маккензи подождал, пока тлеющие угольки не рассыпались пеплом. Теперь можно и в путь! Пожара в лесу не случится.

Вскочив на своего низкорослого коня, Маккензи что-то сказал волку, тронул поводья, пересек поляну и, не оглянувшись, исчез в лесной чаще. Тишину сумерек нарушал лишь приглушенный топот копыт и протяжный волчий вой.

Накатило щемящее чувство одиночества. Дав шенкеля коню, Маккензи послал его вперед.

Глава первая

Бостон, штат Массачусетс Август, 1865 год

Сво-бо-да… Надсадный гудок паровоза как бы призывал Эйприл Мэннинг осознать происходящее. Ос-во-бож-де-ни-е! — просигналил гудок еще раз.

Господи, наконец-то избавление! Прощайте, скорбь, печаль и уныние! Эйприл вздохнула полной грудью. Неужели она снова будет радоваться жизни? Да, да… Не придется больше ходить в трауре. Только яркие платья! Будут и улыбки, и журчание аквамариновых речушек по изумрудной зелени лужаек под золотыми лучами солнышка. Ах, не это главное! Грустный сынишка станет, как все мальчишки, озорным и счастливым.

Застучали колеса… Сообразив, что состав тронулся, Эйприл взглянула на сына. Дэйвон, солнышко! Нет, теперь он — Дэйви. Только Дэйви.

В доме мужа мальчика иначе как Дэйвон не называли, хотя Эйприл считала, что это имя больше подходит взрослому, а не ребенку. Она во всем подчинялась мужниной родне, никогда не перечила. Но сейчас не желает на них смотреть! Эйприл вздохнула. Пришли проводить. Стоят у поезда. Хмурые и неулыбчивые. Осуждают, видите ли… Не прощают ей свободолюбия, стремления к счастью и радости.

Эйприл поежилась. Миссис Мэннинг, ее свекровь, золовки Эмили, Дороти и Маргарет — все четыре года в черном, вечно поджатые губы, недовольные лица. Будто она виной тому, что случилось.

Ах-ах-ах! — рявкнул гудок. Поезд набирал ход. Эйприл протянула руку к Дэйви. Потрепала его по щечке. Сынишка сидел напротив, безучастный и тихий.

В доме, где поселились безысходность и тоска, ребенок был лишен детства. Ему не разрешалось ни играть, ни смеяться. Любая ребячья шалость заканчивалась наказанием. Эйприл давно хотела уехать, но Дэвид, ее муж, воевал, и она считала, что обязана ждать его возвращения именно там, где он ее оставил.

Привез в дом к своей матери, а потом как в воду канул. Четыре года ни слуху ни духу. Долгие дни мучительного ожидания каких-либо вестей о нем. И лишь спустя два месяца после окончания войны между Севером и Югом они узнали, что произошло, — от сержанта, который почти всю войну пробыл в тюрьме в Андерсон вилле. Чудом было уже одно то, что сослуживец мужа остался жив после четырехгодичного плена у южан. Едва только затянулись раны, он сразу же разыскал семью капитана Дэвида Мэннинга и поведал о последних часах его жизни.

Наткнувшись на засаду, подстроенную конфедератами, сержант и капитан оказались единственными, кто уцелел. Правда, в бою Дэвид Мэннинг был смертельно ранен. Сержант не бросил его. Успел похоронить до того, как самого взяли в плен. Он даже сообщил о смерти капитана Мэннинга руководству конфедератов, однако известие не дошло до северян.

Самое мучительное — это неизвестность. Только сейчас Эйприл осознала, что страдания, продолжавшиеся целых четыре года, закончились.

— Перебирайся ко мне, сыночек, — сказала она Дэйви.

Он так и поступил, позволив матери обнять его. Дэйви было всего пять лет. Маленький, а такой разумный, подумала Эйприл, и ее глаза наполнились слезами. Дедушка рад. Доблестный генерал Вейкфилд, сильный и гордый, все равно подчинится милому внучонку. По-другому быть не может — отец и воюет, и любит с одинаковой силой. От этих мыслей на душе у Эйприл потеплело.

Генерал не одобрял брак дочери, хотя Дэвид Мэннинг считался одним из лучших молодых офицеров у него в гарнизоне. Он был убежден, что юная пара поступает поспешно, решив пожениться спустя месяц после знакомства, тем более что на горизонте уже сгустились тучи войны. Аира Вейкфилд понимал, что не сегодня-завтра капитан Мэннинг окажется в центре боевых действий.

Эйприл, всегда отличавшаяся упрямством, оставалась непреклонной. Гарнизон отца располагался на границе Аризоны и Нью-Мексико. Там они поженились, а затем перебрались в Чарлстон. Дэвид стал служить в форте Самтер. Молодые провели вместе всего полтора года. Это было счастливое время, особенно когда родился Дэйви. А потом южане повели себя агрессивно, и Дэвид счел благоразумным отправить жену с сыном к своим родным в Бостон. Больше она его не видела.

Эйприл старалась приноровиться к укладу жизни в доме свекрови, где царила совершенно невыносимая атмосфера. Миссис Мэннинг все еще скорбела по своему мужу, скончавшемуся десять лет назад. Золовки Эмили и Дороти — обеим было под тридцать, и красотой они не отличались — постоянно пребывали в несносном расположении духа, поскольку обеим грозила участь старых дев. Маргарет была замужем за офицером, но он погиб в начале военных действий, и вдова, убитая горем, поселилась в доме Мэннингов.

Все они не чаяли души в Дэвиде, а к Эйприл относились недоброжелательно. Ее жизнерадостность и веселый нрав приводили их в ужас. Когда она шутила, они хмурились. Эйприл начала опасаться, что может стать такой же унылой. Получив известие о гибели Дэвида, она все еще старалась им угодить.

Эйприл ухаживала в лазарете за ранеными, а миссис Мэннинг и золовки осуждали ее. Проявлять милосердие к конфедератам? Это уж слишком. Никто, по их мнению, из южан и пальцем не пошевелил бы, чтобы спасти Дэвида.

Эйприл не хватало мужа — заботливого, веселого, любящего. Совсем не такого, как его родня.

Поезд шел на запад. Бостон остался далеко позади. Оживленная, с надеждой на лучшее будущее, Эйприл поглядывала на ухоженные поля. Дэйви спал, прижавшись к ней. Переведя взгляд на сынишку, она наклонилась и чмокнула его в макушку. Теперь он узнает, что такое настоящее детство.

Радость и надежды ослабевали по мере того, как поезд удалялся от Атлантического побережья. Досаждала томительная жара августа, а копоть и пыль не давали возможности открыть окна. В вагоне она оказалась единственной женщиной, а Дэйви — единственным ребенком. Удивительно, размышляла Эйприл, война закончилась, но мужчины до сих пор в форме. Неужели она не напоминает им о пережитых трагических событиях?

А между тем послевоенная суматоха все еще продолжалась. Одни, демобилизовавшись, возвращались домой, другие были заняты поисками пристанища. Каждый куда-то спешил. Многие испытывали чувство неудовлетворенности и даже озлобленности. Четыре года ожесточенных боев не прошли бесследно. Да и работу найти было непросто. В этих условиях Запад притягивал, как никогда прежде.

Среди пассажиров выделялись двое мужчин. На них были штаны, какие носили конфедераты. Скорее всего, возвращаются из плена, решила Эйприл. Они не отвечали на колкости и насмешки окружающих. Удивляясь их выдержке, она внимательно наблюдала за ними и не могла не заметить, что один из них небезразличен к обидам. Странно — освободились месяц назад, а едут только теперь. И почему в одежде, доставляющей им столько неприятностей?

После особенно ожесточенной порции насмешек, нацеленной, по мнению Эйприл, на то, чтобы втянуть южан в драку, из которой они едва ли могли выйти победителями, она велела Дэйви оставаться на месте, а сама пошла в конец вагона, где вокруг незадачливых конфедератов сгрудились янки-северяне. Увидев ее, злобствующая группа мужчин расступилась.

Не обращая внимания на их недобрые взгляды, Эйприл остановилась напротив южан. Она сразу увидела крепко сжатые кулаки одного и безучастное выражение на лице другого.

Несмотря на то, что вагон был переполнен, одно место рядом с ним пустовало.

За два дня пути пассажиры, как водится, перезнакомились. Узнав, что Эйприл потеряла на войне мужа, все оказывали ей знаки внимания, играли с Дэйви. Как это часто бывает, сообща трапезничали, и только конфедераты держались особняком.

— Ничего, если я присяду? — спросила она тихо.

В глазах южанина постарше — ему история молодой вдовы тоже была известна — мелькнуло удивление.

— Будем рады, мэм, — ответил он приветливо и встал, не сводя, однако, настороженных глаз с набычившихся янки.

Эйприл оглянулась и, увидев недовольные лица, насупленные брови и злые глаза, нахмурилась.

— Война закончилась, — сказала она громко, и голос ее дрогнул. — Думаю, достаточно жестокости, ненависти и смертей…

Она запнулась на последнем слове. Ее волнение больше, чем что бы то ни было, заставило возбужденных северян вернуться на свои места.

Эйприл откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. А открыла, когда почувствовала прикосновение ладошки Дэйви.

— Мамочка, ты что?

— Все в порядке, Дэйви, — шепнула она, привлекая сына к себе.

— Спасибо, мэм, — сказал тот, что постарше, и улыбнулся. — Меня зовут Блэйк Фаррар. Я — лейтенант Первой Техасской кавалерии. Теперь уже бывший. А это мой брат Дэн.

Его губы сжались, а карие глаза погрустнели. Он коснулся руки брата, но тот не отреагировал.

— Он был ранен? — осторожно спросила Эйприл.

— Да. Только ран вы не увидите, — ответил старший Фаррар. — Боюсь, его никто не сможет вылечить.

Глаза Эйприл повлажнели, что еще больше удивило южанина.

— Слишком много ран и страданий, слишком много потерь, — сказала она вполголоса.

— Вы тоже, я слышал… — В голосе Блэй-ка Фаррара прозвучало неподдельное сочувствие. — Иногда… мы забываем об этом, но боль возвращается, хоть, говорят, время лечит. — Он сделал неопределенный жест рукой. — Куда путь держите, мэм? — Эйприл расправила плечи.

— Домой. В Аризону.

— У вас там семья?

— Отец. — Она улыбнулась. — А вы?

— Мы из Техаса. У меня там жена и двое детей. — Его взгляд смягчился. — Не видел их четыре года.

— Вы были… — Эйприл запнулась.

— В форте Уоррен, — закончил Блэйк Фаррар и нахмурился. — Два года. Два долгих, ужасных, голодных года…

Услышав знакомое название, Дэйви сказал:

— Мама ездила туда в лазарет, а бабушка была недовольна. Они все время ссорились из-за этого.

Глаза Фаррара округлились.

— Я думал, ваш муж…

— Северянин, — подтвердила Эйприл. — Все надеялась найти его в каком-нибудь лазарете у южан, вдруг кто-то из ваших не оставил его в беде.

— Вот уж в чем я сомневаюсь, — медленно проговорил Фаррар. — Прошу прощения, мэм, это был настоящий ад.

— Вашего брата я там не видела, — сказала она, решив направить разговор в другое русло.

— У Дэна иного сорта ранение. Таких не лечат. Шок, депрессия… Мы стояли в Шай-лохе, и Дэн застрелил янки. Безусого мальчишку, как оказалось. После этого и сломался… Сдался в плен северянам. Оставить его я не мог. Надеюсь, вы понимаете? С тех пор Дэн все молчит. Ни слова! Душевная рана, мэм, вот в чем дело.

— И что же, вас только что освободили?

— Нет, прошло уже три месяца. Я познакомился с врачом, решил задержаться. Надеялся, что он вылечит Дэна. — Фаррар вздохнул. — Хороший человек… помог найти работу в доках. Но брату лучше не стало, вот я и надумал податься домой, где, как говорят, и стены помогают. У нас не было денег, но врач, да благословит его Господь, дал деньжат на дорогу. На одежду, правда, не хватило. — Блэйк кинул взгляд на свои потрепанные штаны. — Я уж думал, война закончилась, а теперь, не скрою, тревожусь, не начнется ли еще одна.

Эйприл покосилась на Дэйви. Какое несчастье эти войны! Сыночку придется расти без отца. Она прижала ребенка к себе.

— У вас славный мальчуган, — заметил Фаррар. — Мой примерно такого же возраста.

— Спасибо. В самом деле хороший мальчик, — сказала Эйприл. — Мы жили у родственников мужа. Они его все дергали. То нельзя, это нельзя… Робкий очень. Иногда хочется, чтобы проказничал, как другие мальчишки.

Все последующие дни Эйприл и Дэйви провели в компании с братьями Фаррар. В лице молчаливого Дэна мальчик нашел себе друга. Брат Блэйка все еще не разговаривал, но, когда полусонный Дэйви клал голову ему на колени, у него теплели глаза.

В Сент-Луисе они расстались с братьями. Пересели на поезд до Канзас-Сити, а оттуда продолжали путь на перекладных. Форт Эткинсон, затем Санта-Фе и наконец через Нью-Мексико до Аризоны — таков был их маршрут.

Путешествие никогда не казалось таким долгим, как на этот раз. Неужели оно подойдет к концу? Раньше, когда Эйприл была невестой, все доставляло радость. Они с Дэвидом не переставая обсуждали всякие мелочи, делились впечатлениями. Тогда поездка скорее напоминала увлекательное приключение. Совсем не то, что сейчас!

Пассажиры разговорами не досаждали. Их путь лежал на калифорнийские золотые прииски, и они постоянно потягивали виски.

Наконец в одно прекрасное утро взору Эйприл открылась пустыня, необычайно красивая на восходе солнца. Мерцающий светлый песок сливался как бы воедино с ослепительными солнечными лучами. Разве способна пустыня навевать уныние, как считают некоторые? Какое величие природы, какие необыкновенные красоты! Целых пять лет Эйприл ждала этой встречи. Она ликовала, и даже соседство с бражничающими золотоискателями не способно было притупить восторг ее души.

В Санта-Фе мать с сыном покинули дилижанс. Появилась возможность отдохнуть пару дней в форте Чако на пограничной речушке между Нью-Мексико и Аризоной. Здесь находилась почтовая станция и располагался армейский гарнизон. Отсюда раз в неделю отправлялся дилижанс на Запад. Перед отъездом из Бостона Эйприл получила от отца письмо, в котором он, в частности, предупреждал об участившихся набегах апачей и настаивал, чтобы она и Дэйви ни в коем случае не вздумали добираться до Аризоны без соответствующей охраны.

Дэйви преобразился. Он уже не напоминал маленького страдальца, каким казался, когда они покидали Бостон. Мордашка сияла счастьем, зеленые глаза так и сверкали. Все вокруг было новым и непривычным. Вопросы сыпались один за другим — нетерпение и любознательность давали о себе знать. Правда ли, что у него будет лошадка? А собачка? Он мечтал о четвероногом друге еще в Бостоне, но бабушка и тетки приходили в ужас от одной мысли о том, что у них в доме появится «грязная тварь».

Эйприл обещала исполнить все его желания. Пришлось рассказать сыну о своем детстве и обо всех своих питомцах, доставлявших ей радость в ту далекую пору.

Отец Эйприл, армейский офицер, сделал успешную карьеру. Он служил на разных заставах — от Канзаса до северо-запада Аризоны. В 1858 году он уже был в чине полковника и нес службу в Аризоне, где потерял жену, а Эйприл — мать, зато потом она нашла любовь.

Полковник Вейкфилд был одним из немногих офицеров, кто в преддверии войны не перевелся на Восток. Когда же конфедераты вторглись на территорию Нью-Мексико, он принял участие во многих сражениях, однако настоящее воинское мастерство проявил в борьбе с индейцами, оказывавшими жесткое сопротивление натиску американской армии, за что и получил в конце войны генеральскую звездочку.

Последние пять лет Эйприл не видела отца, но они постоянно переписывались, и она знала, что он обожает внука.

Скорее в Аризону! Эйприл считала дни. Максимум неделя, и отец прижмет к груди своего ненаглядного внука…

Глава вторая

Аризона. Сентябрь, 1865 год

Встревоженный Маккензи круто осадил коня. Сжимая в руке ружье, спрыгнул и наклонился, рассматривая примятую траву. Так и есть! Апачи… Пронеслись лавиной на своих неподкованных мустангах. Промчались совсем недавно. То, что небольшие единичные банды до сих пор зверствуют на юге Аризоны, было ему известно, но сейчас он понимал, что их число угрожающе возросло. Сгруппировались, и медлить опасно. Вырежут всех. И поселенцев, и гарнизон на реке Чако. Да и собственная жизнь под угрозой.

Уже через секунду Маккензи знал, что надо делать. В форт Дефайенс, где штаб генерала Вейкфилда, он поедет позже. Сначала следует предупредить о грозящей опасности гарнизон в форте Чако. Конечно, едва ли ему там поверят. Сержант Питерс и его друг-приятель Террелл наверняка отмахнутся. Лейтенант Пикеринг с его куриными мозгами тоже. Все они на дух не переносят любого, в чьих жилах течет хоть капля индейской крови. Но ничего не поделаешь! Он — разведчик, он на службе.

Вскочив в седло, Маккензи вытер пот со лба. Солнце палило нещадно. Переждать бы, но надо торопиться. Он пустил коня галопом. Если не принять необходимые меры, форт вряд ли устоит, когда налетит армада апачей.

Слово «форт» у многих вызывает представление о массивной крепости с амбразурами, бастионами, зубчатыми стенами — словом, о мощном укреплении. Однако постройки, опоясывавшие гигантской цепью Соединенные Штаты во времена пограничных войн, представляли собой временные деревянные сооружения. Они обходились дешево, и их не жаль было покидать, если к тому вынуждали обстоятельства.

Теперь представьте себе сотню-другую солдат внутри форта. В голубых мундирах с белыми отворотами — пехотинцы, в темно-синих мундирах с красными кантами — артиллеристы, в темно-зеленых — карабинеры, а те, что в эффектных мундирах желтых тонов, — драгуны.

По территории слоняются женщины. Это либо их жены, либо прачки, среди которых несколько смуглых скво. Тут же бегают ребятишки. Иногда проходят стремительной походкой офицеры в темно-синих тужурках. Попадаются и лица в гражданском платье. Это приезжие и вольнонаемные служащие форта. Мелькают маркитанты, торговцы, погонщики, мясники, проводники, охотники, а также слуги — метисы, мулаты или мирные индейцы.

И над всем этим развевается американский флаг — белые звезды на голубом фоне.

Вот такую картину увидел Маккензи, когда подъехал к воротам форта. Он приостановил коня, решив чуть-чуть передохнуть. Почти две недели разведчик генерала Аиры Вейкфилда проводил рекогносцировку, как всегда в одиночку, и смертельно устал. Он терпеть не мог зависеть от кого бы то ни было, нести ответственность за других тоже не любил, поэтому не раз отвергал предложение генерала возглавить отряд разведчиков, мотивируя свой отказ тем, что порой не только офицеры, но и рядовые не желают ему подчиняться. Он — полукровка, и этим все сказано!

Маккензи приподнялся в стременах и сел поудобнее. Кожаные штаны заскорузли от пота и жали в паху. Охотничью куртку из оленьей кожи он давно сменил на хлопчатобумажную рубашку. В ее распахе виднелся шейный платок. Пропитанный потом, он напоминал грязную тряпку.

Маккензи провел ладонью по лицу. Здорово, однако, отросла щетина. Пикеринг уж точно смерит его презрительным взглядом!

Комендант форта Чако лейтенант Ивен Пикеринг целиком зависел от мнения своих подчиненных, несмотря на то что являлся выпускником Вест-Пойнта и мог бы иметь собственное суждение, основанное на знаниях, полученных в одном из лучших учебных заведений Соединенных Штатов.

Военное училище располагалось на юго-востоке штата Нью-Йорк, на реке Гудзон — в самом центре Америки, однако ни руководители государства, ни отцы церкви были не властны над ним. В Вест-Пойнте не благоволили к знатным или богатым, и там не было отстающих. Даже сын президента был бы исключен из училища, если бы плохо учился. В Вест-Пойнте давались подлинные знания, и их необходимо было усвоить, иначе неминуемо грозило исключение.

Выпускник Вест-Пойнта считался человеком, достойным занимать высшие должности в государстве, умеющим руководить и командовать и при этом способным к повиновению и точному выполнению порученного дела.

Пикеринг поневоле оказался усердным учеником. Им овладело желание сделать военную карьеру. И когда после окончания училища он получил назначение в форт Чако, то, можно сказать, из кожи вон лез, чтобы вверенный ему гарнизон считался образцовым. Но не каждый умеет руководить, здраво и объективно оценивать обстановку и, приняв единственно правильное решение, выполнять его без оглядки на других. Пикеринг очень часто проявлял нерешительность. Когда же ситуация на границе осложнилась, было решено прислать в форт более опытного коменданта. Однако получилось так, что его неожиданно вызвали в Вашингтон.

Что ж, придется иметь дело с этим рохлей, подумал Маккензи и вздохнул. Ладно, попарится в бане, переночует здесь, а рано утром тронется в путь.

Внутренне собравшись, он въехал в ворота.

— Да не верю я этому! — рявкнул тучный сержант в синей форменной тужурке. — Апачи терпеть не могут друг друга. А ты заладил, мол, объединились и теперь все заодно.

— А вы не допускаете, что вас они ненавидят еще больше? — возразил Маккензи с обычным хладнокровием.

— К тебе, конечно, они относятся иначе. — Сержант Питерс осклабился.

— Сейчас не обо мне речь. Ваше счастье, сержант, что вы меня мало волнуете! — сказал Маккензи с расстановкой.

— Краснокожий ублюдок! — прошипел Питерс, побагровев от злобы.

Лишь по напрягшимся на лице Макензи желвакам было понятно, что его слова услышаны. Разведчик оглянулся на лейтенанта.

— Поступайте как знаете. Я предупредил. Доложу обо всем генералу Вейкфилду. Вероятнее всего, апачи готовятся выступить единым фронтом, и это будет не мятеж, а кое-что похлеще. Считаю, фермерам-поселенцам следует укрыться на территории форта.

Лейтенант Пикеринг перевел взгляд с высокого худощавого разведчика на грузного сержанта. Получая назначение, он был предупрежден, что к мнению Питерса придется прислушиваться. Но сержант не особенно нравился ему, заносчивый же индеец вызывал раздражение. А как выглядит! Небритый, грязный… Пикеринг понятия не имел, что последние две недели разведчик проводил в седле по девятнадцать часов в сутки. И почему только этот выскочка пользуется неограниченным доверием генерала Вейкфилда? — подумал он и, глядя на Маккензи в упор, отчеканил:

— Я не стану отдавать распоряжений о перемещении поселенцев с их ранчо в расположение гарнизона. Это ваши домыслы, а люди могут потерять годами нажитое добро.

— Но уж жизнь-то точно сохранят! — обронил разведчик. Его гортанный шотландский акцент заметно усилился, что случалось в минуты крайнего возбуждения.

— Между прочим, командую здесь я, а не вы, — отрубил лейтенант.

— Не я, — отозвался Маккензи тоном, в котором без труда угадывался сарказм. — И мне это хорошо известно.

Питерс и Пикеринг переглянулись и одновременно кинули на разведчика недобрый взгляд.

— Как и то, — продолжил Маккензи, — что, если погибнут люди, вам придется держать ответ перед генералом.

— А ты не так прост, как кажешься. Надеешься, что твои соплеменники поживятся на брошенных ранчо? — усмехнулся Питерс.

— Это вы серьезно?

— Вполне.

Маккензи смерил его взглядом с головы до ног и решительной походкой направился к дверям, бросив на ходу:

— Ну и тупица же вы, Питерс! — Он обернулся к Пикерингу: — А вы, лейтенант, окажетесь в идиотском положении, если намерены бездействовать. На рассвете я уезжаю.

Питерс схватил Маккензи за плечо.

— Как ты смеешь меня обзывать, грязный индеец! Да я из тебя сейчас всю душу вытрясу…

Маккензи спокойно посмотрел на него, потом перевел взгляд на Пикеринга.

— Лейтенант, вы свидетель, я не хотел затевать свару. Ни сейчас, ни прежде. Сержант для меня — пустое место. Пусть оставит меня в покое. Я иду в баню, а на рассвете уеду.

— Сержант Питерс! — властно прикрикнул Пикеринг.

Как бы его подчиненные не разделались с этим Маккензи, тогда уж точно не избежать нагоняя от генерала. А если Маккензи убьет сержанта, то и того хуже. Кто из этих двоих одержит верх в схватке, сомневаться не приходится. Всем известно, какой вояка этот Питерс!

— Черт побери, сэр! — Питерс распалился не на шутку. — Не мешало бы поучить краснокожего наглеца хорошим манерам.

В ответ Маккензи саркастически ухмыльнулся.

Оскалился точно волк, подумал Пикеринг. Он был в душе согласен с сержантом, но все же благоразумие взяло верх:

— Отпустите его!

Питерс неохотно повиновался. Маккензи не оглядываясь вышел на улицу и зашагал к бане.

— Всему свое время, сержант, — заметил Пикеринг вполголоса. — Хорошенько проучить его стоит, но только не на территории форта.

— Даю слово, прикончу краснокожего ублюдка! — пообещал Питерс.

Он клокотал, он метал громы и молнии… И взбесился еще пуще, когда, придя домой, понял, что ужин не готов и его никто не ждет. И где только шляется его доченька? Питерса охватила жалость к себе. Некому о нем позаботиться. Он просто мученик, а этот недотепа Пикеринг печется только о своей карьере. Эллен же так и липнет к мужикам, ко всем без разбору. И кого подцепила теперь? Рядового? Офицера?

Схватив с захламленного стола бутылку, он жадно глотнул. Ну попадись она ему, изобьет до полусмерти!

Маккензи обрадовался, когда увидел, что в бане никого нет. Он позвал пожилую скво, дал ей немного денег и попросил натаскать и нагреть воды. Сам он был не в состоянии это сделать — сказывались дни и бессонные ночи, проведенные в седле.

Смыв с себя грязь и пот, он погрузился в чан с горячей водой. Кошмарное напряжение спало — он расслабился.

Пожалуй, не стоит оставаться здесь на ночь. К чему лишние волнения? Питерс не успокоится. Слово за слово, и не оберешься неприятностей. А все его язык! Нет бы промолчать. Но, с другой стороны, надо было поставить Питерса на место. Черт возьми, какие же они недоумки! И сержант, и лейтенант… С дураками вообще опасно дело иметь. Ну хорошо, помоется и не мешкая отправится к Вейкфилду. Генерал, скорее всего, отдаст приказ эвакуировать поселенцев. Не опоздать бы! Иначе люди падут жертвами кровавой бойни. Господи, как же он устал! Представить страшно, что опять придется трястись в седле.

Маккензи не услышал, как скрипнула дверь и кто-то бесшумно проскользнул в баню. Он был в полудреме. Когда чья-то рука коснулась груди, он очнулся.

Маккензи поднял глаза и увидел Эллен Питерс. Она стояла возле чана, гладила его плечи, спину и с зазывной улыбкой пожирала его глазами. Ее намерения не оставляли сомнений. Он резко оттолкнул ее руку.

— Мы здесь одни, нас никто не услышит, — прошептала Эллен.

Ее рука снова потянулась к его мускулистой груди, а в глазах мелькнуло откровенное желание.

С минуту Маккензи молча смотрел на нее. Вот ведь привязалась! Стоит ему появиться в гарнизоне, как она буквально не дает прохода. Конечно, дурнушкой ее не назовешь, но все-таки есть в ней что-то отталкивающее. Поговаривают, будто она весьма доступная особа и столковаться с ней — проще простого. Вот только бешеный характер отца сводит на нет все мимолетные связи этой девицы.

Маккензи старательно избегал ее. Он вообще был убежден, что ни одна женщина не оправдывает причиняемых ею хлопот и волнений.

Завернувшись в полотенце, он поднялся в полный рост.

— Нечего вам здесь делать, мисс Питерс. — Маккензи говорил как можно спокойнее, надеясь, что его сдержанный тон ее образумит. — Отцовского гнева не побаиваетесь?

— Пошел он к черту! — отрезала Эллен. — Для папашки я всего-навсего служанка.

Она дернула за полотенце, и не успел Маккензи опомниться, как ее руки начали ласкать его мужскую плоть.

— Я хочу тебя! — простонала она громким шепотом.

Почувствовав, что его естество откликается на ее прикосновения, Маккензи потянулся за своими кожаными штанами.

Она опять подалась к нему, мешая одеться.

— Нет! — бросил он резко. — Прошу вас, уходите.

— Отвергаешь? Меня? — прищурилась Эллен, не веря своим ушам. Растянув губы в злобной ухмылке, она повысила голос: — Да ты должен благодарить меня только за то, что я дотронулась до тебя, вонючий… — И она непристойно выругалась.

Не глядя на нее, Маккензи одевался. Его спокойствие лишь подлило масла в огонь: мисс Питерс выкрикивала грязные ругательства все громче. Маккензи понял, что попал в ловушку. Шагнув к ней, он сказал:

— Успокойтесь!

Она не унималась, и тогда он закрыл ей рот ладонью. Эллен впилась в нее зубами. Маккензи схватил ее за плечо, стараясь оттолкнуть. Эллен истошно завопила, и сразу же возникло ощущение, что они в бане уже не одни.

Маккензи быстро обернулся. На пороге стоял сержант Питерс.

— Папочка, он хотел меня изнасиловать! — зашлась в крике Эллен.

— Она лжет! — спокойно произнес Маккензи и, отшвырнув девицу в сторону, в упор посмотрел на ее отца.

Тот, каменея лицом, уже расстегивал кобуру.

Сейчас пристрелит, мелькнула молнией догадка. Схватив со стола нож, Маккензи метнул его в сержанта.

В тот же миг раздался выстрел. Помещение бани заволокло дымом. Заголосила Эллен. Спустя мгновение ворвались солдаты. Маккензи вступил с ними в рукопашную, но силы оказались неравными. Питерс привел с собой роту солдат. Маккензи сбили с ног, и посыпались удары сапогами по голове, ребрам, животу. С особым остервенением солдаты пинали его по ягодицам, стараясь побольнее ударить в промежность.

А потом глаза застлала красная пелена, и Маккензи провалился в кромешную тьму.

Он медленно приходил в себя. Голова раскалывалась. Малейшее движение причиняло адскую боль. Маккензи долго не мог понять, где он.

Постепенно глаза освоились с темнотой. Вокруг тюки, коробки, свертки… Понятно! Он на складе.

Маккензи попытался привстать, но не смог. Ясно! Его связали. Сделав попытку дотянуться ладонью до лица, он скрипнул зубами от боли. Веревки, туго стягивавшие запястья и щиколотки, были перехвачены третьей веревкой. Не имея возможности распрямиться, Маккензи попробовал ослабить путы на запястьях, но тотчас острая боль полоснула грудную клетку.

Минуту он лежал не шевелясь. Было тихо. Снаружи не доносилось ни звука. Он напряг слух, но услышал лишь собственное прерывистое дыхание. Интересно, что сейчас — день или ночь? Дотянись он ладонью до лица, смог бы по отросшей щетине определить, как давно здесь валяется. Как только пришел в баню, сразу побрился. Сколько времени прошло? Часа четыре? Восемь? Может, больше? Неужели он убил Питерса?

Маккензи припомнил все, что происходило перед тем, как он потерял сознание. А может, все-таки Питерс остался жив? Вряд ли… Стреляя из ружья, он редко когда промахивается, а уж кидая нож, всегда попадает в цель.

Втянув в себя воздух, Маккензи ощутил запах крови и пота. Нда!.. Кажется, провалялся в беспамятстве не час и не два, а гораздо дольше.

В горле першило. Ужасно хотелось пить. Он пошевелился, и сразу же веревки врезались в кровоточащие раны. Забудь о боли и жажде! — приказал он себе. Это можно вытерпеть, а вот убийство сержанта американской армии будет стоить головы. А эта Эллен Питерс… Как она бесновалась! Он, видите ли, хотел ее изнасиловать. Пожалуй, ему не избежать виселицы. Даже Вейкфилд теперь его не спасет. Впрочем, не в его привычках ждать от кого-то помощи. В жизни следует полагаться лишь на самого себя. Это он давно понял. И на этот раз сумеет за себя постоять.

Не обращая внимания на адский огонь, полыхавший в растертых до живого мяса запястьях, Маккензи дотянулся зубами до веревок, стягивающих щиколотки, и, прижав колени к груди, стал перегрызать узлы.

Ну все! Кажется, его карьере пришел конец, с ужасом думал Пикеринг. У него в гарнизоне убийство и изнасилование. Преступник — лучший разведчик генерала. И сержант Террелл жаждет крови, потому что Питерс был его ближайшим другом.

— Вздернуть, и дело с концом! — требовал Террелл с пеной у рта. — Уж я заставлю его подольше помучиться.

Пикеринг нервно метался по комнате. То, что Маккензи виновен, не вызывало сомнений. Эллен, обливаясь слезами, поведала ужасную историю от начала и до конца. Ей понадобилось мыло, и она пошла в баню. Она и понятия не имела, что там кто-то моется. Грязный индеец схватил ее, хотел изнасиловать… Тут подоспел отец, бросился к ней на помощь… и вот зверски убит, заколот прямо на ее глазах. Полюбуйтесь, какие у нее синяки на руках!

Несмотря на ее дурную репутацию, ей поверили. Повесить мерзавца! Пусть другим дикарям неповадно будет.

Да, но самосуд?

Нет, пускай генерал сам разбирается со своим любимчиком, размышлял Пикеринг.

— Лейтенант, ну так что? — прервал Террелл затянувшуюся паузу.

За его спиной топтались солдаты, готовые немедленно линчевать краснокожего. Им было абсолютно все равно, к какому племени принадлежит Маккензи — шошонов, апачей… Индеец есть индеец. Они помнили своих зверски убитых индейцами товарищей.

— Не получится, — сказал Пикеринг. — Я отправляю мерзавца в форт Дефайенс, пусть его там судят.

Лицо Террелла перекосилось от злобы.

— К чему это? Натворил тут ужас что, теперь пускай за все отвечает, — процедил он сквозь зубы.

— Никакого самосуда! — повторил Пикеринг. — Хотите — везите его в форт Дефайенс сами, но помните: он должен быть доставлен туда живым.

— Может, едва живым? — прищурился Террелл.

Пикеринг пожал плечами.

— Отвечать в любом случае придется вам.

— А если индеец попытается удрать?

— Сержант, уясните себе, я сказал, что его нужно доставить в форт Дефайенс живым. Не хватало мне еще объясняться с генералом.

— Ну и проучу же я этого ублюдка Маккензи! Пожалеет не раз, что сразу не подох, — произнес Террелл с угрозой в голосе.

Пикеринг внимательно посмотрел на него.

— Пожалуй, я тоже поеду с вами. Сержант О'Хара прекрасно справится здесь один. Подберите группу в тридцать солдат. Вдруг Маккензи не соврал насчет апачей? В форт Дефайенс отправляемся послезавтра.

Террелл побагровел от гнева. Контроль над ним? Этот умник из Вест-Пойнта дрожит за свою карьеру. Опасается генеральского разноса. А ему наплевать, ему даже Вейкфилд не сможет помешать. Суд приговорит генеральского разведчика к повешению. Ну и что? Легкая смерть. Нет, пускай ублюдочный индеец помучается, покорчится… Он уже решил было расправиться с этим Маккензи по дороге. Подобрал бы надежных солдат… Таких, что не проболтаются. И вот на тебе! Ладно, обдумает все заново, но так или иначе сделает по-своему.

— Вы свободны, сержант! — отрывисто бросил Пикеринг.

Представив себе изнуряющее путешествие под палящим солнцем, лейтенант вздохнул, сел за стол и принялся просматривать составленное против Маккензи обвинение. Да, не позавидуешь разведчику! Хорошенький сюрприз ожидает и генерала. Пусть Террелл вытворяет с арестованным что хочет, но доставить арестанта в форт Дефайенс живым просто необходимо.

Дверь распахнулась, и Маккензи ослепил яркий солнечный свет. Всмотревшись, он узнал Террелла. Справа от сержанта стоял солдат с ружьем, слева — гарнизонный кузнец с цепями и наручниками.

Ах ты черт! Похоже, судьба отвернулась от него. Еще пара минут, и он освободил бы руки, и тогда…

Наклонившись, Террелл стал разглядывать разодранные зубами веревки. Потом выпрямился и, растянув губы в недоброй ухмылке, произнес:

— Проклятые индейцы! Сожрут все что угодно. Посмотрим, одолеешь ли ты железную цепь.

Он обернулся к кузнецу и приказал:

— Заковать его в наручники, да покрепче! Боль пульсировала в каждой клеточке, но Маккензи сел, из последних сил стараясь держаться с достоинством. Запястья обхватили железные обручи. Припомнив старинный трюк, разведчик повернул кисти рук таким образом, чтобы остался маленький зазор. Он будет долго, терпеливо ждать, но рано или поздно сумеет освободить руки.

Кузнец подхватил цепь и направился к стене, чтобы ввернуть кольцо.

— Отведи его сначала в сортир, — ухмыльнулся Террелл, — а уж потом прикуешь.

Кузнец перерезал веревки на щиколотках. Маккензи с трудом поднялся. Террелл смотрел на него со злобной улыбочкой.

— Небось пить хочешь, индейское отродье?

Маккензи стоял, слегка покачиваясь, глядя прямо перед собой. Террелла он не удостоил ответом.

Взбешенный отрешенным видом разведчика, Террелл процедил сквозь зубы:

— Да ты на коленях станешь умолять, чтобы я прикончил тебя. Послезавтра по твоей милости мы отправляемся в форт Дефайенс. Посмотрю, как ты весь путь протопаешь пешочком.

У Маккензи на лице ни один мускул не дрогнул. Террелл взбесился еще больше.

— Дай ему капельку воды, только чтобы смочить губы, — обернулся он к солдату с ружьем. — Говорят, индейцы неделями могут обходиться без воды. Проверим, так ли это.

Эйприл Мэннинг удивленно смотрела на лейтенанта Пикеринга. Она, конечно, не ждала, что ее примут с распростертыми объятиями, но и на столь решительный отказ совсем не рассчитывала.

У нее с собой был официальный документ за подписью генерал-майора из Вашингтона, где предписывалось армейским частям оказывать всяческую помощь миссис Мэннинг и ее сыну на пути следования в форт Дефайенс. Отец загодя позаботился об этом. Ее девичья фамилия, естественно, не упоминалась, поскольку Эйприл чувствовала себя неловко, когда одно лишь упоминание о том, что она дочь генерала Вейкфилда, вызывало чрезмерную учтивость и подобострастие. Вполне достаточно указать, что она — жена офицера, сложившего голову в бою. В конце концов, она — вдова. Осталась без мужа, с маленьким ребенком на руках. Теперь возвращается домой. Разве одного этого мало, чтобы проявить участие? А этот молоденький лейтенант, похоже, не нюхавший пороху, не хочет войти в ее положение, отмахивается от нее как от прокаженной.

— Нет, не могу. Это слишком опасно, — повторил он в который раз.

Эйприл уже выяснила, что на следующее утро в штаб отца отправляется военный отряд, поэтому спросила:

— Даже в сопровождении вооруженных солдат?

Пикеринг насторожился. Эта женщина определенно со связями. Вот и бумаги подписаны важным чином. Если ей станет известно о чрезвычайном происшествии у него в гарнизоне, она расскажет обо всем своим высоким покровителям, и тогда уж его карьере точно наступит конец. Но выбора не оставалось. Лейтенант решился наконец объяснить, в чем дело:

— Мы конвоируем опасного преступника, над которым в форте Дефайенс состоится суд. Для такой леди, как вы, это не совсем подходящая компания, — добавил он в надежде ее отговорить.

Но Эйприл решила стоять на своем.

— Мне кажется, — сказала она, — отряд американских солдат, помимо охраны одного арестованного, способен взять под защиту меня и моего сына. Или я ошибаюсь?

Пикеринг чертыхнулся про себя. Какая настырная! Он скользнул по женщине взглядом. В другое время стоило бы, конечно, приволокнуться за ней. Очень мила, несмотря на дорожное платье с глухим воротом и длинными рукавами. Красивые золотистые волосы, стянутые узлом чуть ниже затылка, синие глаза под цвет платья. Вот только взгляд какой-то не женский. Чересчур прямой, что ли? Не знаешь, как вести себя с ней.

— Так и быть, — согласился он неохотно. — Вы и ваш сын поедете в фургоне вместе с мисс Питерс. Она… — он запнулся, — главный свидетель обвинения.

— Вот и хорошо! Я постараюсь оказать ей поддержку, — тихо сказала Эйприл, подумав, что лейтенант почему-то скрытничает, хотя все вокруг только и говорят о том, что случилось с этой девушкой.

Ужасное происшествие! Бедняжка чудом вырвалась из рук насильника, да еще и отца потеряла. Эйприл прониклась состраданием к несчастной. Она не забыла, как сама переживала, когда умерла мать.

А что касается убийцы, то он ведь под надежной охраной. Стоит ли его опасаться? Эйприл не могла взять в толк, чем вызвано упорство Пикеринга. Она покосилась на лейтенанта. В чем, собственно, дело? Почему на его лице застыла кислая мина? Эйприл терялась в догадках.

Им с Дэйви отвели чистую комнату в офицерском блокгаузе. Они умылись, привели себя в порядок.

А когда поели и немного отдохнули, Дэйви заявил, что надо немедленно осмотреть окрестности. Желая сделать ему приятное, Эйприл сразу же согласилась. Взявшись за руки, они вышли из душного помещения и направились к реке.

Солнце садилось, заметно свежело. Дэйви убежал вперед. Эйприл шла следом. Внезапно она остановилась. Два солдата в голубой форме вели какого-то оборванца. Его руки были скованы цепью, конец которой солдаты то и дело дергали то в одну сторону, то в другую. Мужчина, весь в кровоподтеках, спотыкался, а солдаты громко смеялись. Когда они поравнялись с Эйприл, последовал особенно сильный рывок, и мужчина упал прямо у ее ног.

Эйприл попятилась. Она стояла и смотрела, как он силится подняться. На мгновение их взгляды встретились, и выражение его глаз поразило ее до глубины души.

Никогда прежде Эйприл не видела таких глаз. Темно-серые, проникновенные, они в то же время казались непроницаемыми. Не пустыми, нет! Она даже успела ощутить за какую-то долю секунды их безграничную глубину.

Эйприл отвела взгляд, а когда снова посмотрела на него, его глаза уже не отражали ничего, кроме полнейшей апатии.

Солдаты опять загоготали, и Эйприл вдруг воспылала ненавистью к ним, не понимая, чем вызвана такая острая неприязнь.

А этот мужчина в кандалах, подумала она, должно быть, тот самый преступник, который сначала пытался обесчестить невинную девушку, а потом хладнокровно заколол ножом ее отца, сержанта американской армии. Эйприл шагнула в сторону, обдав его ледяным взглядом.

Губы арестанта в тот же миг искривила едва заметная мрачная усмешка. Поднявшись с земли, он повернулся к ней спиной и гордо расправил плечи.

Эйприл изумилась. Это что, уязвленное самолюбие? Но если он убийца и насильник, о каком чувстве собственного достоинства может идти речь?

Она долго смотрела ему вслед. Наконец солдаты втолкнули арестанта в деревянный сарай и вошли туда сами. Через пару минут вышли, заложили дверь на щеколду и повернули ключ в замке.

Эйприл поежилась будто от озноба. Ее охватило странное, тревожное чувство. Покусывая губу, она помедлила, а потом позвала Дэйви, и они вернулись к себе, в свое временное пристанище.

Спустя час, когда Дэйви уснул, Эйприл вышла из комнаты и зашагала по длинному коридору в противоположный конец блокгауза. Она знала, что там расквартированы семейные офицеры, и надумала нанести визит Эллен Питерс. Во-первых, надо познакомиться с попутчицей, а во-вторых, выразить свое сочувствие.

Что-то сразу показалось ей в Эллен фальшивым. Когда она протянула руки, желая обнять бедняжку, приласкать, утешить, та отшатнулась и попятилась. Немудрено, подумала Эйприл, столько всего пережила, тут уж не до объятий.

Но стоило появиться Терреллу, как Эллен со всех ног кинулась к нему и защебетала. Что ж, это тоже объяснимо! Друг семьи… Но, увидев ее глаза, Эйприл поразилась. Они сияли, в них не было и следа печали или горя.

В этой компании Эйприл с каждой минутой чувствовала себя все более неуютно. Почему-то вспомнился дом Мэннингов в Бостоне. Та же самая атмосфера недружелюбия, скорее даже ненависти. Там, на Севере, ненавидят южан, здесь — индейцев. Всех без исключения.

Хорошо, что она уложила Дэйви спать, размышляла Эйприл. Разговор, который затеяли Эллен с Терреллом, совсем не для детских ушей. Твердят одно и то же: надо отомстить, убить проклятого краснокожего. Вспомнились спокойные серые глаза обвиняемого. Невольно она сравнила их с хитрыми и злыми глазами Эллен. Здесь что-то не так. Неизвестно, кто тут жертва, кто злодей. Перестань, Эйприл! — одернула она себя. Незачем делать из убийцы мученика. Его вина ни у кого не вызывает сомнений. А если манеры девушки пришлись тебе не по душе, то это ровным счетом ничего не значит. О человеке вообще нельзя судить по внешнему виду, а Эллен Питерс столько пережила! По крайней мере в этом сомневаться не приходится.

Между тем сержант Террелл, решив, что Эйприл полностью разделяет его взгляды, разоткровенничался и стал посвящать ее в свои планы. Этого выродка Маккензи он заставит помучиться в пути. Не даст ни капли воды. Посмотрим, сколько тот продержится, хотя говорят, будто индейцы выносливы и могут обходиться без воды неделями. Террелл явно не видел выражения лица Эйприл, потому что, заливаясь хохотом, продолжал рассказывать, каким образом намеревается проучить краснокожего ублюдка. Когда до форта Дефайенс останется всего ничего, вздернет этого Маккензи на пару минут, заставит просить пощады. Если, конечно, тот еще раньше не подохнет.

Боже, какой гнусный замысел! — содрогнулась Эйприл. Так вот какая поездка им уготована… Дэйви станет свидетелем жестокости и насилия. Нет, этому не бывать! Утром она расскажет лейтенанту Пикерингу обо всем, что услышала. Кстати, уж не потому ли он так долго не соглашался захватить их с собой? Что ж, в крайнем случае придется сообщить, что она дочь генерала Вейкфидда.

Всю ночь Эйприл не сомкнула глаз. Как наяву видела лицо арестанта в кровоподтеках, пятна засохшей крови на одежде. Вспоминала его горделивую осанку. С каким достоинством он держался!

Чутье подсказывало ей, что мужчина с такими честными глазами и горделивой осанкой не может быть хладнокровным убийцей. Террелл называл его Маккензи. Где она слышала эту фамилию? Ну да, конечно! Отец упоминал о нем в одном из писем. «Маккензи, мой разведчик, — удивительный человек. Самолюбивый, независимый и одинокий, вернее, без привязанностей. Но я во всем на него полагаюсь, ибо он человек слова».

Но вот она узнала о Маккензи такое, что просто не верится. Как все это совместить? Отец, именно он, должен разобраться, что к чему. А она сделает все, что в ее силах, но расправы не допустит.

Глава третья

Маккензи шагал за фургоном, а Эйприл то и дело на него оглядывалась. Она пыталась переключить свое внимание то на Дэйви, то на суровый и в то же время величественный ландшафт, но это ей не удавалось.

Эллен Питерс и она с Дэйви уже сидели на задней скамейке фургона, груженного провиантом, когда вывели Маккензи. От нее не укрылась злорадная ухмылка, тронувшая губы Эллен, когда цепь от наручников соединили с цепью, прикрепленной к задку фургона.

И снова Эйприл поразилась самообладанию преступника. Ни один мускул не дрогнул на лице, никаких эмоций не отразилось в удивительных глазах.

На мгновение их взгляды встретились, в его глазах промелькнула искорка, и она поняла, что он ее узнал. Но потом взгляд его постоянно скользил мимо, словно ее тут и не было. Он стоял и спокойно ждал, когда тронется фургон.

На нем была рубашка и кожаные штаны в пятнах крови. Она бросила взгляд на мокасины по колено, и ее сердце сжалось при мысли о том, что эта обувь из мягкой кожи совершенно не годится для длительного перехода по каменистой почве.

Все ждали команды трогаться, и, пока еще оставалось время, Эйприл украдкой разглядывала его.

Маккензи нельзя было назвать красивым в обычном понимании этого слова. Лицо казалось вырезанным из куска мореного дуба. Резкие, но в то же время правильные черты хранили выражение гордого величия, присущего только индейцам, хотя, с другой стороны, отличались мягкостью, необычной для индейского типа лица. Да и волосы, прямые и черные, были красивее, чем у индейца, правда, такие же блестящие и густые. Глубоко посаженные глаза, высокие скулы, резко очерченная линия рта и волевой подбородок придавали его облику неповторимое своеобразие. Раз увидев, этого человека уже нельзя было забыть.

Кожа у него была скорее смуглая, нежели бронзовая. Разведчик, он же постоянно в пути, вся его жизнь проходит в седле, под открытым небом…

Нижнюю часть лица покрывала черная щетина, но это, как ни странно, усиливая общее впечатление, прибавляло ему той самой мужественности, которая способна заронить в женское сердце смятение, но отнюдь не страх.

От Маккензи не укрылось столь повышенное внимание к его персоне. Это она понимала. Однако весь вид арестованного говорил о том, что ему все безразлично. Даже когда его взгляд наткнулся на Эллен Питерс, на лице не отразилось никаких эмоций. Эйприл только диву давалась. Как же так, должен же он хотя бы что-то чувствовать? Гнев, стыд, раскаяние… Жажду мести, наконец, если невиновен. Почему такая безучастность?

Она собиралась рассказать лейтенанту Пикерингу о недостойных замыслах сержанта Террелла, но возможности не представилось, поскольку лейтенант ускакал вперед еще до того, как ей и Дэйви предложили занять места в фургоне. Ладно, она сделает это, когда объявят привал.

А пока ничего другого не оставалось, как только наблюдать за Маккензи. Без каких-либо видимых признаков усталости или физического напряжения он шагал за фургоном пружинистой, легкой походкой. Эйприл любовалась его осанкой. Будто горный лев, пришло ей на ум. Соизмеряя шаги со скоростью фургона, он следил, чтобы цепь не натягивалась, а слегка провисала. Что ж, разумно! Если фургон сделает рывок, он не потеряет равновесия. Она украдкой скользнула взглядом по его статной фигуре. Узкие бедра, широкие плечи, а под рубашкой угадываются сплошные мускулы. И вообще вся его стать представляет собой воплощение силы и сноровки. Под кажущимся спокойствием, вне всякого сомнения, скрывается мятежная натура. Поди знай, на что он способен, если дойдет до точки кипения. Эта мысль не давала Эйприл покоя. Она ни на минуту не забывала о замыслах Террелла. Вчера Маккензи оставили без воды, наверняка не давали пить и сегодня утром.

А между тем ночная прохлада сменилась палящим зноем, едва лишь раскаленный шар солнца выкатился из-за горизонта. Сейчас оно стояло почти в зените, и его лучи нещадно жгли землю.

Господи, да что же это такое? Разве можно гнать человека по такому пеклу без глотка воды или хотя бы кратковременной передышки? Эйприл посмотрела по сторонам, ища глазами лейтенанта Пикеринга. Его поблизости не оказалось.

Не в силах сдерживать любопытство, Дэйви громко спросил:

— Мамочка, скажи, почему того дядю прикрепили цепью к нашему фургону?

— Его ждет суд, сынок.

— Он что, разбойник, да? — Зеленые глаза Дэйви загорелись. — Он, что ли, плохой? — Дэйви внимательно посмотрел на Маккензи. — А мне кажется, он хороший.

Удивительно, подумала Эйприл, ребенок не остался безучастным свидетелем и чувствует то же, что и она.

— Суд разберется, сынок! — ответила Эйприл с расстановкой и покосилась на Эллен.

Та мгновенно побагровела от злобы при этих словах. У Эйприл давно уже зародились сомнения в правдивости показаний своей попутчицы, а сейчас они усилились.

Ответ матери удовлетворил Дэйви, и он начал задавать другие вопросы. Эйприл рассеянно отвечала. Все ее мысли были заняты загадочным Маккензи. Она как бы шагала рядом с ним. Каждый его шаг по раскаленной каменистой почве вызывал у нее почти физические страдания.

Собираясь в дорогу, Эйприл надела юбку с разрезом для верховой езды и хлопчатобумажную блузку. Этот наряд она купила перед свадьбой. Дэвид настоял. Они любили верховые прогулки.

Несмотря на легкие одежды, пот ручьями струился по шее, затекал в ложбинку между грудями. Дэйви весь извертелся. А Маккензи по-прежнему шагал легкой походкой.

У них с собой были фляжки с водой. Дэйви то и дело прикладывался, а Эйприл воздерживалась. Она была не в состоянии сделать и глоточка на глазах у Маккензи. Когда Эллен допила воду из своей фляжки и, смочив последними каплями платок, демонстративно вытерла лицо, у Эйприл возникло желание залепить ей пощечину.

Ровно в полдень объявили стоянку. Эйприл опасалась, что разведчик рухнет как подкошенный, когда фургон остановится. Ничего подобного! Он стоял, гордо выпрямившись, и кидал на Террелла презрительные взгляды, в которых без труда угадывался вызов. А тот злобствовал, поскольку его планы рушились,

И вдруг Маккензи окинул взглядом и ее — откровенным мужским взглядом. Эйприл внутренне сжалась. Внимание мужчины всегда льстит женскому самолюбию. Однако мысль, что на нее обратил внимание убийца, вызвала протест. Даже если Эллен Питерс лжет и Маккензи до нее пальцем не дотронулся, все равно он убил сержанта. Заколол ножом. Ни один цивилизованный человек на такое не способен. Да, Маккензи опасен — в нем что-то от дикой природы.

Эйприл и Дэйви вылезли из фургона.

— Пошли пройдемся, — предложила она сыну, посматривая по сторонам.

Она ни на секунду не выпускала из поля зрения Маккензи и одновременно искала глазами лейтенанта Пикеринга.

Лошадей уже напоили, задали корму, солдаты тоже подкрепились. Ей и Дэйви дали воды, хлеба, вяленого мяса. И только Маккензи не дали ничего.

Тот теперь сидел. Длина цепи позволяла опустить руки вниз, положить тяжелые наручники на землю. Он, естественно, этого не сделал. Полуприкрыв веками глаза, всем своим видом показывал, что ему ни до чего нет дела. Однако Эйприл нисколько не сомневалась, что от его взгляда не ускользает ни один жест, ни одна деталь.

Эйприл наблюдала и за Терреллом. Окинув Маккензи задумчивым взглядом, тот взял в руки веревку и соорудил петлю.

— А ну-ка, краснокожий, давай прикинем, как это будет выглядеть, — сказал он и, подойдя к Маккензи, набросил на его шею петлю. — Недурственное напоминание о том, что с каждым шагом ты приближаешься к виселице.

Он затянул петлю, но Маккензи даже не шелохнулся, лишь моргнул, когда веревка сдавило горло. Эйприл, правда, уловила в глазах разведчика торжествующий блеск. У того, кто одержал победу, глаза всегда сверкают по-особому, подумала она. Маккензи подбил своего врага на очередную жестокую выходку. Зачем? Для чего? И тут ее озарило. Вне всякого сомнения, он вынуждает Террелла потерять бдительность. Эйприл не понимала, каким образом возникла в ней эта уверенность, но теперь она знала: он не смирился, а просто выжидает, когда Террелл допустит промах. Затаился и чего-то ждет. Но вот чего? Что он задумал?

Несмотря на жару, она поежилась как от озноба. По спине побежали мурашки.

Их взгляды опять встретились, и ей снова удалось заглянуть в глубину его глаз и даже догадаться, о чем он подумал. Внутренне она как бы рванулась к нему, но на его лице тотчас появилось выражение то ли призыва, то ли предостережения. Ясно было одно: он ждет от нее каких-то действий.

Солдаты уже седлали лошадей, а лейтенант так и не появился. Нет — и не надо! Она сама в состоянии дать Маккензи воды. Эйприл решительной походкой направилась к фургону, взяла кружку, наполнила ее водой из большой фляги и подошла к Маккензи.

Эйприл обратила внимание, что он следит за каждым ее движением. В его глазах она увидела предупреждение, но не поняла, в чем дело, и протянула кружку.

— Обойдется, — сказал за ее спиной Террелл и резко оттолкнул ее руку.

Кружка покатилась по земле. Эйприл возмущенно обернулась.

— Но он же без воды дальше и шагу не сделает!

— Зря беспокоитесь. Индейцы, милая дамочка, не люди. Вот этот, например, хуже собаки. Видите, сидит себе с ошейником, и хоть бы что. Говорят, жажда их не мучает. А вы, между прочим, много на себя берете. Я вот вам что скажу, милая дамочка, вы уж не вмешивайтесь не в свое дело. Он убил моего друга, пытался изнасиловать его дочку… — Глаза сержанта сузились. — А может, вы домогаетесь от него именно этого?

Не успел он докончить фразу, как Эйприл размахнулась и ударила его по лицу. И в ту же секунду удар кулака сбил ее с ног. Эйприл услышала, как закричал Дэйви, как грозно рыкнул Маккензи. Увидела, как Дэйви бросился на дородного сержанта и стал молотить негодяя кулаками. Террелл грубо отшвырнул его. Эйприл вскочила, схватила сынишку, прижала к себе. Ее всю трясло. Из рассеченной губы на блузку капала кровь.

Она подняла глаза на сержанта. Весь красный, без тени раскаяния на лице, он сверлил ее злобным взглядом.

— Не суйте свой нос, куда не просят. Понятно?

— Что здесь происходит, черт возьми? — раздался окрик.

Эйприл обернулась и увидела Пикеринга. Он спешился и подбежал к ней. Белый как полотно, лейтенант смотрел на нее во все глаза.

— Ваш сержант, — начала она, чеканя каждое слово, — обожает измываться над теми, кто не в силах дать ему достойный отпор. — Она потерла ладонью саднящую скулу. — Оказывается, он сражается не только с мужчинами, но и с женщинами. И даже с детьми.

Пикеринг в ужасе уставился на Террелла.

— Вы ударили эту леди? Вы позволили поднять руку на ребенка?

— Поверьте, сэр, я не хотел, то есть я не виноват, — стал оправдываться Террелл. — Она все время крутилась возле арестанта.

Террелл не знал точно, кто эта леди, из-за которой так распалился лейтенант. Слышал, будто она вдова капитана американской армии. Но сейчас вдруг испугался.

— Лейтенант, кому, как не вам, знать, мы не имеем права позволять посторонним подходить к арестованному. Это же опасный преступник. Она, конечно, не понимает. — Террелл обернулся к Эйприл и поспешил оправдаться: — Милая дамочка, разве вы ничего не поняли? Я ведь пытался вас защитить.

Эйприл выпрямилась и вздернула подбородок.

— Только от вас, сержант, именно от вас меня следует защищать. — Она повернулась к Пикерингу. — Я этого так не оставлю. Он ответит за рукоприкладство.

Пикеринг смотрел на разъяренную женщину, на струйку крови, ползущую по ее подбородку, и чувствовал, как растекается холодок под ложечкой. Нет, это не поездка, а сущий кошмар! Он перевел взгляд на индейца-разведчика, из-за которого разгорелся весь сыр-бор. Тот уже стоял в полный рост. Кулаки были крепко сжаты, ноги напружинены как перед прыжком. Выражение лица не предвещало ничего хорошего.

— Сержант не дал этому человеку ни капли воды, — сказала Эйприл. — Это бесчеловечно.

Пикеринг в данный момент не испытывал никаких человечных чувств к субъекту, который заварил всю эту кашу.

— Сержант Террелл поступает так, как считает нужным. Ему видней, — сказал он успокаивающим тоном. — Вы же видите, арестованный совсем не страдает из-за отсутствия воды. Он — индеец! — добавил лейтенант с интонацией, которая, по его разумению, объясняла все.

Это заявление лишь подлило масла в огонь. Эйприл дала волю гневу:

— Если еще раз я это услышу… — Она замолчала, не зная, что сказать дальше, поскольку понятия не имела, что тогда сделает. Тем не менее после небольшой заминки попыталась развить свою мысль: — Он — человек. Понимаете? И я не потерплю, чтобы… чтобы ваш сержант, этот молодец среди овец… измывался над арестованным. Вы только взгляните на эту веревку на шее. Как можно допускать подобное?

Пикеринг уловил в ее голосе нотку неуверенности. Понимает, конечно, что защищать убийцу по меньшей мере странно.

— Послушайте, миссис Мэннинг, — осмелел он, — есть только один способ обращения с дикарями, у которых страсть к убийству в крови. Их надо сторониться. Поэтому сержант совершенно прав, сказав, что подобный тип для цивилизованного общества представляет опасность и таких, как он, следует изолировать.

Разговор приближается к концу, поняла Эйприл. Она решила выложить свою козырную карту.

— А вы уверены, что генерал поддержит вашу точку зрения? Он, по-вашему, такой же беспощадный?

— Генерал Вейкфилд? — протянул Пикеринг. — Я слышал, что в бою он…

— Так то в бою, — оборвала его Эйприл. — Генерал не щадит врага в бою, но что касается пленных… он никогда бы не допустил издевательства, подобного этому. — Она кивнула в сторону Маккензи. — Я знаю, что говорю, потому что генерал Вейкфилд — мой отец.

И Пикеринг, и Террелл — оба побледнели. Эйприл покосилась на Маккензи и увидела, что тот изумлен.

Пикеринг первым обрел дар речи:

— Что же вы… почему же вы до сих пор ни словом не обмолвились об этом?

— Не видела необходимости. И как только что выяснилось, сильно ошибалась, считая, что вдова, потерявшая мужа на войне, заслуживает не меньшего уважения, чем генеральская дочь, — отчеканила Эйприл.

Она кинула взгляд на Террелла и поразилась произошедшей в течение секунды метаморфозе — его только что мертвенно-белое лицо стало багровым от злобы, плескавшейся в сощуренных глазах.

— Повторяю, лейтенант, мой отец никогда не позволил бы себе так обращаться с человеком, лишенным возможности постоять за себя.

Эйприл нагнулась, подобрала с земли кружку и снова наполнила ее водой, ощущая на себе недоброжелательные взгляды офицеров и солдат. Потом подошла к Маккензи и протянула ему кружку. Он неловко взял ее в ладони, соединенные наручниками, поднес ко рту и стал пить — не торопясь, смакуя каждый глоток. Выпив все до капельки, вернул кружку, а затем, приподняв бровь, произнес с ярко выраженным шотландским акцентом:

— Не стоило беспокоиться обо мне, миссис Мэннинг.

Эйприл впервые услышала его голос. У него оказался сочный, приятный баритон. Однако в вежливом тоне благодарности не прозвучало. Пристально глядя в его серые глаза, Эйприл думала о том, что ее фамилию он, по всей видимости, услышал, когда она объяснялась с Пикерингом. Стало быть, слышал все, что она говорила.

— Стоило, — сказала она тихо. — Если не ради вас, то ради меня и Дэйви.

Он в ответ кивнул, понимая, что она обескуражена его резкостью.

Эйприл перевела взгляд на кровоточащие запястья Маккензи, затем на веревку, врезавшуюся в шею, и поморщилась.

— Обо мне, миссис Мэннинг, нет нужды беспокоиться, — повторил он. — Вы и так сделали достаточно!

— Вовсе нет, — возразила она. — А вам надо поесть, да и воды побольше.

Он пожал плечами и проговорил с расстановкой:

— Пусть все будет так, как должно быть. — Подумав, добавил: — Мне ваша помощь без надобности.

— Я бы даже с собакой не позволила обращаться так, как обращаются с вами, — сказала она и сразу же осознала, что совершила непоправимую ошибку.

Его лицо исказила гримаса гнева. Эйприл вспомнила слова, сказанные ранее Терреллом, и поняла, что Маккензи их слышал. Господи, что она наделала!

— Но я, как видите, не собака… следовательно, не нуждаюсь в вашем сочувствии. — И он повернулся к ней спиной.

Эйприл помертвела. Она ранила его. Обидела. Ах, как нехорошо получилось!

— Что ж, миссис Мэннинг, теперь вы сами убедились: с ними нельзя по-хорошему, — заметил Пикеринг с улыбкой.

— Да снимите же вы хотя бы веревку с него! — бросила она в сердцах.

Подсадив Дэйви в фургон, Эйприл забралась туда и сама, мысленно браня себя. Что же это она? Какая бестактность! Причинила человеку боль словами, которые обожгли его сильнее, чем все истязания, придуманные Терреллом.

Шаг… другой, еще один. Главное — не сбиться с ритма. Пусть видят все, что его не сломить.

Маккензи шагал, превозмогая адскую боль. В мокасинах хлюпала кровь. Выдержит ли? Обязан, должен… Он расправил плечи. Шаг, другой, еще один… Не споткнуться бы! Если упадет, не сможет подняться, и тогда… Террелл, должно быть, предвкушает это зрелище. Он, Маккензи, окровавленный, с прикованными к задку фургона руками, волочится по обожженной солнцем каменистой земле… Нет уж! Этого мерзавец не дождется, пусть бы даже ждал до второго пришествия. Впрочем, пошел он к черту! Лучше думать о чем-нибудь другом. Оказывается, миссис Мэннинг — дочка Вейкфилда. Вот так сюрприз! Генерал как-то обмолвился в разговоре, что у него дочь. Замужем. Живет где-то на Востоке. Возможно, она навещала отца, когда он заезжал к Вейкфидду с докладом. Конечно, видеть ее он не мог, поскольку никогда не появлялся там, где расквартированы армейские чины, да и вообще редко когда оставался ночевать. Приезжал в форт как можно позже, а уезжал перед рассветом. Мужества дочке Вейкфилда не занимать. Вся в отца. Решительная и боевая. Маккензи скрипнул зубами, вспомнив, что из-за него она получила удар кулаком по скуле. Между прочим, он ее не просил о помощи. Ни словом, ни взглядом. Хотя на себе ее взгляды ловил. Неужели не поняла, что он не нуждается ни в чьем сочувствии? А вообще-то удивительная женщина. Пару раз перехватил ее взгляд, но она в отличие от большинства женщин глаза не отвела. В них, кстати, не было неприязни или, допустим, отвращения. Смотрела на него с интересом. Почему? Обыкновенное женское любопытство? Нет, пожалуй, было в ее взгляде что-то похожее на сочувствие. Конечно, не стоило ему так резко осаживать ее. Нехорошо получилось. Вспомнив растерянное выражение, появившееся на ее лице в ответ на его резкость, Маккензи украдкой взглянул на нее.

Склонившись к ребенку, она что-то сказывала. Маккензи нравилась ее манера общения с мальчиком. Беседуют словно два близких друга. Хорошо, должно быть, иметь такую мать. Он вспомнил свое детство. Что может быть лучше, когда между сыном и матерью доверительные отношения… А вот у него…

Рывок цепи заставил его изменить ход мыслей. Ну вот, расчувствовался и сбился с ритма. Вперед! Шаг, другой, еще один… Необходимо продержаться до вечера. Террелл сочтет его вымотанным до предела и не станет выставлять возле него специальный пост. Наверное, скоро привал. Уже смеркается. Пожалуй, пришла пора делать вид, будто он совсем обессилел.

Еще раньше, взвесив все «за» и «против», Маккензи пришел к выводу, что генерал Вейкфилд, выслушав обстоятельства дела, скорее всего, поверит ему. И сначала он решил во что бы то ни стало добраться до форта Дефайенс живым. Но потом передумал. Террелл прикончит его по дороге. Это одно. А второе — кто усомнится в правоте слов белой женщины? Все поверят Эллен Питерс, а его сочтут насильником. Даже Вейкфилд не сможет ничего изменить, и незачем возлагать надежды на генерала. Да и вообще никому доверять нельзя! Однажды ему преподали прекрасный урок. Забыл?

Жара постепенно спадала. Воздух свежел. Маккензи шел с трудом. Пройдет еще какое-то время, и пот, пропитавший его насквозь, станет причиной жесточайшего озноба. Холодно станет всем, не только ему. Между прочим, лейтенант Пикеринг не тот человек, чтобы терпеть неудобства. Так что вот-вот объявят привал. Шаг, другой… еще один.

Маккензи оказался прав. Через полчаса Пикеринг отдал приказ располагаться лагерем на ночлег. Последние минуты перед остановкой Маккензи то и дело спотыкался. Делал вид, что еще мгновение — и рухнет. А потом упал, и его протащило несколько метров по земле. Все это выглядело вполне естественно, поскольку Маккензи на самом деле был вымотан до предела. Он покосился на Террелла. Тот злобно ухмыльнулся. Пусть радуется! Доставит ему удовольствие, но только недолго оно продлится.

Маккензи удивился, когда рядовой принес ему еду, воду, одеяло и быстро ушел. Одеялу он обрадовался больше всего. Накроется и примется освобождать руки. Никто ничего не заметит. Должно быть, миссис Мэннинг старается. Маккензи огляделся и увидел: она что-то яростно доказывала Пикерингу. Удивительная женщина и, кажется, не из тех, кто долго помнит обиды.

Маккензи окинул лагерь зорким взглядом, запоминая места, где поставили часовых. Потом его повели оправиться. Вот этого он никак не ожидал, но сообразил, что такое обхождение объясняется, без сомнения, присутствием женщин. На ночь его снова прикрепили цепью к фургону. Правда, оставили конец длиннее, чтобы он смог лечь. Лодыжки накрепко связали веревкой, но это можно было не принимать в расчет. Главное — не тронули наручники. И самое основное: Террелл не поставил возле него часового. Вот это удача! Недаром, сжимая зубы от боли, он волочился несколько метров по земле. Террелл поверил, что арестант не в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой.

Маккензи еще раз окинул взглядом лагерь, примериваясь, в какую сторону ползти, чтобы не напороться на пикеты. Среди стреноженных лошадей он отыскал глазами своего коня. Вот это уж совершенно неожиданный подарок! Верный дружок, на вид неказист, зато не раз спасал ему жизнь.

А Пикеринг — полный идиот. Край кишмя кишит апачами, а он и не подумал усилить охрану. Солдаты прибыли с Востока, где понятия не имеют о том, что следует делать, если налетят индейцы. Ходить в атаку в линейных цепях, при поддержке артиллерии — это совсем другое дело. По всему видно, Террелл в борьбе с индейцами — полный невежда.

Скоро в лагере все стихло. Что ж, пора! Жаль, что не удалось проследить, где именно устроилась на ночлег дочка генерала со своим сынишкой. Ладно, он будет осторожен.

Накинув на себя одеяло, Маккензи сделал попытку высвободить руки. Превозмогая боль, слегка повернул кисти рук — давление наручников ослабло. Руки обрели относительную свободу, но стянуть кольца оказалось непросто. Если бы днем, когда кожа была влажная от пота… А сейчас… Стоп! Маккензи огляделся. Все спят. Он сел и, не раздумывая, прокусил кожу на левом запястье. По кисти струйкой побежала кровь. Он смочил оба запястья и попробовал стянуть наручники, приноравливаясь то так, то эдак. Наконец освободил левую руку, затем правую. Развязал веревки, стягивающие щиколотки. Ну вот и все! Свобода.

По небу мчались дымчатые клочья облаков, время от времени наползая на серебристый диск луны. Усталость, отчаяние не давали Эйприл заснуть. Сильно переменилась она за годы войны — печальная участь вдовы сделала характер просто неузнаваемым. Будто силой отняли все лучшее, что было в ней, размышляла она. Жизнерадостность, стойкость…

Как ждали конца войны… Но теперь стало даже хуже. Несчастные, измотанные годами страданий и лишений люди ненавидят друг друга, нарочно стараются побольнее оскорбить, унизить. Она крепче прижала к себе сынишку. Как защитить, уберечь от всего этого малыша?..

Ночная сырость сковала ее. Послышался вой койота. Она плотнее закуталась в одеяло. Вспомнилась вечерняя стычка с Пикерингом. Сначала лейтенант наотрез отказался выделить арестованному одеяло, но потом уступил. Но когда она сказала, что негуманно гнать человека пешком по жаре, он заявил, что обсуждать это бессмысленно. Преступник в одном фургоне с жертвой — абсурд. «А если верхом? » — предложила она. «Полная чушь! Маккензи — отличный наездник. Умчится даже в наручниках, потому что он — индеец. Хоть и наполовину… Индеец!» — повторил Пикеринг с ухмылкой, намекая тоном, что она понятия не имеет об индейцах. Это ей-то не знать индейцев?! Эйприл вздохнула. Детство ее прошло на границе. На пост нередко наведывались индейцы в поисках заработка. Продавали, например, резные фигурки. Разные люди попадались среди них — хорошие и плохие. Она знает индейцев получше Пикеринга. Вот только удивительно, почему ни разу не встретилась с Маккензи. Скорее всего, он под началом у отца недавно. Возможно, под вымышленным именем. Что за наваждение! Вся поездка насмарку из-за этого человека, а мысли то и дело возвращаются к нему. Закрыв глаза, она попыталась заснуть. Но тут во сне завозился Дэйви. Понятно. Она встала и огляделась — лагерь спал мертвым сном. А где же часовые? Наверное, пошли проверять посты. Эйприл подняла сына, закутала в одеяло, повела в лесочек.

— Мамочка…

— Замерз, родной?

Плотнее прикрыв Дэйви одеялом, Эйприл пошла с ним назад. И вдруг возле стреноженных лошадей мелькнула знакомая тень.

Маккензи! Она сразу узнала его силуэт. Насмотрелась на него за день. Когда он закрыл ей рот рукой, даже не успела испугаться.

— Тише! — прошептал он.

Поняв, что она не станет поднимать шум, он взял на руки онемевшего от испуга Дэйви и крепко прижал к себе.

— Вы оба со мной. Ясно?

— Я ничего никому не скажу, обещаю. Пожалуйста, отпустите нас.

— Так я и поверил! Поступайте как знаете, но мальчика я забираю. Если пикнете, убью его. Не ожидал, что так получится, но теперь уж ничего не поделаешь. С лошадью умеете обращаться?

— Умею. А где же часовые?

— Пока без сознания, но, думаю, скоро оклемаются. Ну-ка возьмите их седельные мешки и скатайте постельные принадлежности, — приказал он, вскочив на своего коня и заботливо укутывая Дэйви одеялом. — Давайте сюда. И помните, ни звука! Ясно?

Эйприл поняла, что придется подчиниться, и кивнула.

— Быстро в седло — и за мной. — Он кивнул на низкорослую вороную лошадку.

Эйприл поежилась, увидев за спиной у него ружье, а на поясе кобуру с кольтом. Неподалеку различила на земле два неподвижных силуэта. Неужели он убил часовых? А может, и правда только оглушил? Господи, что ее ждет?

Спустя минуту они уже неслись галопом. Маккензи, прижимая к себе Дэйви, не оглядывался. Он знал: Эйприл скачет следом.

Глава четвертая

Разгоралась заря. Золотые полосы протянулись по предгорью. Медленно всплывало из-за скал солнце. На лазурном небе — ни облачка. День обещал быть жарким.

Эйприл кипела от негодования. Злость и ненависть к человеку, ехавшему преспокойно впереди, придавали сил. Страха она не чувствовала.

Что может быть ужаснее собственной беспомощности? Она во власти этого человека. Вряд ли он причинит ребенку зло, но забыть слова, в которых прозвучала угроза, просто невозможно.

Всю ночь Эйприл безропотно следовала за Маккензи. Было холодно, и она продрогла до костей, несмотря на то, что в лагере натянула на себя все что можно и даже толстой вязки шерстяную кофту. Но как там Дэйви? Нагнав Маккензи на повороте дороги, Эйприл увидела, что ребенок, укутанный в одеяло, сладко спит в его объятиях. Ей сразу стало легче.

Она попросила отдать ей сына, но Маккензи лишь покачал головой.

Вот так! Роли поменялись. Теперь она — его пленница. И Дэйви. Эйприл ехала, вцепившись обеими руками в поводья. Когда-то она неплохо держалась в седле, но вот уже пять лет ездить верхом не доводилось. Господи, как она измучена! Вообще все это путешествие — суровое испытание.

Скорей бы привал. Но Маккензи, судя по всему, не собирался останавливаться. Можно подумать, он совсем не устал. Пикеринг говорил, что индеец превосходный наездник. Теперь она и сама это видит. Он и его конь словно одно целое. Ему и седло, по всей видимости, нужно лишь для поклажи. Навьючил на своего коня, приторочив к седлу, все, что удалось прихватить в лагере. Господи, хоть бы словом с ней обменялся! Эйприл вздохнула. Да что он за человек, в конце концов? Отобрал сына — и никаких угрызений совести. Правда, когда Дэйви заснул у него на руках, ее поразило непривычно мягкое выражение лица Маккензи. А может, это ей всего лишь показалось?

— Мамочка! — прозвенел тоненький голосок.

В мгновение ока Эйприл очутилась рядом.

— Я здесь, Дэйви, не бойся, сынок, — сказала она ровным тоном, стараясь успокоить ребенка. — Все в порядке.

Она подняла на Маккензи глаза. В ее взгляде была просьба подтвердить то, что она собиралась сказать.

— Скоро привал, сыночек, и там мы погуляем и отдохнем.

Маккензи кивнул. При этом он скользнул по Эйприл одобрительным взглядом, который ни с того ни с сего заставил ее затрепетать.

Вот это новость! Разве для нее так важно его одобрение? Да, ответила она сама себе без промедления. Да, потому что заслужить его совсем не просто.

Нет, она определенно не в своем уме! Эйприл задумалась. Это же преступник… Убил человека, грозился убить Дэйви… И его рука, конечно, не дрогнет, если придется выбирать между Дэйви и собственной свободой. О Господи, вместо того чтобы думать о том, каким образом заслужить его одобрение, не разумнее ли задуматься, как выбраться из ловушки, в которую она попала? Надо бежать… Но куда? Кругом незнакомая местность, враждебно настроенные индейцы. Им не выжить одним.

Они остановились возле ручья. Маккензи приподнял Дэйви и бережно опустил на землю, а потом кивнул Эйприл. Она правильно поняла этот жест: Маккензи останется в седле, пока она не спешится. Опасается, а вдруг она удерет. Чудак! Без Дэйви?

Через минуту, взяв лошадей под уздцы, Маккензи повел их на водопой.

Эйприл с трудом сделала несколько шагов, пошатнулась и едва не упала. Обняв Дэйви, она так крепко прижала его к себе, что он начал брыкаться.

— Я хочу пить, — заявил мальчик и потащил мать к ручью.

Пригоршнями черпая воду, они наслаждались прохладной влагой.

Эйприл умыла сына, умылась сама и сразу почувствовала себя бодрее. Потом сводила сынишку оправиться в небольшую рощицу. Когда они вернулись, Маккензи сидел на берегу, опустив в воду сбитые в кровь ноги. Стащив с себя грязную рубашку, он стал рвать ее на бинты.

Охваченная внезапным порывом, Эйприл подошла к нему, но вдруг заколебалась. Если она предложит свою помощь, не получит ли опять резкую отповедь?

Он кинул на нее недоверчивый взгляд.

Вот, пожалуйста! Отовсюду ждет подвоха. Казалось бы, чего ее опасаться, если теперь она целиком в его власти?

— Разве можно перевязывать грязными лоскутами кровоточащие раны?

Маккензи вскинул бровь, но не произнес ни звука.

Эйприл передернула плечами. Не хочет говорить — его дело. Она стянула с себя кофту, сняла одну из многочисленных блуз, которые надела на себя, чтобы согреться. Совершенно чистая блузка. Не говоря ни слова, она протянула ее Маккензи.

На его лице не отразилось никаких эмоций, однако он взял блузку и с помощью ножа раскромсал на несколько длинных полос. Молча забинтовал израненные ступни. Затем вымыл руки и стал обматывать запястье левой руки, которое все еще кровоточило.

Эйприл наблюдала. В течение нескольких секунд он пытался завязать зубами узел, но это ему не удавалось. Она подошла к нему и перевязала рану так, как положено. В Бостоне, ухаживая за ранеными, Эйприл приобрела в этом смысле кое-какой опыт. Закончив перевязку со свойственной ей сноровкой, она осталась стоять рядом, наблюдая за выражением его лица. Показалось, будто он слегка обескуражен ее участием. Но ведь мог бы и поблагодарить! Так нет, молчит… Она даже не помнит, какой у него голос. Ну хорошо, пусть ему нечего сказать, но она-то имеет полное право поинтересоваться, что их с Дэйви ждет дальше.

— Куда вы нас везете? — спросила Эйприл напрямик.

К ее величайшему удивлению, он ответил:

— Поблизости деревня навахов. Всего день езды. Там меня знают, и вам с сыном опасность не грозит. А Пикеринг не заставит себя долго ждать. — Он усмехнулся. — Как-никак генеральскую дочку проморгал. Боязнь получить нагоняй прибавит ему прыти.

Эйприл кивнула. Навахи? Пусть будут навахи. Она оглянулась, ища глазами Дэйви. Мальчуган вышагивал по берегу ручья, увлеченно посматривая по сторонам. Новое приключение пришлось ему по душе. Ребенок, что с него взять!

Эйприл перевела взгляд на Маккензи. Интересно, он улыбается когда-нибудь? Лицо совершенно непроницаемое. Ее взгляд скользнул по его обнаженному торсу. Между прочим, он прекрасно сложен. Будто высечен из камня.

Маккензи тоже рассматривал Эйприл. Она это заметила, и ее охватила паника: Вид у нее наверняка ужасный. Прическа растрепалась, подкладка на юбке оборвалась. Ах, какое это имеет значение! Пусть смотрит. Ей абсолютно все равно! Но Эйприл лукавила. Ей хотелось ему нравиться.

Она повернулась, собираясь уйти, и вдруг услышала:

— У меня и в мыслях не было подвергать жизнь вашего сына опасности. Хочу, чтобы вы это знали.

Эйприл уставилась на него. Это что, извинение или оправдание своего поступка?

— Я знаю только то, что смертельно боюсь потерять ребенка, — сказала она, глядя на Маккензи в упор. — И, как вы догадываетесь, согласна на все, лишь бы ему было хорошо.

Его взгляд на мгновение смягчился, однако через секунду вновь стал непроницаемым. Неторопливо, но твердо ступая, Маккензи пошел к лошадям. Осмотрев содержимое седельных вьюков и провиант, он пересчитал патроны и, кажется, остался доволен. Нашел в одном из вьюков свежую рубашку, надел ее и сразу преобразился. Его гибкое, мускулистое тело притягивало взгляд. Привязав к ноге острый как бритва нож, он сходил к ручью, наполнил водой походные фляги. Эйприл любовалась его ловкими, уверенными движениями. Грациозный, но опасный хищник, подумалось ей. Маккензи снял с лошадей путы и коротко бросил:

— Пора!

Эйприл хотелось отдохнуть еще, но она понимала, что просить бесполезно.

— Можно Дэйви поедет со мной?

— Нет! Со мной надежнее, — отрезал Маккензи тоном, не терпящим возражений.

Лошади мчались во весь опор. Маккензи скосил глаза на Эйприл. Как она? Похоже, выдюжит… Люди Пикеринга не догонят. Это точно. Не привыкли к жаре и лишениям. К тому же им не под силу разыскать горные тропы.

Ладно, доберутся до деревушки навахов, а уж дальше он поедет один. Навахи ему обязаны: однажды он спас их от гибели. Маккензи вспомнил времена, когда ему довелось служить проводником у полковника Кита Карсона. Чернокожий Карсон был одержим идеей покорить гордых навахов. Был бы белый — куда бы ни шло! Но ведь вынудил навахов переселиться на тощие, неплодородные земли в Боск-Редону, что на востоке Нью-Мексико. Тяжко вспоминать об этом. Получилось, он, Маккензи, родной им по крови, стал невольным виновником их бед. Тогда ему удалось спасти от переселения лишь несколько семей. Выхлопотал им с помощью Вейкфилда разрешение остаться. С тех пор он у них желанный гость.

Маккензи бросил взгляд на Эйприл. Было заметно, что она держится из последних сил. Сутки в пути — и ни единой жалобы. В душе, наверное, его проклинает. Что ж, ничего удивительного. Да, но тогда как понять ее жест? Подошла, помогла перевязать раны. А он так растерялся, что даже не поблагодарил ее. А потом вдруг взялся убеждать, что у него и в мыслях не было обидеть ее сына. Правда, получилось бестолково.

А этот полковник-негр… Забыть бы навсегда о Ките Карсоне! Легко сказать…

Ну почему, почему все так нелепо вышло? Потерял все, что добыл нелегким трудом, что любил и ценил. Наивный дурак!

Надеялся, что жизнь наладится и у него будет семья. Изгой он… Изгой до конца своих дней. А, да ладно! Но вот лишить его свободы не позволит никому. Будет жить, как отец. Один, в горах. Но сначала нужно устроить Мэннингов в надежном месте. Мэннинги… Досталось им по его вине, однако у него не было выбора. А что, если бы она подняла шум? Разбудила бы часовых…

Мальчик спал, прильнув к нему. Маккензи с нежностью обнял его и пустил коня быстрой рысью.

Они спешили. Нужно было как можно скорее добраться до деревушки навахов. Почти не слезали с лошадей. Наспех перекусив, снова пускались в путь. Дэйви держался молодцом, не хныкал и не канючил. Как-то Эйприл услышала странные звуки. Встревоженная, она стегнула лошадь, а подъехав ближе, не поверила своим ушам. Маккензи негромко напевал, убаюкивая Дэйви. Слов она не разобрала, но показалось, будто он поет о том, как разгорается заря и сквозь туманную дымку проступает дивной красоты пейзаж. Песня внезапно оборвалась. Видно, Маккензи почувствовал, что она рядом.

Эйприл уже потеряла счет времени, когда они остановились у небольшого озерца, окруженного деревьями.

Она с трудом слезла с лошади. Ноги подкашивались. «Сейчас упаду! » — мелькнуло в голове. Маккензи рванулся к ней, подхватил под локоть, помог удержаться на ногах. Мужское прикосновение вызвало в ней ощущение защищенности, надежности и еще чего-то непонятного, наполнившего всю ее приятным теплом. Похоже, она ему небезразлична. Или это ей показалось? Эйприл подняла на него глаза и встретила совершенно отстраненный взгляд. Так и есть! Она ошиблась.

— С вами все в порядке, мэм? — спросил он.

Нет, только подумать! Бессонные ночи, холод, жажда, душа изболелась за Дэйви… А он спрашивает, все ли в порядке?! Это просто смешно. Эйприл нервно рассмеялась. А он протянул руку, ласково провел ладонью по ее волосам, и вот тут она не сдержалась, вернее, нервы не выдержали. Не помня себя от возмущения, наотмашь ударила его по щеке. Наступила гнетущая тишина. Потупив взор, испуганная Эйприл ждала, что сейчас он даст волю гневу.

— Вы смелая женщина, миссис Мэннинг.

Эйприл опешила. Всего-то? Ей почудилось даже, будто он доволен. Она решилась поднять на него глаза. Маккензи с уважением смотрел на нее.

— Признаться, я ждал этого. — Он усмехнулся. — А вы, оказывается, не обделены физической силой.

Эйприл смотрела с ужасом на его щеку — пятерня проступила алыми пятнами.

Она молчала. Что с ней происходит? Поднять руку на человека! Дважды за последние дни!

— Простите, простите меня, — смятенно прошептала она. — Я…

— Не надо! сделал он останавливающий жест. — Вы устали. Я понимаю. Отдохните. Вам нужно поспать. Я присмотрю за мальчиком.

Дэйви смотрел на них исподлобья. Потом, подойдя к матери, сказал:

— Мама, ты считаешь, Маккензи плохой? А мне он нравится.

Обняв сына, она вздохнула.

— Сынок, я очень устала. Маккензи… — она помедлила, — он и мне нравится.

Мальчик просиял. Эйприл давно заметила, что сына тянет к Маккензи. Они на удивление быстро подружились. Что ж, размышляла она, немудрено — у ребенка никогда не было такого друга, который все знает, все умеет. Надежный, старший товарищ.

Она вдруг почувствовала дурноту, противную слабость. Собрав все силы, сделала попытку удержаться на ногах, но в глазах потемнело, и она рухнула на землю. Маккензи поднял ее на руки, отнес в тень под дерево. Затем, сняв башмаки, долго массировал ступни, лодыжки. Смущенная, растерянная, она чувствовала, как боль постепенно отступает.

— Вам нужно отдохнуть, — повторил он. — Я присмотрю за Дэйви.

Эйприл закрыла глаза и мгновенно уснула.

Глава пятая

«Вот и хорошо, — подумал Маккензи, — хоть отоспится». Он восхищался ее выдержкой, молчаливым терпением. Ни разу не вспылила, стойко переносит все трудности. Подумать только, сама извинилась перед ним, а ведь он заслуживал пощечины, как-никак по его милости она терпит такие лишения.

Маккензи стоял над нею, не в силах отвести взгляд. Она казалась ему настоящей красавицей. Длинные густые ресницы, прекрасные пепельные волосы, точеные черты лица. А какие ласковые руки… Как легко и осторожно касались его ран… Оказывается, он нравится ей. Вот ведь новость! Пусть даже она сказала это в угоду сыну. Впрочем, могла бы и промолчать. Значит… Стоп, Маккензи! Это лишнее! Оставит их у навахов, все забудется само собой.

Он обернулся к мальчику. Тот сидел, не сводя со своего друга преданного взгляда.

— Поможешь мне?

— Конечно! — с готовностью откликнулся Дэйви.

— Тогда поднимайся! Пора поить лошадей.

Дэйви протянул руку, и Маккензи сжал его ладошку своей огромной пятерней.

Мальчуган повел коня, а Маккензи занялся вороной лошадкой.

— Да ты прирожденный конюх, — сказал он, когда Дэйви, ослабив поводья, шагнул в сторону, чтобы не мешать коню пить. — Сразу видно, будешь отличным наездником. Как мама.

Наградой Маккензи была улыбка от уха до уха.

Он достал маленькое зеркальце из седельного вьюка и уселся на берегу, скрестив ноги. Мальчик повторял каждое его движение.

— Держи!

Как все индейцы, Маккензи не признавал бороды и усов. Отец его, бывало, отращивал длинную бороду. Господи, вот оброс-то! — всякий раз с неудовольствием думал Маккензи, глядя на старика. Сейчас он подрезал ножом и волосы. Длинные пряди вообще считал безрассудством. Когда сходишься в рукопашной, хватай врага за отросшие патлы покрепче — и победа на твоей стороне.

— Ну вот, совсем другое дело! — Он сделал аккуратный пробор.

Еще бы отдохнуть, выспаться как следует! Вспомнился отдых в гарнизоне Чако. Что поделаешь, не до сна сейчас! Вот доставит Мэннингов целыми и невредимыми в деревушку навахов, тогда и отдохнет. Бедняга Пикеринг! Пусть ищет его. Вернее, вынюхивает — лошадиный навоз неплохой ориентир. Не скоро, но службист-лейтенант сумеет отыскать Мэннингов. Пожалуй, сумеет.

Дэйви начал клевать носом, и Маккензи отнес его к Эйприл.

Миновал полдень. Подул легкий ветерок. Когда Маккензи разбудил Эйприл, она сразу не могла сообразить, где они. Потом облегченно вздохнула, увидев Дэйви, свернувшегося возле нее клубочком. Ребенок во сне улыбался.

Подняв глаза на Маккензи, Эйприл оцепенела. Он был чисто выбрит. Впервые она разглядела, какое у него лицо. Мужественное, даже суровое. Плотно сжатые губы намекали на жесткий характер. Он подал ей флягу, немного еды. Она вяло, без аппетита поела.

— Пора, миссис Мэннинг! Боже, опять в дорогу!

— К вечеру приедем в деревню навахов, — добавил Маккензи, словно прочитав ее мысли. — Пикеринг, скорее всего, доберется туда завтра к полудню. Это ему под силу.

Эйприл уловила презрение в его тоне. Как же иначе? Пикеринг не идет с ним ни в какое сравнение. И тут ее осенило:

— И он немедля отправится вместе с нами в форт Дефайенс, а вы тем временем успеете благополучно скрыться.

Маккензи кивнул.

— Собирайтесь. Времени очень мало. Будите мальчика, — сухо сказал он, протягивая ей флягу с водой и галету для Дэйви.

Они уже порядком отъехали от ручья, как вдруг Маккензи насторожился. Снова вытоптанная трава… Апачи? Так далеко они еще не забирались. Впрочем, вступив на тропу войны, вполне могли нагрянуть сюда в поисках добычи. Продадут пленников в рабство мексиканским плантаторам, а на вырученные деньги купят оружие. Неужто добрались до навахской деревушки? Заныло и сжалось сердце. Для свободолюбивого индейца рабство хуже смерти. Это Маккензи усвоил на всю жизнь.

А может, сами навахи?.. Нет, вряд ли. Время сбора урожая. Да и вообще от своего поселения они далеко не уходят. Разводят овец. Отару нельзя оставить без пригляда.

Неужели юты спустились с плато Колорадо и устроили облаву? Вполне возможно, они ведь тоже не гнушаются работорговлей.

Маккензи терялся в догадках. Сейчас самое главное — оградить от всяческих напастей Мэннингов. И о своей безопасности нелишне подумать.

Крепче прижав к себе Дэйви, Маккензи осадил коня. «Нельзя пугать Эйприл, — думал он, поджидая ее, — хотя предостеречь не мешает».

— Смотрите! Здесь побывали апачи или юты. Юты вряд ли тронут нас, но апачи…

В подробности можно было не вдаваться. Эйприл поняла все с лету. Отец умолял в письмах быть предельно осторожной, давал понять, что повсюду неспокойно, так как индейские племена отчаянно враждуют между собой. Идут на все, даже на службу к белым, лишь бы досадить друг другу, напоминал он. «Береги себя и внука, — писал отец. — Со дня на день может вспыхнуть восстание… » Но, с другой стороны, вспомнила Эйприл, юты воздерживаются от стычек с белыми. Правда, они вступили в сговор с Китом Карсоном и ополчились на навахов. Скорее всего, это апачи, решила она и бросила на Маккензи вопросительный взгляд. Тот протянул ей ружье. Может, не стоит этого делать? — мелькнула мысль. От нее всего можно ожидать. Да, но если с ним что-либо случится, нельзя же оставить мать с сыном безоружными…

— Нет, — сказала Эйприл спокойно. — Лучше дайте мне револьвер.

Он молча вытащил из-за пояса кольт, подал ей.

Она подержала его на руке, привыкая к весу. Уроки отца запомнились навсегда. Случись что — сумеет защитить себя и сына.

Маккензи ехал шагом, то и дело озирался и думал о том, что скоро появится поселение навахов, его друзей.

Однако где же их дозорные и почему тянет дымом? И трава безжалостно вытоптана. У него сжалось сердце.

Взмахом руки горец дал Эйприл понять, чтобы она остановилась. Кивком головы показал на холм слева. Она молча взяла левее. Поняла, что пора переходить на язык жестов.

Маккензи огляделся и увидел полянку среди скал. Соскользнув с лошади, он взял Дэйви на руки и прикрыл рот мальчика ладонью. Эйприл спешилась и пошла за ним, ведя лошадь под уздцы. Когда они вышли на поляну, Маккензи кивнул на густые заросли можжевельника.

— Немедленно прячьтесь там! Ждите меня. И ни единого звука. Заклинаю…

Эйприл мгновенно поняла: если бы все было не так ужасно, он не просил бы, а приказывал.

Маккензи потрепал Дэйви по плечу, хотел было погладить Эйприл по щеке, но одернул себя. Разве у него есть на это право? Неожиданно она сама дотронулась до его руки, и этот жест успокоил Маккензи. Секунду помедлив, он скрылся в темноте.

Маккензи застыл как громом пораженный. Смрад от разлагающихся трупов забивал дыхание. Глазам открылась ужасная картина. Повсюду следы погрома. Безжалостная расправа над пожилыми мужчинами и женщинами, над невинными детьми потрясла его. Жилища разрушены, овцы угнаны, пашня вытоптана. Молодежь взяли в плен для продажи на невольничьем рынке. Получается, год назад он только отсрочил их гибель. Да, здесь побывали апачи! Вот их копья, стрелы. Такие зверства творят лишь они. Апачи верят, будто приобретают особую силу, кастрируя врагов. Все разграблено, растерзано, сожжено. Апачи и навахи — индейцы. Что же это? Месть за дружбу с белыми?

От полной беспомощности и отчаяния Маккензи рухнул на колени и замолотил кулаками по земле. Ему нередко приходилось видеть подобные зверства, и всякий раз словно частица души отрывалась. «Будь все проклято! — подумал он. — Неужели человек может опуститься до такого скотства? Может… И даже белый!»

Однажды нечто подобное случилось по его вине, когда он служил проводником и привел отряд в мирную индейскую деревушку, где жили в основном женщины и дети. Командир отряда, лейтенант, повел себя как последний подонок. Маккензи тогда силой пытался остановить резню, но тот отдал приказ, и солдаты скрутили его и привязали к дереву. Как они бесчинствовали! Лейтенанта, правда, потом судили военным судом, лишили звания. Майор Беннет Морган даже добился, чтобы мерзавца выгнали со службы. Но людские жизни не вернуть! Разуверившийся во всем, как раз тогда Маккензи зарекся наниматься проводником к белым. Прожил несколько лет в горах. Но однажды Вейкфилд разыскал его. Предложил поступить к нему на службу разведчиком. Заверил, что он будет сам себе хозяин. Только поэтому и согласился. А до начала войны оставалось всего несколько месяцев…

Маккензи не замечал, как слезы катятся по щекам. Он перенес тела в чудом уцелевшую хижину, зажег погребальный костер.

Вот так же хоронил отца! У индейцев другие обычаи, но не оставлять же трупы на съедение хищникам.

Как там Мэннинги? — внезапно пронзила его беспокойная мысль. Костер скоро разгорится не на шутку, а если апачи недалеко? Может, оставить их обоих и пойти своей дорогой? Пикеринг, должно быть, на подходе. Скоро уже рассвет. А если они попадут в руки апачей? Маккензи содрогнулся. Размышляя так, он вдруг вспомнил, что неподалеку — ранчо его друзей. А чуть дальше — небольшое поселение ютов. Вот оно, спасение!

Луна была уже на ущербе, но звезды все еще проступали на безоблачном небе. Маккензи не требовалось напрягать зрение. Он привык совершать длительные переходы именно в такие предутренние часы и прекрасно ориентировался на местности. Он стремительно зашагал к поляне, где оставил Мэннингов. Решив их не пугать, тихонько окликнул Эйприл.

Ружье он нес в руках, хотя и знал, что опасность ему не угрожает — никаких следов присутствия апачей поблизости не было. Однако мысленно он то и дело возвращался к жуткому зрелищу, чему стал свидетелем несколько часов назад.

Маккензи остановился. Ни звука. Он еще раз тихо откликнул Эйприл.

И вдруг увидел ее. Направив дуло револьвера прямо на него, она стояла как изваяние.

Глава шестая

— Бросьте оружие! — властно потребовала Эйприл.

Как поступить? Можно, конечно, легко справиться с ней, но лучше ее не провоцировать. Решительная женщина.

Он понятия не имел, до какой степени отчаяния она доведена, хотя отдавал себе отчет в том, насколько напугана.

Между тем Эйприл держала кольт в вытянутой руке с таким видом, будто всю жизнь только и делала, что сводила счеты с противником с помощью оружия. Однако что это? Курок-то не взведен… Странно.

— Надеюсь, вы не выстрелите? — сказал Маккензи как можно спокойнее. — Апачи совсем близко.

— А что там, в селении навахов? — отозвалась она тоном, в котором прозвучала неуверенность пополам с надеждой, а от властных ноток не осталось и следа.

Ответом было молчание.

— Я хочу домой, в форт Дефайенс, — сказала она с расстановкой. Правда, интонация выдала растерянность и волнение.

— Я вас очень хорошо понимаю, — сказал он тоном, полным участия.

— Ну и прекрасно! Пикеринг с отрядом наверняка на подходе, и я намерена здесь его дождаться.

— Я не имею права оставить вас одних. Поймите и вы меня, миссис Мэннинг. Это слишком опасно. А для меня встреча с Пикерингом означает смерть.

— О Господи! Что же делать? — спросила Эйприл со слезами в голосе.

Маккензи сжал пальцами ложе ружья. А ему что делать? Ведь у него нет выбора. Эйприл снова прицелилась.

— Бросьте ружье! Сейчас же! Слышите?

— Нет, миссис Мэннинг, — негромко, но твердо произнес он. — Этого я не сделаю.

Поняв, что спорить бесполезно, Эйприл медленно опустила кольт.

— Пропадите вы пропадом, — прошептала она.

Маккензи так хотелось успокоить, ободрить ее, хотя бы дотронуться до ее руки, но он понимал: нет у него на это никакого права. Она отвергнет любой жест участия. Все правильно. Гордая женщина!

Он огляделся и, увидев, что Дэйви спит, вздохнул с облегчением. Какое счастье, что ребенок не видит этой напряженной сцены! Затем перевел взгляд на Эйприл, и ее подавленный, несчастный вид поразил его до глубины души. Боже, да она едва на ногах держится!

— Пойду приведу лошадей, — сказал Маккензи с нажимом в голосе, надеясь, что тем самым не выдаст собственной растерянности.

Эйприл нерешительно протянула ему кольт, но он покачал головой.

— Оставьте себе! — произнес он слышно, но в тоне прозвучала ласковая интонация, поставившая ее в тупик.

Как только Маккензи ушел, Эйприл, дрожа всем телом, прислонилась к скале. Она сдерживалась, пока он был рядом, но сейчас ее бил озноб.

Эйприл с самого начала знала, что не сможет выстрелить в него. Припугнуть оружием — да, но всадить пулю в человека? Да и вины его особой нет. И вообще хорошо, что он вернулся. Теперь они с Дэйви не одни, размышляла она.

Подняв глаза, Эйприл увидела зарево отдаленного пожара в той стороне, откуда только что пришел Маккензи. Господи, что там горит? — подумала она и тут же обернулась на звук его шагов. Тяжело ступая, он вел под уздцы лошадей. Не говоря ни слова, протянул ей поводья, помог сесть в седло. Сильная, мускулистая ладонь на мгновение сжала ее пальцы, и она ощутила его тепло и силу.

Маккензи бережно поднял полусонного Дэйви, посадил на коня и сам взлетел в седло. Молча они тронулись в путь.

За их спинами взметнулся ввысь сноп золотистых искр и рассыпался. Над пожарищем опустилась мгла.

В течение долгих часов Эйприл оставалась одна. Страх и панический ужас одиночества притупили в ней ощущение холода. Сейчас же она промерзла до костей. Отдохнуть бы, отогреться у костра и чуточку поспать… Взглянув на прямую спину Маккензи, Эйприл позавидовала его выносливости. Откуда он берет силы? Она-то вчера вечером вздремнула. Немного, но все же отдохнула. А он не спит уже третьи сутки. А возможно, и больше.

Хотелось бы знать, что случилось там, в деревне навахов. Когда он оттуда вернулся, на нем лица не было…

Первые проблески зари разорвали темноту, и сразу стало ясно, что день будет пасмурным. Пелена свинцовых туч закрывала небосклон.

Вскоре они остановились перед маленькой речушкой. Эйприл уже не удивлялась сверхъестественной способности Маккензи находить воду в этом засушливом краю. Соскользнув с лошади, она сразу же уселась на землю. Не было сил сделать и шагу.

Дэйви тут же проснулся. Подбежав к матери, стал ее тормошить. Подошел и Маккензи. Кинув взгляд на Эйприл, он вздохнул. Устала, измучена. Глаза ввалились, плечи поникли.

Взглянув на клубившиеся грозовые облака, он понял, что надо немедленно искать укрытие, где можно переждать непогоду. А Пикеринг? Скорее всего, лейтенант сумеет проследить их путь до деревушки навахов. А дальше? Вряд ли… Дождь смоет все следы, так что гроза ему на руку. А Пикерингу не избежать позора. Придется, отправив гонца в форт Дефайенс, запросить дополнительные поисковые отряды. Нда!.. Не позавидуешь ему! Генерал Вейкфилд не даст спуску. Конец карьере заносчивого лейтенанта, усмехнулся Маккензи. Не уследил, проштрафился! Арестованный преступник благополучно удрал, да еще генеральскую дочку с собой прихватил. И внука. Все это так, но что, черт побери, ему делать с миссис Мэннинг и ее сыном? Сам, допустим, скроется в горах. А они? Придется все-таки наведаться на ранчо друзей. Может быть, там их и оставит. Ну а если этот план по каким-либо причинам сорвется, отвезет Мэннингов в деревню ютов. Да, так и сделает! По слухам, совет старейшин племени ютов заключил договор с Соединенными Штатами о перемирии. Пусть Мэннинги поживут там, пока сообщение об их местопребывании не дойдет по назначению. К дочери генерала юты отнесутся с почтением, защитят ее с Дэйви. В этом нет сомнения.

Заметив, что Эйприл дрожит, Маккензи сделал пончо из одеяла, накинул на нее и подпоясал веревкой.

— Так-то оно лучше, — сказал он вполголоса.

Эйприл ничего не ответила, но он ощутил на себе взгляд ее синих глаз, казавшихся бездонными озерами.

— Потерпите часок. Скоро будем на месте, — тихо добавил он. — И вот уж тогда сможете спать столько, сколько захотите.

Смысл сказанного уже с трудом доходил до нее. Тело ломило от усталости, но была какая-то необыкновенная притягательность в его голосе, заставлявшая повиноваться, преодолевать немыслимое. Она кивнула и получила в ответ награду — быструю, полную сочувствия и восхищения улыбку. Улыбка красила его суровое лицо, и она подумала: если бы он почаще улыбался.

Напоив лошадей, Маккензи наполнил фляги водой и усадил Эйприл на лошадь. Уверенные, сильные руки обнимали ее чуть-чуть дольше, чем нужно, задержавшись на талии, и сразу же теплый огонек зажегся в ее груди. Стыдись, Эйприл! — одернула она себя. Глупая… Да он ни о чем, кроме спасения своей жизни, не думает…

И снова они двинулись в путь. Лошади шагом пробирались по руслу ручья. Упали первые капли дождя. Маккензи уже точно знал, что они успевают. Неподалеку находилась пещера, где он укрывался порой, совершая нелегкие рейды разведчика. Сквозь густые заросли можжевельника лошади вышли к пещере.

— Привал! — объявил Маккензи, но Эйприл даже не шевельнулась. Сидела, тупо уставившись в одну точку. Он подал ей руку, но она оставалась безучастной. Высвободив ее ступни из стремян, он снял Эйприл с лошади. На мгновение она оказалась в его объятиях. Беззащитная как ребенок, даже не почувствовала, как напряглось его тело, когда он нес ее на руках к пещере.

Он опустил ее на землю у входа. А сам, наказав Дэйви ни на шаг не отходить от матери, зажег факел и ушел. Темные своды пещеры тянулись в глубину метров на сорок. Осмотрев все углы, он ничего опасного не обнаружил. На земле валялись кости какого-то животного, черепки битой посуды. Он нашел небольшой кувшин и прихватил с собой.

В пещере было холодно. Эйприл дрожала как осиновый лист. Маккензи устроил для нее удобную постель и, когда она легла, заботливо подоткнул со всех сторон одеяло. Затем, сходив за хворостом, разжег костер. У него было много дел. Сняв сбрую с лошадей, он долго массировал им холки и крупы. А когда стреножил, вернулся в пещеру.

— Я пригляжу за Дэйви, попробуйте уснуть, — сказал он Эйприл, подкладывая ей под голову свернутое одеяло.

— А как же вы? — с трудом пробормотала она.

— Я сплю вполглаза. Может, чуточку подремлю, — ответил Маккензи с легкой улыбкой. — Я привык к такому режиму. Не волнуйтесь.

Эйприл поверила ему, закрыла глаза и почти мгновенно заснула.

Проснувшись, она испуганно вскочила. Где сын? Где Маккензи? В пещере было сумеречно, хотя горел костер. Она выглянула наружу. По небу ходили огромные черные тучи. Мелькали фиолетовые вспышки молний. Глухо ворчал гром.

Как странно все и необычно! В жизни не заставала ее гроза в пещере, среди первозданной природы. И вот, пожалуйста, она здесь вместе с беглецом… спасающимся от возмездия.

Да куда же они запропастились? Эйприл начала волноваться. Наконец показался Маккензи. Он нес ветку с нанизанным уловом. За ним гордо вышагивал Дэйви с огромной рыбиной в руках. Маккензи окинул ее испытующим взглядом, и его глаза напомнили ей свинцовое, серое небо. К сожалению, она не смогла прочесть в них теплые чувства.

— Наш ужин, — объявил Маккензи.

— Мамочка, посмотри, я сам поймал эту рыбу! — Дэйви поднял над головой трофей. — Маккензи научил меня. Здорово, правда?

— Ты же знаешь, сынок, надо говорить «мистер Маккензи», — одернула его Эйприл.

— Да он сам мне велел называть его так, — с жаром возразил Дэйви.

Маккензи усмехнулся.

— Меня все зовут просто Маккензи. «Мистер Маккензи», согласитесь, не годится.

— А другое имя у вас есть? — спросила Эйприл.

— Бывает, называют иначе, но ребенку это знать необязательно… Пойду почищу рыбу, — добавил он отрывисто и зашагал к ручью.

Ну вот! Наверное, она разбередила в нем какую-то душевную рану. Эйприл пошла было за ним следом, потом остановилась. Утешать человека, по вине которого они с сыном терпят суровые испытания? Она тряхнула головой. Ну уж нет!

Дэйви дернул мать за рукав.

— Мамочка, знаешь, я сам поймал эту рыбу! Слышишь, сам! Маккензи только чуточку помог мне. А он ловил на острогу. Прикрепил нож к куску дерева и только успевал рыбу вытаскивать, — говорил Дэйви, захлебываясь словами.

Эйприл никогда не видела сына таким возбужденным. Его глазенки лихорадочно блестели, щеки пылали. Что ж, понятно! Появился старший друг. Дэйви уже копирует его шотландский выговор. Что будет, когда они расстанутся? Эйприл подбросила хворосту в костер. Прекрасно! За делами некогда думать о ненужном, лишние мысли не лезут в голову. Думай не думай, а он — предатель! Предал своих же по крови. И они с Дэйви — в его власти. Пока в его власти… Эйприл поежилась.

Закутав сынишку в одеяло, она улеглась возле него. Прижавшись друг к другу, оба смотрели, как пляшут язычки пламени. Дэйви без устали рассказывал о своем новом друге. Маккензи все знает, все умеет. Скоро мальчуган согрелся и заснул. Крепко обняв его, Эйприл забылась тревожным сном.

Прогрохотал гром. Вздрогнув, она проснулась. Дождь лил как из ведра. В ноздри ударил дразнящий запах жареной рыбы. Снаружи было темно, а пещеру освещал красноватый отблеск догорающего костра. Маккензи искусно поддерживал жар, шевелил тлеющие угли толстым прутом, а над ними возвышался самодельный вертел с кусками рыбы.

Эйприл задумалась. Маккензи возбуждает в ней сложные, противоречивые чувства. С Дэвидом все было иначе. С мужем ее связывала юношески робкая любовь. А этот Маккензи точь-в-точь хищник. С грациозными повадками и в то же время смертельно опасный. Но все равно сильный и надежный. Уж он бы никогда не позволил своей матери измываться над ней! А Дэвид, он ведь был всегда такой робкий… Зато Маккензи… Волна желания захлестнула ее, сердце учащенно забилось. В пещере было тепло, но ее охватил нервный озноб. Чтобы успокоиться, она сжала Дэйви в объятиях.

— Миссис Мэннинг, — негромко позвал Маккензи.

Как он догадался, что она не спит? Сверхъестественные какие-то способности. А голос такой мягкий! Она затрепетала.

— Миссис Мэннинг! — повторил Маккензи, и на этот раз в его голосе послышался металл.

Эйприл нехотя поднялась, потеплее закутала Дэйви.

— Да? произнесла она сдержанно.

Подумать только, голос повысил!

— Да, мистер Маккензи, — добавила она предупредительным тоном, как и подобает пленнице.

— Мы пробудем здесь пару дней. Вам и ребенку надо как следует отдохнуть. — Он помолчал.

Эйприл перехватила его взгляд. Чувствовалось, что он хочет сказать нечто важное.

— Не бойтесь, я не обижу вас. Я… — Маккензи замолчал, подыскивая слова.

Молчала и она.

— Та девушка, ну помните… Эллен, — выдавил он наконец, — я и пальцем не тронул ее.

Нелегко далось ему такое признание. Она это поняла, как и то, что он не из тех мужчин, которые извиняются или оправдываются, пытаясь что-то доказать.

— Я знаю это, — убежденно сказала Эйприл.

На его лице проступило изумление.

— Как же, помню я эту Эллен, — продолжала Эйприл, — успела разглядеть. Вашей вины в том, что случилось, нет. Между прочим, Дэйви прекрасно разбирается в людях, да и мой отец тоже.

— То есть как? Ваш отец?..

— Он упоминал о вас в письме. Он ценит вас.

— Ценил, — усмехнулся Маккензи. — Теперь вряд ли.

— А что, если нам вместе отправиться прямо в форт Дефайенс? Отец постарается разобраться во всем. Мы будем бороться, все должно быть по справедливости. Отец сразу поймет, что Эллен солгала.

— Но я ведь убил сержанта! — сказал Маккензи и вздохнул.

— Вы защищались, разве не так?

Он пристально всматривался в ее лицо. Неужели она на самом деле верит ему? Верит, несмотря ни на что?

— Нет, миссис Мэннинг. Оставим эту тему. Там меня ждет смерть. Террелл, Эллен… Белые всегда правы! Кто поверит мне, полукровке?

— Я не побоюсь рассказать, как издевался над вами Террелл.

— Да разве это разжалобит их? Эх, не знаете вы жизни, миссис Мэннинг! — Он помрачнел.

Но Эйприл решила стоять на своем:

— Мой отец…

— Ваш отец тоже белый. Цивилизованный человек… — Маккензи усмехнулся. — Наверняка поверит этим… и будет счастлив видеть меня на перекладине.

Дэйви пошевелился. Они замолчали, глядя друг на друга.

«Все, хватит об этом! » — решил Маккензи, а вслух сказал:

— Берите рыбу, вот галеты.

Эйприл с сочувствием смотрела на него и молчала.

— Необычная вы женщина, миссис Мэннинг, — прервал он затянувшуюся паузу. — Вы что же, вот так всегда — держите себя в ежовых рукавицах, никогда не жалуетесь?

— Да нет! Жалуюсь, когда невмоготу. Но только какой в этом смысл? Знаете, зовите меня просто Эйприл. Ведь мы, по-моему, успели подружиться.

Маккензи растерялся. Такого поворота событий он никак не ожидал.

— Эйприл[1]… — неуверенно произнес он. — Ваше имя очень подходит вам. Середина весны, время надежд…

Он тут же отвел взгляд. «Ну вот, жалеет о минутной слабости! » — подумала она.

Глава седьмая

Лучи восходящего солнца осветили вход в пещеру, скользнули внутрь, добрались до уголка, где крепким сном спали Эйприл с сыном.

Эйприл… Да нет, для него она — миссис Мэннинг, размышлял Маккензи. Она нравится ему. Но пусть лучше не ведает о том, как страстно жаждет он обнять ее, прижать к сердцу, зарыться лицом в густые золотистые локоны, сейчас заплетенные в косу.

Раньше он не знал, что это такое — прикоснуться к чужой жизни и подарить радость, например, ребенку. Стоп, Маккензи, уймись! Он быстро поднялся, подбросил хворосту в огонь и пошел ловить рыбу. «Что могу дать я, смертник, ей и ее сыну? » — думал он, шагая к ручью.

Эйприл разбудил громкий шепот сына: — Мамочка, проснись! Маккензи ушел!

Она обвела взглядом пещеру. Костер не погас, значит, ушел совсем недавно. Вещи на месте, аккуратно сложены у входа. Чисто… Какой молодец этот Маккензи! Навел порядок в их временном пристанище. А она отдохнула, ломота исчезла. Сама, наверное, растрепа растрепой.

Отыскав в седельном мешке мыло и расческу, Эйприл скомандовала:

— Дэйви! Подъем!

Укутавшись в одеяла, они пошли к реке умываться.

Воздух был свеж и прозрачен. На ярко-синем небе ни облачка. Тишина и покой. Эйприл казалось, что они одни на всем белом свете. Вопреки здравому смыслу она ощутила прилив радости. Все вокруг так безмятежно… Солнце бросает в воду золотистые снопы света, пурпурные горы величаво вздымают свои вершины. Какая гармония!

— Мама! Смотри! — раздался восторженный голос Дэйви. — Кактус! Называется индейская смоковница. Из него можно добывать воду. Маккензи сказал!

«Тяжелое будет с этим Маккензи расставание», — подумала Эйприл, умывая сына. Поеживаясь от холода, она разделась и быстро ополоснулась. Выстирав трусишки и рубашки Дэйви, развесила их сохнуть на кустах. Закутав его в одеяло, села рядом.

— Слушай, сынок. В давние времена жили в далекой стране принц и принцесса…

— Мамочка, — прервал Дэйви, — а принц был как Маккензи, да? А принцесса — как ты?

Она засмеялась, представив себе Маккензи в средневековых латах, убивающего копьем дракона.

— Кажется, принц был очень похож на Маккензи!

Забыв обо всем, они не услышали его бесшумных шагов. А он остановился и стал слушать, замерев…

Когда Эйприл вернулась с сыном к пещере, оттуда на нее пахнуло ароматом кофе и жаркого. Господи! Маккензи готовит завтрак, а она выглядит кое-как. Волосы в беспорядке, мокрое платье облепило фигуру. Ужас!

Эйприл и предположить не могла, что такой она нравилась ему еще больше.

— Маккензи, я взяла ваше мыло. Ничего?

— Берите все, что вам нужно, миссис Мэннинг, — ответил он сдержанно, хотя сердце тотчас пустилось вскачь.

Опять этот тон! Миссис Мэннинг, миссис Мэннинг…

— Эйприл, — поправила она, оторвав взгляд от его напряженного лица.

А Маккензи увидел, как ее глаза повлажнели, отчего синий цвет зрачков стал лиловым. Эти глаза обезоруживали его. Он попытался взять себя в руки. Не зарывайся, Маккензи! — приказал он себе. Думай только об их благополучии. У тебя нет будущего, а у них оно должно быть. Если с ними что-то случится, ты себе этого никогда не простишь! Проглотив ком в горле, он направился к выходу из пещеры. На ходу оглянулся. Избегая встретиться с Эйприл взглядом, сказал:

— Нет, для меня вы — миссис Мэннинг!

Ну хорошо, пусть будет так! Раз не хочет сокращать дистанцию — не надо! Будто ее имя способно высечь в нем искру, электрический разряд… Может, остерегается ее? Как хочется, чтобы он ее обнял…

— Мамочка, я есть хочу. — Дэйви потянул ее за руку.

— Завтракайте, — сказал Маккензи. — Я пойду оседлаю лошадей. Скоро мы уезжаем, а мне нужно кое-куда съездить.

Прихватив ружье, он вышел.

Вскочив в седло, Маккензи пришпорил коня. Тот понесся галопом, а ему хотелось кричать от радостного возбуждения. Желание переполняло его. Кровь молоточками стучала в висках. Он мчался, забыв о времени. И только когда на холке коня сгустился белыми хлопьями пот, натянул поводья и спешился. Похлопав животное ладонью по крупу, медленно повел его. Пусть отдохнет. Ему тоже надо прийти в себя. Его друзья — лошадь и волк. Других иметь не дано. К чему несбыточные мечты о новой жизни? Его удел — вечная борьба за выживание. Конечно, это несправедливо и больно. Но до конца дней он не волен в своих желаниях.

Маккензи вздохнул. Итак, сейчас он поедет на ранчо к Эбертам. Они, его друзья, — замечательные хозяева, отличные фермеры и скотоводы. С Томом его связывает любовь к лошадям. Оба мечтают выводить новые породы. У Эбертов чудесные ребятишки — сын и дочь. Вот и отлично! Пускай приютят Мэннингов на пару дней. Только предварительно надо убедиться, что на ранчо все спокойно. А за Мэннингов пока можно не беспокоиться — ни одна живая душа не подозревает о существовании пещеры.

Осторожно пробираясь, Маккензи ехал той же дорогой, что и вчера. Солнце стояло в зените, но было прохладно. Скоро зима, надо успеть укрыться в горах, размышлял он, до того, как горные тропы станут непроходимыми.

Свернув со знакомой тропы, он направился на запад, туда, где возвышался холм. Внезапно сердце его сжалось: примятая трава, следы… Помнится, он предупреждал Эбертов о зверствах, чинимых бандами апачей, но те отмахнулись: мол, апачам не добраться сюда.

Маккензи пустил коня галопом. Когда показался холм, спешился и стал пробираться ползком. На вершине холма он замер, глянув на долину. Дом был сожжен дотла. Поодаль ничком лежали убитые. Можно было различить тела в военной форме.

Кто, кто сумел выследить его? Скорее всего, капрал Пэттерсон, один из самых способных, самых опытных воинов гарнизона на реке Чако. Молодец! Но, видно, где-то отряд сбился с пути, свернул в сторону ранчо. Услышав выстрелы, Пэттерсон, конечно же, поспешил на помощь.

Влюбленный разиня! — ругал себя Маккензи. Почему тянул, не выехал рано утром? Спустившись с холма, он внимательно осмотрел место трагедии. Тело миссис Эберт удалось опознать по платью. Апачи истребили всех. Не пощадили даже дочурку Эбертов. Тела мальчика он не обнаружил. Забрали с собой. Наверняка. Перекуют на свой лад, сделают из него белого индейца. Маккензи скрипнул зубами. Нужно немедленно возвращаться. Горько, но у него нет ни минуты. Не успеет он похоронить своих друзей. Это сделают люди Пикеринга. Как только лейтенант поймет, что с Пэттерсоном что-то случилось, рассуждал Маккензи, тут же вышлет поисковый отряд. А сейчас назад! Жизнь Мэннингов, его жизнь — в опасности. Над ними нависла смертельная угроза. Может, надежнее будет оставить их в пещере? Поисковый отряд непременно заберет их. Нет, не годится! Надо самому спасать Мэннингов. Всякое может случиться в этой долине смерти. Узнав о гибели Пэттерсона, Пикеринг решит, что и они тоже погибли.

Деревня ютов — вот куда надо держать путь. Маккензи осторожно спустился с холма, вскочил на своего коня и, пустив его по камням, чтобы не оставлять следов, поскакал к пещере.

Эйприл мерила шагами пещеру. Куда подевался Маккензи? Уехал, бросив пару слов на прощание. Настроение было хуже некуда. Она через силу поела, глотнула кофе. Ничего себе! Такой крепкий кофе она пить не в состоянии. Он, конечно, привык. Годами держится на кофеине, борясь со сном и усталостью. Надо же! Не поленился заварить. Сделал, что называется, широкий жест. Нет, его понять невозможно!

Маккензи появился часа через полтора. Вид у него был мрачнее тучи. Даже Дэйви не решился подбежать к своему другу.

— Быстро собирайтесь! Мы уезжаем! — бросил он, подходя к Дэйви.

— Что случилось?

Он наклонился к мальчику.

— Сможешь почистить коня? Скребницей, как я показывал?

— Смогу.

— Только не отходи далеко.

Дэйви умчался. Эйприл нетерпеливо переспросила:

— Говорите же, что случилось. Ведь я не ребенок.

— Прошлой ночью я был в деревне навахов. Апачи сожгли ее дотла. А сегодня съездил на ранчо своих друзей. Здесь, неподалеку. — Вздохнув, он искал слова: — Апачи… звери… вырезали всех, погиб и армейский разъезд, высланный Пикерингом вдогонку за нами.

— Погибли все до одного?

— Да. Не зря понесся я тогда в форт Чако к Пикерингу. Спешил предупредить…

— Что теперь будет? Говорите правду, не скрывайте…

— Я не ожидал, что апачи доберутся сюда. Надеялся найти здесь надежное убежище для вас и Дэйви. Думал даже переправить вас в гарнизон Чако, но и там теперь небезопасно. На месте Пикеринга я бы как можно скорее поспешил в форт Дефайенс.

— Вам на пушечный выстрел нельзя приближаться к гарнизону Чако.

— Я собирался оставить вас в таком месте, откуда вас смогли бы забрать в гарнизон. Но сейчас… Счастье, если им самим удастся выжить.

— Как же быть?

— У племени ютов договор с вашим отцом. Они уважают генерала. До их деревни — три дня езды. Оттуда пошлем весточку в форт Дефайенс. Ничего другого не остается.

У Эйприл защемило сердце. Опять в путь! «Зато целых три дня вместе», — подумала она, а вслух сказала:

— Что ж, я готова.

Маккензи коснулся ее плеча. Держись, Эйприл! — говорил этот жест. Мужское прикосновение опалило ее. Охваченная внезапным порывом, она едва не бросилась в его объятия, но в последний момент отпрянула.

Вздохнув, Маккензи опустил руку. Эйприл сторонится его, и правильно делает. Но его это задело. Господи, как его это задело!

Поздним вечером они снова были в горах. Взбирались все выше и выше. Все гуще становился лес, все чаще тропу пересекали быстрые горные потоки. Сгущалась тьма. Небо синим бархатом окаймляло лиловые вершины гор, освещенные лунным светом и сиянием звезд.

К Эйприл вернулась былая уверенность опытной наездницы. Она ехала рядом с Маккензи, умело управляя лошадью. Выстоять, выстоять во что бы то ни стало! Казалось, Маккензи расслабился. Он ехал рядом, придерживая одной рукой спящего Дэйви. Но она знала, как предельно собран он внутри.

В какой-то момент Маккензи метнул на нее быстрый взгляд.

Эйприл выпрямилась в седле, внезапно осознав: она сделает для него все, поедет за ним на край света, забудет приличия, отца, все и всех… но только не сына.

Глава восьмая

Маккензи зажмурился от отчаяния, когда понял, что цветущей деревушки ютов словно и не существовало. Разбойничье племя апачей разгромило, уничтожило все. Там, где стояли конические вигвамы, были сплошь выгоревшие проплешины.

Маккензи провел ладонью по лицу. Впервые в жизни он растерялся. Никакого выбора. Либо апачи, либо суд. И то и другое означает смерть. Эйприл молча смотрела на него. Что дальше? Дэйви, ехавший на сей раз с матерью, испуганно вцепился в нее.

Будь предельно собранным, приказал себе Маккензи. Искать другие поселения ютов? Но где их найдешь? Юты — кочевники. Кажется, с ними заключен мирный договор. Объединившись с американцами, они выступают против апачей. Он слышал, что они ведут переговоры, добиваясь концессий на землю. Борются за первенство среди других племен. Добьются своего! Непременно. Он неплохо знает ютов. Мать родом из племени шошонов. Между ютами и шошонами всегда была тесная дружба. Юты обожают лошадей. Всем известна их любовь к породистым скакунам. Они с почтением и к нему относятся, потому как их связывает одна страсть: выведение выносливых пород. Собственно, своего коня он выиграл на скачках. Впервые в жизни индеец из племени ютов проиграл в таком поединке. Это был вызов. Индеец предложил повторить соревнование, и он не отказался. И снова одержал победу, в результате которой стал обладателем долины. Долина Маккензи… Как он был горд! Собственная долина, где можно заняться разведением породистых лошадей. Мечта всей жизни. И вот теперь эта мечта рухнула. Нет ее, одни воспоминания.

— Маккензи? — негромко окликнула Эйприл.

Он взглянул на нее. Позади четыре дня бешеной гонки. Едва не загнали лошадей. А эта женщина оказалась такой стойкой. Ни единой жалобы. Она стала другом. Даже больше — нежным, ласковым другом.

— Отдохнем здесь немного, — сказал он. Спрыгнув с коня, Маккензи снял Дэйви, поставил на землю, помог спешиться Эйприл и взял ее ладони в свои. Она стремительно обняла его. Он прижал ее к себе, и его мгновенно охватило пламя желания. Разомкнув кольцо ее рук, он ласково погладил Эйприл по лицу.

— Нет, нет, — тихо, с грустью произнес он и отвернулся. — Нельзя.

Эйприл закрыла лицо ладонями. Она любит этого мужественного человека. А зарекалась — мол, с чувствами покончено навсегда, живет только для сына. Ей не верилось, что дремавший долгое время огонек разгорится, властно заявит о себе. И вот свершилось. Она трепещет как девчонка. Даже хорошо, что он похитил их. Его обвиняют в убийстве сержанта? Ну и что? Она любила Дэвида, но никогда у нее не возникало такого желания, которое заставляет радоваться жизни. Она пойдет за Маккензи в огонь и в воду. Убийца? Какое это имеет значение… А Бог ее простит!

Маккензи увел лошадей на водопой. Эйприл будто в полудреме обернулась к сыну. Его мордашка сияла счастьем. Какой покой! Они были уже высоко в горах. Лучи заходящего солнца золотили верхушки сосен, в воздухе был разлит аромат сосновой смолы.

— Дэйви, сынок, пойдем поищем Маккензи.

Лесная тропинка вывела их к ручью, где Маккензи поил лошадей. Она уже знача его привычки. Он прежде всего заботился о лошадях и только потом начинал обустраивать стоянку. Завидев их, он улыбнулся.

— Здесь так красиво! Побудем пару деньков? — взмолилась Эйприл.

Ну как откажешь ей? — размышлял Маккензи. Апачи умчались далеко. Пикеринг, потеряв людей, не отважится подняться в горы. Ладно. Пойдет на охоту и хорошенько все обдумает. Куда дальше? Кажется, торопиться некуда.

Он улыбнулся, глядя на Эйприл. Она, сняв башмаки, пробовала ступнями воду. Подпрыгнув, быстро, как в джиге, переступила ногами — тысячи ледяных иголочек пронзили кожу.

— А ловить рыбу мы пойдем? — спросил Дэйви.

— Обязательно. Здесь полно пеструшки. Славная такая, жирная. Только тебя и ждет.

— А мне что делать? — крикнула Эйприл.

— Соберите хворост. Поищите местечко для стоянки.

— Заночуем прямо здесь. Такая прелесть! Речушка журчит, а вон, смотрите, небольшой водопад.

Кивнув, он отправился стреножить лошадей. Дэйви понесся следом. Молча, сосредоточенно мужчины принялись за дело. Эйприл смотрела на них, и сердце ее билось все быстрее. Что может быть лучше, когда между сыном и любимым такое согласие? Пожалуй, это и есть счастье. Она долго не отводила от них взора, а потом с легким сердцем отправилась за хворостом. И даже в лесу она была как бы рядом с Маккензи, прислушиваясь к его мягкому баритону, мурлыкающему мотив песенки, запавшей ей в душу в первый день их необыкновенного путешествия.

Ярко полыхал костер. Языки пламени освещали свежевыбритое лицо Маккензи. Дэйви спал как убитый, набегавшись за день.

Солнце скрылось за горами. Золотые полосы постепенно уступили место багровым. Стемнело. Розовый отсвет мягко ложился на горы и пойму реки. Какое чудо — заход солнца в горах! Эйприл блаженствовала.

Они сидели плечом к плечу, молча глядя на огонь. Она робко коснулась его руки.

— Маккензи, хочу поблагодарить вас. Вы так ласковы с сыном.

— Славный паренек, — ответил Маккензи. — У вас есть все основания гордиться им. Скажите, а его отец…

Этот вопрос не давал ему покоя все последние дни. Он то и дело напоминал себе, что миссис Мэннинг замужем. Где ее муж? Что с ним? Почему в разговоре она ни разу не обмолвилась о нем? Правда, в ее глазах он порой видел грусть. От Вейкфилда он знал, что дочка генерала живет где-то на Востоке. И это все, что ему было известно. Так уж повелось, что с генералом они никогда не касались частных проблем. Их связывало только общее дело. Маккензи сам однажды принял решение: с генералом не должно быть иных отношений, кроме деловых.

Эйприл молчала, закусив губу. Ее глаза подернулись грустью. Наконец, вздохнув, она сказала:

— Погиб в самом начале войны. Мы долго не имели о нем никаких известий. Каждое утро просматривали списки убитых. Его долго считали пропавшим без вести. Когда, война кончилась, нас разыскал однополчанин мужа, свидетель его гибели… — Эйприл запнулась. — Дэйви никогда не видел отца.

Маккензи вздохнул. Он хорошо знал, что это такое — мучительная неизвестность.

— Вы любили его?

Слова сорвались с языка, прежде чем он успел подумать, сообразить, что его это вовсе не касается. Зачем лезть не в свое дело?

Эйприл грустно улыбнулась.

— Да. Мы были так молоды… Когда познакомились, мне было восемнадцать, ему — двадцать шесть. Он служил командиром роты. Мягкий, добрый…

Хотелось добавить: сильный, но… Вот Маккензи — точно сильный. Уверенность, убежденность в своей правоте — это свойство сильных, а ее Дэвид находился под жестоким давлением матери и сестер. Образцовый сын…

— Да, я очень любила его, — сказала она.

От Маккензи не укрылась нотка сомнения, прозвучавшая в ее голосе. Странно, но это его почему-то обрадовало.

— Вы теперь направляетесь к себе домой?

— Направлялась, — лукаво улыбнулась Эйприл, — но попала в засаду.

Он взял ее ладонь и, повернув кверху, стал внимательно изучать каждую линию, каждую черточку. Неожиданно заметил волдыри.

— Что же вы молчали до сих пор? — Она услышала знакомый шотландский акцент. — Пойду поищу тысячелистник. Сделаем лечебную мазь, и все пройдет.

Быстрыми шагами он направился к лесу. Ему вообще хотелось побыть одному. Рядом с Эйприл он ощущал такое богатство чувств, какое не ожидал открыть в себе. Возникали безумные желания — сжать ее в объятиях, прильнуть поцелуем к ее губам. Он и в самом деле безумец! Его удел — суровая жизнь. По крайней мере сейчас надо думать, как скрыться от погони, а он раскис. Ему ли, изгою, смертнику, мечтать о любви?

Он любил одиночество. Прекрасно жилось ему в родном краю непуганых птиц и зверей. Потребности в общении с людьми он не испытывал. А теперь вот печется о чужих ему людях! Горд, когда удается порадовать их хотя бы самым малым. Зачем сломя голову помчался в лес? Отыскать целебную траву…

Да! Есть на свете вещи пострашнее сурового Бога его отца-кальвиниста. Почувствовать нежность и тут же задушить в себе. Как костер. Вспыхнул и погас, не успев согреть странника. Что ж, у каждого свой ад.

Эйприл очнулась от сна. Маккензи поблизости не было. Но он приходил. Заботливо укутал их с сыном одеялами, подоткнув со всех сторон. Костер не погас. Куча хвороста заметно уменьшилась. Человек-невидимка — вот он кто. Нет, добрый гном-покровитель.

Край неба порозовел, медленно всплывал красный диск солнца. Эйприл поежилась от утренней прохлады. Проснулся Дэйви. Сел, протирая глаза.

— А где Маккензи?

Вот, пожалуйста! Ребенок только о нем и думает.

— Охотится в горах. Видишь, его коня нет. Забрал с собой лук и стрелы.

Ружье он оставил, прислонив к дереву. На всякий случай. Но у нее в дорожной сумке припрятан револьвер. Уж лучше бы взял ружье с собой. Чего им бояться? Это он осторожен. Будто дикий зверь.

Они позавтракали галетами. А на обед будет рыба. Вечером Маккензи опустил несколько рыбин, нанизанных на веревочку, у самого берега в воду. А она? До чего же она беспомощна! Рыбу почистить не умеет. У отца кашеварил ординарец, которому приплачивали за это. В Бостоне готовила повариха. А что она вообще умеет? Ну, допустим, хорошая наездница. Во время войны овладела навыками медсестры. Вот и все, чего добилась. Впрочем, рядом с Маккензи любой почувствует себя недотепой.

Дэйви рвался гулять. Они пошли берегом реки, поднялись в гору извилистой тропинкой. Вышли к озерцу, окруженному дубами. Эйприл села, любуясь величественной природой, а Дэйви неутомимо сновал поодаль, то и дело крича: «Мама, смотри, что я нашел!.. А вот здесь… » Как он переменился! Бойкий, оживленный. Как хорошо, что они уехали из мрачного, унылого бостонского дома. Молодец Маккензи! Это его заслуга, что Дэйви стал таким.

Она закрыла глаза, прислушиваясь к звонкому голосу сынишки. Внезапно он замолчал, и сердце мгновенно сжалось. Эйприл осмотрелась. Дэйви был метрах в двадцати от нее. Неподалеку во весь саженный рост высился огромный бурый медведь. Оскалившись, зверь медленно шел к ее сыну. Идиотка, дура! Надо было взять с собой кольт. Она схватила толстенную ветку и бросилась вперед, стараясь отвлечь внимание зверя на себя.

И тут зацокали копыта. Молниеносно соскочив с лошади, пугливо прядавшей ушами, Маккензи кинулся с ножом на медведя. Зверь тотчас повалился на землю. Рядом, истекая кровью, упал Маккензи.

Глава девятая

Глаза медведя остекленели. Зверь содрогался в конвульсиях, придавив пятипалой лапищей Маккензи. Дэйви стоял, окаменев от ужаса. Эйприл попыталась сдвинуть тушу бурой громадины. Ничего не получилось. Она была на грани срыва. Казалось, еще немного, и зарыдает в голос. Отчаяние, как это часто бывает, придало ей сил. Когда она вытащила из-под медведя Маккензи, тот был без сознания. Она схватила его за ноги и потащила по земле. Приоткрыв помутневшие от боли глаза, он спросил:

— Как Дэйви?

— Все в порядке. Спасибо вам, Маккензи. Спасибо за сына. — Слезы текли ручьем.

Маккензи облегченно вздохнул и закрыл глаза. Смертельная бледность проступила сквозь смуглую кожу, из раны на боку текла кровь. Скинув кофту, Эйприл прижала ее к ране. Ткань мгновенно пропиталась кровью.

— Вам придется прижечь рану ножом, — прошептал он.

— Ножом? — Эйприл ужаснулась. Она насмотрелась всякого в госпитале. Но прижигать свежую рану раскаленным ножом? «Справится ли?» — промелькнуло в голове.

— Сумеете, — прохрипел Маккензи. Он будто читал ее мысли. — Несите нож.

Она подошла к неподвижному медведю. Ну, Эйприл! Ухватилась за рукоятку обеими руками, потянула что было сил. Вытащив нож, стояла, утирая пот со лба.

— … моя лошадь, — бормотал Маккензи. — Приведите ее сюда.

Испуганный конь подрагивал, нервно переступая ногами. Эйприл настойчиво потянула за поводья. Упирающееся животное сдвинулось с места. Эйприл помогла Маккензи приподняться. Ухватившись за холку, он прошептал:

— Иди же, дружок, иди! Эйприл, помогайте…

Она завязала рукава кофты крепким узлом. Лошадь медленно зашагала. Держась за холку, подсобляя себе ногами, Маккензи с трудом продвигался вперед. Эйприл не спускала с него глаз. Вдруг он сделался белым как полотно. Боже! Неужели умрет сейчас, вот здесь, у нее на руках? А где Дэйви? Эйприл оглянулась. Мальчик шел поодаль, обливаясь слезами.

— Держись, сынок! — сказала она, вытирая липкий пот с лица раненого.

Наконец они добрались до стоянки. Добрались благодаря железной воле Маккензи. Костер едва теплился, редкие красные угольки подмигивали, тлея в золе. Эйприл подбросила веток. Когда занялся огонь, она положила на угли нож. Сладковатый запах пузырившейся на лезвии крови напомнил госпиталь.

Поникший, растерянный Дэйви стоял рядом. Взглянув на мальчика, Маккензи сказал вполголоса:

— Дэйви, принеси небольшой круглый камень величиной с мою ладонь.

Кивнув, мальчик убежал.

Маккензи посмотрел на Эйприл долгим взглядом. Он страдал оттого, что сейчас она видит его таким слабым и беспомощным, и, конечно, понимал, что ее ждет тяжелое испытание. Эта женщина гораздо сильнее, думал он, чем казалась ему вначале.

— Нужна деревяшка, — с трудом проговорил он. — Когда станет невтерпеж, сожму ее зубами.

Эйприл ушла и через пару минут вернулась с толстой веткой. Отломив кусок, протянула ему.

— Пора! — сказал Маккензи. — Главное, не бойтесь. Надо как следует прижечь сосуды, а не то я истеку кровью.

Подойдя к костру, Эйприл увидела, что нож раскалился докрасна. Оторвав широкую полосу от подола юбки, она прихватила рукоятку. Металл жег ладонь через ткань, сложенную в несколько слоев.

Примчался Дэйви с небольшим булыжником.

— Давай сюда камень, — сказал Маккензи бодрым голосом, что стоило ему невероятных усилий. — А теперь… сядь в сторонке и закрой глаза.

Эйприл была потрясена. Кто способен на такое? За минуту до нечеловеческих страданий Маккензи думает не о себе, а о ее ребенке. Именно в эту минуту она осознала, что полюбила Маккензи.

Опустившись возле него на колени, она открыла рану. Зрелище, представшее ее взору, заставило содрогнуться. Какой ужас! Перехватив ее взгляд, Маккензи кивнул и взял в рот деревяшку.

Собрав все свои душевные силы, Эйприл приложила широкое лезвие раскаленного ножа к рваным, кровоточащим краям раны. Кровь моментально запузырилась, и сразу же запахло паленым. Точнее, горящим мясом.

На Эйприл накатила дурнота, но она тут же взяла себя в руки и покосилась на Дэйви. Он сидел, крепко зажмурив глаза, и не шевелился.

Повернув лезвие ножа, она провела другой его стороной по ране сверху вниз. Маккензи дернулся. Когда судорога отпустила, он затих. Эйприл поняла, что Маккензи потерял сознание от болевого шока, и перевела дыхание. Как ни странно, на душе стало спокойнее. Какое счастье, что он уже не чувствует боли! Но в тот же миг ей подумалось о том, что, когда Маккензи очнется, его ожидают адские муки.

Отведя прядь смоляных волос, упавших на его лоб, покрытый капельками пота, она долго не отводила от него взгляда. Бледный как мертвец!

— Маккензи, не умирай, — прошептала она, склоняясь над ним. — Слышишь? Маккензи, ты меня слышишь? Не оставляй нас, без тебя мы пропадем.

Обернувшись к Дэйви, она деловитым тоном велела:

— Сынок, открой глаза. Живо беги к ручью за водой.

Не в силах пошевелиться, Дэйви смотрел на нее застывшим взглядом. Потом покосился на рану Маккензи и сморщился, готовый заплакать.

— Сынок, поторапливайся! — Эйприл протянула ему лоскут, которым прихватывала рукоятку ножа. — Намочи эту тряпку в ручье. Нам надо умыть Маккензи. Видишь, сколько крови.

— Мамочка, а он не умрет? — спросил мальчуган дрожащим голосом и всхлипнул. — Это я виноват во всем. Я… — добавил он и заплакал навзрыд.

Эйприл обняла его, прижала к себе.

— Перестань плакать, сынок! Будь мужчиной, таким, как Маккензи. Все будет хорошо! Он непременно поправится. Вот увидишь! Мы с тобой не дадим ему умереть. Договорились?

— Да, мамочка.

— Ну и умница! А в том, что случилось, твоей вины нет. Давай беги за водой!

Дэйви схватил кувшин и побежал к ручью. А Эйприл, глядя ему вслед, задумалась.

Во всем виновата она сама. Ну почему, почему не взяла с собой кольт? Растяпа. Не появись Маккензи вовремя, потеряла бы сына. Страшно подумать!

Она перевела взгляд на раненого. Не задумываясь бросился с ножом на огромного зверя. А если с ним случится непоправимое?

Эйприл уже не вспоминала ни о том, что в форте Дефайенс ее и Дэйви ждет отец, ни о том, что, если бы не Маккензи, она давно была бы дома. Иные мысли тревожили ее. Грудь теснили неведомые прежде чувства.

— Живи, Маккензи. Слышишь? Только не умирай, — повторяла она как заклинание. — Пришла пора радоваться жизни, любить… Тебе будет трудно в это поверить, но я знаю, все будет хорошо. Мы вместе, вместе, Маккензи, пойдем навстречу новой жизни. Живи, Маккензи, слышишь?

Едва лишь раскаленное лезвие ножа коснулось раны, Маккензи почувствовал такую боль, какой никогда прежде испытывать не доводилось. Показалось, будто какая-то адская сила пытается разорвать его тело на части. Дыхание прервалось, к горлу подступил крик. До боли в суставах сжав в ладони камень, он пальцами другой руки стал царапать землю. В нос ударил запах паленого мяса, и сразу же возникло ощущение, будто он заживо горит в огне. Мертвой хваткой он сжал зубами деревяшку, подавляя желание выплеснуть жестокую боль утробным воплем.

И в тот же миг ему почудилось, будто он опускается в глухое и темное ущелье. Неужели наступает благословенное беспамятство? — мелькнула молнией мысль, выскользнувшая из сумятицы сумеречного сознания.

И тут же встрепенулся разум: нельзя! смертельно! назад! И ни шагу туда, где тьма, забвение, где всегда одиночество… и только тлен, тлен, тлен… в вечном царстве теней. Жи-ви-жи-ви-жи-ви! — отчаянно заколотилось сердце, ощутившее поддержку разума. И Маккензи, уже падающий в бездонную пропасть, чудом удержался на уступе темного провала. Какое-то время его поддерживал шепоток тихого голоса, обещающего земные радости. Слы-шишь-слы-шишь-слы-шишь? — билось сердце, пытаясь удержать сознание, покидающее истерзанное болью тело. Всколыхнулись дремавшие — то ли в сердце, то ли в душе — чувства и вынесли сознание навстречу тихим словам, которые он слышал, но не до конца осознавал.

И стало ему казаться, будто он в раскаленном горниле. Нестерпимый жар наплывал, обволакивал его вязким, влажным маревом. Хотелось выскочить из липучего пекла, но что-то мешало ему сделать это, наваливалось, давило… А через мгновение злые когтистые лапы уже рвали его бок, острые как нож клыки выгрызали больные куски. Он все силился вскочить, убежать, но не получалось — когти остервенело терзали его и не отпускали.

Наконец ему удалось приподнять веки. Кто же это держит его за плечи и не дает подняться? На него в упор смотрели синие глаза, полные сострадания и нежности.

— Долго ли я… — сумел он прошелестеть. Саднящие, распухшие губы плохо слушались, а язык и вовсе повиновался с трудом.

— Целую вечность, — прошептала Эйприл и поморщилась при виде гримасы боли, исказившей его лицо.

— Надо… необходимо… — Маккензи сделал попытку приподняться, но повалился плашмя и застонал.

— Не смейте вставать! Лежите спокойно, умоляю. Пусть рана затянется. И берегите силы. Без вас мы пропадем.

Эйприл сопроводила эти слова беспомощной улыбкой. Она уже уяснила, что это единственный довод, с которым Маккензи обязательно посчитается.

Он лежал на спине, стараясь осмыслить услышанное. Собственно, ничего другого ему не оставалось: невероятная слабость лишила его последних сил. Неожиданно он почувствовал, что замерзает. А уже через мгновение знобкая лихорадка трепала его с чудовищным остервенением.

«Какие неожиданные сюрпризы подбрасывает жизнь, — размышлял он, сотрясаемый ознобом. — Лежу пластом и ничем не могу помочь этой хрупкой женщине…»

Эйприл действовала быстро и сноровисто. Укрыв его всеми имеющимися в наличии одеялами, захлопотала у костра, вороша угли. Потом принесла кучу хвороста. Огонь запылал ярче. Он следил за ней глазами. Когда она подошла к нему, всмотрелся в ее лицо. И задумался, увидев в глазах неведомое ему прежде сияние то ли внутренней силы, то ли непреклонности. Но тогда как объяснить покорность, появившуюся в манере ее поведения? Да, именно покорность. Почему он этого раньше не замечал? Может, оттого, что теперь сам вынужден подчиняться ей? Мысль о том, что в столь опасный момент он совсем беспомощен, привела его в ярость. Надо встать, бездействие губительно. Он сделал резкое движение, и сразу же в бок стрелой вонзилась острая боль. Тяжелая тьма, липкая, соленая на вкус, окутала его, свет померк.

… Маккензи целые сутки был в беспамятстве. Ему казалось, будто он то проваливается в трещину ледника, вмерзая в его ледяные бока, то вдруг оказывается на солнцепеке, а рядом почему-то полыхает костер.

Эйприл не отходила от него. Вытирала пот, смачивала водой запекшиеся губы.

Дэйви бегал к ручью за водой. Собирал валежник.

Ночь прошла тревожно.

К утру Маккензи лучше не стало.

Он все время что-то бормотал, но Эйприл не могла разобрать, что именно. Его гортанный шотландский акцент усилился, и выделить хоть какие-либо слова в нагромождении звуков было совершенно невозможно.

Ничего-то она о нем не знает! — вздохнула Эйприл. Откуда родом, каковы пристрастия, вкусы? Почему оказался на службе у военных, если, судя по всему, ни во что их не ставит? При случае надо будет обязательно выяснить ответы на все эти вопросы.

Маккензи вдруг стал что-то выкрикивать. Метался, как бы стараясь сбросить невидимые путы.

— Здесь только женщины и дети, женщины и дети… — удалось ей разобрать. — Уберите руки! Отпустите меня! Изверги… звери. Вы за это ответите… ответите…

Эйприл поправляла повязку, уговаривала, успокаивала. Заставляла лежать, а он все вскидывался. Наконец успокоился.

Эйприл молча смотрела на него. Господи, сколько душевной муки, невысказанной сердечной боли скрыто за кажущимся спокойствием и жизнестойкостью! — подумала она, глотая тихие слезы.

Когда Маккензи очнулся в очередной раз, он чуть было не лишился чувств вновь, ощутив ласковое прикосновение прохладной женской ладони. Эйприл не отдернула руку от его лба, когда он открыл глаза. Пусть привыкает к мысли, что он ей приятен, решила она. Радость, промелькнувшая в его серых глазах, наполнила ее сердце счастливым ликованием.

— Как вы? — спросила Эйприл, уловив в выражении его глаз смятение. — Как себя чувствуете?

На исходе были вторые сутки, и она уже не сомневалась в том, что он будет жить. Мертвенная бледность лица, пугавшая ее вначале, исчезла, симптомы сепсиса не появились. Кризис миновал.

— Ужасно ослаб, — ответил Маккензи, не отводя от нее пристального взгляда, в котором без труда читалось восхищение.

Желая скрыть свое смущение, Эйприл сказала скороговоркой:

— А рана уже почти затянулась. Все обошлось. Если честно, я места себе не находила, боялась, что вы не выживете.

Его губы тронула слабая улыбка.

— Выжил, потому что… — Он запнулся. — Без вас я бы погиб.

Он хотел привстать, но невероятная слабость и резкая боль заставили его без сил опуститься на постель. Он весь покрылся испариной, но виду не подал.

— А Дэйви? Как он? — спросил Маккензи, переведя дыхание.

— Дэйви — настоящий друг в беде. Бегает за водой, собирает валежник. Все время под рукой. Проявил себя совсем не по-детски, — сказала Эйприл. Помолчав, добавила: — Он молился за вас.

Эйприл потупилась, а Маккензи прикрыл глаза. Как же так? Ведь он виной тому, что Мэннинги, мать и сын, терпят такие лишения…

Глава десятая

— Лейтенант Пикеринг, расскажите-ка еще раз, как было дело, — вкрадчивым голосом попросил Аира Вейкфилд.

Боб Моррис, адъютант генерала, бросил на шефа восхищенный взгляд. Он-то знал, как тот взбешен. Не позавидуешь лейтенанту, достанется ему на орехи!

— Стало быть, Маккензи прискакал в гарнизон Чако…

Генерал уже знал подробности. Он успел опросить всех людей Пикеринга, а поговорив с лейтенантом, понял, что тот о главном умалчивает. Вейкфилд догадался, что его разведчику грозила смертельная опасность, поэтому он и бежал. Что касается остального, тут ему тоже все было ясно. Маккензи никогда не доводит дело до конфликта, всегда сглаживает острые углы, жертвуя подчас своей гордостью. Не доверяет армейским? Что ж, это объяснимо, поскольку разведчик обжигался не раз. Вейкфилд помнил, как много лет назад Маккензи ворвался к нему, требуя наказать виновного в гибели беззащитных людей. Генерал никогда не видел его таким разъяренным. Вот тогда он и принял к сведению, что Маккензи — ранимый человек, хотя внешне всегда бесстрастный. Даже отстраненный.

Слушая сбивчивый рассказ Пикеринга, генерал едва сдерживался. Хотел девицу изнасиловать? Вздор. Этого не может быть, потому что не может быть, и все. Преднамеренное убийство? Чепуха. Скорее всего, спасал свою жизнь. Похитил его родных? Верится с трудом. Разве что был вынужден сделать это. Изверги! Заковали в кандалы, заставили шагать под палящим солнцем. И не день, не два… Вейкфилд гневно сжал кулаки.

— Надо разобраться, — сказал он все так же спокойно. — Мой разведчик вовремя сообщил о передвижении апачей? Вовремя. Что же вы не отреагировали?

— Сэр, сержант Питерс твердил… Он, сэр, настаивал, что Маккензи сочиняет, говоря проще — привирает.

— Вы что же, лейтенант, полагаете, что я способен взять на службу разведчика, которому нельзя верить? Вас так надо понимать? Да мой разведчик, к вашему сведению, получая приказ, перво-наперво все тщательно обдумывает, отрабатывает возможные варианты, не опускает ни единой мелочи. Вы, Пикеринг, зеленый юнец, вот что я вам скажу! Молокосос, одним словом.

Лейтенант побледнел и мгновенно стал жалким.

— Сэр, вы… я…

— Вы обязаны были внять его совету! А вместо этого гнали его по пустыне, морили голодом и жаждой! Измывались над ним, и, между прочим, на глазах женщины с ребенком.

— Генерал, он насильник и…

— Это еще надо доказать, — оборвал Пикеринга генерал. — Но даже если… если бы он был виновен, вы обязаны были, обязаны, заметьте, помнить, что он — мой разведчик. А на будущее запомните, вернее, зарубите себе на носу: мы всегда щадим пленных.

— Но, сэр, сержант Террелл…

— Скажите, лейтенант, кто командует гарнизоном, вы или Террелл?

— Я, конечно.

— Понятно, — сказал Вейкфилд. — Делалось все, чтобы Маккензи не добрался сюда живым.

— Сэр, это исключено, — оживился Пикеринг. — Я приказал…

— Ага! Стало быть, это вы приказали, чтобы в пути с ним обращались так бесчеловечно.

— Нет, сэр.

— Нет? Ничего не понимаю. Лейтенант, соберитесь наконец с мыслями и постарайтесь ответить на следующие вопросы. Кто тот безмозглый кретин, который не прислушался к совету моего разведчика и стал виновником зверского убийства десяти моих лучших солдат и жестокой расправы с поселенцами Аризоны, территория которой объята огнем? Это одно. И еще, — генерал понизил голос, — хотелось бы знать, каким образом из вашего лагеря исчезли бесследно мои дочь и внук? И почему?

— Маккензи…

— Пикеринг, вы тупица! — взорвался генерал. — Никчемный, самодовольный болван. Попомните мое слово: я прослежу, чтобы вас направили в такую дыру, где вам небо с овчинку покажется. А сейчас убирайтесь, немедленно! В противном случае я не отвечаю за себя.

Козырнув дрожащей рукой, Пикеринг направился к двери.

— Что будем делать, сэр? — спросил капитан Моррис, когда лейтенант ушел.

— Эта парочка, девица и Террелл, предъявили обвинение. Придется начать расследование. А также необходимо срочно направить отряд на поиски Маккензи… и моей дочери с внуком Дэйвоном.

— Почему вы считаете, что их захватил Маккензи? Эта акция не имеет смысла, как мне кажется.

— Вы правы, Боб. Но я его знаю лучше, чем кто-либо. Хотя можно сказать, что вряд ли найдется кто-либо, перед кем он вообще способен раскрыться. Но одно я знаю наверняка: Эйприл он не обидит.

— Если только он не ожесточился…

— Маккензи? Исключено.

— Но ведь над ним всю дорогу измывались!

Вейкфилд подошел к окну. Невидящим взглядом долго смотрел на бескрайнюю пустыню, а когда заговорил, голос его срывался:

— Не хотел он возвращаться в армию, а я уговорил его вернуться в разведку. Заверил, что история с навахами никогда не повторится. И вот поди ж ты! Маккензи мне позарез нужен. Особенно сейчас, когда апачи встали на тропу войны. — Генерал помолчал. — Боб, одному вам под силу отыскать его. Вы ведь с ним знакомы. Возьмите отряд солдат и отправляйтесь в его долину, хотя вряд ли Маккензи станет отсиживаться в своей хижине, поскольку он прекрасно знает о том, что нам это его убежище известно. Но все же стоит наведаться туда. Мало ли что? Вдруг встретите его. Уговорите вернуться. И вот еще что: Маккензи мне нужен живой и невредимый.

— А вдруг он окажет сопротивление?

— Постарайтесь, чтобы этого не случилось.

— А если виновен… он ведь не оставит мне выбора.

— Чувствую, он невиновен. Девка лжет. Вижу по глазам. Террелл — тоже. Сразу скажите Маккензи, что я сумею доказать его невиновность. Найдите мою дочь и внука.

Адъютант окинул своего генерала внимательным взглядом, Нда! Вейкфилд состарился лет на десять от мучительной неизвестности. А ведь когда получил известие о том, что дочь с внуком на пути в форт, расцвел прямо на глазах. Ну что тут скажешь?

— Постараюсь найти их, сэр. Сделаю все возможное и невозможное.

Вейкфилд кивнул и снова отвернулся к окну.

— Привезите их сюда, Боб. Всех троих.

Запасы провианта подошли к концу. Маккензи утром поднялся с намерением отправиться на охоту, но, сделав несколько шагов, вдруг побледнел, зашатался и упал бы, не подскочи к нему Эйприл.

— Послушайте, Маккензи, вы чего добиваетесь? Уж не того ли, что не удалось медведю? — выговаривала она, ведя его к постели. — Лежите и не смейте вставать!

Маккензи лег, но мысль о том, что Мэннингам нечего есть, не давала покоя.

Эйприл догадывалась, о чем он думает. Хотелось утешить его. Она готова была произнести целую речь: мол, во-первых, стыдиться нечего, а во-вторых, на свете не много найдется мужчин, способных броситься с ножом на разъяренного зверя. Однако, изучив характер Маккензи, она понимала, что сейчас самое разумное — помалкивать. Она сама знает, что надо сделать. Помня, как обидела его неосторожным словом, когда защищала перед Пикерингом, Эйприл решила, что о своем намерении распространяться не будет. Она надумала отправиться к медвежьей туше. Если Маккензи съест кусок мяса, он непременно окрепнет. Так что, как только он уснет, она осуществит задуманное.

А Маккензи лежал, смотрел на Эйприл и страдал. Господи, у нее так похудело лицо, думал он, что глаза кажутся совсем огромными.

Эйприл почувствовала на себе его взгляд и обернулась.

Он сразу же закрыл глаза. Через минуту засопел, притворившись, будто заснул.

Эйприл кинула взгляд на спящего Дэйви и, прихватив железный кувшин, который Маккензи нашел в глубине пещеры, бесшумно выскользнула наружу.

Уже издали она поняла, что ее ждет нелегкое испытание. Ей доводилось слышать от охотников, что медвежатина обладает неприятным запахом, но, когда она подошла к туше убитого двое суток назад зверя, зловоние вызвало у нее приступ рвоты.

Какой густой мех, подумала она, придя в себя и осматривая со всех сторон медвежью тушу.

С чего начинать? Пожалуй, следует вырезать несколько кусков со спины. Вонзив нож в холку, она поддела шкуру и, сделав глубокий разрез, сняла кожу. Вонь заставляла ее сдерживать дыхание, поэтому время от времени она устраивала перерыв. Убегала в кусты и, отдышавшись, возвращалась. Наконец вырезала несколько кусков, сложила в кувшин и отправилась в обратный путь. Сегодня они позавтракают и пообедают медвежатиной. А завтра? Завтра она отправится на охоту. Хмм! Неужели сможет убить живое существо? Скорее всего, нет. Ну хорошо, в конце концов можно попробовать порыбачить. Если Дэйви сумел, то она и подавно. Но ведь она ни разу в жизни, не выпотрошила ни одной рыбины! Ну и что с того? Медвежью тушу ей тоже не доводилось кромсать, однако же справилась!

По дороге Эйприл набрала пучок дикого лука. Между прочим, какую чудодейственную мазь сумела сделать из тысячелистника, вспомнила она. Ранки, царапины, волдыри намазала целебной кашицей, и через сутки — никаких следов болячек. И рана на боку благодаря этой мази заживает не по дням, а по часам. Оказывается, юты только тысячелистником и лечатся. Маккензи сказал. Все-то он знает. Между прочим, кто хочет, тот всему научится! Она и рану никогда раскаленным ножом не прижигала, но сумела же. За минувшие трое суток сподобилась сделать столько всего, что самой удивительно. Например, вымыла Маккензи с головы до ног. Разумеется, когда он лежал пластом, без сознания. Интимные места, конечно, остались нетронутыми. Впрочем, ничего бы с ней не случилось, если бы она его всего вымыла. Но ведь нрав у него совершенно непредсказуемый. Поди знай, как бы он к этому отнесся.

Эйприл вспомнила, как он был недоволен, когда обнаружил, что она раскромсала самое большое и теплое одеяло. Но зато какую прекрасную шерстяную рубаху-куртку для него соорудила! Без иголки и без ниток. Разве когда-нибудь могла предположить, что с помощью ножа и полосок, скрученных из лоскутов рваной рубашки, смастерит еще и теплое пальтишко для Дэйви из обрезков одеяла? И ведь ничего сложного! Прорезала ножом дырки в спинке, рукавах и полах и соединила скрученными полосками. Не сложнее шнуровки ботинка. Теперь обоим — и Маккензи, и Дэйви — никакой холод не страшен. Не важно, что некрасиво, зато удобно и тепло. Маккензи все сокрушался: мол, одеяло — незаменимая вещь в стужу, а потом смеялся, когда она сказала, что рубашек для него не напасешься, а голым ходить неприлично.

Эйприл улыбнулась. А какую стирку устроила… Все перестирала и высушила. И кожаные его штаны, и мокасины тоже. А сколько было шуму! Она даже слушать его не стала. Велела ему раздеться, а Дэйви — все принести, сама же спустилась к ручью. Сил потребовалось немало, чтобы отскоблить и смыть засохшую кровь. Маккензи чуть рассудка не лишился. Как же так? Она, видите ли, будет возиться с его штанами. Глупые условности! Она еще и не то может. Потому что любит его, вот и все.

Маккензи ждал ее возвращения. Даже не смог сдержать улыбку, издали увидев Эйприл, гордо вышагивающую по тропинке.

«Будто львица с добычей», — подумал он, глядя на гриву ее волос, отливающих рыжиной в лучах солнца.

Дэйви уже проснулся и, увидев мать, бросился к ней со всех ног.

— Мамочка, что это ты принесла? — взвизгнул он, стараясь заглянуть в кувшин.

Тот же самый вопрос читался в глазах Маккензи.

— Медвежатину, — произнесла Эйприл с неподдельной гордостью.

Маккензи какое-то мгновение смотрел на нее с недоверием, а затем произнес подчеркнуто уважительно:

— Вот это да! Полагаю, вам нелегко пришлось.

— Зато у нас есть завтрак и обед. А на ужин попробую подстрелить зайца.

— Убивать совсем непросто, должен я сказать, — заметил Маккензи с ласковой интонацией. — Тем более в первый раз. А для некоторых всегда тяжело, даже когда нет выбора. И это не слабость, поверьте, а… Словом, отвращение к убийству достойно уважения.

Он замолчал, и на его лицо набежала тень. Эйприл мгновенно поняла, что, говоря это, он имел в виду себя.

«Всего несколько слов, а как много сказано», — подумала она. Этим признанием он дал ей понять, что рассчитывает на взаимопонимание. Но ведь так оно и есть, она поняла его правильно!

Эйприл подошла к костру, разгребла угли и приладила ветки с кусками медвежатины на самодельном мангале. Не глядя на Маккензи, налила в кувшин с кусками мяса воды, положила дикий лук и подгребла под днище горящие сучья. И только после этого обернулась. Перехватив взгляд серых глаз, опаливший ее пламенем, она ничем не выдала своего волнения. Как ни в чем не бывало, убрала постель, причесала Дэйви, велела ему подбросить хворосту в костер, помыла чашки.

— Маккензи? — произнесла она наконец с вопросительной интонацией.

В голосе прозвучало сразу несколько вопросов. И ни на один из них он не мог дать ответа.

— Маккензи, — повторила Эйприл, — что дальше? Я хотела бы знать, какие у нас планы.

Он немедленно отметил про себя скрытый смысл в подмене обычного «вас» на «нас» и сразу почувствовал досаду. Зачем предлагать то, чему не суждено сбыться? Зачем обещать то, что невозможно дать?

— Завтра мы снимаемся. Оставаться здесь опасно, — сказал он тоном, какой установился, когда их путешествие только еще начиналось.

Невкусное, но питательное мясо ели молча. Эйприл жевала свой кусок с таким видом, будто медвежатина вполне съедобна.

До конца завтрака она не произнесла ни слова, но вздернутый подбородок яснее ясного говорил о том, что ее молчание всего лишь временная сдача позиций.

Им не удалось поговорить и позже. Катастрофически уменьшилась куча хвороста, а ветер, завывающий в верхушках сосен, обещал студеную ночь. Топора не было, поэтому сразу после завтрака Дэйви и Эйприл отправились за хворостом. Они бродили по лесу, собирая ветки, шишки, валежник. В поисках топлива для вечернего костра прошло время до обеда. Между тем похлебка оказалась вкуснее жареного мяса, потому что дикий лук отбил специфический привкус медвежатины. Упревшее варево понравилось даже Дэйви.

Как и следовало ожидать, наваристый суп подкрепил Маккензи. Почувствовав прилив сил, он с помощью Эйприл доковылял до ручья. Дэйви накопал червей, Маккензи сделал крючок и, привалившись спиной к дереву, занялся подготовкой к рыбалке.

Дэйви с Эйприл опять отправились за хворостом, оставив его в одиночестве. Забросив веревку с крючком и приманкой в воду, Маккензи задумался. Если удастся наловить побольше рыбы, они смогут продержаться еще несколько дней. Копченая рыба долго не портится, в пути это отличное подспорье. А здесь оставаться опасно. Надо сниматься. Но куда? Если Пикеринг добрался до форта Дефайенс, тогда Вейкфилд, возможно, уже в пути. Хотя вряд ли он сам возглавит поиски. Как опытный воин, генерал, скорее всего, постарается укрепить границы, поскольку понимает, что взбунтовавшиеся апачи несут смерть, разрушения и неисчислимые бедствия. Так что Вейкфилд, скорее всего, поручит поиски дочери и внука кому-нибудь другому. Должно быть, адъютанту Моррису. Тот однажды наведывался к нему в долину вместе с Вейкфилдом. Стало быть, именно туда Моррис прежде всего и отправится, решил Маккензи. Эта мысль его не обрадовала. Моррис толковый малый, черт бы его побрал! Грамотный офицер, этого у него не отнимешь. Собственно, поэтому он адъютант у Вейкфидда. Генерал, надо отдать ему должное, бездарей не выносит. Но ни тот, ни другой понятия не имеют, где находится хижина покойного отца, продолжал размышлять Маккензи. Он никогда об этом не заводил с ними разговор. Да и вообще не упоминал о своем отце. Вейкфилд ничего о Робе Маккензи не знает. Отец всегда скрывал ото всех свое дворянское происхождение. А уж ему-то и вовсе наплевать на какие-то королевские распри столетней давности. Отец был помешан на сохранении в тайне какой-то там приверженности британской короне. Поэтому Маккензи всего лишь дважды в год навещал отца. Тот вечно дрожал от страха: а ну как кто-то разнюхает о том, что его сынок на службе в американской армии! Странные они, эти люди старой закалки. Бывало, привезет отцу муки, кофе, сахару, овса для единственной лошаденки, вот и все отношения. Чудной был старик! Старый, дряхлый, но одинокую жизнь в горах предпочитал всем благам цивилизации. Маккензи вздохнул, вспомнив, как приехал навестить отца около года назад и нашел старика бездыханным. Тот лежал на полу у порога с топором в руке.

Дернувшаяся в руке веревка вернула Маккензи к реальности. Он осторожно потянул веревку и понял: на крючке — тяжелая рыбина. Такую сразу не вытянешь, а придется поводить, дать ей устать, вымотать ее, а уж только после этого подсечь и с маху выбросить на берег.

С рыбиной он, конечно, знает, как поступить, а самому что делать? Может, все-таки наведаться в свою долину? Время позволяет. Глянет еще разок на благословенный край и распростится навсегда со своей несбывшейся мечтой. Ладно, хватит сердце травить. Главное — не в этом. Хижину он давно обустроил. Там есть все. Инструменты, теплая одежда, одеяла, съестные припасы. Мэннингам, да и ему тоже, скоро придется туго — зима на носу. Так что хижину стороной не обойдешь. А не лучше ли будет, если он там оставит Эйприл с Дэйви? Как говорится, быт налажен, пусть живут. Моррис обязательно туда наведается. Вот будет сюрприз! Вейкфилд наверняка на это рассчитывает.

Маккензи задумался. А если Вейкфилд поступит иначе? Вдруг ему некого послать? Мало ли что могло произойти за это время. Нет, нельзя оставлять Мэннингов одних. Допустим, Моррис возглавил поисковый отряд. Но ведь не исключено, что апачи идут по следу. Нагрянут и всех вырежут. При мысли о том, что ожидает Эйприл и Дэйви в этом случае, Маккензи поморщился. Что делать? С Мэннингами оставаться тоже опасно. Он уже и так поддался эмоциям. Это никуда не годится! Все кончится тем, что мать с сыном свяжут его по рукам и ногам и он уже не будет принадлежать сам себе.

И тут его осенило. Эймос! Эймос Смит, старинный приятель отца, — вот кто поможет. Один как перст. Живет в горах. Обожает опекать слабых и беззащитных, поэтому постоянно навещал старину Роба Маккензи. Менял шкуры на товары, поддерживал приятеля, как мог. А ведь Эймос, между прочим, в прекрасных отношениях с ютами, часто бывает у них. Вот кто передаст весточку Вейкфилду! Маккензи воспрянул духом — выход из создавшегося положения найден. Эймос надежный человек, никому не проговорился до сих пор об отцовской хижине. Мать и сын Мэннинги найдут в лице Эймоса Смита надежную защиту.

Когда Эйприл с Дэйви вернулись к ручью, Маккензи встретил их улыбкой. Возле него на берегу лежали восемь крупных выпотрошенных рыбин. Вид у него был довольный. Однако рана давала о себе знать — обратно он еле шел.

Прошло еще три дня. Маккензи окончательно окреп. Однако рана, хотя и затянулась, вид имела пугающий. Он сам делал перевязки, обильно смазывая струпья мазью из тысячелистника.

Эйприл следила за тем, чтобы Макензи не слишком утруждал левую руку. Заставляла его лежать как можно больше, но он всячески противился такому режиму.

По утрам Маккензи непременно ловил рыбу, разок сходил на охоту и подстрелил двух зайцев.

Эйприл пыталась втянуть его в беседу, но он ограничивался лишь короткими репликами. «Да», «нет» — вот и весь разговор!

Между тем ночи становились все холоднее. Они с сыном укрывались двумя одеялами. Маккензи порывался отдать им и свое, но Эйприл пригрозила, что, если он не успокоится, они вообще будут спать без одеял.

Эйприл мучила бессонница, вечером она долго не могла заснуть и на рассвете уже просыпалась. Мысли о том, как сложатся отношения с Маккензи, не давали покоя. Он упорно держал дистанцию, а она страдала, не понимая, чем вызвана его отчужденность.

Сегодня Дэйви долго возился, все никак не мог согреться. Наконец угомонился, прижавшись к ней. И когда она забылась тревожным сном, вдруг раздался протяжный волчий вой. Эйприл мгновенно открыла глаза и прислушалась.

Последовал еще один волчий взрыд — тоскливый, на высокой ноте и совсем близко.

Она подняла голову.

Маккензи сидел поодаль и, ломая ветки, подбрасывал их в костер.

— Не бойтесь, они не осмелятся подойти к огню, — сказал он, как всегда, сдержанным тоном.

— Раньше их не было слышно.

— Чувствуют приближение зимы.

— Зимы? Но ведь еще сентябрь.

А может, уже октябрь? Если бы знать, какое сегодня число, подумала она. Но откуда? Календаря и того нет. Надо было вести счет дням.

— Зима будет ранней, — буркнул Маккензи с обезоруживающей лаконичностью.

— Ранней?

— Да. — Он помолчал. — Надо укрыть вас в надежном месте, пока она не наступила. Утром тронемся в путь.

— Куда же?

— Недалеко отсюда… долина. Всего день пути. Там хижина…

Эйприл обратила внимание на паузу перед словом «долина», но решила не расспрашивать, понимая, что он все равно ничего не скажет.

— Возьмем там кое-какие припасы, теплую одежду.

— А дальше? — Эйприл задержала дыхание.

— А дальше наведаемся к одному человеку. Он живет в горах. Я поручу ему позаботиться о вас. Человек надежный. Кстати, он вашему отцу сообщит, что вы под его присмотром.

Эйприл выбралась из-под одеял, потеплее укутала Дэйви и села рядом с Маккензи.

— Я хочу остаться с вами, — выпалила она совершенно неожиданно для себя.

Маккензи долго молчал. Эйприл встревожилась. Неужели он ее не понял? Потом она услышала, как он глубоко вздохнул и наконец произнес с горечью в голосе:

— Это невозможно.

— Мы вам надоели, да? — сказала она вполголоса. Эйприл не собиралась задавать этот вопрос, он вырвался помимо ее воли.

— За мной будут охотиться, и я не хочу, чтобы вы и ваш сын тоже стали объектом охоты.

— Меня это совершенно не волнует.

— Я о себе говорю, — усмехнулся Маккензи. — Не хочу, чтобы в вашей жизни произошли неприятности именно из-за меня.

— Дэйви вас любит, — прибегла Эйприл к последнему доводу. — Он будет тяжело переживать разлуку с вами.

Снова повисла пауза. Когда Маккензи заговорил, она с трудом разобрала слова: шотландский акцент проявился как никогда прежде.

— Рядом со мной у него нет будущего.

Эйприл подняла голову и посмотрела Маккензи прямо в глаза. «Господи, он же страдает! » — подумала она, увидев в них невысказанную муку.

И тогда Эйприл протянула руку и накрыла ею мужскую ладонь. Ощутив подрагивание пальцев, она поднесла ее к своей щеке, а через мгновение уткнулась в нее лицом.

Вот и все! Она не в силах бороться с чувствами, переполнявшими ее сердце. Пусть он распорядится ими по своему усмотрению. Маккензи мгновенно оценил этот жертвенный дар, преподнесенный ему с благородной щедростью, но понимал, что ему нечего предложить взамен.

— Если бы только… — начал он говорить то, что обязан был сказать, но она лишила его возможности попрать самого себя — а стало быть, ее великую любовь к нему, — закрыв ему рот поцелуем.

Отвергнуть этот бесценный дар было выше его сил.

Раздвинув языком ее губы, он завладел ртом, влажным, горячим и чувственным, а сердце переполнилось огромной нежностью к женщине, возвысившей его. Хотелось подняться с колен, ибо мысленно он уже рухнул, хотелось завладеть ею и властвовать, лаская и наслаждаясь своей властью над ней, хотелось соединиться с ней и познать наконец великую любовь — единение плоти, души, разума. И он уже готов был испить до конца сладостную чашу страсти, но помешал врожденный инстинкт осторожного охотника. До его слуха донесся протяжный волчий вой.

И сразу память подбросила картину похорон отца, а разум напомнил все, о чем он тогда думал: он обречен на одиночество, ему никто не нужен, верить нельзя никому.

Маккензи осторожно отстранил Эйприл.

— Маккензи, — прошептала она, — я вам сделала больно? Дотронулась до раны? Болит?

Пусть думает, что все дело в этом, мелькнула мысль.

— Чуть-чуть, — прошептал он и, увидев ее несчастное лицо, хотел было утешить ее, но, собрав остатки воли в кулак, отвернулся и, подбросив хворосту в огонь, проглотил ком в горле.

— Маккензи? — позвала она.

Он обернулся. Смерил ее холодным взглядом.

— Ложитесь спать, миссис Мэннинг. Завтра у нас трудная дорога.

Глава одиннадцатая

Эйприл всю ночь не сомкнула глаз. Минуты казались часами, часы вечностью, а сон не шел. Она снова и снова в подробностях восстанавливала разговор между ними.

Что случилось? Почему Маккензи постоянно возводит стену отчуждения? А она-то уже решила, что ей удалось разрушить эту искусственную преграду. Ведь он был такой нежный и ласковый! Эйприл вспомнила его страстный поцелуй, и внутри все сжалось. За что он ее оттолкнул? — то и дело задавала себе Эйприл вопрос и не находила ответа. Душа болела, а сердце плакало.

Маккензи лежал на расстоянии вытянутой руки, а ей казалось, будто их разделяют мили. Она слышала, что и он не спит — ворочается, вздыхает.

Сожалеет о случившемся? Вряд ли. Она была готова предложить ему все, что у нее есть, а он отверг ее дар. Но ведь обнимал, целовал… Что это было? Вспышка страсти? Порыв?

Маккензи встал, подбросил хворосту в костер.

Эйприл зарылась лицом в одеяло. Он тихо подошел к ней. Она чувствовала, что он смотрит на нее. Вот он наклонился, провел ладонью по волосам, и сразу сердце екнуло и затрепетало, как раненая птица. Дотронувшись до ее щеки, он постоял, а потом ушел, бесшумно ступая.

Будто пичужка крылышком коснулась, подумала Эйприл. Стало пусто и одиноко. Мужественный, бесстрашный Маккензи, оказывается, опасается обнаружить свои чувства. Вот в чем дело. Но почему?

Наконец наступило утро. Небо хмурилось. Эйприл обратилась к Маккензи с каким-то вопросом. Он сухо ответил. Его серые глаза не отражали никаких эмоций.

Словно чужой! Уж не пригрезилось ли ей все, что было вчера?

Уничтожив следы их пребывания на стоянке, Маккензи оседлал и навьючил лошадей. Вскоре они тронулись в путь. Ехали шагом по извилистым горным тропам. Меняющиеся картины природы отвлекали Эйприл от печальных мыслей и приносили некоторое облегчение, но все равно она то и дело задумывалась, окидывая внутренним взором минувшие события. Сколько пережито! И кто знает, что ждет ее впереди. Неужели он не чувствует, как сильно она его любит? А может, отец прав? Как-то раз — они с Дэйвидом только еще собирались пожениться — он сказал, что женщины любят преувеличенно выражать свои чувства, слова у них отнюдь не обозначают того же, что у мужчин. Может быть, Маккензи посчитал ее слова легковесными? Хорошо, пусть расценивает все это как угодно, ну а ей, кажется, суждено ежеминутно и ежечасно доказывать ему свою преданность.

Неожиданно распогодилось. Эйприл подняла голову — и дух захватило. Ярко-синее небо, белоснежные шапки на вершинах гор наполнили ее душу восторгом. Высоко в небе парил в гордом одиночестве орел. Будто Маккензи, пришло ей на ум. Эйприл приободрилась. Величественная красота природы всегда сводит на нет грустные мысли, подумалось ей. Хорошее расположение духа в ней окрепло, когда она сообразила, что сейчас они в его родном краю.

Около полудня они спешились на берегу горного озера. Стреноженные лошади лениво пощипывали траву, а путники приступили к незатейливому обеду, который состоял из половины копченой рыбины и нескольких горстей только что собранных ягод. Все это запили студеной водой.

Пообедав, Дэйви умчался.

— Не убегай далеко! — крикнула Эйприл. — Здесь тоже водятся медведи. Помни об этом.

Маккензи сел вполоборота, не выпуская мальчугана из поля зрения.

Эйприл подошла, опустилась на траву возле него.

— Маккензи, а что, если мы здесь заночуем? Вам необходимо отдохнуть. Я вижу, как вы устали.

Маккензи сразу подобрался. Метнул на нее недовольный взгляд. В который раз Эйприл выругала себя. Ну да, конечно! Устать может кто угодно, только не он!

После паузы Маккензи бросил совершенно бесстрастным тоном:

— Нет! Лошади отдохнут, и сразу в путь.

— Можно я осмотрю рану? — спросила она с утвердительной интонацией и, не дожидаясь разрешения, осторожно приподняла самодельную рубаху из одеяла. Сняв повязку, которую соорудила еще вечером из своей нижней юбки, разорванной на полоски, с минуту смотрела на рубцы, из которых обильно сочилась сукровица. Может, не стоит накладывать мазь из тысячелистника? Пусть обожженные края раны подсохнут. Однако, разглядев синюшные пятна вокруг рубцов, Эйприл отказалась от первоначального намерения.

Когда она отдирала от раны присохшую повязку, Маккензи поморщился. Господи, какие мучения он испытывает, трясясь в седле!

— Если не хотите свалиться в лихорадке завтра, необходимо отлежаться сегодня, — отчеканила она, заканчивая перевязку.

К ее удивлению, Маккензи не возразил. Она, конечно, не могла видеть его взгляд, полный нежности. Спустя минуту он сказал ласковым голосом:

— У нас кончились съестные припасы.

— Ну и что? Я добуду что-нибудь. — Ее решительный тон вызвал у него улыбку.

— Хватит с вас, вы и так меня выходили, на ноги поставили.

— Маккензи, ну что за счеты! В конце концов, я во всем виновата. Отправилась с ребенком без кольта в чащу леса. Если бы мы бродили по опушке, ничего бы не случилось.

Маккензи поморщился.

— Между прочим, вы оказались здесь не по собственному желанию.

— Но зато теперь это мое единственное желание, — заметила Эйприл вполголоса.

Что за удивительная женщина! Великодушная, гордая, находчивая…

— Вы пока отдыхайте, а я приготовлю мазь из тысячелистника и постираю бинты, — сказала она, хотя ей не хотелось оставлять его и на минуту, в особенности сейчас, когда у него в глазах отражались теплота и мягкость. Опять, как и накануне вечером, возникло желание прижаться к нему, но, вспомнив, что он оттолкнул ее в момент наивысшего проявления чувств, она заставила себя встать.

Маккензи следил за ней глазами, в который раз поражаясь ее сноровке. Посвежело. Солнце катилось по небосклону на запад. Ночью будет холодно, подумал он, а к утру — в особенности. Того и гляди пойдет снег. Так что о длительном привале не может быть и речи. Нужно поскорее добраться до хижины. Маккензи попробовал встать и не смог. Не было сил. Что ж, Эйприл права. Если он пересилит себя, добром это не кончится — свалится в лихорадке и тем самым усложнит жизнь матери и сыну, за которых он теперь в ответе.

Маккензи закрыл глаза. Полежит, чуточку отдохнет, возможно, силы вернутся, только и успел он подумать. Сон навалился на него мгновенным забытьём, схожим с беспамятством.

Эйприл между тем подгребла к костру кучу валежника, а потом отправилась к лошадям.

Она перетрясла все седельные мешки в поисках провианта. Обнаружив пару копченых рыбин, пришла к выводу, что день-другой они продержатся. Да еще и ягод можно набрать. Но разве эта скудная еда восстановит силы Маккензи?

Эйприл уселась возле него и всмотрелась в дорогие черты. Осунулся, побледнел.

Пусть спит. Ему надо как следует отдохнуть, а ей пора приниматься за дела.

Когда Маккензи проснулся, солнце уже скрылось за горами. Его лучи, пылая на горизонте ярким заревом, легли багряными мазками на скалы каньона. В зеркале застывшей глади озера отражались темные кроны сосен. Небо постепенно становилось лиловым. А потом все вокруг стало темно-фиолетовым, и уже невозможно было сказать, где заканчиваются небеса и начинается земля. Вспомнились страницы Библии, и в который раз он задумался о человеколюбии Создателя. Живи, человек, наслаждайся совершенством мироздания, не суетись и помни: не так уж много времени отпущено тебе в этой жизни! Маккензи обвел взглядом горы, обступившие озеро со всех сторон. Вот его обетованная земля. Как давно он здесь не был! Он ощутил холодок в груди, представив на миг, что ожидало бы его, останься он пленником Пикеринга и Террелла. Виселица, в лучшем случае — тюрьма.

Звук громко треснувшей ветки в костре нарушил тишину. А затем опять стало тихо. Заря догорела. Это время суток, когда дневные твари уже умолкли, а ночные еще не напомнили о себе, Маккензи любил больше всего. Именно в эти мгновения он жил предвкушением перемен. Казалось, будто природа замирает в ожидании чего-то очень важного и значительного.

Прошелестел порыв ветра. Втянув носом воздух, Маккензи, к своему удивлению, ощутил запах дыма и аромат жареной рыбы. Он повернул голову и обомлел. Эйприл, необыкновенно красивая в отблесках пламени костра, напоминала изящную статуэтку, а выражение лица, одухотворенное и сосредоточенное, и вовсе повергло его в смятение. Настоящая красавица! Все это так, но неужели это она наловила рыбы? А кто же еще? Дэйви? Мальчуган не настолько овладел азами рыбалки, чтобы мог похвастаться таким уловом.

Маккензи сделал попытку подняться, но острая боль пронзила его насквозь. Нда… Придется здесь заночевать. Переоценил он свои силы. Но завтра они непременно тронутся в путь на заре. Так или иначе, поисковый отряд необходимо обогнать. А если Моррис с солдатами уже на подходе к долине? Вряд ли. Главное, чтобы Эймос оказался у себя дома. У него он и оставит Эйприл и Дэйви. А дальше, что дальше? Ведь они успели стать частью его жизни. Мучительно думать о расставании, но нет у него права распоряжаться их судьбой.

Услышав легкое движение, Эйприл обернулась. И сразу же лицо осветилось лучезарной улыбкой, а синие глаза глянули на него с такой нежностью, что Маккензи моментально почувствовал желание заключить ее в объятия. Закусив губу от боли, он поднялся и тут же почувствовал во рту соленый привкус крови.

— Вам бы не следовало вставать, — сказала Эйприл. — Вы не окрепли, и вам нужен полноценный отдых.

Он смотрел на ее улыбающиеся губы и думал лишь о том, чтобы желание прикоснуться к ней не отразилось у него в глазах. Он уже терял самообладание.

— Мы не можем оставаться здесь, — хрипло сказал он. Помолчав, добавил: — Нельзя расслабляться. Рано утром тронемся в путь.

При этих словах глаза Эйприл погасли. Она отвернулась и стала поправлять куски рыбы на самодельном вертеле, точно таком, какой он соорудил пару дней назад.

— Как это вам удалось поймать такую крупную рыбину? — спросил он с неподдельным удивлением.

Эйприл посмотрела на Дэйви. Тот сидел по-турецки возле костра.

— Дэйви помог. Накопал червей, — она улыбнулась, — и насаживал их на крючки.

Горделивая улыбка Эйприл тронула Маккензи до глубины души.

— Вы непредсказуемая женщина… — Он запнулся.

— Эйприл, — подсказала она.

— Эйприл, — повторил он.

А у нее сердце екнуло от радости. Потемневшими глазами она глянула на него, их взгляды встретились, и сразу же высеклась искра. И даже как бы запахло озоном. Буря чувств была неизбежна, и она случилась. Ураган страсти подхватил обоих, закружил и кинул в объятия друг друга. Он обнял ее, прижал к груди, приник губами к теплому золоту шелковистых волос. Она трепетала, и он это чувствовал, а у него так громко билось сердце, что она ощущала его удары и была на седьмом небе от счастья.

Как долго они простояли так, забыв обо всем, никто из них сказать не мог.

Потрескивал костер. Дэйви смотрел на них во все глаза. Он не понимал, что означает поза двух самых дорогих ему людей, но чувствовал, что происходит нечто важное. Он считал, что мама и Маккензи не любят друг друга и что Маккензи с ними не останется, но очень хотел, чтобы остался.

Эйприл всем сердцем желала того же. Она молча, взглядом умоляла Маккензи не покидать их, однако ответом было страдание в его глазах.

Эйприл содрогнулась при мысли о том, что им придется расстаться, и попятилась. Его руки соскользнули с ее плеч, и тогда она крепко сжала в ладонях кисть его левой руки.

— Нет, никогда… — прошептала она. — Я не отпущу вас, Маккензи.

Ему ничего другого не оставалось, как только окунуться в синеву ее глаз.

Продолжительная пауза запомнилась невысказанными чувствами, бушующими в их сердцах, и неосуществленными желаниями.

Наконец Маккензи провел ладонью правой руки по ее щеке и произнес вполголоса:

— Вы красивая… вы умная и прекрасная.

— «Прекрасна ты, возлюбленная моя… » — начала она нараспев строку из книги «Песни Песней» царя Соломона.

— Не надо, — не дал он ей договорить. Хотелось сказать, что на ее жизненном пути еще встретится мужчина, способный дать ей и Дэйви все, что требуется для счастливой жизни, — дом, положение в обществе, достаток, и она будет счастлива с тем… с другим… Но даже мысль об этом была невыносима.

Зачем, для чего он сейчас с ней? Почему не оттолкнет ее? Ведь он прекрасно знает, что ничего хорошего из их союза не получится, всем будет плохо. Всем.

Библию Маккензи знал наизусть и, когда она процитировала строку из «Песни Песней», понял: надо положить конец их отношениям. Отстранив Эйприл, он сказал, подбирая слова:

— Подумайте о Дэйви. Ему нужен отец, способный дать образование и все, что полагается, а я — отверженный.

— Он любит вас, — возразила Эйприл. — Именно вы ему нужны.

— Сейчас — да. А что я могу ему дать, когда он подрастет?

— Маккензи, вместе мы преодолеем трудности и добьемся всего. Наконец, мой отец поможет нам на первых порах. Мы справимся, вот увидите.

— Эйприл, я погибну в неволе. Никогда и никому я не позволю взять верх над собой. — Он помолчал, а потом добавил: — Даже ради вас.

Черты его лица мгновенно посуровели, но она уже знала, что это не жестокость, а проявление гордости и благородства.

— Я люблю вас, — прошептала она. Маккензи молчал. Ему нечего было сказать в ответ, хотя больше всего на свете он хотел бы признаться ей в любви. Но он не имел на это права и потому отвел глаза и уставился куда-то в пространство, скривив губы в усмешке.

Эйприл заплакала. Было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать, слезы текли ручьем. Неожиданно она поймала на себе его взгляд. А потом, к ее удивлению, он ласково вытер ей слезы ладонью и сказал:

— Эйприл, не надо плакать. Слезы вам не к лицу. — Он ободряюще улыбнулся. — Я хочу вас запомнить иной. Никогда не забуду, с какой гордостью вы шествовали по тропинке, неся полную миску медвежатины. И как заступились за меня… перед Терреллом. Вы сильный человек, Эйприл. Всегда оставайтесь такой.

Несмотря на эти слова, а возможно, вопреки им, слезы полились еще сильнее. Эйприл отвернулась. Она знала, что умение владеть собой и скрывать свои чувства — непременный признак хороших манер, но сейчас ей было все равно. Дрожащим голосом она произнесла:

— Я своего мнения не изменю.

— А я — своего, — хрипло сказал он. — Не хочу портить жизнь вам и вашему сыну.

Эйприл закусила губу.

— Давайте ужинать, — сказала она. — Вам надо набираться сил.

По тону ее голоса он понял, что отказываться от своего решения она не намерена.

— Слушаюсь, мэм, — ответил он шутливо, стараясь ослабить напряжение, возникшее между ними.

Дэйви примостился рядом с Маккензи. Мальчик чувствовал неладное. Он видел, как плакала мама, заметил грустные глаза своего друга.

— Маккензи, скажи, ты всегда будешь с нами? Скажи, всегда? — вырвалось у него.

— Тебя ждет дедушка, мой дружок. И в школу пора. Знаешь, сколько у тебя появится друзей?

— Ну и что? Дедушку я никогда не видел. А тебя я люблю. Возьми меня и маму с собой. Маккензи, ну пожалуйста…

Маккензи растерялся. Он не знал, что сказать ребенку. Эйприл пришла на помощь:

— Ну-ка, Дэйви, поднимайся! Пошли за хворостом.

Мальчик посмотрел на мать, потом на Маккензи. Что-то было не так, но что именно, он не понимал.

— Сынок, живее!

Взявшись за руки, они ушли. Маккензи смотрел им вслед, вслушиваясь в каждый звук. Пересев ближе к костру, он старался согреться. Перед глазами стояло заплаканное лицо Эйприл.

Глава двенадцатая

Они остановились у края горной кручи. Внизу ярко зеленела долина. С отвесного кряжа с шумом падала вода в озеро, откуда вытекала речушкой, извивавшейся среди изумрудной травы.

Яркое солнце добавляло золота в осеннее разноцветье осин. Легкий ветерок ворошил листву, необыкновенно живописную в сочетании с белесой корой тонких стволов.

Зрелище, открывшееся взору Эйприл, потрясало своим великолепием.

Она взглянула на Маккензи и поняла, что и его переполняет восторг. А еще на его лице проступило какое-то горделивое выражение, словно эта красота была творением его рук. Ее вдруг осенило:

— Маккензи, не эту ли долину вы однажды упомянули в разговоре? Вы еще сказали, что там находится ваша хижина…

Она уже догадалась, что здешние места каким-то образом связаны с ним, но хотелось получить более пространное объяснение. Отчего-то все, что касалось Маккензи, представлялось ей значительным и важным.

Маккензи перевел на нее взгляд, и она без труда прочитала в его глазах ответ, прежде чем он произнес с затаенной грустью:

— Это моя собственная долина.

— Разве? А я считала, что этой территорией владеют юты… согласно договору.

— Так оно и есть, но эту долину я выиграл в родео. Состязался с вождем ютов, победил и теперь являюсь законным владельцем долины Маккензи, которую будут наследовать мои дети, внуки, правнуки.

— Как интересно! — воскликнула Эйприл. — Здесь так красиво!

Лицо Маккензи просветлело.

Собственное ранчо всегда было пределом его мечтаний. Им давно уже овладела идея разведения новой породы лошадей. Чистокровные жеребцы и дикие лошадки прерий дадут отличное потомство. Резвые, выносливые получатся метисы!

Обзаведется хозяйством и будет жить припеваючи. Мастерская, бойня… Да и маслобойка тоже не помешает. А кругом — необозримые просторы. Бродят по колено в траве табуны лошадей. Могучие жеребцы жмутся к полным огня кобылицам… Он объезжает молодняк. Весной — перегон гурта. Он подковывает коней, таврит, кастрирует жеребят…

Маккензи усмехнулся, вспомнив старинную ковбойскую присказку: «Пусть никогда не спотыкается конь, не рвется подпруга, не урчит в брюхе, не ноет сердце!»

И что теперь? Прощай мечта. Поисковый отряд сюда заглянет прежде всего.

Перегнувшись, Маккензи забрал у Эйприл Дэйви и посадил перед собой.

— Эйприл, не смотрите вниз. Будьте предельно осторожны.

Ступая шаг в шаг, они начали медленный спуск.

Эйприл невольно глянула вниз и, зажмурившись от страха, дернула за поводья.

— Все отлично, Эйприл! Вы держитесь молодцом!

Сжавшись в комок, она отпустила поводья.

Наконец лошади тихой рысцой затрусили по густой траве. Спустя несколько минут они уже были возле небольшой хижины, притаившейся у подножия горы. Неподалеку струилась горная речушка.

Жилище Маккензи заставило Эйприл восторженно ахнуть. Внутри было чисто и светло. На топчанах — покрывала с замысловатым узором, на полу — голубой тканый ковер. На полке над камельком выстроились в ряд деревянные лошадки. В углу — сундук с искусной резьбой. Стол. Два стула. Везде чувствовалась рука хозяина.

— У вас так уютно! Сами сделали? — кивнула она на фигурки лошадок.

— Сам. Еще мальчишкой…

— А ковер?

— Навахи подарили.

Маккензи достал еду, разложил на столе.

— Мы остаемся? — Эйприл задержала дыхание, надеясь услышать «да».

— Нет. Перекусим, возьмем самое необходимое — и к Эймосу. В сундуке — теплые вещи. Не теряйте времени, подберите что-нибудь для себя и Дэйви.

— Маккензи, почему такая спешка?

— Ваш отец наверняка послал отряд вдогонку. Так что вот-вот нагрянут гости. Оставим для него записку, что вы у Эймоса Смита.

— А вы? — чуть слышно спросила Эйприл.

— Укроюсь в горах. Поймите, меня одного им не найти. Но вместе с белой женщиной и ребенком… Так мы все рискуем погибнуть.

Эйприл вздохнула.

— Ешьте! — Он открыл банку с персиковым компотом.

У Эйприл комок стоял в горле. Она с трудом проглотила ароматную дольку, зато Дэйви молниеносно опустошил банку. Маккензи открыл вторую. Пришлось открыть и третью.

Он торопил их. Сам переоделся в чистую рубашку, натянул охотничью куртку отца. Теплую одежду для Эйприл и Дэйви, чистые штаны для себя сложил в седельные мешки. Кто знает, когда еще доведется приехать сюда? Увязав одеяла, приторочил к седлам.

— Держи! — протянул он Дэйви деревянную лошадку.

Тот прижал подарок к груди.

Сев за стол, Маккензи быстро набросал записку: мол, Мэннинги живы-здоровы, находятся у Эймоса Смита. Не извинялся и не оправдывался. Пусть знают: он себя преступником не считает. Хотя… дочь и внук генерала на его совести. Вейкфилд никогда не простит ему дерзкой выходки.

Эйприл выжидательно смотрела на него.

— Можно и мне черкнуть пару слов отцу? — спросила она, когда Маккензи кончил писать.

Он кивнул. Имеет полное право.

Обмакнув перо, она задумалась. Отец, конечно, места себе не находит. Еще бы! Тщательно подбирая слова, Эйприл написала:

«Папочка, мы целы и невредимы. Уехали с Маккензи по доброй воле, потому что Террелл замышлял расправу над ним. Рискуя жизнью, Маккензи спас жизнь Дэйви. Что бы ни случилось, знай — Маккензи невиновен.

Любящая тебя дочь».

— Прочтите! — сказала она. Маккензи покачал головой.

— Спасибо за доверие. Нам пора! Солнце стояло в зените.

До наступления темноты времени оставалось порядочно. Маккензи решил, что начнет заметать следы, когда останется один, а сейчас можно ехать спокойно.

Капитан Боб Моррис придержал коня и сделал знак всадникам, ехавшим за ним следом. Отряд насчитывал двадцать человек.

— Солдаты, мы у цели, — сказал он, когда всадники окружили его плотным кольцом. — До долины Маккензи осталось всего ничего. Часа три-четыре, и мы будем на месте. Надо торопиться. Подтянитесь!

Моррис понимал, что солдаты устали. В пути пятые сутки, а останавливались лишь для того, чтобы перекусить и вздремнуть пару-другую часов.

Он все рассчитал. В своей долине Маккензи непременно сделает привал. Миссис Мэннинг и ее сынишке необходим отдых. Нужно, воспользовавшись этим обстоятельством, успеть перехватить разведчика. Маккензи дьявольски ловок, размышлял капитан; окажись индеец один, ищи ветра в поле.

Адъютант генерала Вейкфилда подивился, слушая объяснения Пикеринга и Террелла. Сам он мало что мог рассказать о Маккензи, потому что разведчик всегда и со всеми держался отчужденно. Весь его вид говорил: поступайте, как хотите, а я свое дело знаю, и все тут. Получил приказ — выполнил, а что там начальство планирует, его не интересует. Конечно, подобная заносчивость всегда усложняет отношения, но если генерал, которого он, его адъютант, уважает, смотрит на это сквозь пальцы, то ради Бога. Вейкфилд, конечно, высоко ценит своего разведчика, восхищается им. Все это знают. Между прочим, не без основания. Маккензи — преданный служака, его инстинкт охотника и опыт разведчика не раз спасали жизнь генералу Вейкфилду, а разведывательные данные, которые он доставляет в штаб генерала, всегда предельно точны.

О Пикеринге Моррис, как и генерал, был невысокого мнения. Он пришел в ярость, когда увидел сожженные дотла поселения, разграбленные ранчо. Идиот этот Пикеринг! Почему не прислушался к совету Маккензи? Виновен в гибели стольких людей! Из-за него Моррис теперь и сам смертельно рискует. Отправляя беженцев в форт, пришлось снарядить охрану из своего и так небольшого отряда.

На службу к генералу Боб Моррис поступил два года назад. Как-то он увидел фотографию Эйприл, и дочь генерала ему понравилась. Вейкфилд обмолвился, что муж у нее погиб на войне, и Моррис с нетерпением ждал ее приезда. Однако признаться в этом боялся даже самому себе.

Женщин его круга в форте Дефайенс было немного, да и те замужние. Остальные — прачки и шлюхи… вроде Эллен Питерс. Между прочим, Вейкфилду так и не удалось подловить ее на слове. Твердит одно и то же: Маккензи пытался ее изнасиловать, а отца заколол ножом. Немедля расправьтесь с проклятым индейцем. Да врет она все! Незаметно, чтобы тосковала по отцу. Вешается на всех мужиков подряд. Но никуда не денешься — свидетель обвинения, черт бы ее побрал! Генерал определил ее прачкой. Потаскухе и невдомек, что генерал оставил ее в форте, чтобы не выпускать из поля зрения. В конце концов, надо же разобраться, что к чему!

Моррис пришпорил коня. Впрочем, разборка с этой Эллен Питерс его не касается. Ему поручено найти Маккензи, дочку генерала и ее сына. И надо во что бы то ни стало выполнить поручение. Маккензи здорово оторвался, но вынужден петлять. Заметает следы. Ничего, скоро он его нагонит. С женщиной и ребенком не очень-то попетляешь!

Хорошо зная дорогу, капитан с самого начала ехал напрямик. Как и генерал, он был убежден, что Маккензи, увидев его, сразу сообразит: камня за пазухой у него нет. Хотя кто знает! Этот индеец абсолютно непредсказуем. Мало ли что взбредет ему в голову!

Моррис остановил коня на краю утеса. Изумительный ландшафт! Он хорошо помнил свой первый визит сюда. Как-то генералу срочно понадобился этот чертов разведчик. Посыльный не сумел отыскать хижину. Тогда Вейкфилд взялся за дело сам. Нанял индейца из племени ютов, и тот привел их к хижине. Маккензи всем своим видом демонстрировал недовольство. Огромный волк лежал рядом, скалил клыки, ни на секунду не спуская с них глаз… Тогда целый день ушел на уговоры, но все-таки Вейкфилд уломал разведчика.

Моррис сделал солдатам знак спускаться по крутому склону к хижине. Когда подъехали, он сразу понял, что они опоздали. Приказав солдатам спешиться, вошел в хижину. Так и есть! Крышка сундука откинута, топчаны без одеял. Он заметил на столе листки бумаги. Схватил, прочитал. Ничего себе! Дочь генерала защищает Маккензи. Заставил, надо думать. Хотя вряд ли Маккензи станет мелочиться. «Рискуя жизнью… » Что произошло? Может, сражался с апачами и ранен?

Моррис взял вторую записку, прочитал и выругался. До хижины Смита два дня пути. Тащиться за ними в темноте по горным кручам? Неразумно. Солдаты вымотаны. За время пути едва не загнали лошадей. Да и территория опасная!

Увидев жестянку из-под компота, Моррис схватил ее, взболтал осадок и понял, что Маккензи с генеральской дочерью и внуком уехали совсем недавно. Ладно, он со своим отрядом нагонит их в два счета. А пока надо отдохнуть. Маккензи тоже переждет ночь где-нибудь в укромном месте. Утром, отдохнувшие, они его перехватят, хотя надо отдать должное этому разведчику — неуловим как призрак. Судя по записке Эйприл, он серьезно ранен. Может быть, прыти поубавилось? Но тогда почему он не остался в своей хижине? Зачем поехал к Смиту? Моррис задумался. Скорее всего, собирается там оставить Эйприл и Дэйви. Ну да, конечно! Сообразил, что Вейкфилд послал отряд на выручку дочери и внука, поэтому и сообщил, куда путь держит. Значит, у Смита его уже можно не застать? Ну, это еще как сказать, усмехнулся Моррис.

— Привал! — скомандовал он. — Снимаемся рано утром, на заре.

Когда стемнело, Маккензи решил расположиться на ночлег в глубокой пещере на склоне горы. Ночь выдалась лунная, и можно было бы продолжать путь, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что не имеет никакого права подвергать жизнь Мэннингов опасности. Горные тропы коварные, даже при ярком свете солнца приходится проявлять крайнюю осторожность. Несколько раз в течение дня они вынуждены были вести лошадей под уздцы по самому краю пропасти.

Кто знает, где сейчас солдаты Вейкфилда? — размышлял он. Может, их и ночь не остановит? Нет, вряд ли. Если Боб Моррис во главе отряда, то он рисковать не станет. Уж он-то знает, что крутые склоны каньонов небезопасны даже днем.

Маккензи быстро управился с лошадьми. Дэйви, как всегда, помогал ему. Сначала натаскали в пещеру лапника, но в целях безопасности огонь разводить Маккензи не стал. Поужинали всухомятку. Закутавшись потеплее, легли спать.

Дэйви сразу заснул как убитый. Маккензи беспокойно ворочался. Мысли о будущем не давали покоя. С одной стороны, Вейкфилд будет знать о судьбе дочери и внука. А с другой… сообщение, которое он оставил на столе в своей хижине, ему будет стоить жизни.

Маккензи поднялся, вышел на воздух. Он ощутил присутствие Эйприл, еще не видя ее. Когда погасла заря, она стала грустна и молчалива, словно и ее погасили.

Неужели эта женщина чувствует то же самое, что и он? Словно в подтверждение она вложила свою маленькую теплую ладошку в его ладонь, горячую и мощную.

Он обернулся, а она подняла к нему лицо, засветившееся счастьем в ответ на выражение радости и смятения, промелькнувшее в его глазах.

— Пожалуйста, расскажите о вашей долине.

И неожиданно для себя Маккензи ощутил потребность поделиться с ней своими заветными замыслами.

Обняв Эйприл за плечи, он подвел ее к поваленному дереву у края обрыва. Они сидели, освещенные лунным светом, смотрели на звезды и казались сами себе пылинками мироздания, хотя токи, идущие от нее к нему и от него к ней, могли сравниться разве что с шаровой молнией.

— Расскажите, прошу вас, — повторила она.

Маккензи никогда ни с кем не делился своими планами, поэтому, собираясь с духом, откликнулся не сразу.

— Всю жизнь я мечтал заниматься коневодством, — начал он, с трудом подбирая слова.

А Эйприл в душе ликовала, слушая каждое его слово как стихи и оценивая как свою победу.

— Знавал я одного майора… — продолжал Маккензи после паузы. — Беннет Морган. Личность, редкостный человек. Не поленился, научился у индейских проводников отыскивать горные тропы. Блестящий офицер. У него была самая быстрая лошадка в гарнизоне — на скачках всех обходила. Даже моего низкорослого конягу. Вот мы и решили их познакомить. Знали, что потомство получится великолепное. Сами понимаете, эта мечта требует материальной базы. Чтобы вывести породу, нужна земля, деньги…

Он помолчал.

— Денег не хватало, занять было не у кого. Всю жизнь я как бы чужой среди своих. Меня не волнует, что думают обо мне, но ведь душевно устаешь от такого отчуждения. Шло время… Как-то раз выиграл я у вождя племени ютов вот этого своего коня. Вождь как с ума сошел. Сын белого человека одержал над ним верх? Позор. Сказал, что будем состязаться дальше. Надо было на полном скаку выдернуть из земли томагавк. Никогда не забуду. Копыта мельтешат буквально перед глазами… Я вцепился в гриву… и опять выиграл! На этот раз долину. Собирался ехать к Моргану в Техас, хотел позвать его. Думал, увидит долину — решится переехать сюда всей семьей. Хозяйствовали бы вместе. Всего несколько месяцев назад это казалось возможным. — Маккензи вздохнул. От Эйприл не ускользнула боль, прозвучавшая в его голосе.

— Скажите, этот майор Морган… ваш друг?

Маккензи ответил не сразу:

— Нет, не друг. Он просто уважает меня. Мы в какой-то мере похожи. Он осторожен. И я бы даже сказал — скептик. Редко кому я так доверял, как ему. Пожалуй, только вашему отцу.

Маккензи запнулся. По его лицу пробежала тень. Удружил он Вейкфилду, ничего не скажешь! Генерал, должно быть, потерял покой.

Эйприл тоже подумала об отце. Ждет не дождется их. А она? Хочет остаться с Маккензи…

Они сидели и молчали. Упала звезда. Счастье или несчастье? Эйприл положила голову ему на плечо. Что ждет их впереди? К чему гадать… Они рядом, вместе. Все остальное не имеет значения.

Глава тринадцатая

Они были в пяти минутах от хижины Эймоса Смита — уже и крыша показалась, — когда Маккензи натянул поводья. Ну вот! Эймоса нет дома. Обычно его встречал громким лаем пес Эймоса, а сейчас — мертвая тишина. Похоже, удача и в самом деле от него отвернулась. Или это воля провидения? Но одно Маккензи знал точно: надо немедленно принимать решение. Он собственноручно указал в записке для Вейкфилда свой маршрут — вот-вот нагрянут солдаты, и тогда… в кандалах прямиком в форт Дефайенс. Нет, этому не бывать! А что делать с Мэннингами? Получается, обнадежил генерала, невольно навел на ложный след.

Маккензи не догадывался о том, что все эти мысли отразились на его лице. Поравнявшись с ним, Эйприл сразу поняла: что-то произошло.

Перехватив ее вопрошающий взгляд, Маккензи всего лишь пожал плечами.

Они подъехали к хижине. Маккензи соскочил с коня и взбежал на крыльцо. Откинув щеколду, вошел внутрь и быстро осмотрелся. На кухонной утвари, на самодельном сосновом столе лежал тонкий слой пыли. Судя по всему, Эймос отсутствовал неделю, может, чуть больше. Где же он? Поди знай… Скорее всего, в Денвере, выменивает шкуры на провиант и разные мелочи.

Куда теперь? Назад, к себе в долину? Нельзя, там его схватят. В отцовскую хижину? Пожалуй, это разумный выход из создавшегося положения. Во-первых, о ней никто не знает. Во-вторых, там есть немного припасов. Поживут спокойно какое-то время, все необходимое у них есть.

Он вышел на крыльцо. Обвел взглядом небольшую поляну перед домом. Его конь стоял как вкопанный, а вороная лошадка Эйприл нетерпеливо била копытом. Сначала Маккензи снял Дэйви, а потом помог спешиться Эйприл.

Когда она подала руку, он задержал ее ладонь в своей, и тотчас обоих словно огнем опалило. Он сжимал ее руку и не отпускал, хотя пламя страсти уже пылало вовсю, грозя спалить обоих до основания. Несколько мгновений они простояли молча, только сердца неистово колотились, как бы признаваясь во взаимной любви громким шепотом. Эйприл первая нарушила паузу.

— Эймоса дома нет, да? — спросила она с притворным спокойствием. — Значит, здесь мы не можем остаться, а то вас схватят, — добавила она с мягкой настойчивостью.

Эта реплика вернула Маккензи к реальности. Что делать? Он, конечно же, глупец! Сначала нужно было выяснить, дома ли Эймос. Впрочем, что сделано, то сделано. По крайней мере Вейкфилд будет знать, что его дочь и внук живы и здоровы.

— Вообще-то, — Маккензи усмехнулся, — мне казалось, будто вы только и ждете, как бы побыстрее избавиться от меня.

Эйприл потупила взор. Когда он отнял у нее сына, да еще пригрозил, что спуску не даст, если она пикнет, только об этом и думала. А теперь… теперь она не мыслит жизни без него.

Эйприл перевела взгляд на сына. Имеет ли она право распоряжаться его судьбой? Но Дэйви смотрел не на нее, а на Маккензи, и столько любви было в его взгляде, что последние сомнения тут же исчезли.

— Мы едем вместе! — заявила она решительно. — Ни за что здесь не останемся.

Маккензи медлил с ответом, понимая, что наступил решительный момент. Оставить их в хижине Эймоса он не имеет права. Интуиция подсказывала ему, что поисковый отряд уже на подходе и Мэннингам долго ждать не придется, но Маккензи все же опасался. Мало ли что! Он — мужчина и обязан оставаться с женщиной и ребенком, пока не появится кто-то от Вейкфидда.

Эйприл смотрела на него не мигая. Ее глаза не умоляли, а сверкали победным огнем. Гордо вскинутый подбородок придавал ей привлекательность, свойственную женщинам решительным и энергичным. Красавица! — подумал Маккензи и тут же представил себе, что его ждет, если он ее потеряет. Одиночество и пустота…

Хорошо, он забирает их с собой, тем более что в отцовской хижине быт нетрудно наладить. Но все-таки, все-таки… Жизнь вдали от цивилизации может показаться Эйприл чересчур суровой, и она раскается… Этого исключить нельзя.

Коснувшись ладонью ее щеки, Маккензи произнес:

— Что ж, так тому, значит, и быть. Судьба сама решает за нас. Я забираю вас с собой.

Эйприл привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. Короткий, благодарный поцелуй не замедлил перейти в страстный и длительный. Они стояли, крепко обнявшись. Первым очнулся Маккензи. Взглянув на Дэйви, он разжал кольцо ее рук.

— И я не хочу расставаться с вами, — произнес он, как всегда, сдержанным тоном, но, увидев ее сияющее счастьем лицо, неожиданно одарил Эйприл лучезарной улыбкой.

Велев Эйприл и Дэйви оставаться на улице, он быстрыми шагами направился к крыльцу. Искать в хижине Эймоса чернила и бумагу не стал, понимая, что безграмотному старику эти вещи ни к чему. Покидая свою хижину, Маккензи взял с собой лишь самое необходимое, так что при нем не было никаких письменных принадлежностей. Ничего другого не оставалось, как только полоснуть острым ножом по запястью. Он так и сделал. На столешницу упали крупные капли крови — одна, вторая, третья… Указательным пальцем Маккензи написал кровью слова, которые — он надеялся — если не будут восприняты как извинение, то уж вразумительно объяснят, что к чему.

Спустя пару минут Маккензи вернулся. Эйприл сразу увидела кровоточащий порез и побледнела, а он, покосившись на Дэйви, покачал головой, давая понять, что не стоит заострять на этом внимание.

Подсадив ее в седло, он и сам вскочил на коня, наклонился, подхватил Дэйви и примостил перед собой.

Не оглядываясь, они пустили лошадей рысью.

Капитан Моррис обвел гневным взглядом хижину. Ну и где этот Эймос? Где, наконец, миссис Мэннинг с сыном и неуловимый Маккензи? Дьявольщина какая-то!.. Он торопился, не давая солдатам передышки, устал как собака, и вот вам! Враг рода человеческого этот разведчик! Обещал оставить у Смита дочь и внука генерала, а сам? Внимание Морриса привлекли бурые пятна на сосновой столешнице грубо сколоченного стола. Он подошел, наклонился. Ничего себе! Только Маккензи способен откалывать такие штучки. С трудом разбирая начертанные кровью каракули, Моррис прочитал:

«Эймос уехал. Не рискую оставить Мэннингов одних. Все в порядке».

— Чтоб ему… ни дна, ни покрышки! — выругался Моррис сквозь зубы и направился к двери.

Сбежав с крыльца, он огляделся. А тут какие следы? Ага, конский навоз… Моррис наклонился. Совсем свежий… Ну ты смотри! Опоздал всего на пару часов…

Боб Моррис резко выпрямился. Налетевший откуда ни возьмись порыв ветра распахнул полу шинели. Моррис взглянул на небо. По небосклону, окрашенному в ядовито-желтый цвет, тащились оранжево-черные тучи. Час от часу не легче! — подумал он, глядя на купы раскачивающихся деревьев. Запахнув шинель, Моррис поежился. Надвигается снежный буран, а уж он-то знает, что это такое! Миссис Мэннинг и ее сыну уготована западня. На несколько недель, а то и месяцев. Если, конечно, Маккензи потащил их в горы. А куда еще? Больше некуда. Горные тропы и перевалы, занесенные снегом, — это ловушка. Сам однажды попал в подобную. Едва не отдал концы. Моррис поморщился, вспомнив весь трагизм ситуации. Лошади пали, и, чтобы не умереть с голоду, пришлось эту падаль есть. Маккензи, конечно, не пропадет. Для него горы — дом родной. А что будет с женщиной и мальчиком?

— Так его и разэтак! — выругался Моррис еще раз сквозь зубы.

Вейкфилд устроит ему разнос. Моррис ощутил холодок под ложечкой. Подозвав жестом сержанта, он бросил сквозь зубы:

— Продолжаем погоню.

— По коням! — скомандовал тот. Двадцать всадников мгновенно взлетели в седла.

Маккензи с опаской поглядывал на небо. Задевая за горные вершины, по небосклону плыли тяжелые свинцовые тучи. Не хватает только снежной бури! Правильно ли он поступает? Не лучше ли вернуться в хижину Эймоса? Как-никак до отцовской хижины полтора дня пути. А вдруг не успеют проскочить до снегопада ущелья Дьявола? А если удастся?.. Тогда спасены: обледенелые горные тропы под снегом — надежная преграда на пути преследователей. А уж когда доберутся до хижины Роба Маккензи, и самая мерзкая непогода не страшна. Отец возводил свое жилище не кое-как, а основательно. Упорный был человек. Там и припасы кое-какие остались. Мука, консервы… Буря утихнет, сходит пару раз на охоту — будет и мясо.

Маккензи покосился на Эйприл. Она с тревогой посматривала по сторонам. Перехватив ее вопрошающий взгляд, он заметил:

— Погода-то как испортилась, а?

— Нет смысла возвращаться назад, — сказала она не раздумывая.

Они уже понимали друг друга с полуслова.

— Риск большой… Снегопад, гололед. Мало ли что…

Эйприл покачала головой. Маккензи и несчастье — несовместимые вещи! Все будет хорошо.

Маккензи понял по выражению ее лица, о чем она подумала, и улыбнулся. Сделав знак Эйприл следовать за ним, он прижал к себе Дэйви и послал коня вперед.

Когда они подъехали к ущелью, повалил мокрый снег. А потом ударил ураганный ветер и началась метель. Эйприл глянула на узкую тропку, извивавшуюся по крутому склону ущелья, и сжалась в комок.

Маккензи спешился, обвел спуск внимательным взглядом. Пока тропа не обледенела, опасность им не грозит, но все же надо быть предельно осторожным.

Эйприл бил озноб от холода и страха, но она оставалась верна себе. Назад ходу нет! Только вперед! Там ее судьба… Взглянув на помрачневшее лицо Маккензи, она произнесла с расстановкой, стараясь изо всех сил, чтобы не дрогнул голос:

— Я хочу, чтобы вы знали: меня ничто не остановит. Я полна решимости.

А Маккензи внимательным взглядом оценивал трудности спуска. Понимая, что каждая секунда дорога, он все еще раздумывал. Через час эта тропа обледенеет, и тогда путь к отцовской хижине будет закрыт. И для него, и для тех, кто идет по следу. Либо они начинают спуск сию минуту, либо… никогда. Эйприл полна не решимости, а ужаса. В ее глазах лишь страх, и больше ничего. А что будет, когда начнут спускаться по отвесному склону? Словно прочитав его мысли, Эйприл вздернула подбородок.

— Не понимаю, чего мы ждем, — произнесла она со смешком.

— Значит, так, — сказал Маккензи. — Вы должны слушаться меня во всем. Делайте только то, что я скажу. Никакой самодеятельности!

Она кивнула и вцепилась в поводья.

Маккензи снял Дэйви, поставил на землю. Из седельного мешка достал одеяло, закутал ребенка, затем взял его на руки и посадил впереди матери.

— Держите сына покрепче, — сказал он, отбирая у Эйприл поводья.

Привязав поводья своего коня к седельной луке, он потрепал его по холке, как бы подбадривая, и они стали спускаться по тропке вниз. Маккензи знал, что его лошадь не отстанет ни на шаг и ни разу не поскользнется.

Тропа становилась все уже, мокрый снег шел на них стеной почти по горизонтали, а встречный ветер обжигал как огнем.

Скоро Эйприл почувствовала, что мужской овчинный полушубок, который Маккензи заставил ее надеть, намок и уже не согревает. Маккензи, в легкой куртке и мокасинах, должно быть, продрог до костей. Неужели этому спуску когда-нибудь наступит конец? Она глянула вниз и чуть было не вскрикнула. Справа от тропы горный склон обрывался глубоким ущельем. Один неверный шаг — и… Она покрепче прижала к себе сынишку, не сводя взгляда с Маккензи. С величайшей осторожностью тот шагал впереди, ведя под уздцы ее лошадь. А когда та вдруг споткнулась, Эйприл помертвела от страха. Маккензи сразу обернулся, похлопал лошадь по холке, что-то ласково нашептывая, и они снова продолжили спуск. Эйприл закрыла глаза и прислушалась к звукам. Цоканье подков по скалистой тропке успокаивало. Но вдруг лошадь стала. Эйприл разлепила заиндевевшие веки и оцепенела. Что случилось, где Маккензи? Он стоял справа от нее, а на его мокром от снега лице сияла торжествующая улыбка.

— Все? — спросила она срывающимся голосом, озираясь по сторонам.

Узкая тропка теперь извивалась широкой лентой по долине. Остервенелый ветер задирал подолы низкорослым деревьям, раскачивая могучие сосны, но уже было не страшно.

— Здесь неподалеку пещера, — сказал Маккензи. — Там мы согреемся и отдохнем.

Он оглянулся. Через несколько минут спуск, стоивший ему героических усилий, станет смертельной ледяной горкой. Тот, кто идет по их следу, дальше не сделает ни шагу. Когда наступит настоящая зима, может, кто-то и рискнет спуститься на дно ущелья Дьявола. Хотя вряд ли… А сейчас и сам он не в силах идти дальше. Замерз, устал. Вот разведет костер, отогреется, тогда видно будет. Впрочем, все равно придется заночевать, скоро стемнеет.

День угасал.

Капитан Моррис остановился на перевале у развилки. Подозвал сержанта. На их лицах было выражение полного недоумения. Два часа назад, когда отряд бросился в погоню за этим — черт бы его побрал! — Маккензи, они четко шли по следу. И вот, пожалуйста! Кругом одни скалы и никаких следов от подков. Остается только руками развести.

— Сержант, значит, так! Вы с десятком солдат давайте налево, я — направо. Пройдете километра три. Если ничего не обнаружите, возвращайтесь сюда, на это место. Осматривайте все. Сломанная ветка, конский навоз… В общем, вы понимаете. Ждите меня здесь около часа. Если не вернусь, стало быть, преследую его. Немедленно отправляйтесь за мной. Все ясно?

Сержант кивнул, хотя больше всего на свете ему хотелось бы оказаться в каком-нибудь ином месте. Он был знаком с Маккензи, достаточно наслышан о нем и прекрасно понимал, что поиски разведчика генерала Вейкфилда — пустое занятие. Но свое мнение высказывать не стал, сознавая, что дочке и внуку генерала угрожает опасность и надо приложить все силы, чтобы их спасти. Запахнув тужурку, сержант сделал знак своей группе следовать за ним и выругался про себя. Ну и погодка, дьявол ее разрази!

Моррис со своими солдатами скоро вышел к ущелью Дьявола. Посмотрел направо-налево и сник. Тропа по краю обрыва уже покрылась наледью. Он послал было свою лошадь вперед, но сразу же отказался от этого намерения, когда лошадь оскользнулась раз, другой, третий… К черту! Не хватает еще сломать себе шею. Тут и Маккензи спасует. В конце концов, он хоть и бывалый разведчик, но все-таки не горный козел. Ну даже если… даже если исхитрился спуститься вниз в такой гололед, то куда исчезла миссис Мэннинг с сынишкой? О Господи! Моррис приподнял воротник, готовый двинуться в обратный путь. Может, сержанту удалось напасть на след? Хорошо бы! А если нет? Придется возвращаться в форт Дефайенс несолоно хлебавши. Делать нечего. Не дай Бог снегу навалит! Можно оказаться заживо погребенным под снежной лавиной. В горах обильные снегопады всегда этим заканчиваются. А что он скажет генералу Вейкфилду? Боб Моррис вспомнил все ругательства, какие подбросила память, сделал знак солдатам следовать за ним и повернул обратно.

Он нисколько не удивился, когда сержант доложил, что Маккензи как сквозь землю провалился. Настроение было хуже некуда. Только и остается вернуться в хижину Смита, где можно хотя бы отогреться, подкрепиться и отдохнуть перед дальней дорогой. До форта Дефайенс как минимум пять дней пути.

В течение часа Маккензи возился с растопкой. Влажный валежник тлел, дымил, но огонь все не занимался. Положение спасло несколько пригоршней можжевеловых иголок. Они сразу затрещали, вспыхнули и облизнули язычками пламени пару подсохших веток.

Эйприл дрожала как осиновый лист. Она никак не могла согреться, да и нервное напряжение сказывалось. Господи, неужели этот озноб никогда не кончится? Бедный Маккензи! Уж он-то совсем окоченел, думала она, поглядывая на него. А Дэйви, как он? Закутанный в несколько одеял, ребенок согрелся и заснул.

Маккензи первым делом завел в пещеру лошадей, благо она оказалась довольно вместительной. Ветер усилился, мокрый снег валил хлопьями, и, прежде чем развести костер, он проявил заботу о них — укрыл от непогоды. Потом отправился за хворостом. И теперь, когда костер наконец разгорелся, было видно, что его бьет дрожь.

Эйприл достала из седельного мешка одеяло, подошла, набросила на него, положив ему на плечи руки. А спустя мгновение обняла его, стараясь согреть своим телом. И как только она это сделала, он начал клацать зубами. Она наклонилась и приникла головой к его заиндевелым волосам.

Маккензи выпростал руку из-под одеяла и крепко сжал ее ладонь. У него такая большая рука, а у нее такая маленькая, изумилась Эйприл, разве хватит ее тепла, чтобы его согреть? Но все равно ему так теплее.

— Я вас люблю, Маккензи, — прошептала она, едва шевеля губами и надеясь, что он не услышит.

Эйприл знала, что эти слова его пугают, но не смогла удержаться, потому что переполнявшие ее чувства рвались наружу. И сразу почувствовала, что он напрягся, а когда встретилась с ним взглядом, увидела в его глазах железную непреклонность.

— Лучше не надо, — произнес он вполголоса.

«Кому лучше? » — подумала она, намереваясь выяснить это и все остальное.

— Боюсь, это от вас не зависит, — сказала она, выделяя голосом каждое слово. — Я полюбила вас, и тут уж ничего не поделаешь.

Костер ярко пылал, отдавая им свое тепло и свет. Языки пламени отбрасывали причудливые тени на стены пещеры. Эйприл поправила одеяло и обнаружила, что Маккензи уже перестал дрожать. Ну вот, можно и отдохнуть. Она примостилась возле него. Но спустя мгновение Маккензи распахнул одеяло, и она, задержав дыхание, скользнула в уютное тепло.

Прижавшись друг к другу, оба смотрели на огонь. Тихо посапывал во сне Дэйви, шумно вздыхали лошади. А они молчали.

У Эйприл горло перехватило от счастья, а Маккензи со свойственной ему рассудительностью предался размышлениям.

Он почти физически чувствовал, как в нем крепнет решение. Мужчина без женщины неуязвим. Это он точно знал, как и то, что никто не бывает абсолютно независим. Но если люди зависимы друг от друга в равной степени, то это не опасно. Просто вся жизнь не должна зависеть от одного человека. Тут двух мнений быть не может…

Эйприл не знала, любит ли Маккензи ее так, как она его, но, поняв, что его к ней влечет, дала волю своему чувству, отбросив все условности. Когда ее роман с Дэйвидом был близок к завершению, отец вызвал ее на откровенный разговор. Женщины, сказал он, более мужчин способны на самообман и могут иной раз всю жизнь прожить с человеком по привычке. И добавил, что любить — это когда хочешь с кем-то состариться.

Только теперь она убедилась, что отец прав. Быть рядом с Маккензи всю жизнь — это счастье. Но счастье отличается от наслаждения. Оно предполагает и борьбу, и терпение, и самоотречение.

Что ж, она не отступится. Если Маккензи все еще сомневается в искренности ее чувств, придется доказывать, ведь любовь не знает гордости.

Со спокойной и удивительной смелостью, на которую способны только женщины, Эйприл сунула руку в вырез влажной рубашки и стала поглаживать мускулистую мужскую грудь теплой ладонью. Спустя минуту мышцы дрогнули. Подняв к Маккензи лицо, Эйприл вопросительно взглянула на него. Бурлившая в стальных глазах страсть выплеснулась на нее, едва не лишив дыхания. Ее губы сами по себе потянулись к его губам, руки обвили шею — одним словом, тело повело себя совершенно самостоятельно.

И Маккензи, потеряв самообладание, издал покорный стон и сдался на милость победителя.

Он был уже не в силах противостоять натиску желания, устал сражаться с собой. Взяв ее лицо в ладони, он разомкнул языком податливые губы.

Поцелуй оказался для него как бы свежим глотком воздуха — сумятица мыслей и пока еще неясных чувств сразу улеглась. Спустя минуту, убедившись, что не отвергнут, он уже упивался нежным поцелуем.

Господи, какое же это наслаждение!

Возбуждение его достигло крайних пределов. Его бросало то в жар, то в озноб. Мелькнула мысль, что отношения мужчины и женщины сродни явлениям природы. То ледяные порывы ветра, то нестерпимый зной.

А если такой порыв подхватит и сбросит с обрыва? — подначил внутренний голос.

Ну и что! Он, может, всю жизнь ждал этой минуты… Может, пропасть с ней — его судьба?

Эйприл не отводила взгляда от его лица. Она увидела, как затуманились его глаза, и поняла, что Маккензи вернулся — минуту назад мыслями он был не с нею.

Ласковые, но уже нетерпеливые мужские руки пробежали по пуговкам блузки и вдруг замерли, прикоснувшись к ее груди. Потом снова ожили — он ее раздевал. Ей хотелось помочь ему, но она не решалась, боялась вспугнуть.

Поцеловав Маккензи в щеку, она не удержалась и коснулась языком мочки уха — желание переполняло ее. Если он ее оттолкнет, как в тот раз, она этого не переживет — просто сгорит в огне страсти. По крайней мере обуглится, как головешка.

Он снял с нее блузку, шемизетку, скинул с себя рубашку. И теперь они лежали на одеяле, соприкасаясь полуобнаженными телами.

Эйприл вдруг подумала, что ей совсем не холодно. А когда Маккензи припал губами к груди, ее кинуло в жар, а соски набухли, словно почки на деревьях ранней весной.

Он положил ей руку под голову, прижал к себе, и она поняла, что и его желание стало неодолимым.

Юбка с оборванным подолом и кожаные штаны в обтяжку невыносимо досаждали своей ненужностью. Эйприл с удивлением прислушивалась к ощущениям, ей совершенно неизвестным, они нарастали, а где-то внизу живота словно распрямлялась сжатая пружина… Ничего подобного она не ощущала с Дэйвидом и даже не подозревала, что любовное томление сродни физической боли.

Из горла у нее вырвался какой-то странный звук — то ли стон, то ли всхлип…

А Маккензи тем временем уже целовал ее грудь. Эйприл внезапно кинуло в озноб, как при солнечном ожоге. Если сейчас он в нее не войдет, мелькнуло в голове, она умрет. Его прикосновения наполнили ее таким ожиданием счастья, что она не справится с отчаянием, если этого не произойдет.

Ее рука легла на бугор между его ногами. Упираясь в выношенную кожу штанов, бугор пульсировал и был обжигающе горячим на ощупь. Оказывается, Маккензи испытывает те же самые физические страдания, что и она.

Она потянула за шнурок, продернутый в поясе кожаных штанов, которые совсем недавно скребла и полоскала в реке, и принялась нетерпеливо их расстегивать. Мужское орудие вырвалось наружу, и пальцы ее алчно завладели им.

Маккензи застонал, по телу пробежала судорога. А потом он, как голодный, которому дали хлеба, поглотил ее губы, между тем как руки его метнулись к ней под юбку — он снял с нее штанишки так же ловко как и она его брюки.

Положив ладонь на пушистый холмик, он опять застонал и быстро стянул с нее юбку. Атласная кожа ее живота привела его в восторг. Поглаживая ее бедра, Маккензи наклонился, лизнул нежный атлас языком, а его пальцы скользнули вниз, зарылись в кустистую шелковистость лобка и замерли, когда ее тело выгнулось дугой в ответ на его прикосновение.

Маккензи внезапно оробел, даже, пожалуй, испугался. Сумеет ли он доставить удовольствие любимой женщине? В том, что он ее любит, Маккензи уже не сомневался. Но сможет ли выразить силу своего чувства в ласках?

Близость с другими женщинами, а они у него, естественно, были, не требовала нежности. Партнерши либо хотели побыстрее получить за любовь деньги, либо торопливо удовлетворяли его и свою похоть.

Но сейчас он думал лишь об одном: близость с Эйприл — это любовный диалог. Она должна почувствовать, что он боготворит ее. А слов не будет. Так он решил. К чему слова? Слова — это пустое.

Упираясь локтями в землю, Маккензи нависал над Эйприл, не решаясь припасть к ней. Это стоило ему нечеловеческих усилий — он собрал всю свою волю в кулак. А затем, больше не в силах сопротивляться женскому притяжению, позволил своему мощному орудию коснуться самой чувствительной и нежной точки ее тела и сразу почувствовал: Эйприл затрепетала.

Она вскинула руки, ухватила его за плечи, стараясь прижать к себе. Но он все медлил, все выжидал, смаковал минуты, секунды.

Костер между тем разгорался. Языки пламени отбрасывали отблески на прекрасное женское тело. Маккензи любовался им, выжидая, когда костер страсти вспыхнет яростным огнем — они в этот огонь сразу и бросятся.

Он покрывал ее лицо поцелуями. Глаза, скулы, подбородок… пока не почувствовал, что пришла пора кинуться в огонь вместе с нею.

Пылающий факел любви вошел в ее влажную нежность, и она сразу подалась навстречу ему.

Они уже оба корчились в яростном пламени, а их души и сердца плавились, сливаясь воедино.

Наконец их тела, вспыхнув последним снопом ярких искр, погасли…

Оба долго лежали в сладком забытье, прислушиваясь к себе. Она не шевелилась — ей хотелось задержать его в себе. А он не хотел уходить. Потом все же оторвался от нее, натянул свои кожаные штаны и, подбросив хворосту в костер, подошел к Дэйви.

Мальчуган спал как убитый. Умаялся, подумал Маккензи. И буря нипочем — ни та, что снаружи, ни та, что внутри. Он улыбнулся. Боковым зрением Маккензи видел, что Эйприл не отводит от него взгляда. Он подошел к ней. Ее глаза просили разделить с ней ложе. И он не устоял.

Взял второе одеяло, накрыл Эйприл и, молча улегшись рядом, обнял ее. Угнездившись в его объятиях, она поцеловала ему руку.

Эйприл знала, что утром не найдет его возле себя. Но ее переполняло чувство благодарности. Как странно — она в горах, занесенных снегом, вокруг бушует метель, а ей так хорошо, как никогда в жизни. Эйприл прижалась к нему и закрыла глаза.

Глава четырнадцатая

Маккензи очнулся от крепкого сна и спустя мгновение обнаружил, что Эйприл спит в его объятиях.

Его захлестнула волна нежности, и почти одновременно возникло желание разбудить ее поцелуями и снова овладеть ею, теплой и сладкой.

Нет, этого он не сделает! Маккензи покосился на спящую женщину. А если она забеременеет? Что тогда? Мысль о том, что его ребенок будет носить клеймо полукровки, пронзила сердце острой болью. Да если бы только это! Он — изгой, преступник, а мир… цивилизованный мир жесток.

Маккензи мгновенно вспомнил, какие унижения пришлось ему испытать. Белые его просто ненавидели, а индейцы презирали. А что ждет Эйприл? Любой сможет ткнуть в нее пальцем. Мол, белая женщина связалась с насильником и убийцей…

Маккензи лежал, слушал завывание ветра снаружи, смотрел на тлеющие угли в костре… Пора собираться в дорогу. В пещере стало холодно и сыро. Он встал, подбросил в огонь хворосту. Выглянул наружу. Утренняя предрассветная полутьма наполнила сердце тревогой. Подгоняемые ветром, носились серыми мотыльками хлопья снега. Надо торопиться, пока не занесло все тропы, да и день пошел на убыль. Нужно засветло добраться до отцовской хижины.

Неслышными шагами подошла Эйприл, закутанная в одеяло. Склонив голову ему на плечо, робко замерла. Маккензи почувствовал, как его мужское естество радостно откликнулось на ее близость.

— Снег идет… — прошептала Эйприл. — Красиво.

— И опасно, — заметил Маккензи мрачным тоном.

Она выпростала из-под одеяла руку и сжала его ладонь. Маккензи хотел было отвести взгляд, но ее синие глаза не позволили ему сделать это, а опухшие губы напомнили о том, о чем не хотели забыть ни он, ни она.

Не глядя ей в глаза, он сказал хриплым голосом:

— Пора в путь. Будите Дэйви.

Он отвел ее руку и шагнул в снежную круговерть.

Лошади с трудом продвигались вперед сквозь густую снежную пелену. Плотнее закутав Дэйви, Маккензи понукал коня. Впервые в жизни ему было неуютно в горах. Деревья, скалы причудливо меняли очертания. Где знакомый можжевеловый куст? Все нет и нет. До отцовской хижины еще далеко. Внезапно на память пришли слова пресвитерианской молитвы. Око за око, зуб за зуб… Суров кальвинистский Бог, но не всегда справедлив.

Отец Маккензи происходил из старинного шотландского клана Маккензи. Их предок-якобист бежал, спасая жизнь, во Францию. Была середина восемнадцатого столетия. Земли оказались конфискованными, главе клана грозила смерть. Он перебрался в Америку, поселился в Массачусетсе.

Маккензи вздохнул. Погиб, сошел на нет некогда богатый род. Семья хранила в памяти старинные шотландские легенды, рассказы о рыцарских турнирах и сильно бедствовала. Роб Маккензи опустился, стал пить. Был пойман за кражу, угодил за решетку. Но ему удалось бежать. Именно тогда он и решил: укроется в горах, поселится в таком месте, где ни одна живая душа не сможет его отыскать. Не пропадет! Как-никак предки — горцы. Довелось ему и среди индейцев пожить. Многому он научился у них. И сам в долгу не остался. Научил пользоваться кремневыми ружьями.

Маккензи передернул плечами. Прочь, грустные воспоминания! Он покрепче прижал к себе Дэйви. Господи, помоги преодолеть этот путь…

Тело сковало холодом. Снег слепил глаза. Эйприл с трудом вглядывалась вперед, стараясь не потерять из виду Маккензи. Она успокаивала себя, что все будет хорошо, потому что Маккензи рядом. Неожиданно лошадь оскользнулась и упала. Упала и Эйприл. Лежала, придавленная поклажей, пыталась встать и не могла. Лошадь билась рядом. Подошел Маккензи, нагнулся, похлопал по щеке:

— Соберитесь с силами, Эйприл. Вставайте! Да вставайте же!

Он помог ей подняться. Лошадь продолжала биться. Осмотрев животное, Маккензи присвистнул.

— У нее сломана нога, — сказал он тихо. — Придется вам ехать на моей. Идите, я сейчас вас догоню.

Прогрохотал выстрел. Эйприл зажмурилась. А потом ее нагнал Маккензи, мрачно отводя взгляд.

Усадив Эйприл на коня, он закутал их с Дэйви одеялом. Разорвав второе одеяло, обмотал обоим широкими полосами ступни в мокасинах, и они двинулись в путь.

Первой заметила хижину Эйприл. Она с облегчением вздохнула. Все, добрались! Да что такое с Маккензи? Шагает и шагает, не думает останавливаться.

Эйприл рывком натянула поводья, крикнула:

— Маккензи! Да вот же она — хижина!

Он остановился, тупо глядя на нее. Молча побрел к хижине. Долго пытался открыть дверь. Эйприл спешилась, сняла Дэйви, пошла помочь Маккензи. Повозившись, откинула щеколду и обернулась. Дэйви сидел в снегу, не в силах подняться от усталости.

— Вставай же, сынок! — прикрикнула она.

Подталкивая, довела его до хижины. Следом брел Маккензи. Когда вошел в дом, Дэйви тотчас забрался к нему на колени. Они сидели обнявшись, дрожа от холода. Эйприл разыскала спички, положила поленья в очаг, разожгла огонь. Шипели, лопались пузырьки смолы. Наконец огонь разгорелся, заливая золотым светом хижину, даря тепло и уют.

Эйприл обвела взглядом жилище. Убогое зрелище. Но не это главное, подбодрила она себя, усадив Дэйви ближе к огню. Потом размотала обледенелые тряпки, стащила с ног Маккензи мокасины и обомлела, увидев багровые ступни. Не долго думая, принялась растирать их ловкими, легкими движениями. Друг отца, костоправ, объяснял как-то, что если человек обмораживает руки или ноги, надо немедленно растереть их, согревая постепенно, не сразу. Маккензи сидел не шевелясь, уставившись в одну точку.

Скоро в хижине стало тепло. Эйприл, сидя перед Маккензи на корточках, положила голову ему на колени. Что им дал этот человек, кроме тревог и бесконечных испытаний? Господи, он дал ей счастье, а Дэйви нашел в нем настоящего друга.

— Мне уже лучше, — наконец отозвался он. — Позаботьтесь о мальчике. А вам спасибо.

Господи, ну что с ним такое? Опять пытается воздвигнуть стену.

— Маккензи, я сама просила привезти нас сюда. И не жалею ни о чем!

— А что вам оставалось делать? Если не ради себя, то ради сына. Кончится снегопад, и вы уедете отсюда. Я вам это обещаю.

— Почему вы говорите мне все это? — сказала Эйприл дрогнувшим голосом.

Она подошла к очагу, задумалась, глядя на огонь. Дэйви посапывал во сне. Как она устала! Устала спорить, переубеждать.

— Пойду взгляну на лошадь, — бросила Эйприл, направляясь к двери.

— Черта с два я позволю! — Маккензи попытался встать, но рухнул на кровать.

Боль в распухших ступнях полоснула ножом.

Не обращая внимания на его разгневанный тон, Эйприл отворила дверь и с шумом захлопнула за собой. Отведя лошадь под навес, укрыла ее одеялом вместо попоны.

— Нет у меня ничего для тебя, дружок, — сказала она, прижимаясь к лошадиной морде. — Ни яблочка, ни овса…

Сунув замерзшие руки в карманы полушубка, Эйприл пошла назад. Маккензи, должно быть, мрачен как туча. Ну что ж, пусть! Она уже привыкла.

Развесив одежду сушиться, она потеплее укутала Дэйви, протянула сухое одеяло Маккензи.

— Вам надо отдохнуть, — сказала Эйприл как ни в чем не бывало.

— Вы полагаете, я буду спать на кровати, как младенец, а вы с Дэйви на полу? — усмехнулся Маккензи.

— Дэйви не возражает — это во-первых. А во-вторых, я не хочу его беспокоить. Что касается меня, думаю… — Эйприл замолчала.

Почему он не хочет подвинуться? Им бы обоим хватило места. Прижалась бы к нему, и ничего больше не надо. Да хотя бы сесть на край кровати! Она сделала шаг, другой… Переутомление, усталость взяли свое. Она пошатнулась и едва не упала. Маккензи подхватил ее и, превозмогая боль в ступнях, отнес на кровать.

— Храбрая вы, Эйприл, — сказал он, целуя ее в волосы.

Эйприл замерла. «Вот и все, и ничего больше не надо! » — подумала она и мгновенно заснула.

Эйприл уже не слышала, как он целовал ее. Потом, подбросив поленьев в огонь, он закутался в одеяло и, улегшись рядом с Дэйви, погрузился в раздумье. Может быть, так случится, что они не один месяц пробудут здесь вместе. А потом? Что ждет их потом?

Глава пятнадцатая

Проснувшись, Эйприл испуганно вскинулась. Где Дэйви? Где Маккензи? В очаге еле мерцали крохотные язычки пламени. В отблесках скудного света она увидела: ее мужчины — оба, большой и маленький, — спят на полу обнявшись.

Интересно, который час? Не определишь — два оконца наглухо закрыты ставнями. Впрочем, какое это имеет значение? Пора приниматься за дела. Она поднялась, накинула полушубок. Маккензи тоже проснулся.

— Доброе утро! Ну как вы? — спросила она, хотя видела, что он выглядит неважно.

— Не выходите из дома одна. Провалитесь в расщелину — и конец, — сказал он и сел, собираясь, похоже, идти вместе с ней.

— Нет-нет! Не ходите за мной! — Эйприл смущенно улыбнулась.

Отодвинув засов, Маккензи выглянул наружу. Медленно падал снег. Взяв Эйприл за руку, он отвел ее за сотню шагов к загону. К чему чрезмерная стыдливость? Ведь они не чужие…

Когда возвращались в хижину, Эйприл не удержалась:

— Маккензи, как вы оказались на полу?

— Так будет лучше, Эйприл. Дэйви — разумный мальчик. Не надо его травмировать.

Он долго молчал, а затем сказал то, что не давало покоя:

— Неужели вы не понимаете самого главного? А если забеременеете? Я этого допустить не могу. Кончится снегопад, переправлю вас в форт.

— Вы не смеете!

— Смею! И сделаю это! Видно, судьбе так угодно: не бывать нам вместе!

Прошло два дня. Ураган не стихал. Жизнь в занесенной снегом маленькой хижине замерла. Грусть и уныние поселились в душах ее обитателей. На какие только хитрости не пускались Эйприл и Дэйви, чтобы расшевелить Маккензи! Куда там! Ни теплого взгляда, ни ласкового слова. Днем он старался занять себя делами: ходил за дровами, ухаживал за лошадью. На счастье, отыскался запас фуража времен Роба Маккензи. А вечерами, когда Эйприл ложилась спать, он подсаживался к Дэйви, и начинались рассказы. Понятным для ребенка языком Маккензи рассказывал историю Шотландии. Сказания и легенды завораживали мальчика.

Но стоило Эйприл попытаться заговорить с ним, он замыкался, становился озабоченным и уходил. Возвращался, ступая на цыпочках, ложился спать, стараясь не разбудить Дэйви.

Выглянув на третьи сутки за дверь, Эйприл вскрикнула:

— Маккензи, вы только посмотрите! Какая красота…

Под голубым безоблачным небом блестел, искрился снег. Розовели в лучах восходящего солнца снеговые шапки на соснах. Мир казался сказочным, добрым и спокойным.

Маккензи подошел, встал рядом. Он всегда любил раннее утро в горах, когда дух захватывает от неописуемой красоты. Но сколько опасностей таит величественная природа! Под пушистым снегом притаились горные расщелины, лесные хищники рыщут в поисках добычи. Ледяной холод безжалостно, медленно расправляется с неосторожным, зазевавшимся, просто усталым человеком.

— Без меня никуда! — жестко приказал Маккензи.

Проснулся Дэйви. Лежал, потягиваясь, протирая глаза. Попросился по маленькому. Эйприл начала было собираться, но Маккензи схватил мальчика в охапку и понес к двери, велев ей готовить завтрак.

Потом они быстро поели, смели все до крошки.

— Теперь можно и на охоту, — сказал Маккензи. И стал одеваться. — Ждите меня здесь. От хижины — ни на шаг!

Он ушел и долго не возвращался. В нетерпении Эйприл выглянула наружу, но тут же захлопнула дверь. Подмораживало. Она оделась потеплее и вышла. Набрав снега в железный кувшин, растопила на огне. Умыла Дэйви, ополоснулась сама. Потом запасла воды для питья. Достав зеркальце Маккензи, взглянула на свое отражение и ахнула. Сущее пугало! Кожа облупилась, волосы в беспорядке. Руки в цыпках. Теперь понятно, почему Маккензи не обращает на нее никакого внимания.

Дэйви вытащил деревянную лошадку.

— Мамочка, как мне назвать ее?

— А как Маккензи зовет свою?

— Просто лошадь.

Ну еще бы! Никаких нюансов… Лошадь — это лошадь, женщина — это женщина… И как только ему удалось пересилить себя, назвать ее Эйприл? А то «миссис Мэннинг»! Будто на светском рауте!

— Нет, сынок, у лошади обязательно должно быть имя, — сказала она. Помолчав, обронила в сердцах: — Дьявол, наверное, вселился в этого Маккензи!

— Придумал! — взвизгнул Дэйви. — Дьявол! Я назову лошадку Дьявол. Как думаешь, Маккензи понравится?

— Думаю, понравится.

— А когда он придет?

— Наверное, скоро. Пойдем посмотрим. Может, он уже неподалеку.

Они оделись потеплее. Вышли, плотно притворив за собой дверь.

Дэйви впал в неописуемый восторг. Будто сказочные замки, высились к небу остроконечные утесы, сияло голубое небо.

— Мамочка, давай построим крепость! Эйприл остановилась в нерешительности. В Бостоне малышу запрещали возиться в снегу. Однажды они попробовали было… Бабушка и тетки набросились на него с упреками.

А что скажет Маккензи? — подумала Эйприл. А, да ладно! Сам-то наслаждается чудесной погодой, а они что, должны сидеть взаперти? Погуляют возле дома, ничего страшного.

И они принялись строить снежную крепость. Скоро получился настоящий форт. Позабыв обо всем на свете, пошли в лес за ветками. Какая же крепость без пушек?

— Мама? — испуганно вскрикнул Дэйви.

Эйприл замерла. Где сын? А когда увидела волка, застыла от ужаса. Нет! Господи, только не это… Она медленно двинулась к Дэйви. Сделай она резкое движение — и огромный зверь растерзает его.

— Сынок, стой на месте, не шевелись! Злобные зеленые глаза волка следили за каждым ее движением.

Сейчас он бросится на нее…

Ноги подламывались от страха, но Эйприл медленно, маленькими шажками шла вперед.

Наконец-то! Она взяла сына на руки. Один шаг назад, другой… Волк шел следом.

Скорее бы оказаться возле двери! Опять кольт забыла взять, разиня! — ругала себя Эйприл.

Волк присел, готовясь к прыжку.

— Сынок, — шепнула Эйприл, — как только отпущу тебя на землю, мчись со всех ног в дом. Запрись изнутри. Жди Маккензи. Откроешь только ему. Понял?

Волнение матери передалось мальчику. Он бросился бежать.

И вдруг из леса послышался тихий свист. Волк замер, остановился, повернулся и пошел на свист.

Эйприл глазам не поверила, когда увидела на опушке Маккензи — невозмутимого, с ружьем за спиной. Вот так-то! Свистом подзывает лютого зверя. Волк в три прыжка оказался возле Маккензи, сел рядом.

— Не бойтесь! — крикнул Маккензи. — Волк вас не тронет. Он охраняет хижину.

Маккензи подошел к Дэйви, потянул за руку.

— Пойдем, я познакомлю тебя с волком. Он должен обнюхать тебя.

Мальчик, одной рукой крепко вцепившись в Маккензи, другой с опаской дотронулся до волка.

— Теперь он и ваш верный защитник, — улыбнулся Маккензи. — Я нашел его волчонком, вырастил, выходил. Когда уезжаю надолго, он стережет дом. Ходит со мной и в долину. Иногда бродит с дикими волками. Никто не верит, что он ручной. Боюсь, он может стать легкой добычей. Не отвести ли мне его подальше в лес? Дикому зверю все-таки не место среди людей.

— Маккензи, а как его зовут? — спросил Дэйви, не отводя от зверя восхищенного взгляда.

— Просто Волк.

Эйприл лукаво улыбнулась. Так она и знала!

Маккензи нахмурился.

— Но ведь я велел никуда не выходить! Почему вы не послушались?

— Сидим безвылазно дома, прямо как пленники. Вот и захотелось погулять.

— А почему кольт не взяли?

— Да будь я с кольтом, вашему любимцу не поздоровилось бы… Скажите-ка лучше, как прошла охота.

— Подстрелил лося. Притащил, сколько смог. Остальное подвесил на сук. — Он кивнул в сторону леса.

Нарезав мясо кусками, Маккензи отнес его подальше от того места, где стоял конь. Не дай Бог, запах привлечет волчью стаю.

Эйприл окликнула Дэйви:

— Сынок, пошли домой, не то обморозишься!

— Я скоро вернусь! — крикнул Маккензи. — Накормлю лошадь и приду.

Эйприл зажарила на вертеле большой кусок мяса, сварила суп. Обед напоминал праздничное пиршество, но ее не покидали грустные мысли. Единственный друг Маккензи — волк. Как печально! И как они похожи — человек и зверь… Суровые, гордые, но надежные защитники.

Долго ли приручал Маккензи волка? И сколько времени понадобится ей, чтобы приручить Маккензи?

Глава шестнадцатая

Незаметно летели день за днем. Эйприл и Дэйви освоились, полюбили хижину. Сообща обдумывали, как украсить свое жилище, сделать его уютным. Жизнь шла заведенным порядком. Утром они уходили в лес на прогулку. Днем Маккензи отправлялся на охоту, оставляя волка караулить их. Строго наказывал: от хижины — ни на шаг! У них оставался еще запас лосятины, но кто знает, как долго придется жить здесь? А вдруг опять буран? Как-то Маккензи подстрелил зайца и оленя. Из зайчатины и оленины они заготовили копченое мясо.

Вечерами Маккензи замыкался в себе. Ложился спать последним и сразу засыпал.

Однажды он притащил огромную окровавленную шкуру.

— Господи, это еще зачем? Что с ней делать? — Эйприл с интересом рассматривала трофей.

— Придется потрудиться, — ответил Маккензи, не вдаваясь, как всегда, в подробности.

Эйприл быстро оделась, и спустя минуту они вдвоем уже шагали к ручью, который еще месяц назад весело журчал, а теперь неторопливо бежал под ледяным панцирем.

Октябрь сменился ноябрем, наступил декабрь, но такого снегопада, как в те два дня, когда они добирались до хижины Роба Маккензи, больше не было. Сразу ударили морозы, и горные тропы покрылись ледяной коркой. Маккензи радовался. Теперь уж до них никто не доберется, а Мэннинги пробудут с ним до самой весны.

Он проделал прорубь в толще льда, сковавшего ручей, и каждое утро спешил сюда, чтобы освободить отверстие от наледи. Зачерпнув ведерком воду, шел домой, а потом возвращался и ловил рыбу.

Погрузив шкуру в бадью со студеной водой, они долго отмывали ее от крови. У Эйприл окоченели руки, но она помалкивала.

Лед отношений с Маккензи ей так и не удалось растопить, и она радовалась хотя бы тому, что они дружно заняты делом, и даже Дэйви помогает.

Вернувшись в хижину, растянули шкуру на полу, присыпали волосяной покров золой, а потом смочили золу водой.

Прошло три дня. Мех слез, и можно было выщипывать из шкуры волоски. Они принялись за дело.

Для ребенка любое занятие важно превратить в игру, и Маккензи объявил соревнование: кто больше всех надергает волосков, тот и выиграл.

Работа закипела. Взрослые не особенно усердствовали — пускай Дэйви окажется победителем.

Но уловка не осталась без последствий. Руки Эйприл и Маккензи то и дело соприкасались, и настал момент, когда он намеренно продлил касание. Всего на какую-то секунду, но при этом в его глазах появилось такое выражение, которого ей раньше видеть не доводилось. Эйприл задержала дыхание и проглотила ком в горле. Такие мгновения случались все чаще и доставляли Эйприл наслаждение, потому что черты его лица тотчас становились мягче и появлялось подобие улыбки.

Дэйви распирало от гордости, когда Маккензи торжественно объявил его победителем.

— А приз? Маккензи, какой я получу приз?

— Так и быть, спою для тебя твою любимую песенку про Лягушонка и Мышку, — улыбнулся Маккензи.

В песне говорилось о нежной дружбе двух зверьков. Маккензи пел с чувством, на разные голоса, а когда закончил, Дэйви спросил:

— Маккензи, скажи, если Лягушонок квакает, а Мышка пищит, разве они могут договориться остаться на всю жизнь друзьями?

Маккензи поразился смышлености ребенка и ответил со всей серьезностью:

— Когда двое постоянно вместе, они начинают понимать друг друга, даже если молчат. Думаю, с Лягушонком и Мышкой именно это и случилось.

— Но все-таки, все-таки… можно догадаться, но ведь можно и неправильно понять. Разве я ошибаюсь?

Маккензи бросил на Эйприл умоляющий взгляд. Она тут же пришла на помощь:

— Когда двое любят друг дружку — а то, что Лягушонок и Мышка любят друг друга, в этом нет сомнения, — они все понимают без слов, — сказала Эйприл и покосилась на Маккензи.

— Но, мамочка, так не бывает…

— Бывает, сынок. Есть язык жестов… Лягушонок нежно дотронулся лапкой до шкурки Мышки, и та сразу все поняла. Вот ты, например, погладил волка, и он, конечно же, почувствовал, что ты ему друг, а не враг. Обрати внимание, какими глазами он на тебя смотрит, мол, в обиду тебя не даст и будет служить тебе верой и правдой. Глаза, сынок, тоже о многом говорят. Согласен?

— Да, мамочка! Мы с волком понимаем друг друга. — Дэйви тряхнул головой и улыбнулся.

Эйприл взглянула на Маккензи. В его глазах без труда читалось восхищение ее сметливостью.

После короткой паузы он сказал:

— Давай-ка я тебя буду учить шотландскому языку. Для начала прочту тебе стишок.

Маккензи объяснил значение некоторых слов и начал нараспев:

— Зачем же, Дэви, милый друг,

Нам скорбью омрачать досуг,

Покоя краткий час?

А коль в беду мы попадем,

И в ней мы доброе найдем,

Как видел я не раз.

Пускай беда нам тяжела,

Но в ней ты узнаёшь,

Как отличать добро от зла,

Где правда и где ложь.

[2]

Умолкнув, Маккензи окинул Эйприл выразительным взглядом и после короткой паузы добавил:

— Это Роберт Бернс написал, великий шотландский поэт.

Эйприл была потрясена. Маккензи проявил себя с совершенно неожиданной стороны. Его ум, такт и деликатность сразили ее наповал. Он это почувствовал и, как говорится, сменил гнев на милость: в продолжение этого необыкновенного вечера шутил, улыбался, словом, вел себя раскованно.

Эйприл ждала ночи. Она надеялась, что сегодня они заснут в объятиях друг друга. Выражение лица Маккензи ее в этом убеждало. Однако он положил счастливого, полусонного Дэйви, как всегда, на кровать, а потом, не говоря ни слова, устроил себе лежбище из одеял возле очага.

Эйприл опечалилась, но в глубине души все же теплилась надежда, что в скором времени все изменится. Наверняка песенка про Лягушку и Мышь была спета им неспроста.

Очищенную шкуру Маккензи погрузил в чан с водой, добавил золы. Сказал, что, когда шкура обезжирится, придется еще поработать над ней.

В шесть рук они ее мяли, колотили, когда она высохла. Наконец, к изумлению Эйприл, он разложил на столе кусок великолепно выделанной кожи. Спустя четверть часа перед ней лежали заготовки для новой пары мокасин.

Эйприл приступила к священнодействию — опустившись на тюфячок возле очага, с величайшей осторожностью начала прокалывать шилом едва заметные насечки по краям заготовок. И только потом стала соединять голенища, верх и подошвы упругими и прочными высушенными жилами.

Время от времени Эйприл поглядывала на Маккензи. Он сидел с Дэйви на полу и обучал его шотландскому говору. Она прислушивалась. Длинное стихотворение о каких-то двух собачках поставило ее в тупик. Как ни старалась, она не смогла уловить смысл, а Дэйви кивал темноволосой головенкой и улыбался. Оказывается, ее сынишке было все понятно.

— Бобби Бернс, — сказал Маккензи, оглянувшись на нее. — Я учился читать по книге его стихов и по Библии. Можно сказать, с ними вырос. — Лицо Маккензи озарилось горделивой улыбкой. — А Бернса помню наизусть. Он как бы мой близкий друг.

Сердце Эйприл возликовало, поскольку такого пространного комментария она давно уже не слышала. Правда, сведений о его жизни в прошлом она так и не получила, поэтому спросила:

— Вас читать учил отец?

И тут же пожалела об этом. Маккензи погасил улыбку и повернулся к Дэйви, бросив коротко:

— Да, отец.

— А он здесь долго жил? — спросила она ласковым голосом.

— Я здесь родился. — Маккензи ушел от ответа.

— А ваша мать? — Эйприл решила не отступать, хотя и видела, что он недоволен.

В конце концов, разве можно понять человека, если ничего не известно о его прошлом? Возможно, в детстве и юности случилось нечто такое, что сказалось только теперь. А иначе как понять его упорное нежелание принять ее любовь?

— Она умерла, когда мне было столько же, сколько теперь Дэйви. — Обдав Эйприл ледяным взглядом, Маккензи поднялся с пола и направился к двери. — Пойду за дровами.

Это была очередная увертка, поскольку сухие поленья лежали горкой по обе стороны очага.

— Маккензи… — произнесла Эйприл жалобно. — Маккензи… — повторила она, не зная, что сказать.

Он задержался у порога.

— Наденьте полушубок, — распорядился он приказным тоном.

Эйприл бросилась одеваться. Дэйви тоже вскочил, но Маккензи покачал головой, дав мальчику понять, что следует остаться дома. Дэйви молча кивнул.

На улице подмораживало. Светила полная луна, на темно-синем небе перемигивались звездочки. Воздух был прозрачен и свеж. Эйприл взяла Маккензи за руку — к ее удивлению, он отнесся к этому жесту спокойно. Однако она понимала, что это ровным счетом ничего не значит.

Они зашагали к опушке леса, там Маккензи остановился. Эйприл подняла на него глаза и поняла, что мыслями он не с ней. На его лице отразилось раздумье — на переносице пролегла глубокая складка, вокруг рта обозначились жесткие морщины.

— Маккензи, простите меня. Не стоило мне приставать к вам с расспросами, — сказала она вполголоса.

Он тут же отстранил ее руку, а свои сцепил за спиной.

— Мой отец, — начал он свой рассказ, — был человеком трудной судьбы. Он происходил из старинного дворянского рода, потерявшего все в безуспешной борьбе за восстановление шотландской династии Стюартов на английском престоле. Спасая жизнь, мои предки бежали в Америку. Нелегко пришлось моему отцу. Набедствовался, наголодался. В конце концов решил поселиться в горах. Горы… напоминали ему о далекой родине. Жил уединенно. Горечь, обида терзали его. Мне кажется, он никого не любил. Не смог полюбить…

— А ваша мать?

— Она родом из племени шошонов. Команчи выкрали ее, сделали рабыней. А потом продали моему отцу. Вернее, обменяли на лошадь. Для отца она всю жизнь оставалась наложницей, служанкой. И не более того. Моя мать все время молчала. Прожила жизнь молча. А потом умерла. Думаю, она видела в смерти избавление от тягот. Так что я испытываю… горькое одиночество… с детства. — Маккензи поморщился. — Отец приучал меня к нелегкой жизни в горах. Выучил читать и писать. Ему нужен был помощник. Он отправлял меня торговать шкурами. Был уверен, что сын не обманет. Научил играть на волынке. Мог часами слушать шотландские мелодии. В те минуты, судя по всему, воображал себя шотландским лордом… — Вспыхнув до корней волос, он с жаром воскликнул: — Эйприл, теперь вы понимаете меня? Я-то надеялся: есть у меня долина, заживу нормальной, человеческой жизнью. Разорву наконец этот замкнутый круг. А что получилось? Буду доживать свой век, как отец, скрываясь от закона. Такая жизнь не для Дэйви. И не для вас.

Голос его дрогнул, а Эйприл почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Одна, вторая… Господи, она понятия не имела, что довелось ему испытать! Одиночество при живых родителях, полное отсутствие материнской и отцовской любви…

— Но вы совсем не такой, как ваш отец. Дэйви просто купается в вашей любви и внимании к нему… Не лишайте его того, чего были лишены сами.

— Вы что же, полагаете, я этого хочу? — Из груди Маккензи вырвался всхлип, похожий на стон. — Я не способен причинить кому-либо зло… но…

Эйприл не дала ему договорить:

— Маккензи, я люблю вас. Никогда не думала, что можно так сильно любить. — Она провела ладонью по его щеке. — Я не переживу разлуки.

Маккензи глянул на нее, и у него защемило сердце. По ее лицу катились слезы, глаза светились такой любовью, что сердце немедленно отозвалось сильными толчками. Он невольно наклонился и слизнул языком слезинки с ее лица. Сразу осмелели руки. Заключив Эйприл в объятия, он крепко прижал ее к себе. Время остановилось. Маккензи замер, стараясь запомнить это мгновение, прежде чем распроститься с грезами любви навсегда. Навеки.

Эйприл прильнула к нему. Теперь, когда она поняла все, о чем раньше не догадывалась, ее любовь к нему обрела новые грани. Едва только она почувствовала, что он возбудился, как тут же пришло желание слиться с ним воедино. Прогибаясь, она потянула его на себя.

— Эйприл, — прошептал он, — мы не можем здесь… а Дэйви…

— Дэйви, скорее всего, спит… и это не займет много времени…

Маккензи задержал дыхание. Он уже не справлялся с собой — сердце бухало в ребра, возбуждение достигло предела.

— Нельзя, Эйприл, — прохрипел он. — Что будет, если вы забеременеете?

— А я хочу как раз родить вам ребенка, — сказала она срывающимся голосом.

В этот момент случилось неожиданное.

Маккензи с лицом, перекошенным от ярости, оттолкнул ее и, злобно прищурившись, выпалил:

— Ну уж нет! Никакого ребенка, пропадите вы все пропадом!

Он резко повернулся, быстро зашагал и скрылся в лесу.

Она долго смотрела ему вслед, а потом медленно побрела к хижине, ругая на чем свет стоит его отца.

Ранним утром на заднем дворе форта Дефайенс сидели двое: Эллен Питерс и лейтенант Филипп Даунc. Филипп недавно появился здесь. У этого молодого человека были хорошие манеры, но он производил впечатление человека замкнутого — с офицерами компанию не водил.

Как-то раз Филипп зашел в прачечную сдать белье в стирку и разговорился с Эллен.

Весьма сочувственно он выслушал ее сбивчивый рассказ. Бедная девушка! Несчастная жертва негодяя-полукровки. Отец зверски убит, а она — одна-одинешенька на белом свете.

Они стали встречаться. Филипп был мягок и предупредителен, старался ничем не обидеть Эллен. Не позволял себе ничего лишнего. Поцелуй на прощание — и все. Ничего более. Эллен была на седьмом небе от счастья. Сбывается ее заветная мечта! Наконец-то она станет женой офицера.

Эллен удвоила свои старания. Роль невинной жертвы ей удавалась. Она то роняла слезу, то напускала на себя гордый, неприступный вид. Филипп увлекся. Он искал встреч, старался понравиться. Правда, временами взгляды, которые бросала на него Эллен, вгоняли его в краску. Молодой, неопытный, он тушевался.

Эллен, как истинная дочь военного, прибегала к разнообразным маневрам. То и дело, будто случайно, сталкивалась с молодым человеком в укромных уголках. Потупив взор, в душе торжествовала. Рохля… Никуда он от нее не денется! Она добьется своего. Заставит этого девственника на себе жениться…

Однажды, возвращаясь домой, Филипп случайно услышал разговор трех офицеров.

— Этот Даунс, он что, всерьез втюрился в Эллен Питерс? — спросил один.

— Поделом ему! — заметил другой. — Нечего задирать нос! Мы ему, видите ли, не компания. А отпетая шлюха — в самый раз.

— Поверил, будто она невинная жертва. Ее и насиловать незачем. Только мигни — сама прыгнет в постель, — хмыкнул третий.

— Как? И ты?..

— А чему ты удивляешься? Здесь многие переспали с ней. Можно опросить всех и выяснить, кто воздержался. Бьюсь об заклад, что таких не найдется.

Раздался громкий смех.

— С ней легко сговориться, — хохотнул первый. — Страстная девушка.

— Вот только навязчивая очень, — заметил второй. — Не по мне. Вспомни хотя бы Маккензи. Наверняка он ни в чем не виноват. Как пить дать, сама липла к нему. А когда застукал папаша, подняла крик.

— Боб Моррис говорит, что и генерал так считает.

— Как он сам-то?

— Молчит. Будто воды в рот набрал. Злой как черт — дочку Вейкфилда найти не удалось.

Третий голос задумчиво произнес:

— Ты прав, Сэм. Я, к примеру, недолюбливаю Маккензи, но, уж коли он провел рекогносцировку, точно знаешь, чего опасаться. А сейчас? Сплошные неудачи. На прошлой неделе угодил в засаду отряд Картера. Будь Маккензи здесь — этого бы не произошло.

— А что думает предпринять генерал?

— Поди знай! Горные перевалы под снегом. В горы не сунешься.

— Жаль генерала. Весь извелся. Так ждал дочь!

— Я тоже. Думал, наконец-то появится в форте настоящая леди. Она, заметь, вдова. Да любой холостой офицер должен был бы отправиться на поиски этого малахольного Маккензи, лишь бы освободить генеральскую дочку.

— Смотри, не дошло бы до генерала, как ты аттестуешь его разведчика. Намылит тебе шею, ручаюсь!

— Не думаю. Вейкфилд наверняка обозлился. Так что былой дружбе конец.

— Вряд ли. Сержант Террелл принялся было копать под Маккензи, да, похоже, получил от ворот поворот.

— Интересно, куда он теперь намылится? Небось чуть не лопнул от злости. Впрочем, отставка почетнее, чем трибунал. А генералу под горячую руку лучше вообще не попадаться. Хорошо, что меня не включили в группу Морриса. Не найти генеральских родственников! Это прямо как сражение проиграть.

— Пикерингу, надо думать, светит отставка.

— Точно. А ведь тоже пострадал из-за этой Эллен. Как по-твоему, женится Даунс на ней или нет?

— Женится! Трахнет и побежит под венец. Спорим?

Раздался взрыв смеха.

Филипп готов был сквозь землю провалиться. Он что, скаковая лошадь? А кто же еще, если на него делают ставки… Лейтенант закрыл лицо руками и застонал. Оказывается, все знают Эллен как облупленную! Все, кроме него. Какой стыд… Связался с такой непорядочной девицей. Может, все-таки удастся вернуть уважение товарищей?

Вечером Эллен, как всегда, подкараулила его и увела на задний двор. Бросив на Филиппа зазывный взгляд, тут же скромно опустила глазки. Молодой офицер в душе бушевал. Оскорбленная добродетель… Хватит! Эллен хотела взять его за руку, но Филипп отпрянул.

— Что случилось, милый? Сегодня ты будто чужой.

— Не будто, а так оно и есть. Она придвинулась ближе.

— Когда же наша свадьба? Даунс отшатнулся.

— Вот так, с бухты-барахты?

— Ты же обещал любить меня вечно…

— Как и другие? — Он едва сдерживался.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду. — Эллен все прекрасно поняла, но цеплялась за соломинку. — Наслушался пустой болтовни, милый! Вообразил невесть что, а все потому, что меня изнасиловали.

Филипп молчал.

Эллен настолько вошла в эту роль, что стала думать, будто все именно так и произошло. Она всхлипнула.

— Филипп, надо мной жестоко надругались, — прошептала она, глотая слезы.

— В самом деле? А я слышал, все было иначе.

— Ложь, бессовестная ложь! До того, как это случилось, я была невинной девушкой. Клянусь! Ты что, не веришь? — Эллен теряла власть над собой. — Ты обещал жениться на мне! — Глаза ее гневно сверкнули.

— Ничего я не обещал. Так, пустословил, но теперь вижу, это невозможно.

— А я вижу, что очень даже возможно! Эллен прибегла к испытанному средству.

Она расстегнула его рубашку, затормошила ширинку брюк. Не в силах пальцем пошевелить, Филипп смотрел на нее во все глаза.

— Если не женишься на мне, расскажу всем, что ты изнасиловал меня. Вот увидишь! Сломаю тебе карьеру, насидишься в тюрьме. Ну что, не подхожу тебе, да? — Эллен злобно фыркнула.

Филипп молчал. И тогда она уже спокойнее сказала:

— Но если сдержишь обещание…

— Когда рак свистнет, — отрубил лейтенант.

Эллен закричала так, что у него уши заложило. А когда появился патруль, заявила, что лейтенант Даунс пытался ее изнасиловать. Солдаты пялились на нее, а капитан отправил Филиппа под домашний арест. По дороге лейтенант попросил немедленно сообщить генералу Вейкфилду, что обладает важной информацией.

На следующее утро Эллен привели к генералу. Боб Моррис и армейский писарь уже были там. Генерал предложил ей сесть, сам опустился в широкое старинное кресло напротив.

— Весьма сожалею, мисс Питерс, что у вас столько неприятностей из-за моих подчиненных, — вкрадчиво начал Аира Вейкфилд.

Эллен, мрачно насупившись, глянула на него. Верит он ей или нет?

— Две попытки изнасилования! — вздохнул генерал. — Держитесь подальше от моих ребят, мой вам совет. Так две или одна?

— Я полагала, лейтенант Даунс — джентльмен. Я жестоко ошиблась в нем!

— Да я и сам порядком удивлен. У Даунса блестящий послужной список. Это происшествие испортит ему карьеру. Судя по всему, дело кончится тюрьмой. — Генерал помолчал. — Вы именно этого хотите? — Он кинул на нее внимательный взгляд.

— Да, — заявила Эллен. — Даунс набросился на меня. Пусть ответит по закону.

— В самом деле? А он, конечно, отрицает это.

Эллен покраснела.

— Понятное дело. Как же иначе?

— Маккензи тоже отрицал свою вину? — Генералу хотелось получше понять эту девицу.

Щеки Эллен запылали.

— Нет! — торжествующе воскликнула она. — Никогда не отрицал!

Вейкфилд взглянул ей в глаза.

— Где уж ему оправдываться, верно? Ведь вы с Терреллом решили заставить его умолкнуть навеки.

— Он убил моего отца.

— Может, оборонялся от него?

— Да… нет… отец пытался защитить меня.

— Защитить от чего?

— Этот недоносок изнасиловал меня…

— Изнасиловал или пытался сделать это?

— Изнасиловал.

— И Филипп Даунс тоже? — Голос генерала стал еще вкрадчивее.

Боб Моррис понял: шеф переходит в наступление.

Вейкфилд встал, взял бумаги со стола.

— Здесь несколько заявлений. Вот, пожалуйста! От лейтенантов Кэнфилда, Хардинга, Дайви, сержанта Эдвардса, капрала Брауна. Вы знаете этих людей?

Эллен смертельно побледнела. Она пыталась что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Каждый из них, — продолжал Вейкфилд, — заявляет под присягой, что состоял с вами в связи. Вам известно, что за лжесвидетельство полагается срок? Вот так, мисс Питерс. Ни больше ни меньше.

— Я не сделала ничего плохого.

— Ой ли? Вы солгали, и это стоило жизни вашему отцу. Собственно, по вашей вине пропали мои родные. Сейчас вы пытаетесь погубить карьеру еще одного офицера. Опасная вы штучка, мисс Питерс! По вас плачет тюрьма, вот что я вам скажу.

Эллен Питерс сразу сникла.

— Умоляю, только не в тюрьму, — прошептала она.

— Тогда расскажите мне все. Предупреждаю, мисс Питерс, не лгите. Возможно, я смогу что-нибудь для вас сделать. Итак, что произошло в гарнизоне Чако?

— Маккензи собирался изнасиловать меня. Я не вру! — Эллен разрыдалась.

— Как вы оказались в бане? — спросил генерал.

— Принесла чистые полотенца.

— Увидели, что там кто-то есть, и все равно остались?

— Я не думала, что там кто-то окажется перед самым ужином!

— А где был Маккензи?

Эллен наклонила голову. Все! Вейкфилд загнал ее в тупик. Она попалась. На черта приплела Даунса?

— Значит, Маккензи и пальцем не тронул вас. Хотя вам показалось, что тронул. И тут входит ваш отец. Он первым кинулся на Маккензи? Правду, говорите только правду. Иначе — тюрьма.

— Будьте вы все прокляты!

— Прекрасно. Стало быть, Маккензи защищался. — Вейкфилд откинулся на спинку кресла.

— Интересно! — взвизгнула Эллен. — Тогда скажите, имеет ли грязный индеец право убивать белого человека?

— А в чем он перед вами провинился, мисс Питерс? Отверг вас, как и Даунс? — Вейкфилд вздохнул. — Подпишите протокол. Сержант Ивенс, капитан Моррис и я заверим его. Вы немедленно покинете форт Дефайенс! И упаси вас Бог когда-нибудь приблизиться к армейскому гарнизону. Обещаю, вы ответите за все зло, причиненное вами!

Он встал и вышел. Моррис последовал за ним.

— Вы были правы, генерал.

— Единственное, что меня радует сейчас. Значит, Маккензи виновен в краже лошади и похищении людей.

— А записка вашей дочери? Маккензи не похищал их. А вы, генерал, здорово прижали хвост этой вертихвостке.

— Не хочу, чтобы на Маккензи навешивали лишнее. Но за то, что совершил, будет держать ответ!

— Я думал, вы хотите, чтобы он снова работал у вас.

— Три месяца, Боб, три долгих месяца… И ни одной весточки! Не ожидал такого от Маккензи. Все надеялся: отыщет способ доставить их в форт! — Генерал сжал кулаки. — Ведь там, в горах, — дочь, внук! Если бы вы знали, Боб, как он мне нужен! Позарез…

Глава семнадцатая

Эйприл стояла на пороге хижины и с тревогой посматривала на небо. Свинцово-желтые тучи обещали буран. Так уже было однажды.

Маккензи надел полушубок, взял кольт и ружье.

— Пойду за мясом. Никуда не выходите, слышите, никуда! Волка я беру с собой. Похоже, надвигается ураган. Сидите дома, носа не высовывайте.

— Ладно, — буркнула Эйприл. — Обещаю.

Маккензи скрылся за деревьями, следом бежал волк.

Эйприл вернулась в хижину, подсела к Дэйви. Сынишка заучивал наизусть стихи Бернса. Ну как же! Делает все, как Маккензи.

Время от времени она выглядывала наружу. Не идет ли Маккензи? Надо бы очаг затопить. Не сходить ли к поленнице, а то куча дров уменьшилась? Всего-то каких-нибудь сто метров.

Накинув охотничью куртку Маккензи, Эйприл велела сыну никуда не выходить. Для пущей надежности заложила дверь снаружи на щеколду. Сунув руки в карманы, побрела по глубокому снегу за дровами в сторону леса. От мороза слезились глаза. Набрав охапку, повернулась, чтобы идти назад, и остановилась в раздумье. В какую сторону идти? Не успела оглянуться, а следы уже замело. Кажется, она шла все время прямо, никуда не сворачивая. Потом обошла поленницу кругом, выбирая поленья посуше. Куда же теперь? Левее? Эйприл, соберись с мыслями, не стой на месте! — приказала она себе.

Снег валил хлопьями, покрывал голову и плечи. Она медленно двинулась вперед и тут же провалилась в сугроб. Попыталась выбраться и очутилась по пояс в снегу. С трудом вылезла, а потом вдруг споткнулась, выронила дрова и упала на них плашмя. От удара головой о полено она потеряла сознание.

Буран начался гораздо быстрее, чем предполагал Маккензи. Зверье загодя попряталось, поэтому ему удалось подстрелить всего пару зайцев. Он уже возвращался домой, когда разразилась снежная буря. Ветер валил с ног, снег слепил глаза, а если бы не волк, можно было с легкостью сбиться с пути. Зверь размашисто трусил по насту, Маккензи шел за ним следом и думал об Эйприл и Дэйви. Сейчас придет домой, согреется. В хижине тепло. Наверняка очаг пылает. Его ждут. Дэйви кинется к нему со всех ног, а Эйприл глянет синими глазами… Господи, ничего ему больше не надо.

— Ну, волк, давай поспешим! — крикнул Маккензи.

Удивительно, но зверь его понял и припустил с удвоенной прытью. Маккензи едва за ним поспевал, хотя мысли об Эйприл тоже подгоняли. Она, похоже, не сердится, а ведь сильно гневалась на него на следующее утро после того памятного разговора.

Погруженный в раздумья, Маккензи чуть было не налетел на волка, когда тот неожиданно встал как вкопанный. Вот ведь какая пурга! Хижину по самые окна занесло снегом. Собственное жилище не разглядишь.

Маккензи подошел к дому. Потянул дверь на себя — не открылась. Он нащупал щеколду. В чем дело? Что случилось? Кто их запер?

Распахнув дверь, Маккензи переступил порог.

Бледный, испуганный Дэйви смотрел на него не мигая.

— Мама… — прошептал мальчик.

— Где она?

— Пошла за дровами.

— Проклятие! Так и знал… Давно, Дэйви? Ребенок пожал плечами. Подойдя ближе, Маккензи заметил следы слез. Давно, если Дэйви, не выдержав, начал плакать.

Это его, Маккензи, вина! Эйприл не осознает до конца, насколько коварны горы.

Маккензи наклонился, положил руки на плечи Дэйви.

— Не волнуйся и не плачь. Мы с волком найдем ее. За порог — ни-ни! Договорились?

Дэйви энергично кивнул, хотя глаза уже снова наполнились слезами. Маккензи взял кофту Эйприл и вышел.

— Ищи, ищи! — наклонился он к волку. Тот обнюхал кофту и медленно двинулся в сторону поленницы. Увязая в снегу, за ним шел Маккензи. Минут через десять они миновали поленницу. Волк шел, поводя носом. Наконец остановился и тихонько заскулил.

Маккензи быстро разгреб сугроб. Эйприл была без сознания. Укутав ее в свой полушубок, он поднял ее на руки.

— Назад! — приказал он волку.

В хижине он положил Эйприл на кровать, прислушался. Дышит ли? Дышит, но, похоже, переохладилась.

— Мама… поправится? — спросил Дэйви.

— Да, но мы должны согреть ее как можно скорее.

Маккензи снял с нее обледеневшую одежду, закутал в одеяло, взял на руки, сел с ней возле огня. Дэйви растирал руки матери, дышал на них, грел в своих ручонках.

Маккензи провел ладонью по ее волосам и мгновенно нащупал огромную шишку. Господи, час от часу не легче! Следы засохшей крови. Женщину била дрожь, тело сводила судорога.

— Борись, Эйприл, борись! — Он прижался щекой к ее мокрой голове.

Судорожное сокращение мышц не прекращалось. Тогда Маккензи перенес ее на кровать. Велел Дэйви лечь рядом. Мальчик прильнул к матери, а Маккензи лег с другой стороны. Обняв Эйприл, он согревал ее своим телом. Скоро Дэйви уснул и засопел, а Маккензи, почти не дыша, прислушивался к ее дыханию. Эйприл по-прежнему была без сознания.

Опоздай он — и погибла бы! Макензи погладил ее по волосам, дотронулся до щеки. Дыхание ее постепенно становилось глубоким и ровным. Наконец веки дрогнули.

— Я люблю тебя, — прошептала Эйприл.

Маккензи крепко обнял ее. Только теперь, когда едва не потерял ее, он осознал, насколько она ему дорога.

Спустя три дня Эйприл окончательно пришла в себя. Но все еще была слаба — кружилась голова, слегка подташнивало.

Снегопад не прекращался. Хижину завалило по самую крышу. На четвертые сутки Эйприл смогла оторвать голову от подушки.

— Ну вот, наконец-то! Ну-ка отведайте моей стряпни, — сказал Маккензи, подавая миску с супом.

В жизни она не ела ничего вкуснее этой похлебки из зайчатины. А Маккензи словно подменили. Он не старался больше скрывать свои чувства. Нежно заботился о ней. Улыбаясь, смотрел, как она ест.

— Интересно, вы будете когда-нибудь меня слушаться?

— Никак не ожидала, что это настолько опасно. Так хотелось помочь вам!

— Будь я вашим отцом, уж точно устроил бы вам выволочку!

— Не знаю, как вас и благодарить.

— Я тут ни при чем! — улыбнулся Маккензи. — Это волк вас отыскал.

— Спасибо волку, но и вам тоже. Вы так заботились обо мне, пока я приходила в себя.

— А вы обо мне… — сказал он тихо. Помолчав, добавил: — Простите меня, Эйприл. За все. Я вам принес немало огорчений.

Она взяла его за руку.

— Маккензи, мы оказались здесь по доброй воле. Дэйви стал нормальным, живым мальчиком. Я так рада! И это благодаря вам. Кто мог знать, что все так обернется?

— А что, если нам уехать в Мексику? — спросил он дрогнувшим голосом. — Там никто не отыщет нас. — Он помолчал, вздохнул. — Нет, это невозможно.

— Но вы, на мой взгляд, способны творить чудеса, совершать невозможное. А вдруг получится?

— А ваш отец?

— Я напишу ему обо всем. Он поймет меня. Отец беззаветно любил мою мать. Он пережил в своей жизни чистое, глубокое чувство. Я всю жизнь мечтала, что у меня будет все так, как у моих родителей. И потом — отец без вас мне не в радость.

Надежда боролась в Маккензи со страхом, любовь — с чувством долга.

— А если у нас родится ребенок? Он будет… — Маккензи запнулся, — изгоем. Другого слова не подберу.

— Люди достойные примут его. Мой отец ценит, уважает вас. Хороших людей гораздо больше, чем вы думаете. Вспомните вашего друга, майора. А такие, как Пикеринг и Террелл… Да неужели их мнение что-то значит для вас?

— Нет, конечно!

— Так в чем же дело? — торжествующе воскликнула Эйприл.

— Не забывайте: меня ищут. За приличное вознаграждение тысячи людей ринутся в погоню. Постоянная опасность… а вы так беззащитны. Если бы не снегопад… то…

— Знаете что? — прервала она его. — Спойте песенку о принце. Ну, вы пели ее когда-то Дэйви.

— А-а-а, принц Стюарт Карл-Эдвард, — протянул он. — Боролся за английский престол, но терпел неудачу за неудачей.

Помолчав, он начал петь. Сначала тихо, потом все громче и громче. Эйприл и Дэйви замерли, вслушиваясь в мелодию старинной шотландской песни о молодом красивом принце, гонимом и преследуемом. Корабль увозит его под покровом ночи во Францию, а он смотрит в туманную даль и думает, суждено ли ему вернуться… Ассоциация оказалась слишком прозрачной. Маккензи неожиданно улыбнулся и запел веселую песенку о Белочке, Куропатке и Опоссуме.

Эйприл с Дэйви расхохотались — потешный трусишка Опоссум! Такой храбрец, а когда слышит лай охотничьих собак, забивается в нору и сутками сидит там голодный. Друзья помогают: Куропатка таскает из-под носа фермера кукурузу, а Белочка-свиристелка в это время отвлекает на себя его внимание.

— Еще, еще! — просил Дэйви.

— Про Лягушонка и Мышку?

— Да, да…

Маккензи так смешно изображал зверушек, что Дэйви визжал от восторга, а под конец захлопал в ладоши.

— Маккензи, скажите, где вы всему этому научились? — спросила Эйприл.

— В армии. Там полно хороших музыкантов.

— Подумать только! У вас просто талант.

— Маккензи, спой еще что-нибудь! — Дэйви был на седьмом небе от счастья.

В доме — мир, покой и согласие. Что может быть лучше?

Время шло. Приближалось Рождество. Маккензи ни разу не отмечал этот праздник. Для него день Рождества ничем не отличался от других дней в году. Иногда он наблюдал со стороны за веселой предпраздничной суетой в гарнизонах, к которым был приписан. Для разведчика наступала относительно спокойная неделя. Он уезжал в горы, где отдыхал душой. Его никогда не приглашали принять участие в праздничных хлопотах, но даже если бы и пригласили — отказался бы, потому что более всего ценил одиночество. Кроме того, считал, что религия — сплошное ханжество. Разве можно убивать, унижать людей, если Сын человеческий призывал к человеколюбию?

Но если Маккензи всегда относился к Рождеству со спокойным равнодушием, то Эйприл, напротив, с детства любила это время, наполненное любовью и волшебством. И теперь ей хотелось доставить радость своим мужчинам.

Какое же сегодня число? Не определишь, к сожалению. Но какая, собственно, разница! Праздники можно устраивать каждый день. Дарить друг другу радость и любовь — долг каждого христианина. Хорошо, она сама выберет день праздника! Эйприл громко объявила, что до Рождества осталось десять дней.

Что бы такое придумать? — гадал Маккензи. Он принес из леса пушистую елочку и схваченные морозом ягоды. Эйприл нанизала их на нитку, сделала бусы.

Подготовка к празднику закипела. Эйприл и Дэйви мастерили игрушки, готовили сюрпризы. Смеясь, прятали, стоило ему подойти. Маккензи тоже охватил азарт. Украдкой он вырезал из можжевелового корня фигурку мальчика для Эйприл, а для Дэйви — волка.

— Мамочка, что мне подарить Маккензи? — загорелся Дэйви.

Эйприл задумалась.

— Знаешь что, смастери шарф. Вот возьми кусочки моей шерстяной юбки, шить я тебя научу.

Она показала сыну, как подрубают ткань, терпеливо учила, как делать стежки. Стежки получались неровные, зато ребенок все делал сам. Тайком трудился над подарком для своей любимой мамочки — разукрашивал широкую ленту для волос.

В Рождество утро выдалось солнечное и ясное. Маккензи встал пораньше, достал из тайника свои подарки и спрятал под елкой. Подбросив поленьев в огонь, сел у очага, поглядывая на спящих мать с сыном. На душе было спокойно и радостно. Что бы ни случилось, думал он, они навсегда вместе.

Эйприл проснулась, глянула на Маккензи и, одарив его лучезарной улыбкой, сказала:

— Доброе утро! Счастливого Рождества!

— А два ленивца все еще нежатся в постели, — пробурчал тот шутливым тоном. — Вот и наступил ваш любимый праздник!

Он подошел, взъерошил Дэйви волосы. Мальчик улыбнулся сквозь сон и вдруг широко распахнул глаза, вспомнив, какой сегодня день.

Эйприл поднялась, надела старую рубашку, брюки. Подпоясалась веревкой. Другой одежды не было.

И тут раздался радостный вопль Дэйви. Он нашел деревянные фигурки под елкой. И сразу схватил волка.

— Другая фигурка для вас, Эйприл.

— Спасибо, Маккензи. Господи, да это же вылитый Дэйви!

— Старался, как мог…

— Это самый прекрасный подарок из всех, что я получала за свою жизнь.

Эйприл обняла Маккензи, спрятав лицо на груди, чтобы он не увидел слез радости. Маккензи привлек ее к себе, ласково провел ладонью по волосам.

— Ну-ну, Эйприл! Вы всегда так грустите на Рождество?

— Ах, Маккензи, если бы вы знали, как я счастлива, как мне хорошо с вами!

А он? Счастлив ли он? — подумал Маккензи. Если радостная мука и есть любовь, то другого счастья ему не надо.

— Милый, дорогой Маккензи, вот тебе в подарок шарф. Я сам его сделал, — сказал Дэйви. — Мамочка, а тебе — лента для волос.

— Дорогие мои мужчины, по случаю Рождества примите от меня в подарок рубашки из оленьей кожи, — произнесла Эйприл торжественным тоном. — Ну как, угодила?

— Спасибо. Большое вам спасибо, — чуть слышно вымолвил Маккензи.

Спустя минуту он стремительной походкой вышел на крыльцо. Стоял, вдыхая морозный воздух, и глотал радостные слезы.

Глава восемнадцатая

Весна нагрянула неожиданно. В особенности для Эйприл. Она с грустью провожала зиму — самое счастливое время в ее жизни, проведенное бок о бок с Маккензи в маленькой хижине среди заснеженных гор.

Помнилось только хорошее, хотя были и слезы, и вздохи, и огорчения. Ей хотелось физической близости с ним, но он после той первой единственной ночи не поддавался соблазну страсти.

Перебирая в памяти события минувшей зимы со всеми радостями — большими и маленькими, Эйприл часто вспоминала Рождество. Маккензи с тех пор будто подменили — он окружил ее любовью, вниманием и лаской.

Исчезло вечное стремление уединиться — Маккензи уже не мечталось об одиночестве. Но внешне он по-прежнему оставался сдержанным и немногословным.

Однако Эйприл чувствовала, что душевный переворот хотя и медленно, но все же совершается.

Впрочем, она давно пришла к выводу: что медленно — то прочно, а что прочно — хорошо.

Сердце подсказывало: она и Дэйви стали для него самыми близкими существами. И хотя новое отношение к ней Маккензи сделало ее жизнерадостной и деятельной, иногда хотелось поднять со дна души вечные вопросы о будущем, о семье, о доме. Но, сознавая, что он еще не расстался с прошлым, Эйприл не торопила события. Мудрый Маккензи скоро сам поймет, что нельзя слишком часто оглядываться назад, в прошлое, иначе можно упустить будущее.

Рано утром мужчины ушли гулять в горы. Волк увязался за ними — дикий зверь, словно котенок, жался к ребенку и все норовил лизнуть ему руку.

Эйприл осталась дома. Собрав в бадью вещи для стирки, отправилась к ручью. На душе было легко, поэтому работа спорилась. Закончив постирушки, привела и себя в порядок. Когда высохли волосы, легла на шелковистую траву и, устремив взор в бездонную синеву неба, предалась размышлениям. Мыслями она была с Маккензи: все события, связанные с ним, казались ей значительными и важными.

Как-то они отправились на прогулку, оставив волка дома. Дэйви спал, а зверь лежал пластом возле кровати.

В низинах еще лежал снег, но на песчаных проплешинах бобриком зеленела трава. Солнце заливало ясным, но нежарким светом верхушки сосен-великанов, на заснеженных вершинах гор лежала густо-синяя тень от высоких облаков, расходившихся тонким белым дымом на влажно синеющем небе.

Они неспешно шли по тропинке и молчали. Каждый думал о своем. Эйприл чувствовала, что его что-то заботит, но прервать молчание не решалась. Почему Маккензи так замкнут? То, что он нелегко сходится с людьми, она уже поняла, но вот о Беннете Моргане отозвался очень тепло. Что за человек этот Морган? Может, он сумеет им помочь?

Шагая рядом с Маккензи, она осторожно повела речь об этом незнакомом ей офицере. К ее удивлению, Маккензи поддержал разговор.

— В ту пору я служил разведчиком на Севере, — начал он свою исповедь. — Вашего отца вызвали в Вашингтон, а вместо него остался Бен Морган. Как-то раз он послал меня в дозор. Нашей группой командовал лейтенант — точная копия Пикеринга. Здравого смысла — ни капли. Мы должны были дознаться, кто грабит фуражирские обозы. Случалось такое, и не раз. Мне удалось напасть на след. И надо же… — Маккензи запнулся, — до чего я был неопытен тогда — вывел отряд прямиком к индейской деревушке.

Тяжело вздохнув, Маккензи помолчал.

— Не могу вспоминать о происшедшем без содрогания. Часа два я наблюдал за поселением и понял: племя, враждовавшее с жителями этой деревушки, учинило там разгром. Ни одного мужчины я не увидел. Остались только женщины, дети и старики. Я вернулся в отряд и доложил обо всем лейтенанту. И представьте, он все равно скомандовал идти в атаку. Мол, жители прячут дезертиров. Я всеми силами старался остановить его, но он приказал арестовать меня. Что я мог поделать?

Щадя Эйприл, Маккензи не рассказал, что его привязали к дереву, дабы собственными глазами увидел расправу. Слыша истошные вопли матерей, на глазах которых погибали дети, пронзенные штыками, он кричал, посылал изуверам проклятия.

— Я рвался помочь, защитить — безуспешно, — продолжал Маккензи. — Они связали меня так, что я и пальцем пошевелить не мог. А потом обвинили в нарушении присяги. Твердили, будто я смалодушничал.

Господи, какое унижение, как страдала его гордость! У Эйприл сжалось сердце. Помолчав, он заговорил вновь:

— Знаете, майор Морган и ваш отец — лучшие из офицеров, каких когда-либо я встречал. Морган выучил индейские диалекты, знает обычаи разных племен, стал настоящим разведчиком. Поставил цель — и добился своего! Он верил нам, индейским следопытам. Я имею в виду — информации, которую мы сообщали. Другие не верили, а он верил. Когда мы вернулись, я Моргана не нашел. Он был в дозоре. Лейтенант принялся сочинять небылицы заместителю Моргана. Уверял, будто в той деревушке прятались бандиты, и поэтому пришлось вступить в бой. Подлый враль! Оба орали на меня, обвиняли в измене. Бросили в тюрьму для военных… — Маккензи поперхнулся. — С тех пор я не верю ни одному белому. Цивилизованному белому, если угодно. Спорить с ними? Бесполезно! Они всегда правы, а ты — виноват. Вот тогда я поклялся, что никогда им не удастся лишить меня свободы. Никогда…

Эйприл стали понятны все его действия. Но что произошло потом?

— Я просидел в тюрьме неделю. Вернулся Морган. — Маккензи оживился. — Он поверил мне. Опросил всех, кто был там. Один солдат честно рассказал, как было дело. Морган приказал выпустить меня, а лейтенантом занялся военный суд. Когда я вышел из тюрьмы, понял: остаться в армии не смогу и кошмара того не забуду. Морган уговаривал, чтобы я не спешил, подумал. Но у меня и по сей день перед глазами те несчастные. Уехал я в горы, а пару лет назад ваш отец отыскал меня. К тому времени у меня уже была долина. Так хотелось официально оформить владение! Но для этого нужны деньги. Поэтому я вернулся.

Он умолк. После паузы со вздохом сказал:

— Знаете, Эйприл, ведь ничего не изменилось. Стоило бы зарубить себе это на носу… Уж мне ли не знать! Жестокие люди эти белые… Стерли с лица земли деревушку навахов. Ненавижу себя за то, что опять пошел к ним на службу. Но так хочется иметь что-нибудь свое, ферму, например…

Эйприл положила ладонь на его руку.

— Вы ничем не сможете помочь навахам, поверьте. Уж очень они гордые. Никогда не покорятся.

Да и Маккензи такой же! Положив голову ему на грудь, она почти физически ощущала, как мучительно он все переживает снова…

Прошло время. Казалось, Маккензи забыл об этом разговоре. Но временами она стала замечать, как затуманиваются печалью его глаза, а лицо мрачнеет. Наверно, переживает за нее и Дэйви, опасается, как бы чего не случилось, решила она. Но о возвращении в форт он не заикался. А сама она разговора не заводила — боялась услышать роковое: «Завтра едем!»

Эйприл обращалась с ним бережно. Никогда ни о чем не просила. Дни летели быстро, незаметно. Обитатели хижины Роба Маккензи радовались каждому мгновению, проведенному вместе. Надо бороться за него до конца! — приняла решение Эйприл. Если бы у них родился ребенок… Возможно, малыш привязал бы его навсегда к ней. Но увы и ах! Он ее не хочет…

Надеть бы сейчас красивое, нарядное платье… Как надоели эти неуклюжие, выношенные брюки! Уж и не припомнить, когда наряжалась последний раз… И Маккензи полюбовался бы ею. Он только однажды видел ее в платье — в гарнизоне Чако. Это случилось всего полгода назад, а кажется, будто прошла целая вечность. Ну ничего, можно потерпеть.

Ближе к полудню вернулись Маккензи и Дэйви. Усталый, но сияющий сынишка еще издали прокричал:

— Мы видели оленя с олененком! Они прошли совсем близко, вот так. — Он показал. — Мама, смотри! А вокруг такая красота, уже и цветы появились… — с жаром продолжал рассказывать Дэйви.

Маккензи незаметно покосился на Эйприл. Поняла ли она? Цветы… Оставаться здесь уже небезопасно.

— Лед растаял? — Эйприл выжидательно смотрела на Маккензи.

Он молча кивнул.

— А перевалы?

— Свободны, там тоже стаял снег.

— Но ведь нас не найдут. Никто же не знает о хижине.

— Просто никогда не было повода разыскивать ее, эту хижину. Но теперь, я уверен, ваш отец прикажет прочесать всю местность.

— Тогда придется немедленно уезжать. Только вот куда? — Эйприл посмотрела на Маккензи в упор.

Дэйви внимательно прислушивался.

— А юному джентльмену не мешает соснуть, — сказал Маккензи. — Проснешься — пойдем удить рыбу.

Дэйви радостно кивнул. Рыбалка, да еще вместе с Маккензи! Пожалуй, стоит поспать.

Они вернулись в хижину. Дэйви мигом съел суп и забрался на кровать, а волк улегся на полу возле него.

Когда Дэйви заснул, Маккензи обнял Эйприл за плечи и повел к ручью. Ручей весело журчал, словно радуясь освобождению из ледяного плена. Они сели на поваленное дерево.

— Эйприл, пора собираться, — сказал Маккензи внезапно охрипшим голосом. — Здесь оставаться опасно.

— Я согласна с вами. А куда мы поедем?

— Вы с Дэйви — домой, а я уйду в горы.

— Маккензи, наш дом — там, где и ваш.

— Нет, Эйприл, нет!

— Да что же это такое в самом деле! Ведь я не ребенок и отвечаю за свои слова. Мое решение твердо. В форт я не вернусь, вот и весь сказ.

— Эйприл, не вынуждайте меня идти на крайности. Вас ждет отец. Я обязан переправить вас в форт Дефайенс.

Эйприл придвинулась к нему.

— Но я же люблю вас, Маккензи!

— Все проходит, Эйприл. Спустя какое-то время и вы забудете меня. Вы молоды и красивы. У вас наверняка появятся поклонники.

Эйприл побелела.

— Уж не из числа ли тех, кто собирается вздернуть вас? Так-то вы думаете обо мне?

Не помня себя от гнева, она влепила ему пощечину. Градом хлынули слезы. Она сползла на землю и крепко обхватила руками колени, чтобы унять охватившую ее дрожь.

Маккензи потерянно смотрел на нее. Ну что делать? Он опустился перед ней на колени, обнял ее, прижал к себе.

Она обвила его руками, сплела крепко пальцы — казалось, никакая сила не сможет их разъединить.

Маккензи почувствовал себя совершенно беззащитным перед отчаянным напором страсти. Эйприл судорожно рыдала.

Стараясь успокоить ее, он стал мурлыкать песенку — ту самую, которую напевал когда-то, убаюкивая Дэйви. Раскачиваясь вместе с нею, вдыхал аромат ее кожи, шелковистых волос, и неожиданно его охватило желание, парализовавшее волю.

Коснувшись пальцами подбородка, он приподнял ее голову, увидел глаза, обещающие блаженство, и прильнул ртом к губам, ищущим и трепещущим. Сердце его в тот же миг отозвалось мощным толчком, а страсть, вырвавшаяся из-под опеки разума, безудержной волной затопила сознание.

Теряя самообладание, Маккензи все же успел подумать, что только одна любовь дарует чистое блаженство, а богатство, слава и благополучие — лишь удовлетворение.

— Эйприл, — прошептал он захлебываясь.

Но она, ослабевшая от рыданий, была не в состоянии что-либо сказать, а только приоткрыла губы, и его язык немедленно проник в ее сладостный рот.

Сразу же приятная тяжесть в чреслах сменилась ощущением пульсирующей боли — мужское естество Маккензи не замедлило напомнить о себе властно и напористо.

А если она забеременеет? — немедленно напомнил внутренний голос. Но для Маккензи уже не существовало ни прошлого, ни будущего. Он отмахнулся от надоедливой осторожности — сейчас для него имело значение лишь настоящее…

Террелл утратил все.

Армия влекла его с юности, и в пятидесятые годы мечта осуществилась. Его сразу приписали к полку, который бросили на подавление мятежа индейцев. С тех пор Террелл возненавидел их лютой ненавистью.

Когда началась война между Севером и Югом, он служил на границе Виргинии и Мэриленда. Четыре года кровавой бойни окончательно ожесточили его душу. Вскоре его произвели в сержанты, и наступил его звездный час.

Как он тогда радовался! — вспоминал Террелл, трясясь в седле. Считал, что стал равным среди равных, членом товарищества, скрепленного опасностями и трудностями. И вдруг появляется этот Маккензи, убивает закадычного друга, и все кончается тем, что его, Террелла, вышвыривают из армии. Будь проклят этот краснокожий! А гонора-то… Корчит из себя черт знает кого.

На душе у Террелла скребли кошки. Вспомнился разговор с Вейкфилдом. Гнев и горечь душили Террелла. Генерал называется! Ничего святого, никаких традиций… Встал на защиту ублюдка. Террелл ушам своим не поверил, когда Вейкфилд заявил, что он — позор для армии. Услышать такое после пятнадцати лет безупречной службы… И еще военным судом пригрозил. Выставить на судилище перед солдатами, которых он водил в бой? Нет уж… Прощайте, сержантские лычки! Эти скоты ни перед чем не остановятся. Не пойдет он в тюрьму за нарушение присяги. И опозорить его им не удастся. Пусть отставка, но он отомстит за себя. Проучит краснокожего недоноска. А Вейкфилд?.. Отомстит не ему, а его дочери. Потаскуха! Спуталась с индейцем! Это она во всем виновата. Вступилась за недоноска. Если бы не она, труп Маккензи уже давно склевали бы хищные птицы. Террелл злобно ухмыльнулся. Ладно, посмотрим, чья возьмет… Только бы отыскать краснокожего, а уж там ему не жить!

Террелл стал вынашивать план мести, как только вышел в отставку. Он отправился вслед за отрядом Морриса, долго висел у того на хвосте. Но когда добрались до развилки, перевал оказался под снегом. Продвигаться дальше было слишком опасно. Пришлось временно прекратить поиски. Моррис вернулся в форт Дефайенс, но Террелл поступил иначе. Он задумал разыскать поселение ютов. Уж они-то знают местность как никто, рассуждал он. На его счастье, с ними заключен мирный договор. Можно ехать, ничего не боясь. Террелл накупил дешевого виски и угощал индейцев не скупясь. Пришлось забыть о ненависти к краснокожим. Семейные кланы сбились в небольшие враждующие группировки — он выведывал у одних сведения о других. Вначале индейцы никак не хотели говорить с белым. Но виски развязывало им языки, и один из ютов вспомнил о состязании между вождем племени и каким-то белым. Вождь проиграл, рассказывал индеец, и чувствовал себя страшно униженным. Тот белый выиграл у него лошадь и чудесную долину.

Уж как его остальные юты уговаривали не распускать язык, мол, Маккензи — наполовину индеец. Ничего не помогало. Индейцу не терпелось выпить, и он выкладывал Терреллу все, что знал.

Долина… Так-так! О ней он наслышан. Нет, должно существовать еще какое-то прибежище, где скрывается его враг. Индеец поспешил рассказать: где-то высоко в горах есть хижина Маккензи.

— Нарисуешь план?

Индеец принялся старательно водить карандашом по бумаге, попутно отвечая на вопросы Террелла.

Когда снег сошел, Террелл решил: Маккензи у него в руках. Вейкфилд поймет, чего он стоит, когда увидит трупы краснокожего недоноска, своего любимца, дочери и внука.

Достойный способ мести!

На этот раз Моррис, отстранив фуражиров, сам занимался подготовкой к походу. Уж он ничего не упустит, все запасет, все предусмотрит. Без Маккензи отряд не вернется. Чего бы это ни стоило!

Он опасался гнева генерала, поскольку напасть на след дочери и внука до сих пор не удалось. Тогда генерал пощадил своего адъютанта. Страдая от уязвленной гордости, Моррис был ужасно недоволен собой. Тяжело сознавать, что не смог оправдать ожиданий. Он тщательно, скрупулезно готовился к новому походу.

Долго тянулась зима. Горные перевалы были недоступны. Моррис ломал голову, стараясь понять, по какой дороге поехал Маккензи. Карты, имевшиеся в его распоряжении, оказались настолько несовершенными, что разобрать что-либо не представлялось возможным. Но он упорно, терпеливо изучал их и в один прекрасный момент понял: Маккензи поехал по крутой горной тропе, которую он, Моррис, счел непреодолимой. Горные тропы, конечно, не препятствие для разведчика. Однако зимой туда не сунешься. Оставалось ждать. Маккензи надо застать врасплох, поэтому придется отправляться в путь, не дожидаясь, пока сойдет снег.

И вот настал долгожданный день. Провиант уложен, лошади навьючены, седельные мешки полнехоньки.

— Марш! — скомандовал Моррис. Отряд из тридцати человек покинул форт.

Лошади ураганом понеслись в сторону гор.

На лужайке, усеянной яркими весенними цветами, Дэйви боролся с волком. Неподалеку, обнявшись, стояли Эйприл и Маккензи. Волк угрожающе рычал, но его уже никто не боялся. Высунув от удовольствия язык, зверь помахивал хвостом, а Дэйви старался его повалить.

Маккензи поглядывал на улыбающуюся Эйприл и в душе благодарил судьбу за счастье, дарованное ему нежданно-негаданно. Если бы не Эйприл, ее терпение, любовь к нему, он так бы и не узнал, что это такое. Страшно подумать…

Но самое удивительное заключалось в его нежелании отсюда уезжать. Разве здесь им плохо? Нет… В этой хижине он обрел счастье, в которое почти не верил. И вообще об отцовской хижине никому не известно. Во всяком случае, время еще есть.

— Тебя что-то беспокоит? — спросила Эйприл, прижимаясь к нему. — Считаешь, нам лучше уехать?

Маккензи поцеловал завиток волос, выбившийся из ее прически. Он теперь то и дело целовал Эйприл, старался просто прикоснуться к ней. И ждал ночи…

Дэйви они объяснили, что он уже совсем взрослый и должен спать один. Все вместе соорудили роскошное ложе — охапку лапника задрапировали шкурами, а сверху положили матрасик из одеял. Дэйви пришел в восторг. А когда Маккензи занял его место на кровати и стал спать с матерью, он воспринял это как нечто само собой разумеющееся. Дэйви засыпал быстро, спал крепко — приглушенный счастливый шепот в ночи его не беспокоил.

Маккензи и Эйприл наслаждались счастьем. Меж тем дни летели с пугающей быстротой. Когда на деревьях лопнули почки, а горные склоны стали напоминать узорчатый разноцветный ковер, Эйприл встревожилась.

— Маккензи, нам надо поторопиться, ты не находишь? — спросила она без обиняков.

— Надо, но не раньше, чем я сделаю то, что задумал, — ответил он с лукавой улыбкой.

Эйприл улыбнулась в ответ, подумав про себя, что озорной блеск в его глазах точь-в-точь как у Дэйви.

— Ты что-то замышляешь? Сознавайся!

— Никуда не уходи! Жди меня здесь. Я скоро вернусь.

Быстро шагая, он скрылся в лесу. Эйприл смотрела ему вслед и улыбалась. Как он переменился!

Она опустилась на землю, прислонилась к дереву и закрыла глаза. Ей было хорошо и покойно. Если раньше Эйприл то и дело искала глазами Дэйви, то сейчас не беспокоилась, где он и что с ним. Волк не даст ребенка в обиду — надежный защитник. Пожалуй, ей с ним не сравниться! Да скажи ей кто-либо прежде, что сына будет охранять хищный зверь, она сочла бы такого человека безумцем.

Впрочем, теперь вся ее жизнь совсем не похожа на ту, что была до знакомства с Маккензи. Кстати, что он там делает? Эйприл поднялась и направилась к хижине. Скоро она вышла на опушку леса и увидела его. Орудуя лопатой, Маккензи копал яму под огромной сосной.

Промерзлая земля поддавалась с трудом — по его лицу струился пот. Эйприл неслышными шагами подошла ближе. В этот момент Маккензи вытащил из ямы огромный узел и, удовлетворенно крякнув, стал очищать его от земли. Не подозревая о том, что Эйприл рядом и наблюдает за ним, он осторожно перерезал ножом веревку. Через секунду он уже осматривал предметы, рассыпавшиеся по потемневшей от времени шкуре.

Эйприл подошла и встала у него за спиной. Маккензи резко обернулся. Настороженный взгляд мгновенно сменился победным ликованием, отразившимся на его лице. В руке он держал старинную книгу в потемневшем от времени кожаном переплете. Эйприл только глянула на нее и сразу поняла — это Библия.

Он взял ее за руку.

— Эйприл… — Маккензи запнулся.

Она посмотрела ему в глаза и задержала дыхание.

— Маккензи… — выдохнула она слово, означающее для нее любовь.

— Через пару дней нам придется покинуть эту хижину… — произнес он медленно, глядя ей прямо в глаза.

Эйприл кивнула.

— Думаю… нам следует… потому что это возможно… — Он опять запнулся.

Эйприл смотрела на него с изумлением, не понимая, чем вызвано его волнение.

— Возможно — что? — спросила она.

— Ребенок, наш малыш… — выпалил он и опять замолчал.

Эйприл с трудом подавила улыбку.

— Да, — сказала она, улыбаясь глазами. — Думаю, этого исключить нельзя, поскольку мы с тобой…

Он не дал ей договорить.

— Я не хочу, чтобы он считался незаконнорожденным, — произнес Маккензи с расстановкой.

В его голосе прозвучали решимость и непреклонность.

— Или она, — заметила Эйприл не менее решительно, не понимая, куда он клонит.

Маккензи нахмурился. Он почему-то все время думал о том, какая участь ждет мальчика, а ведь если родится девочка… Девочка… с синими глазами, ясными, как у Эйприл…

— Я думал… я хочу сказать… то есть, если ты не против…

Эйприл перевела взгляд на Библию у него в руке, и тут ее осенило. Однако зловредность, свойственная любой женщине, ожидающей признания в любви, не позволила ей прийти Маккензи на помощь. Эйприл смотрела на него ясными синими глазами и ждала окончания.

— Пусть нас повенчают горы… Если поблизости нет никаких властей… Никто ни о чем не узнает… то есть если ребенка… если ребенок… — бормотал Маккензи.

Эйприл не выдержала:

— Ты хочешь сказать, что я имею право в любой момент разорвать наши отношения. Я тебя правильно поняла?

Маккензи молчал.

— Ты, Маккензи, сведешь меня с ума. Вот что я тебе скажу! Уясни на всю оставшуюся жизнь, что я тебя люблю. Люблю… — произнесла она по складам, словно желая вбить ему это в голову. — Понимаешь? Мне нечего стыдиться — я горжусь тобой, и хочу от тебя ребенка.

Она смерила его гневным взглядом. Маккензи предвидел, что его слова ранят ее, но считал, что обязан дать ей понять: их будущее от них, к сожалению, не зависит.

— Ну и что ты решила? — спросил он напрямик.

Эйприл вздохнула.

— Маккензи, на мой взгляд, это самое невразумительное предложение, которое когда-либо было сделано мужчиной женщине. Ну да ладно! Давай скажем об этом Дэйви.

Он взял ее за руку.

— Эйприл, ты хорошо подумала? Ты уверена, что не изменишь своего решения?

Она провела ладонью по его щеке.

— Ах, Маккензи, уж в чем, в чем, а в этом я уверена!

Он улыбнулся, но улыбка получилась робкая, жалобная, отчего ее сердце сжалось.

Дэйви, как и следовало ожидать, пришел в восторг, услышав новость. А потом не спускал серьезного взгляда с Маккензи и стоявшей рядом матери. Возложив руки на Библию, его самые любимые на свете люди поклялись друг другу в вечной любви.

Эйприл была взволнована. Свадебная церемония в храме природы растрогала ее, подумалось, что венчание в церкви, пожалуй, уступает по торжественности венчанию под голубым небом в окружении величественных гор, покрытых белоснежной фатой.

— Маккензи, теперь ты — мой папа, да? — взволнованно спросил Дэйви, когда церемония закончилась.

— Совершенно верно. Теперь я — твой папа, — подтвердил Маккензи.

— А как мне тебя называть?

— Как и прежде — Маккензи. Я привык.

Дэйви наградил его лучезарной улыбкой.

— Я тоже привык. А волк? Он теперь тоже мой?

— Ну, вас уже давно водой не разольешь! — засмеялся Маккензи и подхватил Дэйви на руки.

Поздно ночью Эйприл, лежа в объятиях Маккензи, подумала: «А ведь он так и не сказал заветного слова „люблю“.

Глава девятнадцатая

Эйприл окинула хижину растерянным взглядом. Просто голова кругом! Столько всего накопилось… Упаковала лишь самое необходимое, а получилось два огромных тюка. Для единственной лошади это слишком громоздкая поклажа.

Эйприл села на стул и задумалась.

На рассвете они уезжают. Где ждет их новое пристанище? На глаза набежали слезы. Мысль о том, что в этой неприхотливой хижине она была счастлива как нигде и никогда в своей жизни, наполнила душу печалью.

Каждая мелочь, любая безделица хранит тепло рук Маккензи, но ведь с собой это все не заберешь. Ничего не поделаешь, придется кое-что оставить.

Эйприл развязала тюки и принялась сортировать вещи. Без одеял не обойтись! Она скатала три одеяла. Кое-какую одежду тоже взять необходимо. Котелок для варки, чашки, вяленое мясо… Что еще? Библия, томик стихов Бернса, волынка… Она хоть и занимает много места, но это память об отце Маккензи. Эйприл завернула инструмент в одеяла.

Скоро ли Маккензи вернется? Рано утром, прихватив ружье, отправился с волком проверять силки, и все нет и нет, а уже полдень.

Эйприл перевела взгляд на второе ружье и кольт, висевшие на высоком крюке. Она специально повесила их повыше, чтобы Дэйви не дотянулся. Сынишке сравнялось шесть лет, и он, считая себя взрослым, во всем копирует Маккензи. Надо научить мальчика стрелять, настаивает Маккензи, а она полагает, что рано — мал еще. Кстати, где он? Эйприл отправилась искать Дэйви.

Ощупывая взглядом каждую веточку, каждый кустик, Террелл ехал подлеском. Где же эта чертова тропа? Пару раз чуть не сбился с пути. Уж не кружит ли на одном месте? Вот он, уродливый вяз! Сердце бешено заколотилось. Цель близка.

Он спешился, привязал поводья к дереву. Крадучись двинулся дальше, определяя время по солнцу. Через час показался просвет между деревьями. Дальше он пополз на четвереньках.

Вот оно, логово Маккензи! Террелл огляделся. Кругом скалы. Лучше места для засады не найти. Сжав до боли в пальцах ствол семилинейной винтовки, он стоял за скалистым выступом, затаив дыхание. Ну что там? Он осторожно выглянул. Внизу на траве, оживленно беседуя, сидели женщина и ребенок. Мэннинги — мать и сын! А где же Маккензи? Террелл навел мушку на Эйприл, туда, где сердце, потом — на висок мальчика. Помедлил. Снова прицелился в Эйприл. Пристрелить бы их на месте!.. Нет, лучше он смертельно ранит краснокожего ублюдка, а потом потешится на его глазах с бабенкой. Потаскуха! Как она огрела его тогда!.. Террелл едва не нажал на спусковой крючок.

Солнце светило ему в спину. То, что надо, злорадствовал Террелл. Маккензи его не заметит.

В последнем силке Маккензи обнаружил зайца и обрадовался. Отличный будет обед. Не спеша он пошел назад. Шагал и поглядывал по сторонам. Когда еще доведется увидеть знакомые с детства места?

Перебросив ружье в левую руку, он зашагал быстрее. Его ждут. Эйприл всегда встречает радостной улыбкой. Повезло ему в жизни наконец! Он все сделает, чтобы Эйприл и Дэйви ни в чем не знали нужды.

Завтра в путь, а у них одна лошадь на троих. Есть кое-какие сбережения. Хорошо бы купить пару лошадей под седлом на каком-нибудь ранчо… далеко в прериях. А может, махнуть в Денвер? Нет, нельзя — там его знают. Живо схватят. Наверняка слухи докатились. Придется сторониться людей, теперь и его семью ждет такая же судьба. Правда, Эйприл сказала, что мечтает о тихой, уединенной жизни. Что ж, у них одно будущее. Его оно не страшит.

Насвистывая, Маккензи зашагал энергичнее и скоро вышел на опушку. Освещенная солнцем, Эйприл ждала его у входа в хижину. Красивая у него — жена! Волосы отливают золотом, глаза синеют, как горные озера.

«Ба-бах!» — громыхнул выстрел. Острая боль в ноге обожгла Маккензи. Выронив ружье, он схватился за рану. Падая, пытался определить, откуда стреляли. Но солнце слепило глаза. Глухо зарычав, рванулся с места волк, а к Маккензи со всех ног мчался Дэйви.

— Стой, Дэйви! Назад! — крикнул он что было сил.

Мальчик был уже рядом. Прогремел еще один выстрел, и Дэйви осел на землю. Маккензи пополз к нему, чтобы прикрыть своим телом.

Взглянув наверх, он увидел человека. Тот целился в волка, изготовившегося к прыжку. Волк бросился на стрелявшего, когда раздался выстрел. И тут же до слуха Маккензи донесся жуткий вопль. Человек упал. А потом все стихло. Маккензи пытался дотянуться до ружья, но не смог. Сколько их там, наверху? Может, это дозорный, а отряд на подходе? Маккензи быстро осмотрел мальчика. Пуля, пройдя по касательной, разорвала кожу чуть выше уха — из ранки струилась кровь.

Примчалась Эйприл с ружьем.

— Что с Дэйви? — шепотом спросила она, глотая слезы.

— Оставь мне ружье, а его неси в дом. Схватив сына в охапку, Эйприл кинулась назад.

Страх за их жизни заставлял не думать о боли. Маккензи перевернулся на живот, внимательно оглядел скалы и лес. Прислушался. Было тихо. И тогда он свистом подозвал волка. Морда зверя была в крови.

— Там кто, дружок?

Волк навострил уши, но с места не двинулся. Маккензи понял, что опасность миновала. Он закатал штанину, осмотрел рану. Из нее хлестала кровь. Хорошо, что кость не задета. Туго перевязав ногу шейным платком, он пережал артерию. Кровотечение тут же прекратилось. Усилием воли он заставил себя подняться, опираясь на ружье. Ковыляя, подошел к скале. С трудом взобрался наверх.

В луже крови лежал человек. Маккензи заметил рану в плече, увидел, что горло разорвано волчьими клыками. Здоровый бандюга… Где-то он его видел. Нагнулся, отер кровь с лица.

Господи, да это же Террелл! Почему в штатском? Что все это значит?

Рядом зарычал волк.

— Спокойно, сидеть!

Закопать бы тело… Ладно, это не к спеху.

В ребенка стрелял, мерзавец! Гореть ему в аду!

Опираясь на ружье, Маккензи спустился вниз и, хромая, доковылял до хижины.

Когда он вошел и опустился на стул, Эйприл не знала, к кому кинуться.

— Помогай сыну, — охрипшим голосом приказал Маккензи.

Дэйви был без сознания. Эйприл прислушалась: дыхание ровное, глубокое. Скорее всего, это болевой шок. Промыв рану, она дрожащими пальцами вдела нитку в иголку, быстро соединила края раны.

— Кто стрелял? — обернулась она к Маккензи.

— Террелл.

— Террелл?

— Да. Он мертв.

— Это я убила его?

— Нет, волк подоспел.

— Уезжать, немедленно уезжать! Если Террелл разыскал твою хижину… — Эйприл запнулась.

Вывод напрашивался сам собой. Если Террелл смог, то и другие доберутся.

— Давай-ка я перевяжу тебе рану, — сказала она, опускаясь на колени.

Разрезав ножом пропитанную кровью штанину, она осмотрела голень. Пуля прошла навылет сквозь мякоть, по счастью не задев кость.

— Думаю, через пару дней рана затянется, и мы сможем тронуться в путь. А ты как считаешь?

Маккензи молчал. А когда заговорил, она не узнала его голос:

— Я повезу вас домой.

Эйприл вскинула голову и задержала дыхание: страдальческая гримаса исказила черты его лица, глаза, полуприкрытые веками, были безжизненными, как у мертвеца.

— Нет, ты не сделаешь этого! — закричала она, понимая, что ничего этим не добьется.

— Мамочка! — раздался голос Дэйви.

— Занимайся сыном, — сказал Маккензи сдавленным голосом. — О себе я сам позабочусь.

Он развязал окровавленный шейный платок, отбросил в сторону. Тонкая струйка крови побежала по ноге. Но Маккензи было все равно. Пусть он истечет кровью, пусть подохнет! Ничего другого он не заслуживает. По его вине женщина и ребенок терпят такие муки. Нет, сначала нужно доставить их домой, а потом уж думать о себе. Взяв со стола чистую тряпку, он стал неумело перевязывать рану. Эйприл не решалась подойти к нему. Знала, что никакой помощи Маккензи от нее не примет. Чувствовала, что он корит себя, винит в случившейся трагедии.

Маккензи стал замкнут и неразговорчив. Будто и не было счастливых дней.

Случилась новая напасть. На следующий день он начал пить.

Вот уж этого Эйприл никак не ожидала.

Вечером, перед тем как перевязать рану, он отправился в загон, где стоял его конь, и вернулся с кувшином спиртного. Выплеснув на рану четверть кувшина, он с мрачным видом уселся на полу и сделал несколько глотков.

Эйприл всю ночь лежала без сна, расстроенная и страдающая. А утром, когда проснулась, его уже не было.

Нашла она его на берегу ручья, рядом лежало полотенце.

— Дэйви уже лучше, — сказала она вполголоса. — Он зовет тебя.

Маккензи сидел молча, опустив голову. Наорать на него? Растормошить? Как сломать стену, которую он без устали воздвигает между ними?

— Маккензи, прошу, не будь таким мрачным. Пойдем, Дэйви ждет.

— Мне лучше исчезнуть из вашей жизни. Моя обязанность — быть постоянно настороже. А я? Размяк, распустил слюни, забыл о первейшем долге! И вот — не уследил. Разве раньше я допустил бы такое?! Уезжаем, как только встану на ноги.

— О возвращении в форт Дефайенс не может быть и речи. Тебя повесят.

— По заслугам! Вы были на волоске от гибели! А если бы Террелл убил меня? Вы остались бы одни в горах. А это неминуемая гибель… Эйприл, мы — глупые мечтатели. Если у тебя есть хоть капля жалости ко мне, позволь мне спокойно уйти. Довезу вас до форта… а там расстанемся навеки.

Взяв ее за подбородок, он приподнял ей голову, посмотрел в глаза чужим, суровым взглядом.

— Поняла, Эйприл? Ты поняла меня наконец?

Невыносимо тяжело видеть любимые глаза ледяными, ожесточенными. Но Эйприл не сдавалась:

— Я пойду за тобой на край света. Отныне мы — одно целое.

— Я стану отрицать все. Ведь церковного обряда не было.

Эйприл уже кипела от негодования:

— Хочешь ехать в форт — пожалуйста! Самоубийца! На виселицу торопишься? А я расскажу всем, что теперь мы — муж и жена. Для меня неважно, освящено наше чувство церковью или нет!

Она поднялась и быстро ушла в хижину. А Маккензи сел на коня и умчался. Пропадал неизвестно где до вечера. Вернулся, ведя за поводья вторую лошадь. Лошадь Террелла, догадалась Эйприл. Она поняла, что он все сделал по-человечески, закопал труп сержанта.

Маккензи зашел в хижину, взял вяленого мяса, кувшин со спиртным. Улыбнулся лишь раз, погладив Дэйви по голове. Ушел и пропал. Наверно, пристроился в загоне. Да что он вытворяет, этот Маккензи! Душу вынимает…

Маккензи ловко увязывал вещи. Работал молча, сосредоточенно. Временами садился, отдыхал. Рана ныла, не давая покоя. Эйприл порывалась помочь, но он обрабатывал ее сам. Дэйви быстро поправлялся. Лишь иногда, неловко повернувшись, тихонько всхлипывал во сне. Эйприл убаюкивала его, стараясь утишить боль.

Дэйви недоумевал: что случилось с Маккензи? Изредка взъерошит волосы, но не подходит, как раньше. Историй не рассказывает. Дэйви с обидой посматривал на своего друга.

— Завтра едем! — объявил Маккензи.

«А что, если сбежать от него? — думала Эйприл. — Пусть поищет!» Но стоило ей подойти к лошадям, как он словно из-под земли вырастал. Нет, не получится. Она решила поговорить с ним. В последний раз. Вдруг передумает? Эйприл оставила Дэйви вдвоем с волком и строго-настрого наказала из хижины не выходить.

Маккензи, как всегда, сидел возле ручья. Заслышав ее шаги, обернулся. Она сразу поняла, что он ждал ее. За что он ее мучает? — подумала она и не смогла удержать слез.

— Не надо, Эйприл. Пожалуйста, не плачь. Не рви мне сердце.

— Маккензи, любимый, что я без тебя?

— У тебя есть Дэйви, отец. Впереди — целая жизнь.

— Но не за счет твоей. Я, конечно, буду жить ради сына. Но разве это жизнь?

Ее слова задели Маккензи. Обняв Эйприл, он прижал ее к себе. Долго стояли они так, черпая силы друг в друге.

— Последний раз, Маккензи, — прошептала она. — Я хочу почувствовать тебя в последний раз.

Эйприл опустилась на землю. Убрав завиток золотистых волос, он коснулся губами ее лба и, взяв в ладони лицо, долго всматривался, будто стараясь запомнить. Что ж, пора прощаться!

Они любили друг друга страстно, исступленно…

— Люблю, люблю тебя, милый… — шептала она.

А он, как всегда, отдавал ей всего себя молча, без слов.

Наступил день отъезда. Утро выдалось пасмурное и унылое. Сквозь слезы смотрела Эйприл на Маккензи. Дэйви, плача, обнимал своего лохматого друга, хотя Эйприл сказала сыну, что они уезжают ненадолго. Навестят дедушку и вернутся.

Наконец все было готово. Дэйви попросился к Маккензи. Тот посадил его перед собой, приказав волку оставаться на месте. Мальчик то и дело оглядывался. Эйприл не пыталась скрыть слезы.

Они ехали по узкой тропинке. Ветки деревьев хлестали по рукам, лицу, цеплялись за одежду… Вернее, за те лохмотья, что остались от одежды. Маккензи держался спокойно, его осанка была уверенной, но плечи опущены, лицо осунулось, глаза ввалились.

Человек считается мертвым, когда останавливается сердце. А когда останавливается душа? Эйприл душили рыдания.

Хижина скоро скрылась из глаз. Дэйви постепенно успокоился, перестал плакать. Ехал, прижавшись к Маккензи. На его голове белела повязка. Погруженный в размышления, Маккензи не заметил, как среди деревьев замелькали голубые мундиры военных. Они напоролись на отряд Боба Морриса.

Глава двадцатая

Возникло секундное замешательство, а потом солдаты окружили их, направив дула ружей на Маккензи. Откинувшись назад, тот крепко прижал к себе Дэйви, другой рукой ухватившись за луку седла.

— А знаете, Моррис, — усмехнулся Маккензи, — я как раз направляюсь в форт Дефайенс. Вот и встретились бы там через пару дней…

Моррис взвился. Вечно этот тон! Ни малейшего уважения к чинам. Для него только Вейкфилд — указ. Сдерживаясь, он приказал:

— Мальчик поедет с сержантом! Осторожно проехав по узкой тропинке, сержант остановился возле Маккензи и перегнулся, чтобы забрать Дэйви. Но не тут-то было.

— Я хочу ехать с Маккензи! — завопил Дэйви.

Пришлось тому уговаривать его. Он шепнул мальчику пару слов на ухо. Мальчуган неохотно уступил.

— Маккензи, сдайте оружие. Спокойно, без спешки.

Маккензи молча повиновался. Он ощущал странное облегчение. Конец борьбе с самим собой. Не надо теперь разрываться между долгом и чувством.

Моррис спокойным, уверенным тоном отдавал распоряжения, следя, чтобы не возникло паники.

— Маккензи, медленно поезжайте вперед, до опушки. Не выпускайте поводья из рук. Маккензи! Я жду ответа!

— Не думал, что это вопрос.

— Не валяйте дурака! Помните: малейшее движение в сторону, и мои люди будут стрелять.

Маккензи сжал коленями бока своему коню и въехал в ряд. Моррис дождался, когда с ним поравнялась Эйприл, и сразу отметил про себя, что она весьма миловидна. Старая, поношенная одежда не портила впечатления. Моррис, честно говоря, ожидал услышать слова благодарности, а вместо этого получил сердитый, даже гневный взгляд.

— Миссис Мэннинг, ну как вы? Мы все ужасно переволновались, разыскивая вас. Генерал ждет не дождется вас и внука.

— Но отец знает, что мы с Маккензи! Разве генералу не передали мою записку?

— Маккензи… он же похитил вас!

— Ничего подобного! Сержант Террелл замышлял убить Маккензи. Мы поехали с ним по доброй воле.

— Мы опасались, не заставил ли он вас написать эту записку.

— По-вашему, меня легко заставить сделать что-то?

Моррис промолчал. Ему стало ясно, что Маккензи подчинил себе ее и мальчика. Нельзя допустить, чтобы у них была возможность общаться хотя бы сейчас. А тем временем он постарается растолковать ей, что представляет собой этот Маккензи. Сумасбродный тип! И больше ничего. А ее использовал в своих интересах.

Они выехали на опушку, и Моррис приказал обыскать арестованного. Увидев нож в мокасине, обтягивающем ногу чулком, он мрачно хмыкнул.

— Надеть наручники! Маккензи, вы поедете на этой вороной лошади. На вашем коне поскачет сержант.

Глаза разведчика потемнели. Моррис попал в точку. Знает, что верный конь повинуется малейшему его движению. Прихрамывая, он подошел к сержанту. Щелкнули наручники.

Эйприл кинулась к Моррису. — По какому праву вы надели на него наручники? Он ведь сдался сам!

Но Моррис и ухом не повел. Велев сержанту взять лошадь Маккензи под уздцы, подождал. Когда все были готовы, распорядился трогаться.

Так они ехали весь день. Когда стемнело, Моррис объявил привал. Тотчас расставили пикеты, развели огонь. Стреножили лошадей, завели за сторожевую линию. Эйприл хотела подойти к Маккензи, но Моррис жестом остановил ее. Он распорядился принести арестованному ужин и сел рядом с ним.

— Вы хромаете… Мальчик ранен. Что случилось?

— Да все этот Террелл. Пытался убить нас из засады.

— И…

— Я убил его. — Он не лгал. Волк все равно загрыз бы мерзавца. А впутывать Эйприл он не станет ни за что на свете. — Еще одно обвинение против меня.

— Вы везли Мэннингов домой, не так ли?

— Какое это имеет значение?

— Решающее!

— Вряд ли! Теперь уж не узнаешь. Я прав?

В глубине души Моррис восхищался его выдержкой.

— Миссис Мэннинг хочет поговорить с вами.

— Нет! Я не хочу.

— А с мальчиком хотите побеседовать?

Лицо Маккензи осветилось.

— Нет, прошу вас, не разрешайте ему подходить ко мне. Так будет лучше… и для него, и для меня.

Моррис ушам не поверил. Маккензи просит, не приказывает, не иронизирует, просто по-человечески просит! Моррис кивнул, велел принести одеяло для разведчика, лег поблизости, но не спал почти всю ночь, задумчиво глядя на огонь.

Утром Моррис поехал рядом с Эйприл. Капитан изо всех сил старался быть галантным. Предупредил, чтобы она не заговаривала с арестованным ради собственного блага.

— Ваш сын просто очарован Маккензи, — попытался он начать разговор.

— Неудивительно. Маккензи не один раз спасал его от смерти, рискуя жизнью. Капитан, — она взглянула на Морриса, — отпустите его и нас.

Вот так дела! Дождался благодарности! Моррис был ошарашен.

— Сожалею, миссис Мэннинг, но не могу, никак не могу.

— Позвольте мне с ним поговорить! — в отчаянии молила женщина.

— Он сам просил меня оградить его от всяких разговоров.

— Ну снимите наручники!

— Вы требуете невозможного. Да, он сдался добровольно. Но теперь вы под нашей охраной. А если он решит улизнуть? Ваш отец не даст мне спуску. Генерал ждет не дождется его.

— Отец не заковал бы его в наручники.

— Да будет вам известно: я в точности выполняю приказ вашего отца.

— Но отец не знает всего.

— Мисс Питерс рассказала, какое злодеяние замышлял Террелл.

— Вы знаете далеко не все. Маккензи укрыл нас, делал все, чтобы спасти наши жизни… Хотел отвезти к своему другу…

— Но начался ураган…

— Так вы знаете…

— Я почти нагнал вас, но буран заставил меня отступить. Ну и разозлился же я!

— Тогда вы все знаете, все понимаете…

— Миссис Мэннинг, да вы хоть на секунду представляете себе, чего стоили все эти месяцы мучительного ожидания вашему отцу?

— Я люблю Маккензи, капитан. — Эйприл печально опустила голову.

Моррис вздохнул. Хоть бы кто-нибудь его так полюбил.

— Я это вижу. Хотел бы помочь вам, да не имею права.

Козырнув, он послал лошадь галопом.

Шли дни. Маккензи замкнулся в себе. Эйприл пыталась приблизиться к нему, но он делал вид, что не замечает ее маневров. Другое дело — Дэйви. Не устоишь перед взглядом огромных детских глаз. Осторожно пробираясь мимо часовых, Дэйви подходил к Маккензи, и ни у кого рука не поднималась остановить его.

Боб Моррис подметил все: и светящийся любовью взгляд Эйприл, и с каким обожанием смотрит мальчик на Маккензи, и как тот ласково гладит его по голове. Капитан и на этот раз позавидовал Маккензи. Никогда в жизни никто не смотрел такими глазами на него самого!

Невыносимее всего были ночи. Моррис, не спуская глаз, следил за арестованным, все время чувствуя на себе осуждающие взгляды Эйприл и Дэйви. Ничего не поделаешь, он выполняет приказ. В конце концов враждебность Мэннингов порядком надоела капитану. Он все чаще стал подсаживаться к Маккензи. Теперь они обедали вместе. Сначала тот демонстративно игнорировал Морриса. Но мало-помалу разговорился. Рассказал капитану о племенах, издавна обитающих в крае. Начал сыпать вопросами: что слышно об апачах? где они?

— Мы отловили убийц. Помните деревушку навахов? Злодеи отправлены в резервацию. Не знаю, долго ли они там протянут.

— А дети навахов?

Когда-то краем уха Моррис слышал, будто Маккензи принимает горячее участие в судьбе одного клана навахов. Он не придал тогда значения услышанному.

— Мне очень жаль, — ответил он жадно слушавшему Маккензи, — но никто не знает, что с ними. Возможно, их продали в рабство…

Взор Маккензи потух. А Моррис проникался к разведчику генерала все большей симпатией.

Маккензи сидел, погруженный в раздумья. Эйприл и Дэйви в безопасности. Вот доберутся до горы Тэйлор — можно не опасаться за них. Дальше — территория Аризоны, много боевых постов.

Вся жизнь для Эйприл сосредоточилась в Дэйви. Маленький человечек оказался единственным спасением от отчаяния и тоски.

Лес постепенно редел, появились кактусы… Скудная, унылая растительность. Она ехала, время от времени кидая взгляды на Маккензи. Как помочь ему бежать? Она ни секунды не сомневалась, что он готовится к побегу. Украсть ружье? Но как? А с капитаном Моррисом, похоже, сдружился. Наверное, стыдится, переживает, что она и Дэйви видят его в наручниках. А что, если… Решение пришло мгновенно. Впервые за весь долгий путь она подъехала к Моррису, улыбнулась ему. Заметив недоверчивый взгляд капитана, решила действовать крайне осторожно.

— Расскажите, пожалуйста, как поживает мой отец.

Надо заставить себя преодолеть враждебность к человеку, отнявшему у нее Маккензи, размышляла она.

У Морриса поползла вверх бровь. Осторожнее, Эйприл! — приказала она себе. Дэйви сжался, уловив, как напряжена мать.

— Генерал?.. Да ничего. Ждет вас. — Моррис взглянул на Дэйви. Ему хотелось растопить лед недоверия к себе.

Эйприл перехватила его взгляд, ласково улыбнулась. Несмотря на всю осторожность, капитан не удержался, улыбнулся в ответ.

— Простите, капитан, боюсь показаться вам резкой. Маккензи… мы обязаны ему жизнью. Надеюсь, вы понимаете?

— Конечно, понимаю, миссис Мэннинг. Но вы вовсе не обязаны оправдываться.

— Так, значит, мир?

— Мир!

Но Моррис заметил огонек, вспыхнувший в глазах Эйприл, и в душе осторожного капитана зародилось сомнение. Какое неприятное, сложное задание! Он не в силах сердиться на эту женщину, но его долг — доставить Маккензи в форт.

Гора Тэйлор величественно возвышалась на фоне ярко-голубого неба. Крошечной песчинкой чувствовал себя человек перед этой великаншей. Подъем измотал людей, лишил последних сил. Всех, кроме Маккензи. Он радовался: его стража вконец обессилена. Один Моррис все время начеку. Моррис… Разговаривает с Эйприл, улыбается ей. Что ж, капитан — неплохая партия для нее. Сердце пронзила острая боль. Она принадлежит только ему! Но, видно, придется смириться, пережить и это.

Наступил вечер. Отряд остановился на ночлег. Моррис принес Маккензи еду, позволил немного размяться перед сном, потом опять надел наручники, обмотал веревками ноги. Все идет как надо! — решил Маккензи.

Эйприл подсела к Бобу Моррису. Кто-то заиграл невдалеке на губной гармошке.

— Как Дэйви? — спросил капитан.

— Заснул наконец. Скучает… Маккензи обычно убаюкивал его песенкой.

— Песенкой?!

— Ну да! Впрочем, что это я? Он ведь дикарь… Куда ему петь песни… Так, капитан?

— Нет, — возразил Моррис, — это не так. Вы обвиняете меня, даже не выслушав. Расскажите мне о нем.

Эйприл зажмурилась. Все что угодно, только не этот вкрадчивый тон.

— Я устала.

Моррис смерил ее долгим взглядом. Решила отделаться от него? Что ж, придется принять к сведению. Капитан насторожился.

Она взяла одеяла, укутала сына, легла. Моррис наблюдал. Гордячка, но мила… Широко шагая, капитан подошел к Маккензи, проверил, все ли в порядке. Ключ от наручников надежно спрятан в сапоге, веревки крепко завязаны. Но почему так неспокойно на душе? Вспомнился Пикеринг. Дорого стоила тому собственная беспечность.

Обойдя посты, Моррис выставил еще один, дополнительный. Люди устали сверх меры. Завернувшись в одеяло, он лег. Звуки гармоники смолкли. Наступила тишина. Моррис долго лежал без сна. Забылся только под утро.

Слабо светила сквозь тучи луна. Маккензи внимательно следил за часовым, охранявшим его. Осторожно вытянулся под одеялом, согнул ноги, протащил закованные руки вперед, быстро развязал веревки. Замер. Нет, никто ничего не заметил.

Бросив прощальный взгляд на Эйприл, он откинул одеяло и пополз к часовому. Бесшумно нанес тому удар наручниками по голове. Часовой упал. Маккензи осторожно дополз до следующего поста. Часовой не спал, повернулся было… но не успел издать ни звука. Маккензи добрался до своего коня, отвязал, тихо вывел из лагеря. Вскочив на него, сдавил расседланному коню бока коленями и помчался.

Эйприл видела все. А вдруг вернется и захватит их с собой? Она разбудила Дэйви. Сделала знак. Мальчик понимающе кивнул. Эйприл подползла к Моррису, потянулась к кобуре. Тихонько вытащила револьвер — и тут Моррис, вздрогнув, проснулся. Он мгновенно понял все.

— Спокойно, — сказала Эйприл. — Если решите гнаться за Маккензи, прострелю вам ногу.

Она говорила медленно, уверенно, и Моррис поверил ей.

— Ну дайте срок, мы схватим его!

Она улыбнулась. Ей было тоскливо, но в то же время и радостно. Маккензи на свободе! А это главное.

Глава двадцать первая

Маккензи мчался во весь опор. Ночной ветер обдавал прохладой, ерошил волосы. Он мечтал ощутить радостное возбуждение, но восторг освобождения омрачался мыслью о том, что прекрасного прошлого, которое он испытал с Эйприл, не вернуть.

Под ним играли связки мускулов разгоряченного коня. Маккензи любил скакать без удил, вцепившись в холку и направляя коня ударами коленей в бока. Проклятие! Наручники сковывают движения. Но ничего, он собьет их рукояткой револьвера, который прихватил у часового. Видит Бог, никогда и никому не удастся лишить его свободы.

— Ио-хо-эхи! — издал он клич индейцев.

Едва слышным эхом донесся он до Эйприл и Морриса, безмолвно застывших друг против друга.

Чутко спавшие солдаты мгновенно проснулись, схватились за ружья. Что такое? Их капитан под дулом револьвера генеральской дочки.

— Сэр? — Изумленный сержант поперхнулся.

— Да вот леди грозится застрелить меня. Миссис Мэннинг, можно сержант проверит посты?

— Только после того, как все положат ружья на землю.

Моррис сверлил ее взглядом. Здорово она обвела его вокруг пальца! Как объяснить все Вейкфилду? Моррис кивнул, солдаты сложили ружья. Маккензи удрал — отряд не простит случившегося. Сержант отправился проверять часовых.

Занималась заря. С первыми лучами солнца Эйприл молча отдала револьвер Бобу Моррису.

В предутренней дымке блеснула вспышка. Маккензи остановил коня и насторожился. Что это? Армейские или индейцы? Индейцы быстро осваивают военную науку, научились сооружать обманные батареи. Заманивают целые отряды в засаду. Мысли обгоняли одна другую. Что это может быть? Недобитые апачи? Вот еще один сигнал! Теперь он знал точно: апачи устроили засаду. Что же делать? Он может скрыться в горах. А как же Эйприл и Дэйви? Им грозит опасность! И солдатам Морриса. Бросив тоскливый взгляд на наручники и на отдаленные пики гор, он повернул назад.

— Вперед, дружок!

Конь сразу взял полной рысью, четко дробя копытами в чистом, свежем воздухе.

Отряд Морриса собирался в путь.

— Маккензи! — раздался торжествующий вопль Дэйви.

Солдаты схватились за ружья, но Моррис остановил их. Он сразу понял, в чем дело. Маккензи несся стрелой, а за ним мчалась погоня. Он еще издали закричал:

— Апачи! Засада… Их не меньше тридцати человек.

Моррис кивнул, быстро отдавая приказы. Лошадей увели, солдаты бросились на песок. Маккензи подлетел к Эйприл и Дэйви.

— Спрячьтесь за мной!

Он кинулся на песок, достал револьвер. Ни секунды на размышления. Апачи с раскрашенными лицами, издавая победный клич, обрушились на них лавиной. Их встретили градом пуль из семилинейных винтовок. Стреляли без промаха — в отряде были лучшие из лучших. Маккензи уложил наповал несколько индейцев — самых отчаянных, прорвавшихся на территорию лагеря. Атака была отбита.

Моррис поднялся, осмотрел отряд. Двое убитых, двое раненых. Сняв сапог, он достал ключ от наручников, разомкнул их.

— Отправляйтесь на все четыре стороны!

Маккензи взглянул на Эйприл, на прижавшегося к ней Дэйви.

— Трудно вам придется. Отряд понес потери. И разведчика у вас нет.

— Да, разведчика-то мне сейчас как раз и не хватает. Взвесьте все, Маккензи. Генерал сильно разгневан. Всякое может быть… обвинение в похищении. Что, если вас ждет тюрьма?

— Но я устал скрываться. И не могу оставить их одних.

— Тогда поторопитесь. Мы должны как можно скорее сняться со стоянки. Вдруг апачи вернутся?..

Они начали быстро собираться. Эйприл перевязала раненых. Потом похоронили убитых. Утром маленький отряд взял направление на запад. Маккензи все время рыскал по окрестностям. Ненадолго подъезжал, быстро обсуждал что-то с Моррисом, опять уезжал. Они продвигались вперед, петляя, заметая следы. К счастью, индейцы больше не встретились им.

Наконец разбили последнюю стоянку. До форта Дефайенс оставалось всего ничего.

Неожиданно Маккензи подъехал к Эйприл.

— Мне надо поговорить с тобой. Хочу попрощаться, прямо сейчас. Меня арестуют. Больше мы не увидимся. Обещай, что не будешь разыскивать меня.

— Бежим! Маккензи, бежим немедленно!

— Не надо, Эйприл. Не вмешивайся. Мне и так тяжело. Очень прошу тебя.

— Ты всегда навязываешь мне свою волю. Независимость, свобода… А я? Ты обо мне подумал? — Отчаяние душило ее. В глазах стояли слезы. — Ты — мой муж. Думаешь, я буду сидеть сложа руки? — Казалось, сердце ее разрывается на части.

— Забудь, Эйприл, забудь обо мне. Если не ради себя, то ради Дэйви. Даже если меня не посадят в тюрьму… Я не хочу золотой клетки. Хочу оставаться свободным…

— А наше венчание?

— Все было ошибкой. Собирался сделать тебя счастливой, но… Хватит об этом.

Чужой, совершенно чужой человек! Холодный тон, злой взгляд. Но руки… руки с такой нежностью обнимали ее.

— Я должна все забыть? Он молча кивнул.

— А Дэйви?

— Дэйви — ребенок. Он уж точно все забудет.

— Забудет, как его бросили? Вряд ли.

Всю ночь она не сомкнула глаз. Дэйви опять ускользнул от нее к Маккензи. Разведчик старался не попадаться ему на глаза, но мальчик все равно находил его.

— Я поеду с тобой.

Ну что с ним делать? Когда они порядком отъехали от стоянки, Маккензи передал Дэйви матери.

— Мы с Моррисом едем вперед.

Вейкфилд находился в своем кабинете, когда на территории форта появились Моррис и Маккензи. Дежурный офицер немедля отправил Маккензи под арест, а рассерженный Моррис поспешил к генералу. Маккензи на гауптвахте! — бушевал он. Уж лучше под домашний арест на его, Морриса, квартире. Маккензи спас им жизнь. Если бы не он, их вырезали бы апачи.

— Не сейчас, капитан. Позднее я разберусь с Маккензи. Хочется увидеть дочь и внука. Приходите часика через три. Отдохните с дороги.

Вейкфилд вышел из здания, встал у ворот. Сейчас, сейчас они подъедут…

Завидев отца, Эйприл расплылась в улыбке.

— Позвольте представить, генерал! Ваш внук, сэр.

Вейкфилд схватил мальчика, высоко поднял. Как он ждал его!

Дэйви дичился. Он в первый раз увидел деда. Тот поставил его на землю, присел рядом на корточки:

— Рад познакомиться с тобой, Дэйвон!

Мальчуган улыбнулся, с интересом посмотрел на деда.

— А где Маккензи? — Он повернулся, оглядывая плац.

Генерал нахмурился, взглянул на Эйприл. В ее глазах стоял тот же вопрос.

— Маккензи отдыхает, — ответил он, любуясь дочерью. Цветущая молодая женщина. Шесть лет он не видел ее.

— Пошли ко мне, я так долго ждал этой минуты!

Просторный дом обычной постройки оказался удобным и ухоженным. Повсюду стояли огромные глиняные кувшины с водой. Испаряющаяся вода спасала от жары. В доме все уже знали о приезде дочери генерала. Ординарец принес графин с прохладным лимонадом. Когда уселись за стол, Вейкфилд сказал:

— Дочка, расскажи мне все. Без утайки. Маккензи не обижал вас?

Медленно, подбирая слова, Эйприл рассказала, что пережила, начиная с той памятной ночи на реке Чако. Не забыла упомянуть про деревушку навахов, про схватку с медведем, про снежный буран, когда Маккензи спас ей жизнь, про нападение Террелла.

— Он охранял нас, даже когда был уже на свободе, — добавила она.

— Спасал, но не по его ли вине ваши жизни оказались под угрозой? Прощу ли я ему это?

— Папа, он сам не простит себе этого никогда! Я готова уехать с ним куда угодно. Я люблю его.

— Он по крови индеец. Не многие поймут тебя. Особенно здесь, на Западе.

— Меня это не волнует!

— А если у вас будут дети?

— Он самый порядочный человек из тех, кого я встречала. Дэйви привязался к нему.

— Я это заметил, — сухо отозвался генерал.

— Что с ним будет?

— Не знаю. Эллен Питерс созналась во лжи, но… кража государственного имущества, похищение людей и так далее… Пошли слухи.

— Террелл грозил, что Маккензи умрет по дороге. Приехал он в гарнизон на своей лошади, на другой уехала я.

— Вот это да! — Вейкфилд покачал головой. — Дочь генерала украла лошадь! Эйприл, — он сжал ее руку ладонями, — я ничего не обещаю. Вот поговорю с ним… Посмотрим, смогу ли помочь.

— Отец, мы теперь — муж и жена. По жизни. Навсегда.

— Дочка, ни о чем я так не мечтаю, как о счастье для тебя и для внука. Ты уверена в чувствах Маккензи к тебе?

— Ему нелегко сейчас… Он страшится надеяться на лучшее. Но знаешь, папа, я уверена в нем и в его любви.

Генерал задумался. Вот оно что! Впервые в жизни Маккензи полюбил. Оказывается, разведчик совсем не такой, каким он ему представлялся. Понадобится время, чтобы свыкнуться со всем этим.

— Обещаю, Эйприл, я поговорю с Моррисом, расспрошу Маккензи. Знакомься — это миссис Форбс, жена нашего офицера. Она подыщет одежду для тебя. Отдохни с дороги.

Поговорив с Моррисом, который с пеной у рта защищал Маккензи, Вейкфилд отправился на гауптвахту.

Вот он, молодчик! Меряет шагами камеру. Генерал жестом отпустил часового.

— Если вы тут долго проторчите, нам придется перестилать пол!

— Ну и как долго?

— Я еще не решил.

Нет, так просто Маккензи не отделается! И в конце концов, надо же хорошенько узнать будущего зятя.

А тот в упор смотрел на генерала.

— С каким удовольствием я спустил бы шкуру с тебя за все тревоги и волнения, что ты мне доставил!

— Простите меня, простите, пожалуйста!

— Что я слышу? Покорный Маккензи?! Это что-то новое. А ты здорово переменился, должен признать.

— Возможно.

— Вот что я хочу сказать: большинство обвинений снято. Эйприл заявляет, что уехала с тобой по доброй воле. Что же остается? Кража государственной собственности, нападение на личный состав, побег. Продолжать?

— Продолжайте! — Маккензи усмехнулся.

— Эйприл сообщила мне, что украла лошадь! Хорошенькое дельце для генеральской дочки!

— Нет, все было не так. Это я заставил ее… Привел лошадь и вынудил поехать со мной… Она ни в чем не виновата, кроме…

— Ну, продолжай…

— Она была так добра ко мне…

— Удивительно! А она говорит то же самое о тебе.

— Отправьте меня подальше отсюда, генерал! Прошу вас. Так будет лучше для них.

— Для них или для тебя? — холодно спросил Вейкфилд. — Дочь сказала, что вы теперь муж и жена. Да видно, ты так не считаешь!

— Она… ей не следовало…

— Да-а-а, вижу, вы оба — жуткие упрямцы. Не завидую я вам. Скажи, Маккензи, они нужны тебе — моя дочь и внук?

Маккензи смешался, зажмурился. А когда открыл глаза, генерал увидел в них такую нежную, страстную любовь, что все понял.

Спустя несколько часов Маккензи освободили. Эйприл в модном голубого цвета платье уже ждала его. Приникла к нему, обвила руками, впилась в него сияющими глазами. И как только она терпит его! Оброс щетиной, одет в лохмотья… Вошел Вейкфилд.

— Я взял на себя смелость поговорить со священником. Он обвенчает вас уже завтра. Если вы, конечно, не изменили своего решения. Священник хочет знать твое полное имя, Маккензи.

Помедлив, Маккензи сказал:

— Бернc Маккензи. — И покосился на Эйприл: не смеется ли она.

— Прекрасное имя, очень подходит тебе. Начиналась жизнь, похожая на сон.

Маккензи отправился к Вейкфилдам.

Дэйви кинулся к нему:

— Ну что, Маккензи, все уладилось?

И как он только догадался? Маккензи широко улыбнулся, чувствуя, что не в силах согнать с лица глупейшую улыбку. Присев на корточки, он обратился к мальчугану:

— Дэйви, я хочу жениться на твоей маме, но мне необходимо заручиться твоим согласием.

Мальчик прошептал:

— Да, о да!

Остаток дня прошел как в тумане. Кончилось мучительное, томительное ожидание. Потрясенная, взволнованная, Эйприл долго лежала, размышляя. Наконец заснула крепким, счастливым сном.

Всю ночь Маккензи не сомкнул глаз. Как пройдет завтрашний день? Белая женщина выходит замуж за индейца… Не обидит ли кто Эйприл словом, взглядом?

Волнения оказались напрасны — на лицах приглашенных светилась радость. Многие женщины уронили слезу, вспоминая свои свадьбы. Иные оплакивали любимых, погибших на войне. Все уже знали романтическую историю влюбленных.

Маккензи был невероятно красив. Фрак Морриса сидел на нем как влитой. Рубашка с туго накрахмаленным пластроном, белый жилет, открытые фрачные туфли. Неужели это тот самый суровый Маккензи?

Когда обряд венчания кончился, начались поздравления. Маккензи, неловкий от смущения, отвечал радостной улыбкой, с любовью и нежностью оглядываясь на Эйприл и Дэйви. А потом новобрачные отправились в дом Вейкфилда, который генерал предоставил в их полное распоряжение.

Сгущались сумерки, на небе затеплились первые звездочки.

— Ничего страшного, правда, любимый?

— Не сказал бы. По мне, лучше еще раз сразиться с медведем. Знаешь, Эйприл, долгие годы я жил, не веря людям. Тяжело сознавать, что я мог познакомиться с хорошими людьми, но все они прошли мимо. Научи меня верить людям!

— Любовь моя, ты уже не тот, что прежде. Ты изменился, стал ласковым, открытым.

Впервые за долгие-долгие годы Маккензи беззаботно улыбнулся. Наклонился, поцеловал Эйприл. Нежно, страстно, самозабвенно.

Эпилог

На закате Эйприл с мужем подъехали к тропе, ведущей в долину Маккензи.

На этом месте стояли они много месяцев назад. Маккензи обнял жену за плечи. Огромный красный диск солнца опускался за горы. Золотились вершины утесов, розовела нежная зелень травы.

Из трубы хижины поднимался тонкой струйкой дымок. Там ждали их Дэйви и Аира Вейкфилд. И волк.

Эйприл прижалась к мужу, заглянула в его глаза. Родной, близкий человек. Как он изменился! Мягкая улыбка, смеющиеся глаза. Кончался их медовый месяц. Все время они были вместе, вставали с рассветом, ложились с вечерней зарей, бродили по одним им известным полянкам, взбирались на любимые холмы, отдыхали на опушках, купались в горных речках. Строили планы: обзаведутся хозяйством, приедут Морганы, начнут вместе заниматься любимым делом. Сбывается долгожданная мечта… Теперь любовь их была свободна от страхов, сомнений, грустных воспоминаний. Они горели одним пламенем страсти. Засыпали, сладостно устав, в объятиях друг друга.

Лесная горлица мирно ворковала о том, что жизнь продолжается.

Солнце скрылось за остроконечными вершинами гор. Все затихло в природе.

Маккензи поцеловал ее. Лицо Эйприл светилось счастьем.

— Я люблю тебя, — произнес он заветные слова. — Вот мы и дома!

notes

Примечания

1

April (англ. ) — апрель.

2

Р. Бернс. Послание к собрату-поэту. Перевод С. Маршака.

Table of Contents

Патриция Поттер Гордое сердце

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

Примечания

1

2