Annotation

«Колокол» — роман одной из наиболее значительных писательниц современной Англии Айрис Мёрдок, посвященный нравственно-этическим проблемам.

- Fiction Book Description

- Колокол

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

Fiction Book Description

Айрис Мердок

Колокол

«Колокол» — роман одной из наиболее значительных писательниц современной Англии Айрис Мёрдок, посвященный нравственно-этическим проблемам.

Глава 1

Дора Гринфилд ушла от мужа потому, что боялась его. По той же причине полгода спустя решила к нему вернуться. Разлука с Полом, который преследовал ее письмами, телефонными звонками и звуками мерещившихся на лестнице шагов, обернулась еще большей мукой. Ее терзало чувство вины, и с чувством вины в душу закрался страх. Пусть уж, решила она наконец, докучает своим присутствием, чем отсутствием.

Хоть Дора почему-то считала, что лучшие ее денечки уже позади, она была еще очень молода. Выросла она в лондонской семье скромного достатка. Отец умер, когда ей было девять, и мать, с которой они никогда особо не ладили, вышла замуж во второй раз. Восемнадцати лет Дора поступила в школу Слейда [1], где платили стипендию, и проучилась там два года, пока не встретила Пола. Роль студентки художественной школы вполне устраивала Дору. Это и впрямь была единственная роль, которую она способна была играть с удовольствием. Из жалкого, неказистого подростка она в колледже превратилась в пухленькую, на персик похожую девушку; у нее водились небольшие деньги на карманные расходы, и она тратила их на широкие цветастые юбки, пластинки с джазом и сандалии. В ту пору, теперь казавшуюся невообразимо далекой, хотя минуло всего три года, она была счастлива. Дора, с запозданием понявшая, что значит быть счастливой, теперь тревожилась, что не может быть счастлива ни с мужем, ни без него.

Пол Гринфилд, тринадцатью годами старше жены, был искусствовед, сотрудник Галереи Куртолда.[2] Он происходил из семьи потомственных немецких банкиров и был человеком обеспеченным. Родился он в Англии, учился в английской школе и распространяться о происхождении своих предков не любил. О бирже и акциях помалкивал, но капитал всегда держал в обороте. Дору он увидел, когда пришел читать в училище лекцию о средневековой резьбе по дереву.

Предложение его Дора приняла без колебаний по многим причинам. Она пошла за него потому, что у него был безупречный вкус и квартира на Найтсбридже. Потому, что видела в нем натуру цельную и благородную. Потому, что он был таким взрослым — в сравнении с ее тощенькими нервозными приятелями по училищу. Ну и немножечко из-за денег. Дора им восхищалась и была крайне польщена его вниманием. Она надеялась посредством «выгодного замужества» — как говаривала ее матушка (та буквально лопалась от зависти) — войти в общество, научиться хорошим манерам. Правда, тогда она слабо себе представляла, что это такое. Дора пошла за Пола еще и потому, что тот питал к ней прямо-таки демоническую страсть. Поклонником он был неистовым, романтичным; было в нем нечто экзотическое, что волновало ее воображение, изголодавшееся в бедной событиями жизни и не утоленное детскими провинциальными забавами студенческого быта. Дора не то чтобы страдала комплексом неполноценности — она просто весьма невысоко себя ставила. И ее изумило, что Пол вообще обратил на нее внимание, и изумление это быстро переросло в восторг: как легко может она увлечь этого утонченного, искушенного человека. Она и не сомневалась, что сама влюблена в него.

Выйдя замуж и обосновавшись в квартире на Найтс-бридже, в окружении уникальной коллекции резной слоновой кости, Дора поначалу вполне удачно справлялась с обязанностью быть счастливой. Но шло время, и она начала потихоньку понимать, что до идеала жены Пола не так-то просто дорасти. В воображении она рисовала себя просвещенной, самостоятельной дамой, но, побыв в качестве миссис Гринфилд около года, прежний свой идеал нашла недостижимым и невзлюбила его. Пол считал, что ей хочется оставить учебу, и она пошла на это с некоторым сожалением. Но так как была ленива и выказывала мало признаков таланта, то и вздохнула с некоторым облегчением. Пол, которого ухаживанье выбило из жизненного ритма, женившись, вновь с одержимостью, так нравившейся Доре, окунулся в работу. Пока Пол долгими часами просиживал в Куртолде или Британском музее, она изнывала от избытка свободного времени. Дора попыталась было держать квартиру в образцовой чистоте, да не посмела сдвинуть с места ни одной вещицы. Потом начала разводить долгие приготовления к званым обедам для друзей Пола — еду в таких случаях Пол обычно готовил сам. Все это ее радовало, но ощущения, будто это именно то, чего бы ей хотелось, не появлялось. Горделивая уверенность, которую поначалу вскормила в ней любовь Пола, мало-помалу улетучивалась. И в душу закрадывалось подозрение: Пол, столь настоятельно требовавший, чтобы она развивалась духовно, в какой-то мере подавляет ее. Он хотел научить ее всему сам, но ни времени, ни терпения у него на это не хватало. Она, всегда обожавшая модные журналы и любившая опробовать новые «аксессуары», теперь не знала, как ей следует одеваться. Цветастые юбки и сандалии уже не годились. В конце концов, раздраженная замечаниями Пола, она купила пару безликих дорогих туалетов «на выход», которые казались ей невыразимо унылыми, и на этом вовсе прекратила покупать одежду. Непросто было тратить деньги и на что-то другое — она была не уверена в своем вкусе. Пол, как она втайне догадывалась, считал ее в чем-то вульгарной.

Друзья Пола были ей симпатичны, но и они внушали страх. Все они были очень умны, много ее старше, имели умных жен, внушавших ей еще больший страх. К ней они относились покровительственно, с шутливой снисходительностью. Кое-кто из них, как выяснилось, держал ее за бывшую балерину, и это, по Дориному мнению, кое-что значило. Их с Полом часто приглашали в гости, но она ни с кем так и не подружилась. Один скрипач, правда, проявил к ней интерес и принялся расспрашивать о ее детстве, Дора было обрадовалась, но Пол приревновал, начал злиться, и потом среди гостей она скрипача уже никогда не видела. Перед свадьбой Пол предупреждал Дору о том, что они, по всей вероятности, будут ссориться, но добавил, что для искренне любящих такие перепалки — одна из забав супружеской жизни. Ссоры, а они начались довольно скоро, Доре никакого удовольствия не доставляли. После них она чувствовала себя униженной и опустошенной.

Дора начала чаще встречаться со старыми друзьями, особенно с Салли, та была помоложе Доры и продолжала учиться в Слейде. Она начала чувствовать — и чувство это было наполовину виноватое, наполовину вызывающее, — что она еще очень молода. Прежде ей льстило, когда студенты, обращаясь к Полу, говорили ему «сэр», теперь это ее огорчало. Салли позвала ее как-то раз на танцы в колледж. К танцам Пол испытывал стойкое отвращение. После безуспешных уговоров Дора уехала одна и вернулась часов в шесть утра — пунктуальной она не была от природы. Пол устроил ей сцену, поразившую ее своим неистовством. С этого-то момента она и начала бояться Пола. Правда, она его ни в коей мере не осуждала. Тут в полном блеске проявилась ее неспособность ставить других на место. Пытаясь как-то себя выгородить, Дора выучилась льстить Полу или просто молча противостоять ему. И хотя самосознание в ней еще не заговорило, общение с этой устрашающей личностью все чаще напоминало ей, что она существует сама по себе.

Пол настаивал, чтобы у них были дети или по крайней мере один ребенок, и настаивал в твердой и собственнической манере — как всегда, стоял на своем, когда дело касалось чего-то, что он допускал в свою жизнь. Семейные чувства в нем были сильны, сказывалась тоска по прошлому, по чопорности и церемонности семейных отношений. Он мечтал о сыне, маленьком Поле, которого мог бы наставлять и с которым когда-нибудь смог бы разговаривать как с равным, а то и как с соперником. Дора же леденела при одной только мысли о детях. К их появлению она была не готова, но и мер предосторожности никаких не принимала, что было типичным образчиком того ступора, в который она впадала, когда дело касалось Пола. Будь она способна к беспристрастной оценке своей ситуации, она бы поняла — ребенок даст ей независимое положение в окружении Пола, а этого ей так недоставало. В ее власти было превратиться в уважаемую и внушительную мать семейства, с мнением которой вынужден был бы считаться даже Пол. Жена-ребенок, она раздражала его своей жизнерадостностью, из-за которой он, впрочем, на ней и женился; материнство же, вне всяких сомнений, придало бы ей значительность, не зависящую от ее личности, значительность, корнями уходящую в века. Но эти достоинства были Доре не по душе, да и сознательно связывать себя было противно ее натуре. Хоть она и всецело находилась во власти Пола, ее никогда не оставляло ощущение, что она, как безответный, юркий зверек, всегда может улизнуть куда-нибудь. Перспективу же лишиться этой звериной юркости, разделившись на два существа, Дора не смогла бы вынести. Ей и не пришлось ее выносить. И хотя, к великому огорчению Пола и его друзей, она и щеголяла привязавшимся со студенческих лет выражением «для любви чего не вынесешь», на самом-то деле она бы с подобной ситуацией не справилась.

Доре с самого начала было ясно, Пол — мужчина страстный, и это ее очень привлекало в нем. В нем ощущалась мужественность, до которой ее приятелям в жизни бы не дорасти. Красавцем назвать его было нельзя, но внешность он имел впечатляющую. Черные блестящие волосы и темные усы, спускавшиеся по уголкам рта, не раз наводили Дору на мысль о том, что в нем была южная кровь. Нос был крупноват, рот резко очерчен, а глаза, чересчур светлые, похожие на змеиные, заставляли в училище трепетать всех, кроме Доры. Ей нравилось видеть в нем нечто строгое, даже безжалостное — особенно когда он был у ее ног. Нравилась ей и роль любовницы, дразнящей, но уже уступающей, и Пол восхищал ее бесконечными открытиями изощренной сексуальности и силой страсти, по сравнению с которыми прошлые ее любовные увлечения казались просто пресными. Правда, теперь она начала видеть его властность в несколько ином свете. Вконец ее огорчили грубость и эгоистичность, с которыми он разрушил прежний строй ее жизни. Ушло из нее что-то приятное и веселое.

Немного погодя Дора перестала пересказывать Полу все, что делала в течение дня. Она встречалась с друзьями, которых, она это знала наверняка, он едва ли одобрит. Был среди них и Ноэль Спенс, молодой репортер, шапочно знакомый с Полом. Когда он ловко передразнивал мужа, Дора поначалу бурно протестовала, думая, что это принесет ей облегчение. Поведения своего Дора не одобряла. Но искушение уйти из элегантной квартиры-недотроги Пола и пропустить по рюмочке с Ноэлем или Салли было слишком велико. Дора пристрастилась к выпивке, и это ей нравилось. Для ловкой обманщицы она была чересчур беззаботна, так что Пол вскоре почуял неладное. Он подстроил ей «ловушку», она в нее попалась, и начались свирепые объяснения. До предела расстроенного Пола кидало то в жестокость, то в сентиментальность, перепады эти вызывали в Доре страх и отвращение. Она стыдилась своего недостойного поведения, обещала исправиться. Но тяга к запретной компании, где она могла быть самой собой, была неодолимой. Не умевшая быть последовательной или расчетливой, Дора открыто переходила от одной тактики к другой и снова возвращалась к первой.

Дора стала чаще видеться с Ноэлем Спенсом и его беззаботными, любящими хорошенько выпить друзьями. В ней появилась, совершенно независимо от ее намерений, склонность к обманам. Дома Пол изводил ее расспросами и попреками, справедливости которых она не отрицала. Дора силилась ему объяснить, отчего она несчастна, но делала это так бессвязно, да и возмущенный Пол не хотел ее понять. Пол твердо знал, чего он хочет. Он заявил: «Я хочу работать и быть твоим мужем. Я хочу быть для тебя всем — как ты для меня». Дора была подавлена твердостью его намерений и унижена отказом внять ее жалобам. И коль скоро она не умела ни трезво судить о других, ни мысленно разложить по полочкам их поступки, она не могла ни принять требований Пола, ни отстоять своих. Наконец, повинуясь чувству обреченности, которое заменяло ей нравственные принципы, она ушла от Пола.

Дора отправилась поначалу к матери, но они сразу же поссорились. Пол, удостоверившись, что она и впрямь оставила его, прислал ей мелочное, вполне в его духе, письмо. «Как ты понимаешь, у меня по отношению к тебе нет никаких законных обязательств. И все же я назначаю тебе сорок фунтов, они будут начисляться на твой счет до тех пор, пока ты не придешь в чувство и не вернешься. Я не желаю, чтобы ты жила в нищете. С другой стороны, едва ли ты вправе рассчитывать на то, что я буду щедро финансировать твой аморальный разгул, а в недалеком будущем, уверен, и адюльтер. Твое счастье, что ты можешь не сомневаться в моей любви. Она остается неизменной». Дора решила отказаться от денег — и приняла их. Сняла комнату в Челси. Вскоре у нее завязался роман с Ноэлем Спенсом.

Как только Дора избавилась от Найтсбриджа и тоски вечерних пререканий с Полом, она почувствовала сильное облегчение. Но вскоре ощутила, что у нее нет больше рядом другой жизни, в которой можно было бы укрыться, как в нише. Она все сильнее привязывалась к Ноэлю Спенсу. Тот оказался нежным и деликатным, он сказал ей: «Дорогая, живи у меня, будь моей, но помни только, что я самый легкомысленный человек на свете». Дора понимала — говорил он это, чтобы успокоить ее, но все равно была ему благодарна, и действительно успокоилась душой. Она жила в атмосфере наигранной, вымученной фривольности, мысленно рисуя себя бесшабашной богемной особой. Она старалась не вспоминать о том, какую рану нанесла Полу. Вспоминать Дора вообще не умела. Но она была слишком привержена традициям, чтобы не мучиться чувством вины и не переживать весьма болезненно свое положение. Она из сил выбивалась, лишь бы вернуть свою былую жизнерадостность. Потом начала бояться — вдруг явится Пол и силком принудит ее вернуться или же устроит Ноэлю сцену. Честно говоря, Пол не преследовал ее, но каждую неделю писал полные упреков письма. В этих письмах она с чувством отчаяния угадывала демоническую силу его воли, непрестанно сосредоточенную на ней, Доре. Она знала — он ее в покое не оставит. Лето она провела за выпивкой и танцами, занимаясь любовью да транжиря деньги Пола на цветастые юбки и пластинки джазовой музыки. Затем, в начале сентября, Дора решила вернуться к мужу.

С июля Пол жил за городом. В одном из писем, на которые она никогда не отвечала, он обмолвился, что работает над чрезвычайно интересной рукописью XIV века, принадлежащей англиканскому монастырю в Глостершире. Его приютила светская религиозная община, живущая при монастыре. Место это очень красивое. Дору трогала верность Пола, но послания его она просматривала вполглаза, отыскивая в них угрозы, и тотчас рвала их, дабы не видеть его почерка. Так что почерпнула она из этих писем мало, разве что названия. Монастырь именовался Имбером, дом, в котором остановился Пол, Имбер-Кортом. По этому-то адресу и отправила Дора вымученное письмецо, полуизвиняющееся, полуобиженное, дабы известить мужа, что намеревается вернуться.

С обратной почтой она получила от Пола прохладную деловую записку, гласившую, что он будет ждать ее в пятницу: она должна сесть в 4.56 на пригородный поезд в Паддингтоне, а в Пенделкоте ее встретит машина. Он прилагал к записке ключ от квартиры — на случай, если она потеряла свой. Не могла бы она, кстати, захватить его итальянскую соломенную шляпу, темные очки, а также голубой блокнот из верхнего ящика письменного стола? Доре, которая очень расчувствовалась от того, что писала в письме, этого показалось маловато. Она-то думала, Пол примчится за ней в Лондон. И никак не предполагала, что ее так бесцеремонно вызовут в деревню. При мысли о встрече с Полом в столь странном окружении на нее накатил страх. Что это за религиозная община? Невежество Доры в вопросах религии, впрочем, как и во многом другом, поистине не знало границ. Она и веры от суеверия толком-то не отличала, а сама отошла от обрядов, когда обнаружила, что выучилась читать «Отче наш» не медленно, а скороговоркой. С такого рода верой она рассталась без всяких сожалений, а случая пересмотреть свои взгляды на этот вопрос не представлялось. Интересно, думала она, принимает ли Пол участие в религиозных обрядах? Они с ним торжественно венчались в церкви, правда, многие знакомые Пола отнеслись к этому с известной долей иронии. Но Пол следовал примеру отца и деда, желая предельно англизироваться во всем, что касается сословия и веры. Доре потребовалось определеннее время, чтобы осознать это, и, когда она этой мыслью прониклась, ощущение призрачности их отношений еще сильнее в ней укрепилось. Более того, неприязнь к Полу-христианину перекрывала даже неприязнь к Полу-ученому, ибо с этой стороны для бедной Доры он был еще менее доступен. Верил ли Пол в Бога? Этого она не знала. Как только она поняла реальность существования Пола и в сознании ее уложилась мысль, что он существует, несмотря на эту странную разлуку, продолжает жить, думая о ней, осуждая ее, сердце у нее упало. Она решила не ехать.

К первоначальному решению она вернулась, переговорив с Салли, которая, как подозревала Дора, недолюбливала Ноэля и всегда благоволила к Полу, а также с Ноэлем, который был обеспокоен ее состоянием и не знал, что с ней делать. Вещи с Найтсбриджа Дора забирала с замиранием сердца: едва она открыла дверь и увидела знакомую обстановку, безмолвно укоряющую, ничуть не изменившуюся, только пропахшую нежилым духом, внутри у нее все сжалось. Она собрала кое-что и из собственной одежды. Побег ее был не таким уж внезапным, но совершенно неподготовленным. Близилась пятница, страх вновь увидеться с Полом душил в Доре все прочие чувства. Она все время плакала, пока Ноэль вез ее к Паддингтону.

День был невыносимо жаркий. Они приехали задолго до 4.56, но поезд уже подали, и в нем было много народу. Ноэль отыскал место в уголке, поближе к проходу, забросил большой чемодан на верхнюю полку, на него — картонку с итальянской соломенной шляпой Пола. Дора оставила на сиденье парусиновую дорожную сумку, и они с Ноэлем вышли на платформу. Глянули друг на друга.

— Уходи, не жди, — сказала Дора.

— У тебя зубы стучат, — ответил Ноэль. — Как это, интересно, у тебя получается? Никогда не наблюдал подобного феномена.

— Ох, заткнись.

— Выше нос, дорогая, — подбадривал ее Ноэль. — А то ты прямо олицетворение скорби. В конце-то концов, если тебе все опротивеет, ты всегда можешь смыться. Ты же вольная птица.

— Ты думаешь? — пробормотала Дора. — Ну хорошо, хорошо, носовой платок я взяла. А теперь уходи, пожалуйста.

Они стояли, взявшись за руки. Ноэль — крупный мужчина с бледным, без единой морщинки лицом и бесцветными волосами. С виду мягкий, неуклюжий, очень обходительный, он был похож на большого игрушечного медвежонка. Он улыбнулся Доре, стараясь с участием, без иронии отнестись к ее настроению.

— Черканешь дяде Ноэлю?

— Если смогу…

— Ну-ну, давай без трагедий. Главное, не позволяй там этой публике внушать себе чувство вины. Из этого никогда ничего хорошего не выходит.

Он поставил ладони ей под локотки и слегка приподнял. Они поцеловались.

— Пламенный привет Полу.

— А пошел ты… Прощай…

Дора вошла в поезд. Теперь народу в нем было действительно полно, на каждой лавке сидели вчетвером. Прежде чем сесть, она быстро окинула себя взглядом в зеркале. Выглядела она, несмотря на все эти ужасные события, просто прекрасно. У нее было славное округлое лицо, крупный улыбчивый рот, большие серо-голубые глаза. Слегка подведенные, но не выщипанные, подвижные брови вразлет. Золотисто-каштановые волосы длинными прядями так прямо и решительно падали на плечи, что напоминали папоротник, свисающий со скалы. Все вместе выглядело весьма привлекательно. Ее внешность была совсем не такой, как когда-то.

Дора обернулась к своему месту. Полная дама слегка подвинулась. С омерзением чувствуя себя грузной, горячей, да еще в дорогой и безликой одежде, которую не надевала с весны, она втиснулась на сиденье. Как противно было сидеть впритык к чужому, жаркому телу. Юбка была тесна. Туфли на высоких каблуках жали. Да еще этот мерзкий запах — своего и чужого пота. День был чертовски жарким. И все же, отметила она про себя, ей повезло — хоть сидит, — и она стала с удовлетворением посматривать в забитый людьми проход.

Какая-то престарелая дама, продравшись через толпу, остановилась у двери Дориного купе и обратилась к ее соседке:

— А, ты здесь, дорогая, я думала, ты ближе к головным вагонам.

Они довольно-таки мрачно переглянулись — леди перегнулась через притолоку, ноги ее были зажаты в куче вещей — и завели разговор о том, что никогда, мол, не видели в поезде столько народу.

Дора уже ничего не слышала — ужасная мысль ударила ей в голову. Ей придется уступить свое место. Мысль эту она от себя гнала, но та не отступала. Ну конечно. У пожилой дамы такой нездоровый вид, и будет правильно, если Дора, молодая и здоровая, уступит место, чтобы та села подле своей приятельницы. Кровь бросилась Доре в лицо. Куда спешить? Она затаилась и принялась обдумывать ситуацию. Вполне возможно, что, сознавая необходимость уступить место, она этого не сделает из чистого эгоизма. Да это в чем-то и лучше — чем если бы ей вообще не пришло в голову, что пожилым надо уступать место. По другую сторону от Дориной соседки сидел нестарый мужчина. Читал себе газету и, судя по виду, о долге своем не помышлял. Может, Доре подождать, пока до него дойдет, что надо уступать место дамам? Дождешься, пожалуй… Дора оглядела соседей по купе. Никто не обнаруживал ни малейшего чувства неловкости. Лица соседей, не уткнувшихся в книжки; лучились самодовольством, которое, верно, было написано и на ее собственном, когда она поглядывала на сутолоку в проходе. Правда, было еще одно обстоятельство. Она-то побеспокоилась о том, чтобы приехать заранее, и должна быть за это вознаграждена. Впрочем, эти дамы, может, не могли приехать раньше? Кто знает. И все же элементарная справедливость требовала, чтобы у тех, кто первым пришел на вокзал, были сидячие места. Старая дама прекрасно устроится и в проходе. В конце концов, в проходе полно престарелых дам, и никого это, похоже, не волнует, и меньше всего их самих! Дора терпеть не могла бессмысленных жертв. К тому же она изнурена переживаниями и заслуживает покоя. Хорошо ли будет, если она приедет на место совсем измотанной? Дора всерьез считала, что нервы ее на пределе. Места она решила не уступать.

Дора поднялась и обратилась к стоявшей даме:

— Присаживайтесь, пожалуйста. Мне недалеко, могу и постоять где-нибудь.

— Как это мило с вашей стороны! — воскликнула старая дама. — Я теперь могу сесть рядом с приятельницей. Знаете, у меня есть место — там, дальше. Может, мы поменяемся? Давайте я помогу вам перенести туда вещи.

У Доры на радостях вспыхнули щеки. Что может быть приятнее нежданного вознаграждения за благородный поступок?

Она начала протискиваться через проход со здоровенным чемоданом, а пожилая дама несла за ней дорожную сумку и шляпу Пола. Продвигаться было нелегко, так что шляпе Пола, наверно, досталось. Поезд тронулся.

Когда они добрались до нужного купе, оказалось, что у дамы место у окна. Доре положительно везло. Поскольку вещей у дамы было мало, обратно она отправилась одна, и Дора принялась устраиваться.

— Давайте помогу, — предложил высокий загорелый мужчина, сидевший напротив. Он легко забросил чемодан на полку, Дора кинула поверх него шляпу Пола. Мужчина приветливо улыбнулся. Они сели. В этом купе все были куда изящней.

Дора прикрыла глаза и вспомнила о своем страхе. Она возвращалась — и по собственной воле — во власть человека, который отрицал или порицал все ее душевные порывы, и к тому же теперь у него были все основания обвинить ее в безнравственности. Вот оно, замужество, думала Дора, — быть под чужим игом. Что Пол был в ее власти, ей и в голову не приходило. Ничего не поделаешь, замужество ее — факт, и факт из числа немногих остающихся неизменными в ее беспорядочном существовании. Она едва не расплакалась и постаралась переключиться на что-нибудь другое.

Поезд громыхал по Мейденхэду. Дора пожалела, что не вынула перед отправлением поезда книжку из чемодана. Соседа просить было неудобно. Да к тому же книга была на дне чемодана, а бутылки с виски сверху, так что лучше уж в чемодан не лазить. Она принялась изучать своих попутчиков. Какие-то серенькие, не поддающиеся описанию женщины, пожилой мужчина да напротив двое мужчин помоложе. Точнее — мужчина и юноша. Юноше, который сидел подле окна, было лет восемнадцать, а мужчине, который помог ей с чемоданом, где-то под сорок. Они, похоже, ехали вместе и хорошо смотрелись рядом. Мужчина был крупный, широкоплечий, но лицом худой и слегка изнуренный, что замечалось только тогда, когда присмотришься к его загару. Лицо у него было открытое, приветливое, широкий лоб пересекал ряд ровных морщин. В густых вьющихся волосах поблескивала проседь. Он скрестил на колене тяжелые жилистые руки и без всякого смущения рассматривал пассажиров напротив. Он был из тех людей, что сразу располагают к себе, и потому мог смело встречаться со взглядом незнакомца, не боясь при этом показаться назойливым, заискивающим или просто любопытным. Одет он был не по погоде — в тяжелый твидовый костюм. Пот со лба он отирал чистейшим носовым платком. Дора стянула с себя жакет и, незаметно сунув руку под блузку, нащупала проступивший между грудями пот. Она переключила внимание на юношу.

Тот сидел не без кокетливого изящества: протянув вперед ногу и едва касаясь Дориной ноги. На нем были темно-серые фланелевые брюки и белая рубашка с открытым воротом. Пиджак он забросил на верхнюю полку. Рукава у рубашки были закатаны, и на его обнаженной руке, лежавшей на пыльном подоконнике, нежилось солнышко. Он, по всей видимости, на воздухе бывал реже, чем его спутник, но щеки его были тронуты свежим, красноватым загаром. Голова у него была совершенно круглая, глаза темно-карие. Волосы блекло-каштанового цвета, чуть длинней обычного падали на шею ровно подстриженной волной. Он был очень худенький, а такой беззастенчивый взгляд широко распахнутых глаз мог быть только у безмятежно-счастливого человека.

Дора признала этот былой свой взгляд на мир, когда глядела на этого мальчика, доверчивого, неиспорченного, пышущего здоровьем, не растратившего сил. Юность изумительная пора. И как неуместны здесь сочувствие и жалость. Ведь за юностью наступает куда более трудный возраст, когда и надежд остается меньше, и возможностей изменить что-то, когда жребий уже брошен и нужно идти по избранному пути, а навыков никаких нет и нет даже простой житейской мудрости, когда — как это случилось с ней самой — хочешь быть une jeune fille un peu folle [3], а становишься просто женщиной и, хуже того, женой. У молодых свои заботы, но у них хоть есть определенная роль в жизни — быть молодыми.

Пара напротив разговаривала, и Дора бездумно прислушивалась.

— Только не забрасывай учебники, — говорил мужчина, — а то как бы до октября вся математика у тебя из головы не выветрилась.

— Я буду стараться, — ответил юноша. Рядом со своим спутником он держался овцой. Не отец ли это с сыном, подумала Дора, но потом решила, что они больше походят на учителя с учеником. Было в старшем что-то от наставника.

— Везет вам, молодым, — продолжал мужчина, — очутиться в Оксфорде! Ты, поди, волнуешься?

— Да, — ответил юноша. Ответил тихо, его, похоже, нервировало, что разговор идет на публику. Голос у его спутника был громкий, раскатистый, а в купе больше никто не разговаривал.

— Прямо скажу, завидую я тебе, Тоби, я в свое время упустил такую возможность и всю жизнь жалею об этом. В твои годы моя голова была забита только парусниками.

Тоби, промелькнуло у Доры, Тоби Круглоголовый.

— Да, повезло, — промямлил юноша.

Тоби явно старается подладиться под учителя, подумала Дора. Она выудила последнюю сигарету из пачки и, убедившись, что та пуста, выбросила ее, после минутного колебания, в окно. Она поймала на себе осуждающий взгляд мужчины — неодобрение лишь на секунду отразилось на его лице и тут же исчезло. Она попыталась заправить блузку под корсаж юбки. День, похоже, становился все жарче.

— А какая прекрасная специальность, — говорил мужчина. — Быть инженером — это же благороднейшая профессия, с ней нигде не пропадешь. В том-то и беда современной жизни, что нет у людей больше настоящего дела в руках. В былые времена кем мы были? И швец, и жнец, и в дуду игрец, так ведь?

— Да, — ответил Тоби.

К этой поре он уже приметил пристальный взгляд Доры. Застенчивая улыбка то и дело пробегала по его пухлым и, как сформулировала про себя Дора, соблазнительно алым губам. Он нервно потянулся и задел ее ногой. Сразу же резко отпрянул и спрятал ноги под скамейку. Дору это позабавило.

— Это одна из наших главных задач, — продолжал мужчина, — вернуть жизни посредством труда ее былую значимость и утраченное достоинство. Слишком много людей в наше время ненавидят свою работу. Потому и обретают такое значение искусство и ремесла. Даже к хобби стали относиться серьезнее. А у тебя есть хобби?

Тоби от ответа уклонился.

Дора заметила стоявших у обочины детишек, они махали проходящему поезду, помахала в ответ и она и невольно улыбнулась. Она поймала на себе взгляд Тоби, тот тоже улыбнулся, но сразу отвел глаза.

Под пристальным Дориным взглядом он начал заливаться краской. Дору это привело в умиление.

— Ведь это проблема всего нашего общества, — развивал свою мысль мужчина. — Но у нас есть и своя личная жизнь — и ею надо как-то распорядиться, так ведь? И что останется от свободы, если это чувство личного призвания будет утрачено. Не, надо бояться прозвища «чудак». Пусть мы будем всем примером, каким-то напоминанием, хоть и символическим. Ты согласен?

Тоби был согласен.

Поезд начал медленно сбавлять ход.

— Вот мы и в Оксфорде, — заметил мужчина, — гляди, Тоби, это твой город.

Он кивнул в окошко, и все в купе повернулись, дабы глянуть на цепь башен, переливавшихся от зноя серебром на фоне ослепительно светлого неба. Доре вдруг вспомнилось путешествие с Полом по Италии. Она однажды поехала с ним, когда ему нужно было дать консультацию по какой-то рукописи. Пол ненавидел заграничные поездки. Соответственно и Дора была настроена так же — видела лишь пустоши, еле различимые под слепящим солнцем, да несчастных голодных кошек, которых официанты гоняли салфетками от дорогих ресторанов. Ей вспомнились башни городов, которые приходилось наблюдать лишь с вокзалов, и славные их имена — Перуджа, Парма, Пьяченца. Странное, вроде ностальгии, чувство защемило внутри. Оксфорд в летнем мареве казался не менее чужим, чем итальянские города. Она тут не бывала. Пол был выпускником Кембриджа.

Поезд остановился, но пара напротив с места не двинулась.

— Да, символы вообще много значат, — продолжал мужчина. — Ты знаешь, что всякий символ имеет сакраментальный смысл? Не хлебом единым жив человек. Помнишь, чтб я рассказывал тебе о колоколе?

— Да, — оживился Тоби. — А его привезут до моего отъезда?

— Наверняка, — ответил мужчина. — Он прибудет недели через две. Мы замыслили небольшое торжество — нечто вроде крещения. Все будет очень красочно и в духе традиций. На церемонию весьма любезно согласился приехать епископ. Ты будешь одним из посетителей — одним из немногих, точнее, первым из многих. Мы ведь надеемся, что к нам в Имбер станут часто приезжать молодые люди.

Дора так и подскочила на скамейке, ринулась к проходу, по дороге споткнулась. Лицо у нее горело, и она его прикрыла ладонью. Сигарета упала на пол, она не стала ее поднимать. Поезд тронулся.

Спутать названия она не могла. Эти двое тоже наверняка едут в Имбер, они, должно быть, члены той самой таинственной общины, о которой писал Пол. Дора облокотилась на перила. Пошарила в сумочке, сигарет не нашла. Она их, кажется, оставила в кармане жакета. Вернуться за сигаретами она была не в силах. Позади слышались голоса Тоби и его наставника, и ей вдруг почудилось, что они говорят о ней. Совсем недавно они были для нее развлечением, а теперь могут предстать перед ней в роли судей. Это знакомство в поезде — нечто случайное, легкое и ни к чему не обязывающее. Такие знакомства нравились Доре своей безобидностью. Теперь же оно выглядело прелюдией, открывавшей печальную перспективу куда более тягостного общения. Интересно, рассказывал ли о ней Пол в Имбере и что именно. Ее воображение, уже свыкшееся с тем, что все эти месяцы разлуки Пол действительно существовал на свете, теперь было захвачено мыслью о том, что существовал-то он не в одиночестве. Вдруг было известно, что она сегодня приезжает? Вдруг этот загорелый мужчина, теперь уже определенно глядевшийся священником, выслан в дозор и наблюдает за всеми, кто с виду походит на жену Пола? Вдруг он заметил, как она пыталась заигрывать с Тоби? Но как, однако, описал ее Пол?

Воображение у Доры было могучее — во всяком случае, когда дело касалось ее самой. Она давно уже осознала, сколь чревато оно опасностью, и выучилась его, как и память, усыплять. Но сейчас воображение разыгралось и терзало ее всякими видениями. Реальность, в которую она вот-вот вступит, разворачивалась перед ней вереницей осуждающих лиц, и Доре казалось, что порицание, которое она готова была принять от Пола, теперь будет исходить от каждого члена этой уже ненавистной ей общины. От негодования ее передернуло, и она закрыла глаза. Как же она об этом не подумала? До чего же она все-таки глупа — дальше собственного носа ничего не видит. Пол вырастал в многоликое чудовище.

Она глянула на часы и в ужасе поняла, что до Пенделкота осталось минут двадцать езды. Скоро она увидит Пола — от этой мысли сердце у нее заныло от боли и радости. Нужно возвращаться в купе. Она припудрила нос, заправила под корсаж выбившуюся блузку, застегнула воротничок и, низко опустив голову, вернулась на свое место. Тоби и его наставник по-прежнему разговаривали, но Дора бормотала про себя ругательства, дабы не слышать их речей. Она решительно уставилась в пол, сосредоточившись на грубых башмаках и на сандалиях Тоби. Боль в сердце все усиливалась.

Тут Дора заметила на пыльном полу, под лавкой напротив, бабочку, красного адмирала. Все мысли разом вылетели у нее из головы. Она обеспокоенно наблюдала за бабочкой. Та, взмахнув крылышками, начала подбираться к окну прямо у ног пассажиров. У Доры перехватило дыхание. Надо что-то делать. Но что? Она вся вспыхнула от замешательства. Не может же она взять и перед всей этой публикой нагнуться да поймать бабочку. Все подумают, она дурочка. Об этом не может быть и речи. Загорелый мужчина, удивленный, по-видимому, сосредоточенным Дориным взглядом, наклонился, ощупал шнурки на ботинках. Завязаны вроде крепко. Он приподнял ноги и едва не задел ими бабочку, она теперь выбралась в проход между лавками.

— Извините, — сказала Дора. Она стала на колени, посадила бабочку на ладонь и прикрыла сверху другой рукой, почувствовав, как та затрепыхалась внутри. Все уставились на Дору. Она залилась краской. Тоби и его спутник смотрели на нее в изумлении. Что же теперь делать? Если выпустить бабочку в окошко, ее разобьет о поезд встречным потоком. Держать в руках — уж очень по-идиотски. Она склонилась, притворяясь, будто рассматривает свою пленницу.

Поезд начал останавливаться. Дора в ужасе поняла, что это, должно быть, Пенделкот. Тоби с наставником начали собирать вещи. Вот и станция показалась. Когда поезд совсем уже остановился, ее попутчики были уже у выхода. Дора вскочила, все еще держа в руках бабочку. Она же должна сойти с поезда! Быстро продев одну руку под ручки маленькой сумочки и дорожной сумки и вновь прикрыв притихшую бабочку, она двинулась к дверям купе. Уже шла посадка, и Дора прокладывала себе путь, грубо толкаясь, зато бабочка у нее на груди была в полной безопасности. Ей удалось соскочить со ступенек на платформу, не рухнув при этом, а только покачнувшись на своих неловких каблуках. Дора выпрямилась и глянула по сторонам. Она стояла на открытой стороне платформы, и яркий солнечный свет, отражаясь от блестящего бетонного покрытия, слепил ей глаза. Какое-то мгновение она вообще ничего не видела. Поезд медленно тронулся.

Затем, в состоянии глубокого шока, Дора увидела Пола — тот направлялся ей навстречу. От его уже столь реального присутствия ее кинуло в жар, сердце вновь бешено заколотилось, и страх вперемежку с радостью охватил ее. Он немного изменился — похудел, загорел — и в сверкающем свете дня предстал перед ней во всем блеске своей южной красоты и эдвардианской элегантности. На лице у него не было и тени улыбки. Подозрительно сощурив глаза, он пристально всматривался в Дору. Темные усы свисали по уголкам угрюмо скривившегося рта. На какой-то миг Дора порадовалась, что сделала наконец хоть что-то ему приятное. Она вернулась. Но уже в следующий миг, когда он подошел к ней, в душе остались лишь страх и чувство неловкости.

Следом за Полом шли Тоби и его спутник — они, видимо, повстречались чуть поодаль на платформе. Дора видела, как они улыбаются ей из-за плеча Пола. Она сделала шаг навстречу.

— Ну, Дора… — промолвил Пол.

— Привет, — сказала Дора.

— Вот так встреча! — воскликнул спутник Тоби. — Жаль, не знали, с кем мы едем. Мы же словечком не обмолвились в дороге. Ехали с вашей женой и знать не знали, что это она.

— Разрешите представить, — сказал Пол. — Джеймс Тейпер Пейс. А это Тоби Гэш. Надеюсь, я не спутал ваше имя? Моя жена.

Они стояли на ярком солнце, и тени их перекрещивались. На платформе больше никого не было, все уже ушли.

— Рад с вами познакомиться, — сказал Джеймс Тейпер Пейс.

— Я тоже очень рада.

— А где твой багаж? — спросил Пол.

— О Господи! — выдохнула Дора. У нее от ужаса даже рот раскрылся. Она же оставила чемодан в поезде!

— Ты оставила его в поезде? — спросил Пол. Дора безмолвно кивнула в ответ.

— Вполне в твоем духе, дорогая. Ну, пойдем к машине. Пол вдруг остановился.

— Мой блокнот тоже был в чемодане?

— Да, — пробормотала Дора. — Мне очень жаль…

— Ничего, вам все вернут, — заверил Джеймс, — народ тут честный.

— Я этого что-то не замечал, — проронил Пол. Лицо его было непроницаемо. — Что ж, пошли. Ты что так сложила руки — молишься, что ли?

Дора совсем забыла про бабочку. Не разжимая Кистей рук, она развела пальцы в сторону, ладони ее распустились, как цветок. Яркая бабочка вспорхнула, закружилась над ними, попорхала над залитой солнцем платформой и улетела прочь.

Все изумленно молчали.

— Никогда не знаешь, чего и ждать от тебя, — пробормотал Пол.

Все следом за ним двинулись к выходу.

Глава 2

«Лендровер», за рулем которого был Пол, быстро мчался по зеленой дороге. Увитые пыльной зеленью изгороди вплотную подступали к обочине, и листва шуршала, задевая машину.

— Надеюсь, вам впереди удобно, миссис Гринфилд? — спросил Джеймс Тейпер Пейс. — Боюсь, это у нас не самая комфортабельная машина.

— Все прекрасно, — ответила Дора. Она оглянулась и посмотрела на улыбающегося Джеймса, который сгорбился на заднем сиденье «лендровера». Дора еще не оправилась от потрясения: надо же было забыть блокнот Пола в поезде. И его итальянскую шляпу от солнца. На Пола она и глаз поднять не смела.

— Я хотел было поехать на «хилман-минксе», — сказал Пол, — да их высочество до сих пор не снизошли до починки.

Последовало молчание.

— Как точно пришел сегодня поезд, — сказал немного погодя Джеймс, — мы будем в Комплине как раз вовремя.

Дорога пролегала в тени. Заходящее солнце освещало лишь верхушки золотисто-желтых крон вязов, оставляя все прочее в темно-зеленой тени. Дора взяла себя в руки и попыталась вникнуть в окружающий пейзаж. Она глядела на него с изумлением закоренелого городского жителя, для которого сельский ландшафт нечто нереальное, слишком уж он великолепен, слишком уж живописен и слишком уж зелен. Ей вспомнился оставшийся вдалеке Лондон, родная грязная и шумная Кингз-роуд, на которой в этот летний вечер приветливо распахнуты двери баров… Она вздрогнула и подобрала под себя ноги. Скоро она предстанет перед всеми этими незнакомцами, а после — перед Полом. Хоть бы они вовсе туда не добрались!

— Вот мы и приехали, — заметил Джеймс, — это ограда вокруг поместья, в которое мы едем. С милю еще проедем вдоль нее, а там и ворота покажутся.

Огромная каменная стена выросла справа от машины. Дора глядела в сторону, влево. Изгороди исчезли, и Дора всматривалась в даль, через золотистое жнивье, на раскидистую рощу. За ней угадывалась голубая кромка далеких холмов. У Доры было такое чувство, что это последний ее взгляд на внешний мир.

— Когда въедем, откроется прекрасный вид на дом, — продолжал Джеймс. — Тоби, тебе отсюда хорошо видно?

— Очень хорошо, спасибо, — раздался голос Тоби прямо из-за Дориного плеча.

«Лендровер» притормозил.

— Ворота, похоже, закрыты, — сказал Пол. — Я их оставлял открытыми, но кто-то любезно их затворил.

Он остановил машину у стены, колесами в траву, и дважды посигналил. Дора сумела разглядеть громадныеусолонны с шарами наверху и чуть дальше — высокие железные ворота.

— Не надо сигналить, — сказал Джеймс. — Тоби откроет ворота.

— Конечно! — отозвался Тоби, поспешно выбираясь из машины.

Пока он возился с воротами, подымая массивную задвижку, с подъездной аллеи вылетели два газетных листка, один обернулся вокруг ноги Тоби, а другой, топорщась и перекручиваясь, зашелестел по дороге. Пол, по-прежнему глядя перед собой, как бы не замечая Доры, процедил:

— Надо бы убедить брата Николаса не захламлять все-таки округу…

Джеймс промолчал. Тоби вернулся и нырнул в машину. Пол вырулил на дорогу и, обогнув правый угол ворот, въехал на аллею. Слева от ворот Дора приметила небольшую каменную сторожку. Дверь в ней была нараспашку, и из нее вот-вот должен был выскользнуть еще один газетный листок. В сторожке залаяла собака.

В дверном проеме что-то мелькнуло, это привлекло внимание Доры, она обернулась и увидела коренастого мужчину с длинной шевелюрой темных волос — он вышел на порог и наблюдал за машиной. Джеймс тоже обернулся. Пол, глянув в смотровое зеркало, обронил:

— Ну-ну…

Дора снова села прямо, и тут у нее невольно вырвался возглас изумления. Перед ними предстал огромный дом — он высился вдали, за аллеей. Аллея была погружена во тьму, а паривший над аллеей дом освещали косые лучи солнца. Светло-серый дом на фоне потускневшего вечернего неба блистал умытостью литографии. Центр фасада украшал высокий фронтон, его поддерживали четыре колонны. Крышу венчал позеленевший медный купол. На уровне второго этажа колонны упирались в балюстраду, а от нее двумя полукружьями расходились два лестничных марша.

— Это и есть Имбер-Корт, — сказал Джеймс. — Хорош, верно? Тебе видно, Тоби?

— Палладианский стиль[4], — отозвался Пол.

— Да, — сказала Дора. Это были первые слова, которыми они обменялись, отъехав от станции.

— Тут мы и живем. Прямо наши владения, влево — монастырские. Дорога к дому не напрямик. Между ними озеро. Сейчас вы его увидите. За ним — монастырская стена. Монастырь скрывают деревья. Башню с нашей стороны озера увидеть можно, а отсюда — только зимой.

Дора и Тоби посмотрели влево и увидели вдалеке, в просвете деревьев, высокую стену, похожую на ту, что тянулась вдоль дороги. Пока они ее разглядывали, машина вильнула по аллее вправо, и показалась вода.

— Я и не думал, что монастырь так близко, — сказал Тоби. — Ой, смотрите, озеро! Здесь можно купаться?

— Можно, если не боишься тины, — ответил Джеймс. — Из-за водорослей здесь не везде безопасно купаться. Лучше посоветоваться с Майклом. Он у нас знаток в этом вопросе.

«Лендровер» теперь катил у кромки воды, она за топкой камышовой зарослью лежала тихой гладью и отливала последние краски дня в тусклую эмаль. Озеро было огромно. Дора смутно различила вдали очертания монастырской стены на другом берегу. Имбер-Корт отсюда виден не был, его скрывали деревья. Озеро сузилось, и машина вновь свернула влево. Пол сбавил ход и с величайшей осторожностью проехал по деревянному мосту, ходившему ходуном под колесами.

— С этой стороны в озеро впадают три ручья, — пояснил Джеймс, — ас другой стороны — речка. Правда, ее и речкой-то не назовешь, теряется где-то в болотах.

«Лендровер» медленно затрясся по второму мосту. Дора глянула вниз и увидела через перекладины поток, переливавшийся зелеными водорослями.

— Дальнего берега озера отсюда не видно, — продолжал Джеймс, — оно огибает дом с той стороны. У озера форма буквы «Г», и этот берег, естественно, вертикальная черточка буквы. Дом же стоит как бы в излучине буквы.

Миновали и третий мост. «Лендровер» опять вильнул влево, и Дора принялась разглядывать дом. Теперь хорошо была видна его боковая сторона — прямоугольник серого камня с тремя рядами окон. За домом, чуть в сторону от дороги, раскинулся двор, окруженный кирпичными строениями, которые венчала изящная башенка с часами.

— А там наш сад, — показал Джеймс, кивая вправо. Дора окинула взглядом поле овощных грядок, теплицы. За ними простирался парк с вековыми деревьями. Воздух тут был душный, сумеречный. Деревья вдали застыли в последнем отблеске угасающего дня.

«Лендровер» прошуршал по гравию и остановился перед фасадом. Дору трясло от нервного перевозбуждения, она чувствовала, как кровь приливает ей к лицу. Руки и ноги не слушались, когда она попыталась выбраться из машины. Джеймс подошел к дверце и подал ей руку. Высокие каблуки скрипнули по гравию. Она отступила на шаг и глвнула снизу на дом.

Отсюда он не казался таким огромным, как издали. Коринфские колонны поддерживали широкий портик над балконом, на который выходили комнаты второго этажа. Балкон обрамляли расходящиеся в стороны симметричные извивы лестниц, в верхней части они закрывали собой боковые крылья дома, а внизу почти смыкались по центру фасада. Два каменных льва уютно, словно кошки, примостились внизу на перилах, а между ними виднелось несколько балконных дверей, прорубленных чьей-то нечестивой рукой в конце XIX века, они вели в просторный зал первого этажа. Над ними помещался каменный медальон, в искусную резьбу которого были вплетены слова "Amor via mea"[5]. Похожий медальон венчал и высокие двери на балконе второго этажа, а высеченные над ними каменные гирлянды уводили взгляд ввысь, к каменным цветам под крышей портика, оживленным прощальными отблесками вечерней зари. Гравийная дорожка, как теперь увидела Дора, была площадкой, окаймленной балюстрадой с урнами и широкими плоскими ступенями, которые растрескались от времени и поросли мхом и травой. Пологий откос спускался к озеру — оно раскинулось прямо перед домом, — к воде от ступеней вела извилистая тропка, по обе стороны которой опасно кренились к земле вязы.

— Потрясающе, — сказала Дора.

— Да, недурственный в своем роде экземпляр, — отозвался Пол.

Дора по опыту знала: ничто не приводит Пола так быстро в хорошее настроение, как возможность ей что-нибудь показать. Он глядел на дом с удовлетворением — будто сам его строил.

— Ученик Иниго Джонса[6], — начал было он объяснять.

— Надо не мешкать, если хотим успеть к вечерне, — прервал его Джеймс. — Простите великодушно.

Он начал подниматься по лестнице. Остальные поплелись следом. Джеймс приостановился и глянул на них сверху.

— Думаю, вновь прибывшие захотят присоединиться к нам? — спросил он.

— Да, конечно, — ответил Тоби. Похоже, это был единственно правильный ответ.

Вечерня, думала Дора, наверно, это какая-нибудь религиозная служба. Ну и пусть, хоть отодвинется час встречи со всеми обитателями дома и еще более страшный миг, когда она останется наедине с Полом. Она согласно кивнула.

Пол шел молча, погруженный в свои мысли.

Дора поднималась по лестнице, держась за широкие каменные перила, еще хранившие солнечное тепло. Она чуть вздрогнула, когда прикоснулась к дому. Потом ступила на широкий мощеный балкон. Высокие двери вели в просторный холл. Там было довольно темно, света пока не зажигали. Дора вошла следом за Джеймсом и Тоби в холл, различила в полумраке лестницу, потом людей, которые торопливо пересекали холл и скрывались за дверью в дальнем углу. Дух в доме стоял затхлый, как от плесневелого хлеба, дух казенного помещения.

От снующих фигурок отделилась одна женская и направилась в их сторону.

— Хорошо, что приехали вовремя, — сказала она. — Добро пожаловать в Имбер, Тоби и Дора. Мы здесь обращаемся друг к другу по имени. Я так много о вас слышала, что кажется, будто я вас давным-давно знаю.

Женщина, которую Дора теперь могла рассмотреть в полумраке холла, была средних лет, приземистая, с круглым веснушчатым детским лицом, покрытым светлым пушком, что делало ее похожей на добродушного львенка. У нее были радостные голубые глаза и очень длинные светлые волосы, аккуратно убранные в косы вокруг головы.

— Это миссис Марк, — представил ее Джеймс.

— Не хотите передохнуть? — спросила Дору миссис Марк.

— Нет-нет, благодарю, — ответила Дора.

И тут через плечо миссис Марк Дора увидела красивую девушку, которая спешила вслед за остальными по направлению к двери. Стройная, с продолговатым печальным лицом, на котором выделялись тяжелые миндалевидные веки. Копна густых темных волос собрана в низкий узел. Выбившиеся непокорные кудри венчиком обрамляли высокий лоб. Прежде чем войти в дверь, она полуобернулась и улыбнулась Доре.

Дора ощутила мгновенный укол неудовольствия. Она-то полагала, что, оказавшись в столь чуждой ей обстановке, она хотя бы будет единственной красивой женщиной. Женщина с данными миссис Марк была здесь у места. Но та, которую она только что видела, вносила какую-то сумятицу, ее появление было как дурное предзнаменование, если не сказать — угроза. Дора опомнилась — она же забыла улыбнуться в ответ. Улыбка появилась на ее губах, но девушка уже скрылась за дверью.

— Так мы идем? — спросила миссис Марк.

Она пошла первой, за ней Дора с Полом. А следом Тоби и Джеймс. Джеймс обогнал их, отворил перед ними дверь, и они ступили в широкий коридор. Пол взял Дору за руку, стиснул ее ладонь и больше уже не выпускал. Хотел он ее таким образом устрашить или приободрить — этого Дора не знала. Она не отвечала на его пожатия, обиженная этой мертвой хваткой, сломленная обуревавшей ее тоской.

В следующий миг они уже входили в большой длинный зал, в котором горел свет. Прямо напротив двери три высоких незанавешенных окна, сверху полукруглых, открывали вид на парк, погруженный в сумерки и резко контрастировавший с ярким, без абажуров и плафонов, светом в зале. Дора осмотрелась. Комната была со вкусом отделана панелями. Ее когда-то бело-розовые тона поблекли до цвета пыли, казавшегося и вовсе тусклым от резкого света. Это помещение, решила Дора, должно быть, служило в Имбер-Корте парадной гостиной или пиршественным залом, а теперь превращено было в молельню. Вся стена справа от Доры была забрана небесно-голубой занавесью, по центру высился простой крест светлого дуба. Под ним на возвышении стоял покрытый белым кружевом алтарь, на нем медное распятие. Подле него стоял старинный пюпитр, служивший аналоем. Мебели в комнате не было — только несколько рядов деревянных скамей и подушечки для моления. Кое-кто стоял уже на коленях. В комнате царила полная тишина. От необычности всей этой картины, пронизанной каким-то пронзительным трагизмом, у Доры перехватило дыхание.

Джеймс Тейпер Пейс перекрестился и стал на колени. Тоби опустился рядом с ним.

— Мы вас пристроим сзади, — прошептала миссис Марк и указала Полу и Доре на последний ряд. Сама она скользнула к своему, видно постоянному, месту впереди. Они пошли на указанные места, осторожно ступая по голому полу. Снова воцарилась тишина.

После минутного колебания Дора опустилась на колени рядом с Полом. В безмолвии слышала она, как сильно стучит ее сердце. Она высвободила руку из железной хватки Пола, когда они входили в дверь, и теперь решительно сложила руки на груди. Не желая подчиниться благочестивой обстановке, она запрокинула голову и обвела глазами комнату. Теперь она видела, что потолок к центру возвышается, превращаясь в круглый свод, зеленый купол которого она наверняка и видела с дороги. Изнутри он казался вовсе не таким большим. Взор Доры поблуждал среди фризов, чередовавших овалы со стрелами, среди розовых завитушек и лепных гирлянд, пока не вернулся к благочестивой картине внизу.

В первом ряду она увидела коленопреклоненного мужчину в черной сутане, должно быть священника, а около него, с неприятным для себя чувством, — бесформенную груду черных одежд, это, поди, монахиня. За ними, рядом с Джеймсом и Тоби, стояли трое или четверо мужчин. Видна была и миссис Марк, она стояла выпрямившись, на голову у нее был наброшен свернутый косынкой носовой платок, который она, вероятно, успела накинуть при входе в зал. Темноволосая девушка, которую Дора мельком видела в холле, стояла дальше всех, закрыв лицо руками и низко склонившись. Ее голова была покрыта черным кружевным шарфом, из-под которого, блестя на ярком свету, проглядывал черный узел волос. Других женщин не было.

Кто-то вдруг заговорил, и Дора виновато вздрогнула. Она прислушалась, но не поняла, о чем говорят. Говорил, похоже, стоявший впереди священник. Вслушавшись, Дора поняла, что это латынь. Дора была встревожена и возмущена. Утратив веру, она сохранила предрассудки. Приглушенные голоса вдруг окружили ее, начался диалог священника и общины. Дора искоса глянула на Пола. Тот стоял, распрямив плечи и сложив перед собой руки, и смотрел вверх — на крест. Вид у него был торжественный и какой-то величавый, как это часто бывало у него, когда он задумывался о работе, и редко, когда думал о жене. Доре было интересно: неужто мысли его, к счастью, обратились к чему-то высокому или просто религиозная обстановка отвлекла его на какое-то время. Не забыть бы спросить его, когда он будет в хорошем расположении духа, верит он в Бога или нет. Глупо до сих пор этого не знать.

Вдруг Дора заметила, что монахиня из первого ряда обернулась и смотрит на нее. Монахиня была довольно молодая, широколицая, румяная, с пронзительным взором. С бесстрастностью, обычной для тех, кто посвятил себя благочестию, она какое-то время без тени улыбки созерцала Дору. Потом отвернулась и что-то прошептала через плечо миссис Марк, которая стояла за ней. Миссис Марк тоже обернулась и посмотрела на Дору. От смятения Дора сделалась пунцовой. Со смирением человека, ни разу в жизни не спасавшегося бегством, Дора смотрела, как миссис Марк подымается и на цыпочках, обходя скамейки, крадется к ней, наклоняется к ее плечу. Дора вся изогнулась, силясь расслышать, что шепчет ей на ухо миссис Марк.

— Что-что? — переспросила Дора куда громче, чем намеревалась.

— Сестра Урсула просит — не покроете ли вы чем-нибудь голову? Здесь так принято.

— У меня с собой ничего нет, — ответила Дора, готовая уже расплакаться от досады и неловкости.

— Можно и носовым платком, — прошептала миссис Марк и ободряюще улыбнулась.

Дора пошарила в кармане, обнаружила маленький, не первой свежести носовой платок и прикрыла им макушку. Миссис Марк удалилась на цыпочках, а монахиня еще раз обернулась и удовлетворенно посмотрела на Дору.

Вся красная, Дора уставилась прямо перед собой. Она заметила краешком глаза, что выражение лица у Пола переменилось, но не смела к нему повернуться. Она стиснула руками спинку стоявшей впереди скамьи. Латинское бормотанье продолжалось. Дора вдруг почувствовала, что юбка невыносимо жмет, что на одном чулке медленно сползает петля. Ноги гудели, и ей вдруг пришло в голову, что в туфлях на высоких каблуках неудобно стоять на коленях. Она начала рассеянно осматривать комнату и никак не могла принять ее за храм Божий. Это была жалкая, обшарпанная, запущенная гостиная, давшая приют чужому обряду — зловещему и одновременно нелепому. Дора глубоко вздохнула и поднялась с колен. Стащила с головы идиотский носовой платок, спокойно прошествовала к.двери и вышла.

Она оказалась в незнакомом коридоре, но, заглянув поочередно в несколько дверей, обнаружила наконец выложенный каменными плитами холл, выходивший на балкон. Она прислушалась — не гонятся ли за ней, но все было тихо. Холл был просторный, без всяких украшений: ни цветов, ни картин. Открытый камин с резной каменной полкой был чисто выметен и засыпан горкой коричневых шишек. Зеленый листок расписания оповещал о времени трапез и служб, а также о том, что вскоре состоится прослушивание пластинок Баха. Дора заспешила прочь и через высокие двери прошла на балкон.

Она облокотилась на балюстраду между пилонами и стала глядеть вниз, через площадку, на озеро. Солнце зашло, но справа от нее, на западе, небо еще полыхало оранжевым заревом в редких перьях бледных облаков, и на фоне его черным контуром прорисовывались деревья. Вдали виднелся силуэт башни, принадлежавшей, по всей видимости, монастырю. Озеро тоже светилось мягким светом; посинев до черноты, оно кое-где хранило еще слегка фосфоресцирующие отблески. Дора пошла вниз по ступеням.

Она миновала площадку, спустилась еще по одному маршу пологих ступеней. Там она задержалась на минутку — очень ныли ноги. Сняла одну туфлю, потерла ступню. Босой ноге стало настолько лучше, что Дора скинула и вторую туфлю. Та отлетела к лестнице и плюхнулась в густую траву. Дора швырнула ей вслед первую и побежала к озеру. Сухие ступени еще хранили дневную теплынь. Трава на тропинке меж вязами была примята, на ней уже проступила роса.

У поросшей камышом кромки воды оказались деревянные мостки, к ним была привязана лодочка. У нее был такой заманчивый, соблазнительный вид, какой, впрочем, бывает у всех маленьких уютных лодочек. Дора обожала лодки, но они внушали ей и безотчетный страх — она ведь не умела плавать. Дора подавила в себе соблазн прыгнуть в лодку и заскользить по черной глади озера. Вместо этого она побрела вдоль берега. Высокая трава цеплялась за подол. Земля под ногами становилась сырой и топкой. Озеро резко забирало вправо, а Дора смутно догадывалась, что оно и с другой стороны окружает дом, отделяя его от монастыря. Дора стояла, вглядываясь поверх воды в темноту, и думала о том, что это первый миг покоя за весь день. Она постояла еще какое-то время, вслушиваясь в тишину.

Вдруг по другую сторону озера резко и отчетливо ударил колокол. С минуту он звонил настойчиво и гулко. Затем вновь воцарилась тишина. Звон слышно было так, будто звонарь стоял у кромки воды, за монастырской стеной, — так отчетлив был высокий, повелительный голос колокола. Дора повернула назад и быстро побежала к тропинке меж вязами. Колокол напугал ее. Она торопливо взбиралась по косогору и о туфлях вспомнила, лишь когда ступила одной ногой на ступеньки. Бросилась шарить в высокой траве по обе стороны от ступеней. Проклятых туфель нигде не было. Она глянула вверх, на мрачную громаду дома, нависшую над ней в ночном небе. Снова начала беспомощно рыться в траве. Но было слишком темно и ничего не видно. В доме, где-то у балкона, зажегся свет. Дора отчаялась и поплелась вверх по усыпанной гравием площадке. Идти по камням было больно.

В комнату, где горел свет, можно было попасть прямо с балкона, с правой стороны, через двойные застекленные двери — их, похоже, также прорубили относительно недавно по инициативе все того же вандала, который похозяйничал внизу. В освещенной комнате Дора увидела много людей. Раздумывать времени не было, и она, прикрыв глаза ладонью, быстро переступила порог.

Кто-то схватил ее за руку и повел вглубь. Это была миссис Марк.

— Дора, бедняжка, жаль, что мы вас спугнули. Надеюсь, вы не заплутались в саду?

— Нет, но я потеряла туфли, — ответила Дора. Теперь она сразу почувствовала, какие у нее мокрые и ледяные ноги. Она инстинктивно подалась вперед и уселась на краешек стола. Вокруг столпились люди.

— Ты потеряла туфли? — неодобрительно спросил Пол. Он тоже подошел вместе со всеми и стоял теперь прямо против нее.

— Я сбросила их где-то около ступенек, там, у тропинки, а потом не смогла найти. — Дора была крайне довольна простотой такого объяснения.

Джеймс Тейпер Пейс выступил вперед и сказал:

— Надо организовать поиск! В группу войдут Тоби и я — мы ведь уже знакомы с миссис Гринфилд. Прихватим с собой фонарики. А миссис Марк тем временем всех ей представит.

— Я тоже пойду, — заявил Пол.

Дора знала, он всегда был уверен, что найдет любую вещь, которую она потеряла. И надеялась, что именно он, а не кто-то из этих двоих отыщет ее туфли. Это бы его ублажило.

Болтая холодными мокрыми ногами в рваных и грязных чулках, Дора сосредоточилась на единственном знакомом ей лице — миссис Марк. Все остальные стояли напротив и разглядывали ее. Она же не осмеливалась перевести взгляд — все было настолько ужасно, что ей стало наплевать, кто что видит и думает.

— Надо вас познакомить с нашей маленькой компанией, — сказала миссис Марк. — С Тоби мы уже всех познакомили.

Дора не сводила глаз с миссис Марк, отмечая теперь про себя, как румяно ее незнакомое с пудрой лицо, которое ухитряется быть и лоснящимся и нежно-пушистым одновременно, и как длинны, должно быть, ее белокурые косы, если их распустить. Миссис Марк была одета в голубую блузку с открытым воротом и коричневую хлопчатобумажную юбку, из-под которой выглядывали голые волосатые ноги в парусиновых туфлях.

— Это мистер Топглас, — представила миссис Марк. Доре поклонился высокий лысоватый мужчина в очках.

— А это Майкл Мид, наш руководитель.

Устало и застенчиво улыбнулся Доре долгоносый мужчина со светло-каштановыми взлохмаченными волосами и слишком близко поставленными голубыми глазами.

— А с бородкой — это Марк Стрэффорд.

Вперед с кивком шагнул здоровяк с густыми волосами, красновато-медной бородой и легкой саркастической улыбкой.

— Я мистер миссис Марк, вы понимаете, что я имею в виду, — сказал он.

— А это Пэтчуэй, наша гордость и опора в огородных делах.

На Дору угрюмо уставился грязноватый мужичок в ветхой шляпе, всем своим видом показывавший, что к обществу этому он не принадлежит и ничуть из-за этого не переживает.

— А это отец Боб Джойс, наш духовник. Священник в рясе, только что вошедший в комнату, заспешил вперед и пожал Доре руку. Лицо у него было одутловатое, в глазах светилась вера. Он улыбнулся, показав темный от пломб рот, а потом вперил в нее такой испытующий взор, что у нее мурашки по спине забегали.

— А это сестра Урсула, имеющая право выходить за пределы монастыря, она наш добрый посредник в сношениях с монастырем.

Сестра Урсула приветливо улыбнулась Доре. У нее были темные брови дугой, и вид она имела начальственный. Дора почувствовала, что случая с носовым платком та ей ни за что не простит.

— Рады вас видеть здесь, — сказала сестра Урсула, — мы вспоминали о вас в своих молитвах.

Дора вспыхнула — не то от негодования, не то от смущения. Ей через силу удалось выдавить из себя улыбку.

— А это Кэтрин Фоли, наша маленькая святая, думаю, вы ее полюбите, как и все мы.

Дора повернулась и увидела ту самую интересную девушку с продолговатым лицом.

— Здравствуйте, — сказала Дора.

— Здравствуйте, — ответила Кэтрин Фоли.

Вовсе она и не такая красивая, с облегчением подумала Дора. В лице у Кэтрин было нечто робкое, отрешенное, и потому никак нельзя было сказать, что она блещет красотой. Мягкая, какая-то уклончивая улыбка. Большие холодные свинцо-во-серые глаза не выдержали Дориного взгляда. И все же Дора подспудно чувствовала таящуюся в ней опасность.

— Хотите вареное яйцо или еще чего-нибудь? — спросила миссис Марк. — Ужин у нас обычно в шесть, а после вечерни только молоко с печеньем. — Она показала на боковой столик, где стояли кружки и поднос с печеньем, так уж распоряжался Питер Топглас.

Кольцо вокруг Доры разомкнулось. Майкл Мид разговаривал теперь с Марком Стрэффордом, нервно улыбаясь и показывая неровные зубы. Его длинные руки стремительно взмывали в прямо-таки египетских жестах.

— Хлеба с маслом не буду, — задумчиво говорил себе под нос Питер Топглас.

— Нет, не надо, спасибо, — сказала Дора, — я перекусила в поезде.

— Тогда молока?

— Нет-нет, спасибо, я ничего не буду, — ответила Дора. Она думала о бутылках с виски, они теперь, очевидно, уже в Южном Уэльсе.

В дверь ворвался Джеймс Тейпер Пейс и закричал:

— Победа! Тоби повезло!

Следом шествовал Тоби Гэш, держа в каждой руке по Дориной туфельке. Дойдя до Доры, он опустил глаза, его и без того пунцовые щеки вспыхнули еще ярче. Вручая Доре туфли в смущенном поклоне, Тоби продемонстрировал ей свою округлую макушку.

— О, Тоби, большое спасибо, — поблагодарила Дора.

В комнату вошел Пол с перекошенным от злобы лицом.

— Вы потрудились на славу, дорогие Джеймс и Тоби, — заключил отец Боб Джойс. — Так уж повелось — сильнее радуешься тому, что потерял и нашел, чем тому, что всегда имел при себе.

— А теперь, — сказал Джеймс, — коли туфли миссис Гринфилд нашлись, можно и на покой.

Глава 3

Пол с Дорой остались наедине.

— Этому блокноту цены нет, в нем годы моей работы, — выговаривал Доре Пол. — Надо же быть таким дураком — просить тебя его привезти.

— Я очень виновата, — оправдывалась Дора. — Он наверняка найдется. Я завтра же пойду на станцию.

— Надо было мне сразу туда позвонить, — сказал Пол, — только из-за твоих выкрутасов это совершенно выпало у меня из головы. Зачем, скажи на милость, тебе понадобилось снимать туфли?

— У меня ноги заболели, — ответила Дора. — Я же говорила.

Они стояли и смотрели друг на друга при слепящем электрическом свете. Комната Пола была на втором этаже, обоими окнами она глядела на монастырь. В свое время она служила парадной спальней, от той поры осталась зеленая обшивка и огромное зеркало в стене. Обстановка была скудная: две железные кровати, два непарных стула, большой чертежный стол, который Пол завалил книгами и бумагами, да миленький столик красного дерева, эдакий остаток былой роскоши. В углу стоял открытый полуразобранный чемодан Пола. На голом полу лежали два дешевеньких новеньких коврика. Слова в комнате отзывались гулким эхом.

Пол стоял подбоченясь и сверлил Дору взглядом. Он мог стоять так, насупившись, часами. Дору это всегда выводило из себя. Но в то же самое время она понимала: таково проявление его любви, неистощимой, безжалостной любви, которая держала ее в плену. Она и возмущалась этой любовью, и была ей бесконечно благодарна. Дора пересилила себя, подняла на Пола глаза и поняла, что по-прежнему преклоняется перед цельностью его натуры, отданной работе и любви, перед его уверенностью в жизни. И в сравнении с ним почувствовала себя ничтожной, ненастоящей, будто она была лишь порожденной им мыслью.

Чтобы вывести Пола из оцепенения, она подошла к нему и нежно тряхнула за плечи.

— Пол, ну не будь злюкой…

Пол отступил, не откликнувшись на ее прикосновение.

— Только тебе может хватить ума — так гнусно мне изменить, а потом повиснуть на шее и сказать: «Ну не будь злюкой!» — передразнил он ее и двинулся к чемодану, откуда, порывшись, вытащил чистенький несессер в черно-белую клетку.

— Ну а что мне прикажешь говорить? Что бы там ни было, я же приехала…

— Не намерен разделять приведенное только что отцом Бобом суждение, будто заблудшей овце, мол, надо радоваться более, чем незаблудшим. И если ты ждешь от меня выражения радости, то будешь разочарована. После всех своих выходок ты навсегда пала в моих глазах.

Он вышел из комнаты.

Дора, приуныв, заглянула в парусиновую дорожную сумку. Пижама осталась в чемодане, хорошо хоть зубная щетка здесь. Сказанное Полом глубоко ее уязвило. Да как он смеет так обращаться с ней — мало ли что было в прошлом?! Для Доры прошлое всегда было чем-то призрачным. Ей как-то прежде в голову не приходило, что Пол может попрекать ее прошлым. Она отогнала от себя эту мысль, чтобы не расплакаться, и, подойдя к высокому окну, распахнула его настежь. Занавесок не было. Ночь стояла теплая, звездная. Озеро по эту сторону совсем близко подступало к дому. Видно его не было, но в рассеянном сиянии звезд и еще не поднявшейся луны угадывалась его темная гладь. Все прочие очертания лежали за озером.

В комнату вернулся Пол.

— У меня нет пижамы, — сказала Дора, — все в чемодане.

— Можешь надеть какую-нибудь мою рубашку, — отозвался Пол, — вот хоть эту, ее все равно пора стирать.

— Ты что — все рассказал про меня этим монашкам? — спросила Дора.

— Монахиням я ничего о тебе не говорил, — ответил Пол. — Остальным членам общины я вынужден был кое-что рассказать, и, коли лестного для тебя в этом рассказе маловато, едва ли в том моя вина.

— Они еще подумают, что их проклятые молитвы привели меня сюда.

— Я это место уважаю и тебе советую, — сказал Пол. Дора подумала, не спросить ли сейчас Пола — верит он в Бога или нет, но решила не спрашивать. Наверняка верит. Вместо этого она сказала:

— Что поделать — прошлого не отменишь. Пол снова вперил в нее свой тяжелый взгляд.

— Можешь оставить при себе свои легкомысленные заверенья. Я бы на твоем месте помалкивал о раскаянии — вот уж на что, по-моему, ты совсем не способна.

Резкий колокольный звон пробежал над водой и ринулся в распахнутое окно. Дора так и подпрыгнула.

— Опять этот колокол! — воскликнула она. — Что это?

— Колокол в монастыре звонит к разным службам. Сейчас он звонит к Laud [7], а по утрам к Prime [8]. Скоро монастырь получит новый колокол, — добавил он.

Оба начали раздеваться.

— О монастырском колоколе есть легенда. Я ее обнаружил в одной из рукописей. Ты, я думаю, это оценишь, — обронил Пол.

— Что за легенда? — спросила Дора.

— Монастырь этот, знаешь ли, заложен очень-очень давно. Здесь с XII века обосновались монахини-бенедиктинки. Теперешний монастырь, ясное дело, англиканский, но он остается бенедиктинским. Где-то веке в XIV, как гласит предание, во всяком случае, до Реформации, у одной из монахинь завелся любовник. По тем временам, осмелюсь заметить, это был не такой уж из ряда вон выходящий случай, но орден этот, видно, имел особенно строгий устав. Кто эта монахиня, было неизвестно, замечен был только раза два молодой человек, когда тот карабкался по стене, и в конце концов он свернул себе шею. Стена — она, кстати говоря, сохранилась — очень высокая.

Настоятельница не раз взывала к согрешившей монахине, дабы та покаялась, но никто не сознавался. Тогда призвали епископа. Епископ, исключительной святости и благодати человек, также потребовал, чтобы грешница на исповеди признала свой грех. Когда же вновь никто не открылся, епископ проклял монастырь. И тогда, как пишет летописец, огромный колокол «птицей вспорхнул с башни и рухнул в озеро».

— О Господи! — вырвалось у Доры.

— Погоди, это еще не конец. Согрешившая монахиня была так потрясена этим зрелищем, что немедля выбежала из монастырских ворот и утопилась в озере.

— Бедняжка! — воскликнула Дора.

— Ты, конечно же, отождествляешь себя с этой безбожницей, — съязвил Пол.

— Ее, верно, силком отдали в монастырь, — сказала Дора. — В ту пору такое случалось.

— Она нарушила свой обет, — сказал Пол.

— Неужели это правда?

— В таких легендах всегда есть доля истины. Упоминания о здешнем знаменитом колоколе встречаются, только вот что с ним случилось — неизвестно. Отлит он был великим мастером из Глостера — Хью Белиэтром, его звали еще Большой Литейщик. Колокол славился своим замечательно чистым тоном и еще тем, что мог ограждать от напастей и злых духов. Был на нем, кстати, и орнамент — сцены из жизни Христовой, что само по себе редкость. Если колокол обнаружат, интерес к нему будет огромный. Может, его и впрямь сбросили в озеро во времена Реформации — либо те, кто громил монастырь, либо — что более вероятно — сами монахини, дабы спасти его. Металл для литья был очень дорог. Кажется, кто-то разок проходился драгой по дну, да ничего не обнаружил. И еще, у колокола было имя — Габриель.

— У него было имя! — воскликнула Дора. — Вот здорово! Но как монахиню жалко. А ее привидение не появлялось в этих местах?

— Об этом упоминаний нет, — ответил Пол, — но есть предание, будто колокол порой звонит со дна озера и тому, кто его услышал, звон предвещает смерть.

Дора вздрогнула. Она все с себя сняла и натягивала через голову рубашку Пола.

— Ты кому-нибудь еще рассказывал эту историю? — спросила она.

— Нет, не рассказывал. Впрочем, постой, вроде бы я рассказывал ее Кэтрин.

Он забрался в постель.

На Дору накатило неприятное чувство. Она пошла к окну, высунулась из него и глянула по сторонам. Луна уже взошла, и озеро лежало как на ладони; не то его шевелил серебристой рябью бриз, не то ночная мошкара над ним мелькала. Тягучий, благоуханный воздух струился в комнату. Теперь Дора более отчетливо видела открывающуюся из окна картину: мрачная громада монастырской стены в изломах света и тьмы; склоненные перед тусклым сияньем округлые макушки деревьев; длинные необычные тени, которые отбрасывали растущие на траве под окнами деревья и кусты. Чуть левее она обнаружила нечто вроде невысокой дамбы, та несколькими арками перехватывала озеро в узкой его части, соединяя ближний берег с монастырской стеной. И тут, обмерев от ужаса, Дора заметила неподвижную темную фигуру у кромки воды.

Сердце у Доры, пока она смотрела вниз, бешено колотилось, она едва не закричала. Но фигура вдруг тронулась с места, и через мгновенье стало ясно, кто это. По берегу озера брел Тоби Гэш. Шел себе, с размаху пиная высокую траву. Даже слышно было, как та шелестит у него под ногами. Не упуская Тоби из виду, Дора слегка отпрянула от окна. Дабы Пол не заметил, что она за кем-то наблюдает, она спросила:

— А что, они должны получить новый колокол?

— Да, — ответил Пол, — для них сейчас отливают теноровый колокол, он предназначен для башни. Может, его привезут до нашего отъезда. Работы у меня тут еще недели на две.

Дора видела, что Тоби повернул назад. Вдруг он вскинул руки и потянулся всем телом. В этот миг он для Доры олицетворял свободу. Смотреть на это было невыносимо, и она отвернулась от окна.

Пол неотрывно смотрел на нее. Он сидел в постели с книгой в руках.

Дора с враждебностью глянула на него.

— Ужасное предание. Любишь ты рассказывать мне жуткие истории. Вроде тех гадостей Мопассана про собак, которые как-то заставил меня читать тебе вслух.

Пол не спускал с Доры глаз. Чутье говорило Доре: рассказывая ей это предание, он давал волю дотоле дремавшей в нем страсти. Дикость истории передалась ему, и он жаждал ее любви. Она смотрела на Пола, ощущая и возбуждение и омерзение.

— Поди сюда, Дора, — сказал Пол.

— Сейчас, — ответила Дора.

Отвернувшись от Пола, она взглянула на свое отражение в высоком зеркале. Босая, в одной лишь рубашке Пола с закатанными рукавами и широко распахнутым воротом. Рубашка доставала ей до бедер, оставляя открытыми длинные, стройные ноги. Дора удивленно рассматривала стоявшую перед ней особу. Она любовалась жизнью, которая так и билась в ее загорелой шее, любовалась буйством волос, прядями падавших на плечи. Она откинула назад голову и глянула в дерзкие глаза. В них был вызов. Дора стояла и смотрела на особу, которая была абсолютно незнакома Полу. Как явственно все-таки она существует. Она, Дора, и никому ее не сокрушить.

— Ну иди же, Дора, — вновь позвал Пол.

— Иду, — сказала Дора, выключила свет и прошествовала к его постели.

Глава 4

Всходила луна. Тоби Гэш, стоя почти что в воде, смотрел через озеро на стену монастыря. Позади, в большом доме, загорелись огни. Он ждал, пока его отведут туда, где он будет ночевать. С некоторым разочарованием он узнал, что жить будет не в самом Имбер-Корте, а в сторожке, с еще одним членом общины, которого пока не видел. Тоби предпочел бы остаться вместе со всеми в этом чудесном доме. Его смущала предстоящая встреча и пугала перспектива остаться один на один неизвестно с кем.

Тоби, чьи родители жили в северной части Лондона, закончил обычную, а не закрытую частную школу, отчего страдал некоторым комплексом неполноценности и имел весьма романтичные представления о жизни в коллективе. Когда Джеймс Тейпер Пейс, знакомый с одним из его школьных преподавателей, зашел в школу для вручения адреса хоровой капелле и обмолвился про Имбер, Тоби загорелся желанием съездить туда. С первого, совсем еще недавнего, причастия он был ревностным христианином и жаждал посвятить себя Богу, хотя и не решил, как именно. Его сильно впечатлила идея хотя бы недолго пожить и поработать рядом с праведниками, которые оставили этот мир. Община в Имбере собралась не так давно и пребывала пока в стадии становления, она обрабатывала землю, возделывая небольшой сад — для нужд монастыря и отчасти для продажи. Тоби до глубины души был тронут чистотой, простотой и беспорочностью самого замысла подобной жизни. Опытом общения со священнослужителями он был небогат и быстро зажегся новой на его жизненном горизонте и несколько театральной идеей монашеского существования. Пребывал он и под сильным впечатлением от личности Джеймса Тейпера Пейса, в котором удивительным образом сочетались мужская напористость и христианское смирение.

Тоби направил прошение о посещении Имбера. К величайшей своей радости, он получил ответ — можно приехать и поработать там в последний месяц летних каникул, перед началом учебы в Оксфорде, куда ему следовало явиться в октябре на инженерный факультет. Воображение заранее рисовало картины небывалой сплоченности братства, в которое он мигом вольется — смиренный, трудолюбивый, на всю грядущую жизнь умудренный примером этих праведников. И потому он был несколько обескуражен, когда узнал, что жить будет все-таки отдельно, но разочарование быстро поглотила пылкая жизнерадостность. Это было нетрудно: в нем так и били через край веселый задор и радостное предвкушение событий.

Скоро он снова вернется в дом. Майкл Мид просил его немного подождать, пока кто-нибудь не освободится и не проводит его до сторожки. Чтобы как-то сориентироваться, он попытался при лунном свете оглядеть окрестности. Где-то за домом должен быть сад. Для Тоби, как для всякого горожанина, все, связанное с деревней, было исполнено глубочайшего, если не сказать — мистического, смысла. Солнца, ветра, тяжелой физической работы, тесного общения с людьми — вот чего ему, по-видимому, всегда недоставало. Дай ему сейчас в руки лопату и вели вскопать целое поле — он будет чувствовать себя на седьмом небе. Тоби вскинул руки над головой, потянулся всем телом, пробуя его на гибкость. Тоби вспомнилось, как кто-то ему говорил, будто никому не дано вовремя оценить чудо молодости. Что до него, так это неверно. Ему выпало счастье сознавать свою молодость, всякий миг наслаждаться ею — вот как сейчас, когда он, как губка, впитывает в себя острые ощущения.

Он глянул на другую сторону озера. Пробежал глазами по монастырской стене, забиравшей вправо, где она, похоже, оканчивалась, а может, и скрывалась за деревьями. По левую руку виднелась старая кирпичная дамба через озеро да темная дыра монастырских ворот зияла под огромной аркой. При лунном свете высокая стена имела призрачный и в то же время живой, настороженный вид — какой по ночам бывает у всякого уединенного жилища. Лондонцу Тоби лунный свет был непривычен, он дивился этому свету, который и не свет вовсе, он рождает картины, напоминающие о привидениях, и сила его чувствуется лишь в резкой игре светотени. Тоби изучающе ощупал взглядом стену. За ней было тихо, но он-то знал — монастырь всегда бодрствует. Интересно, какие у монастыря отношения с Кортом. Про себя он решил, что монахини принадлежат к предельно закрытому бенедиктинскому ордену, имеют крайне ограниченные связи с внешним миром, и, хотя был безмерно любопытен, расспрашивать ни о чем не стал из боязни обнаружить свое невежество.

Пора бы и вернуться — при этой мысли ему снова стало не по себе. Он мысленно подытожил день. Поначалу он страшился остаться с глазу на глаз с Джеймсом Тейпером Пейсом, но вроде бы не ударил в грязь лицом. Ладить с Джеймсом оказалось легко и просто. Он все больше восхищался этим человеком. Тоби был в том возрасте, когда необходимо кем-то восхищаться, а в данном случае восхищение его Джеймсом не знало границ. В отношении Майкла Мида, которого он так жаждал увидеть, Тоби как-то не определился. Тоби был несколько разочарован внешностью Майкла. Была в том некая усталость, худосочность, ему явно недоставало мужественности Джеймса, и на роль наставника он явно не тянул. Отчасти разочаровало Тоби и то, что в общине оказались женщины. Что-то тут не так. Правда, все были на редкость славными. Кроме доктора Гринфилда — от того просто с души воротит. (Выражение это Тоби узнал недавно в школе и не мог тут не ввернуть его.) Чудно получилось — как это им довелось сидеть в поезде напротив его жены. Жена у него, конечно, не такая красавица, как Кэтрин Фоли, но ужасно хорошенькая и такая озорная. Тоби кольнуло чувство стыда — отчасти за нее, а отчасти и за себя. Муж, похоже, не больно-то рад ее видеть. Впрочем, поведение супругов вещь непостижимая. И что бы там ни писал Толстой в первой фразе «Анны Карениной», счастливый брак понять так же трудно, как и несчастный. Последнее время Тоби стал смутно это ощущать, и эта новая открывшаяся ему истина наполнила его сознанием собственной искушенности. Он повернул к дому.

К озеру Тоби спустился по ступенькам, прошелся по берегу к тому месту, где озеро излучиной отделяло дом от монастыря. Став лицом к дому, он увидел в первом этаже большое освещенное окно. Окно было в каменном выступе, и, когда Тоби подошел ближе, он разглядел прямоугольный выступ из булыжника и боковую дверцу. В прежние времена это было помещение для слуг, решил он, а ярко освещенная комнатка, наверное, кухня. За Тоби водилась страстишка выслеживать и подглядывать, и тут его будто что-то толкнуло: он тихонько, крадучись по булыжнику и стараясь держаться в тени, вплотную подобрался к окошку. Он оказался прав, это была кухня, огромная старая кухня с грубо беленными стенами и гигантским очагом, место которого заняла теперь плита. Она, по всей видимости, горела — из окна накатывали горячие волны, ощутимые даже в ночной теплыни.

В поле зрения показался мужчина. Это был Майкл Мид, в фартуке в бело-голубую полосочку. Фартук этот совсем доконал Тоби. Но когда он увидел, что Майкл ставит чашки с блюдцами в высокий деревянный буфет, в нем заговорила совесть. Надо же, он забыл предложить вымыть посуду. В этот миг дверь в кухню отворилась, и вошел Джеймс Тейпер Пейс.

— А где сейчас Тоби? — спросил Майкл.

— На балконе, — ответил Джеймс. Тоби затаил дыхание.

— Вы его отведете? — спросил Майкл.

— Лучше бы это сделать вам, — ответил Джеймс. — Вы ведь знаете, как я отношусь ко всей этой затее.

— Простите, Джеймс, надо бы, конечно, посоветоваться с вами, — сказал Майкл, — но вся прошедшая неделя была такая суматошная — у меня это как-то выскочило из головы. Думаю, в любом случае попробовать стоит. Погоды это не делает. Не понравится там Тоби, неприятен будет ему Ник, мы его тут же переведем в дом. Но, уверен, все будет в порядке. И знай я, что рядом с Ником кто-то есть, у меня бы отлегло от сердца.

— А отчего кому-нибудь из нас не пожить там и не приглядеть за Ником? — спросил Джеймс.

— Именно по этой причине, — ответил Майкл, — он же тогда будет знать, что за ним присматривают. А пошли мы Тоби, Ник будет чувствовать, что на него возложена ответственность за мальчика.

— Уж больно хорошо вы, право слово, думаете о Нике, — сказал Джеймс. — Повидали бы с мое этих типов, были бы осторожнее.

— Не больно-то хорошо я о нем думаю, — заметил Майкл. — Даже отнюдь не хорошо, но я действительно знаю его лучше вас. Он, думаю, просто запутался. Меня пугает его меланхолия — вот и все.

— Меня его меланхолия не пугает, — сказал Джеймс. — Меня пугает его способность творить зло. Чем больше я об этом думаю, Майкл, тем сильнее крепнет во мне уверенность: зря мы его все-таки приняли. Знаю, как чувствуешь себя в подобной ситуации, потому и согласился тогда с вами, точнее, позволил себя уговорить. Допускаю — могу не понимать, что у него творится в душе. Но не так все просто — в той грязной истории. Сомневаюсь, что от нас ему будет какой-то прок, а уж он-то нам может ох как навредить…

— Как бы то ни было, мы его взяли, — сказал Майкл, — и в радости, и в горе он будет с нами, и выставить его мы не можем, особенно теперь, из-за Кэтрин.

— Знаю, знаю, — согласился Джеймс. — В том-то вся и загвоздка. Право слово, хотелось бы мне иметь вашу веру. Знаю, вера в людях, вернее, вера в людей творит чудеса. А здесь только на чудо и можно надеяться. И все же, рассуждая с обыденной точки зрения, я бы Тоби оставил дома. Ведь и на нас тоже, знаете ли, возложена ответственность за него.

— Да ничего с ним не случится, — возразил Майкл. — У него своя голова на плечах. Мне он, кстати, очень понравился, вы были совершенно правы. Такая непорочность его от любой заразы оградит. К тому же он станет много работать и в сторожке-то бывать будет мало, зато поможет завязать контакт с Ником, чего мы никак не можем добиться вот уже столько времени.

Тоби начал потихоньку отступать. Ступив с булыжной отмостки на траву, он бегом припустился к дому. Трава была высокой, приходилось нестись вскачь. Он убеждал себя, что не производит слишком много шума. Домчавшись до площадки, он, переводя дух, перешел на шаг и медленно побрел по гравию, потом поднялся по ступенькам на балкон. В холле и гостиной все еще горел свет и двери были распахнуты, хотя там, похоже, никого не было. Тоби замер на балконе. Его раздирали сомнения. Его выбило из колеи и то, что он подслушал, и то, что он подслушивал. Простоты и умильной чистоты былых представлений о жизни общины как не бывало. Житье в сторожке теперь сильно тревожило его. С другой стороны, он был польщен доверием, которое ему оказывали, и взволнован предчувствием приключений. Мысли его были в полном смятении.

Не успел он пуститься в разного рода предположения, как на балкон легла тень из гостиной и появился Майкл Мид. Тоби ступил в полосу света.

— А, вот ты где! — сказал Майкл. — Извини, что заставили тебя ждать. Сейчас же отправимся в сторожку, если не возражаешь. Чемодан при тебе?

— Он здесь, — ответил Тоби и вытащил его из-за двери.

— Справишься? А то давай возьму за другую ручку.

Они спустились по лестнице, пересекли площадку и двинулись по тропинке меж вязами. Майкл ступал легко, поглядывая искоса на своего спутника.

— Будем переправляться на лодке, — сказал он. — По дамбе мы только в монастырь ходим.

Они ступили на деревянные мостки, шаги их эхом отзывались меж досками и плещущейся водой. Майкл поставил чемодан в лодку. Луна сияла прямо над ними.

— А как вернуть лодку после переправы? — спросил Тоби и поймал себя на том, что говорит еле слышно.

— К носу и корме привязан канат, — ответил Майкл, — он крепится к обоим берегам, так что лодку можно перетягивать с одного берега на другой. Вот сейчас я закреплю канат и можешь прыгать.

Тоби шагнул в качающуюся на воде лодку и сразу сел. Ему смертельно хотелось погрести, но он смолчал. Бездонное ночное небо, усыпанное звездами, лунные блики, громада высящегося позади дома, всплески воды — все это наполнило его душу невыразимым щемящим восторгом.

Майкл ступил в лодку и резко оттолкнул ее от берега, поднял единственное весло, лежавшее на сиденье, вставил его в уключину на корме и умело заработал им. Лодка тихо тронулась и заскользила с легким скрипом по недвижной озерной глади, которая лишь слегка морщилась, пропуская их, — черная, лоснящаяся. Тоби опустил руку в воду. Теплая.

— Все в порядке, Тоби? — спросил Майкл.

— О да! — с неожиданным воодушевлением ответил Тоби на этот ничего не значащий вопрос. Он видел, как Майкл глянул на него сверху, и поймал на его лице тень улыбки. Затем Майкл высвободил весло и бросил его на дно. Лодка мягко ткнулась носом в мостки противоположного берега. Тоби выпрыгнул из лодки, вытащил чемодан. Потом выпрыгнул Майкл, и лодка закачалась на воде.

Поросшая травой дорожка вела прямо, и Тоби смутно различал впереди аллею. Прямо у озера запела какая-то птица. Не соловей.

— Надеюсь, ты не против пожить в сторожке, — заговорил Майкл. — Во время трапез и всех работ будешь с нами, ну и вообще… Джеймс, наверно, все объяснил тебе. Тут только ночевать придется.

— Я вовсе не против, — ответил Тоби. Его начали мучить сомнения: должен он признаться Майклу в том, что подслушал их разговор с Джеймсом, или нет. Может, утаивать это нечестно? Он толком не знал.

Тем временем Майкл продолжал:

— Уверен, ты поладишь с Ником Фоли. Может, он временами покажется букой. У него была тяжелая жизнь. Такое соседство и его приободрит, немного приведет в норму.

— Ник Фоли!

— Да, брат Кэтрин Фоли. Они вообще-то близнецы. А Джеймс разве не говорил тебе? Ты уж прости нас, недотеп. Смотришь, поди, на нас и думаешь: что за скопище чудаков…

От сообщения о том, что соседом по сторожке у него будет брат Кэтрин, Тоби почему-то стало не по себе. Он украдкой искоса глянул на Майкла, но лица его не увидел. Майклу, похоже, тоже было не по себе. Он был в явном замешательстве. А может, он вообще такой скованный, и потому с ним не так легко, как с Джеймсом. Тоби чувствовал, что совершенно сбит с толку. Предвкушение приключений куда-то улетучилось, осталась только тревога. Он шагнул с травы на мощеную дорогу.

— Вот мы и вышли на дорогу, — сказал Майкл. — Ты, верно, все еще днем заприметил. От входа сюда тянется аллея, она загораживает с шоссе дом, а дорога ведет вкруг озера. До дома отсюда неблизко — больше мили.

К сторожке они добрались молча. В одном из окон Тоби увидел свет. Залаяла собака.

— Это собака Ника, Мерфи, — сказал Майкл Мид. — Мерфи пес с характером.

Майкл явно нервничал.

— Я обожаю собак, — бездумно заметил Тоби, тоже занервничав.

— Ник занимался аэродинамикой, — продолжал Майкл. — Он прекрасно разбирается в моторах. Он у нас как бы инженер по транспорту… Будешь у него подмастерьем. Я очень надеюсь, Тоби, что тебе здесь понравится, — добавил он, оглянувшись на Тоби, когда они уже подходили к сторожке. — Мы все так рады, что ты смог сюда приехать.

Они поднялись на крыльцо. Дверного молотка не было, Майкл с силой стукнул кулаком по деревянной двери — повелительный, гулкий звук. Лай усилился, Майкл не спеша распахнул дверь и вошел. Тоби последовал за ним.

Он прикрыл глаза рукой. В Имбере такие яркие лампочки. Дверь вела прямо в комнату, предположительно гостиную. Прищурившись, Тоби увидел большую печь, два провисших плетеных кресла, необъятный сосновый стол, радиоприемник и множество разбросанных по полу газет. Неприятно пахло чем-то тухлым. Лаяла, прыгая вокруг них, собака. Из-за стола поднялся мужчина и глянул на Майкла.

— Ба! Начальство собственной персоной, — протянул Ник Фоли. — Не ждал. Не часто нас удостаивают визитом. Благодарствуйте.

— Я привел Тоби, — сказал Майкл, силясь перекрыть заливистый лай.

— Мерфи, заткнись! — крикнул Ник. — Заткнись, говорю!

Мерфи был какой-то разновидностью терьера, ржаво-коричневой масти, с белой грудкой и умненькой обезьяньей мордочкой. Длинный, вислый, землистого цвета хвост казался не от него приставленным. Замолкнув, он стал подле Тоби — лапы напружинены, шерсть дыбом — и взирал на него с непостижимой враждебностью. К длинным клыкам стянулись темные брылы ощеренной нижней челюсти. Тоби глядел на него в замешательстве.

— Ах, вы привели сюда Тоби… Весьма любезно с вашей стороны, — сказал Ник.

Тоби украдкой поглядел на Ника. И сразу был ошарашен абсолютным сходством с Кэтрин. То же продолговатое, чуть тяжеловатое лицо; свинцовые осоловелые веки; путаное кружево черных вьющихся волос над высоким лбом и загадочное выражение лица. Только у Ника были морщинки вокруг глаз, и те, в красных дужках, слезились, как от долгого смеха; это да еще опавшие щеки делали его похожим на ищейку. У Ника был крупный, испещренный тонкими красными прожилками нос. Весь он казался каким-то засаленным и чересчур обросшим. И все же была в нем настоящая красота и даже смутное напоминание о той утонченной одухотворенности, которой так безжизненно и дивно дышала красота его сестры.

Ник оказался куда моложе, чем ожидал Тоби, но вид имел страшно изнуренный. Тоби, чье воображение уже нацелилось на Ника, немедля решил про себя, что он пьяница. Это вполне вписывалось в тот многозначительный разговор, который подслушал Тоби. Новая жизненная умудренность подсказывала Тоби, что пьяницы бывают самые разные. Бывают же симпатичные пьяницы. Ник, похоже, из их числа, и Тоби решил, что Ник ему должен понравиться. В тот же миг он увидел на столе бутылку с виски, что как бы подтверждало его догадки.

Ник с Майклом все смотрели друг на друга. Майкл, похоже, так и не оправился от смущения.

— Я все же надеюсь, — сказал он, — что вам наскучило есть тут в одиночку. Хотелось бы хоть изредка видеть вас в доме, за трапезой.

Он изучающе пробежал глазами по столу. Объедки на дальнем краю выглядели отнюдь не аппетитно.

— Это ужин для Мерфи, — пояснил Ник, — я как раз собирался его покормить. Ну, песик, настал твой черед.

Он свалил еду с тарелки прямо на пол, на одну из газет. Прочие газеты явно служили той же цели. Мерфи отвлекся от сосредоточенного созерцания Тоби и с шумом навалился на еду.

— С миссис Марк случился бы припадок, доведись ей присутствовать при этой сцене, — проронил Майкл.

— Она критиканша, как и всякая женщина, — ответил Ник.

Смотреть друг другу в глаза им было явно тягостно.

— Кстати, она приготовила для Тоби комнату? — спросил Майкл.

— Чем-то она занималась наверху — наверно, как раз этим. Торчала здесь бессовестно долго, — ответил Ник. — Выпьем? — Он взялся за бутылку.

— Нет-нет, благодарю, пора идти. Я ведь пришел только устроить Тоби, — сказал Майкл.

— Тогда не надо, тогда идите…

Майкл медлил, глаза его блуждали по комнате. Чувствовалось, он понимает, что разговор не клеится.

— Ну как там моя сестрица, причислена к лику святых? — спросил Ник, которому, похоже, тоже хотелось оттянуть прощание.

— Она — прекрасно, очень счастлива, — ответил Майкл.

— Когда мне о ком-то говорят, что он, мол, счастлив, я знаю — это не так. Об истинно счастливых людях этого никогда не говорят. Как считаешь, а, Тоби?

Тоби нервно вздрогнул от неожиданного вопроса — он уже настроился на роль наблюдателя.

— Не знаю, — сказал он.

— Тоби не знает, — вздохнул Ник. — Возвратилась ли блудная жена?

— Миссис Гринфилд приехала, — ответил Майкл. — Ну, надеюсь чаще видеть вас в доме. Мне пора.

— Так верны слову…

— Приглядите тут за Тоби.

Ник рассмеялся, отчего вдруг сделался очень симпатичным, церемонно распахнул дверь перед Майклом. Неуклюже помахав рукой, тот скрылся в темноте.

— Нестойкий, — пробормотал ему вслед Ник. — Нестойкий, о Господи!

Он обернулся к Тоби.

— Думаю, вам самое время отправиться в постель, молодой человек. Они наверняка наказали встать в умопомрачительную рань. Да и за один день повидать столько полоумных в вашем возрасте, должно быть, крайне утомительно.

— Да, я устал, — сказал Тоби. — Пойду-ка наверх.

Он твердо смотрел Нику в глаза, решив во что бы то ни стало не показать, что нервничает.

— Да-да, наверх, — протянул Ник. Он развернулся к Мерфи, который прикончил ужин и теперь стоял в раздумье. — Наверх! Ап! — скомандовал он псу. Мерфи мгновенно подскочил и прыгнул. Ник подхватил его и прижал к груди. Из-за плеча выглянули улыбающаяся пасть и лапки. — Великое дело собака, — заметил Ник. — Ее можно научить себя любить.

Он перегнулся через стол, ухватился за горлышко бутылки и медленно двинулся прочь из комнаты. Тоби вслед за ним. Ник, все еще в обнимку с собакой, тяжело поднялся по лестнице на маленькую площадку, на которую выходили три двери.

— Ванная, — кивнул Ник. — Тут моя комната, там ваша. Он толкнул дверь ногой и локтем включил свет.

Тоби увидел аккуратную чистенькую комнату, металлическую кровать с белым покрывалом, камышовые циновки на полу, белый крашеный комод, растворенное настежь окно. Едва они вошли, на них потянуло теплым, благоухающим цветами ночным воздухом.

— Хорошо тут, наверху, правда? — спросил Ник. Он зарылся лицом в собачью шерсть.

Смутившись, Тоби ответил:

— Спасибо большое. Мне тут будет прекрасно.

— Выпьем по маленькой? — предложил Ник. — Стаканчик виски пополам с водой на ночь, а?

— Я совсем не пью, спасибо большое, — отказался Тоби.

— Ну-ну… Надо бы научить… помогло бы от сквозняков церковных…

Он спустил Мерфи на пол. Пес начал скакать, дергать за штанину, просясь снова на руки.

— Вот что, оставлю-ка я Мерфи, — сказал Ник. — С одеялами тут туговато. Он хоть ноги согревает на рассвете. Что может быть лучше собаки в постели. Останешься здесь! — обратился он к Мерфи.

— Спасибо, — сказал Тоби. Он прекрасно обошелся бы и без Мерфи, от него уже с души воротит. — Все очень хорошо. — Он сел на кровать. Сил больше не было, смертельно хотелось остаться наконец одному.

Ник остановился в дверях, глянул на него.

— Прежде чем уйти, скажу кое-что забавное. Вас сюда подсадили следить за мной. — Он улыбнулся, опять став симпатичнее и моложе.

Тоби тоже улыбнулся, не зная, что ответить.

— Ну-ну — разве не все мы сторожа ближних своих? — сказал Ник. — Дверь не закрывайте, вдруг Мерфи захочется ночью выйти. Доброй ночи.

Ник скрылся за дверью, оставив ее открытой.

Тоби так за день вымотался, что вдаваться в изумленные размышления был не в силах. Он быстро сходил в ванную, вернулся и застал у кровати Мерфи. Обезьянья умная мордочка напряженно застыла, это смахивало на прелюдию атаки. Надо бы наладить с ним отношения, подумал Тоби и, примирительно протягивая руку, сказал:

— Мерфи, хороший песик…

Мерфи внял, задумчиво лизнул руку, глянув на Тоби из-под ресниц, чересчур длинных для пса. Тоби вспомнилось, что и у хозяина Мерфи ресницы чересчур длинные для мужчины.

Тоби посмотрел на полуоткрытую дверь. На площадке темно, в доме ни звука. Тоби хотелось бы помолиться. Он стал на колени, застенчиво кося глазом на дверь, но не мог собраться с мыслями. Он поднялся, пересек комнату. На притолоке был крючок. Тоби тихонько притворил дверь и накинул крючок. Тот вошел без звука. Вернувшись к кровати и став на колени, Тоби закрыл глаза. Вдруг что-то скрипнуло. Мерфи у двери начал скрестись в щелку тупыми когтями. Тоби вскочил и вновь отворил дверь, но пес и не думал выходить. Стоял, глядя на Тоби с раздражающей услужливостью, и, когда Тоби пошел и в третий раз стал на колени, подбежал, замер рядом с сосредоточенностью слабоумного и жарко задышал прямо в шею. Тоби сдался. Сил предпринять еще что-нибудь не было, он выключил свет и нырнул в постель, оставив дверь открытой. Он почувствовал шлепок, когда вспрыгнул Мерфи, и теплую тяжесть, навалившуюся ему на ноги. В полурастворенную дверь неторопливо струился через комнату густой, настоянный воздух. Спустя несколько минут мальчик и пес крепко спали.

Глава 5

Наступило утро. Вскоре после шести зазвонил колокол, но Дора знала, ее это не касается, это для тех, кто собирается к мессе. Пол встал рано не из набожности, а из желания поработать. Притворяясь спящей, Дора поглядывала, как он пишет за чертежным столом, который придвинул вплотную к окну. Комнату заливал бледный солнечный свет раннего летнего утра, и с постели ей видно было безоблачное, почти бесцветное небо, обещавшее еще один знойный день. Дора с огорчением вспомнила, что все летние платья остались в чемодане и придется ей снова облачаться в тяжеленный жакет и юбку.

Встала она, и то после неоднократных напоминаний Пола, только к завтраку — в половине восьмого. Трапезной общине служила большая комната на первом этаже меж двумя каменными лестницами, двери из нее выходили на площадку. Пищу в Имбере вкушали молча. За обедом и ужином кто-нибудь из общины читал вслух, за завтраком это было не принято. Дора была рада молчанию, оно избавляло от необходимости поддерживать разговор и давало возможность изъясняться жестами и улыбками, когда к ней тем же способом обращались — особенно миссис Марк или Джеймс. Она основательно подкрепилась чаем с тостами, поглядывая при этом через площадку, где уже припекало, на неистово сверкавшее на солнце озеро.

После завтрака миссис Марк пообещала Доре, что улучит до обеда часок и покажет ей дом и поместье. После десяти она зайдет за Дорой к ней в комнату. Пол, говоривший тем временем по телефону, вернулся с доброй вестью: чемодан нашелся, его вернут на станцию. В купе заметили Дорину оплошность. Шляпе от солнца, правда, найтись было не суждено. Дора пообещала сходить до обеда на станцию за чемоданом. Эта договоренность вполне устраивала Пола, и он тут же пошел в монастырь, чтобы продолжить работу. Миссис Марк, сказал он перед уходом, нав.ерняка приведет к нему Дору, когда они будут совершать свой обход. Пол с утра был шелковый, и теперь Дора окончательно убедилась, что возвращению ее он безмерно рад. Доставив ему радость, она и сама разом простодушно обрадовалась, и от этого да от сиянья солнца и какой-то неукротимой жизненной силы прямо-таки развеселилась. Она нарвала в траве у озера полевых цветов и вернулась к себе в комнату — дожидаться прихода миссис Марк.

Оглядев комнату, Дора подумала: хорошо снова поселиться в уголке, который можно устроить, как твоей душе угодно. Эта пустая, безликая комната живо напомнила ей случайные комнатушки, в которых она жила в Лондоне, пока не встретила Пола, — однокомнатные квартирки в Бейсуотере, Пимлико, Ноттинг-Хилле, которые так приятно было украшать картинками, афишками и прочими довольно-таки идиотскими безделицами собственного изготовления, которые стоили буквально гроши.

Квартира Пола на Найтсбридже, которая поначалу ослепила Дору, потом казалась ей по сравнению с теми комнатушками безжизненной, как музей. Но на этой комнате в Имбере Пол еще не оставил своего отпечатка. Он сообщил Доре, что комнату следует каждый день подметать, и переложил эту обязанность на нее. Дора еще раньше приметила на площадке закуток с вениками и совками и старательно подмела комнату. Накрыла постели, сложила аккуратными стопками бумаги Пола. Собрала полевые цветы в ладный букетик, поставила его в стаканчик для зубной щетки, который взяла из ванной. Цветы были просто чудо. Что бы еще такое сделать в комнате, подумала Дора.

Тут в дверь постучали, и вошла миссис Марк. Дора, забывшись, вздрогнула.

— Простите, заставила вас ждать. Готовы к нашему походу? — спросила она.

— О да, конечно, — ответила Дора, схватила жакет и накинула его на плечи.

— Надеюсь, вы на меня не обидитесь, — промолвила миссис Марк. — Мы в доме цветов никогда не ставим. — Она с неодобрением смотрела на Дорин букетик. — У нас все предельно просто. Есть, знаете ли, свои маленькие строгости.

— О Господи! — воскликнула, вся вспыхнув, Дора. — Я их сейчас же выброшу, я просто не знала.

— Не надо, — великодушно разрешила миссис Марк. — Эти можете оставить. Я на будущее говорю. Уверена, будет лучше, если вы станете наравне со всеми и подчинитесь правилам дома, не так ли? Это ведь не отель, и гости наши, надеемся, будут держаться нашего распорядка, да и им, думаю, это придется по душе.

— Да, конечно, — пробормотала Дора, все еще ужасно конфузясь, — простите меня.

— Видите ли, мы обычно не дозволяем украшать комнату по своему вкусу, — продолжала миссис Марк. — Стараемся во всем, где только можно, подражать монастырской жизни. Считаем вполне разумным такое ограничение — отказаться от столь явного самовыражения. В конце концов, не такая уж это и большая жертва, а?

— Да, действительно.

— Вы скоро освоитесь, — ободрила ее миссис Марк. — Надеюсь, вам тут понравится. Пол так у нас прижился — мы его все полюбили. Ну что, пойдем? А то у меня не так уж много времени.

Она первой вышла за дверь.

— Вы, верно, приблизительно представляете себе расположение дома, — начала объяснять миссис Марк. — Члены общины спят наверху, в этом крыле дома, там прежде были помещения для прислуги. Комнаты на вашем этаже в основном предназначены для гостей. Мы ведь, знаете ли, существуем как неофициальный гостевой дом при монастыре. В будущем надеемся расширить эту сферу деятельности. Сейчас же у нас полно комнат, которые мы и обставить толком не сумели. Другое крыло и вовсе пустует. Прямо под нами, на первом этаже, кухонные помещения — это с тыльной стороны дома, а с парадной — угловая комната, там наша главная контора. По центру, под балконом, как вы уже знаете, трапезная, а в крыльях, за портиком, есть по комнатке — они служат конторами Майклу и Джеймсу. В задней части дома историческая достопримечательность. — Длинный зал, слава этого дома. Зал в два этажа высотой. Мы его используем как молельню.

Миссис Марк, пока рассказывала все это, вела Дору вначале коридором, затем мимо темного пролета черной лестницы, через коридор пошире, к громадной двери. Они вошли в молельню, только с противоположной алтарю стороны. При ярком свете дня, подумала Дора, зал имел вид еще более затрапезный и походил на декорации к любительскому спектаклю. В нем не было ни соринки, а он казался пыльным, будто сами стены пропитались этой пылью. Мешковина напоминала Доре о школе.

— Это, конечно, не настоящий храм, — сказала миссис Марк, не понижая голоса. — Дело в том, что он не освящен. Но тут можно помолиться. К мессе же мы ходим в монастырский храм, а кто хочет, может ходить туда и в другое время. По воскресеньям мы проводим здесь утреннюю службу, и кто-нибудь из членов общины читает проповедь.

Они вышли через противоположную дверь в каменный холл. Миссис Марк отворила дверь в гостиную. Современной обивки стулья со светлыми полированными подлокотниками стояли точно вкруг, нелепо выделяясь на фоне темных панелей, которыми были обшиты стены.

— Это единственная комната, которую мы как следует обставили, — сказала миссис Марк. — Мы сходимся сюда в часы досуга, тут так уютно. Дубовых панелей, конечно, здесь первоначально не было, они появились лишь в конце XIX века, в ту пору это была курительная.

Они прошли на балкон и начали спускаться по правому крылу лестницы.

— Вот и центральная контора, — миссис Марк кивнула на окна большой угловой комнаты. — Увидите моего мужа, он там работает.

Дойдя до окна, они заглянули в светлую комнату. В ней стояли чертежные столы и стеллажи из сосновых досок, заполненные аккуратными стопками бумаг. Над одним из столов склонился Марк Стрэффорд.

— Он ведет счета, — пояснила миссис Марк. Какое-то время она наблюдала за ним с любопытством, в котором, как показалось Доре, не было и тени нежности. Миссис Марк не стала стучать в окошко, а скользнула мимо.

— Ну, теперь в монастырь, — сказала она, — и заглянем к Полу.

Поглядев на миссис Марк, когда та смотрела на мужа, и глядя на нее теперь, когда она, довольно-таки полная, прела в своем линялом, по-детски простеньком летнем платьице, Дора почувствовала первый проблеск симпатии и интереса и спросила:

— А чем вы с мужем занимались до того, как приехали сюда?

Дора, коли ее что-то интересовало, вопросы задавала не задумываясь.

— Можете считать меня ужасной занудой, — вздохнула миссис Марк, — но я должна вас упредить: мы здесь никогда не обсуждаем нашу прошлую жизнь. Это еще одно религиозное правило, которому мы стараемся следовать. Без сплетен. Ведь если вдуматься, люди редко когда расспрашивают друг друга о жизни из чистых побуждений, верно? Я на себе в этом убедилась. От праздного любопытства до злословия один шаг. Надеюсь, вы меня поймете. Повнимательнее на этих ступеньках, они заросли немного…

С террасы они повернули в сторону монастыря, спустились по когда-то гладким, а теперь изрезанным проросшей на них длинной жесткой травой каменным ступеням и двинулись по тропинке к дамбе. Дора, разозлившись, молчала.

Вода в озере была недвижима: посередине она искрилась бледной голубизной, а по краям окрасилась застывшими отражениями. Дора посмотрела вперед, на мощную каменную стену с завесой вязов изнутри. Над деревьями высилась монастырская башня. Теперь, при свете дня, Дора видела, что это прямоугольная нормандская башня, вдохновенное творение зодчего, без излишеств вроде башенок и амбразур. Башня была сложена из серовато-желтого камня, каждую сторону ее украшали два ряда парно расположенных сводчатых окон, окаймленных зигзагообразной, издали казавшейся жемчужным шитьем резьбой и разделенных каймой арочного плетения.

— Прекрасный образец нормандского зодчества, — заметила миссис Марк, проследив за Дориным взглядом.

Они спустились к дамбе. Та перехватывала озеро вереницей покатых арок из старого красного кирпича, побуревшего от времени. Каждая арка вместе со своим отражением образовывала темный эллипс. Дора заметила, что по центру дамба обвалилась и туда на сваях подставили деревянную секцию.

— Тут были большие волнения во время упразднения — упразднения монастырей, я имею в виду, — и эту часть проломили по приказу самих монахинь. Им это, однако, не помогло. Монастырь был сожжен почти дотла. После Реформации он пришел в запустение. Когда был построен Имбер-Корт, монастырь лежал в руинах и был одним из самых романтичных уголков в этих местах. Потом, в XIX веке, после оксфордского движения [9] — вы понимаете, о чем я говорю, — обитель заняли англиканские бенедиктинцы — прежде-то монастырь был бенедиктинским — и перестроили ее в начале девятисотых годов. В ту же примерно пору они приобрели и рукописи, которые интересуют вашего мужа. Из старых построек сохранилось немногое — только трапезная, ворота, ну и, конечно, башня.

Они ступили на дамбу. Дора затрепетала от восторга.

— А мы подымемся на башню? — спросила она.

— Что вы, мы внутрь вообще не пойдем, — ответила миссис. Марк, несколько оторопев. — Это же закрытый женский монастырь. Никто туда не заходит, и никто оттуда не выходит.

Это сообщение ошеломило Дору. Она даже остановилась.

— Вы что же, хотите сказать, что они там заточены? — спросила она.

— Не заточены, моя милая, — рассмеялась миссис Марк. — Они там по доброй воле. Это же не тюрьма. Напротив, попасть туда очень трудно, только избранные удостаиваются этой чести. Они, как Мария в притче, избрали себе благую часть.

Дора с миссис Марк тронулись дальше.

— И что же — они никогда не выходят оттуда? — допытывалась Дора.

— Нет, — сказала миссис Марк. — Бенедиктинцы дают обет — всю жизнь провести в том монастыре, где дают первый обет послушания. Там они и умирают, там их и предают земле, на монастырском кладбище.

— Какой ужас! — воскликнула Дора.

— Тише теперь, пожалуйста, — понизила голос миссис Марк.

Они подходили к краю дамбы. Теперь Дора увидела, что высокая стена, которая, казалось, подымается прямо из озера, на самом деле отстоит от воды ярдов на пятьдесят. От берега разбегались две извилистые тропки, присыпанные галькой: одна вверх, к центральному входу — огромным, наглухо запертым деревянным воротам, а другая влево, вдоль монастырской стены.

— Эти врата, — вполголоса поясняла миссис Марк, — всегда на запоре. Они распахиваются только перед той, что принимает постриг. Это весьма впечатляющая церемония. Она происходит ранним утром. Кстати, через недельку-другую они тоже распахнутся. Доставят новый колокол, и его повезут этой дорогой, будто он принимает постриг.

Они свернули влево, на дорожку, которая вилась меж стеной и озером. Дора увидела длинное кирпичное строение с плоской крышей, уродливым наростом выпиравшее с наружной стороны стены.

— Не шедевр, конечно, но это строилось не для красоты, — сказала миссис Марк. — Здесь приемные, куда приглашают монахинь для бесед с мирскими людьми. А в конце есть часовня для приходящих, где и мы можем принимать участие в монастырской службе. Монастырский храм — это огромное здание, оно стоит прямо по другую сторону стены. Отсюда виден лишь краешек его черепичной крыши — вон там, за деревьями.

Через зеленую дверь с края здания они прошли внутрь. Перед ними открылся коридор со множеством дверей.

— Я вас проведу в одну из приемных, — сказала миссис Марк, переходя почти на шепот. — Не будем пока отвлекать вашего мужа. Он работает там, в самом конце.

Они отворили первую же дверь. Дора очутилась в маленькой квадратной комнатке, совершенно пустой — только два стула да блестящий линолеум на полу. Стулья были повернуты к противоположной от двери стене, вся ее верхняя часть была затянута большим марлевым экраном. Миссис Марк подалась вперед.

— Другая половина комнаты, — сказала она, — уже по ту сторону, в обители.

Она потянула марлевый экран за деревянную рамку, и тот отворился, словно дверца, оставляя за собой окошко, забранное металлическими прутьями с зазором дюймов в девять. С внутренней стороны к решетке вплотную прилегал второй марлевый экран, скрывавший другую половину комнаты.

— Вот видите, — сказала миссис Марк, — монахиня с той стороны отворяет экран, и можно через решетку разговаривать с ней.

Она вновь закрыла экран. Доре все это показалось невообразимо жутким.

— А вам не хотелось бы побеседовать с кем-нибудь из монахинь? — спросила миссис Марк. — Только настоятельница наверняка очень занята. Джеймс с Майклом и то видят ее лишь от случая к случаю. Но матушка Клер, уверена, будет рада повидать вас и поговорить.

От тревоги и негодования у Доры теснило грудь.

— Не думаю, что мне есть о чем говорить с монахинями, — сказала она, стараясь, чтобы в голосе не проскользнули агрессивные нотки.

— Ну, как знаете, — сказала миссис Марк. — Думаю, вам было бы полезно переговорить с ними. Монахини — народ мудрый, вы были бы поражены, как хорошо осведомлены они о мирских делах. Их не удивишь. Люди частенько приходят сюда — излить душу, избавиться от скверны.

— У меня нет проблем, которые мне хотелось бы обсуждать, — отрезала Дора.

Разговор на эту тему настроил ее враждебно: да уж лучше муки ада, чем дозволить монашке копаться в твоей душе. Они вышли в коридор.

— И все-таки подумайте, — сказала миссис Марк. — Может, с этой мыслью просто надо свыкнуться. А теперь зайдем к Полу. Он работает в последней приемной.

Миссис Марк постучалась и отворила дверь в комнату, похожую на первую, только в ней стоял еще большой стол, за которым работал Пол. Марлевый экран был закрыт.

Пол с Дорой обрадовались встрече. Пол так и сиял, глядя на жену из-за стола. Когда она заставала его за работой, он просто не помнил себя от радости, и Дору эта ребячливость умиляла. Ей приятно было видеть его погруженным в работу, она вмиг ощутила прилив гордости за него, вновь подпадая под очарование этого блистательного человека, столь превосходящего во всем и Марка Стрэффорда, и всех прочих здешних мрачных личностей. Дорина способность забывать и жить сегодняшним днем, которая чаще всего приводила к печальным последствиям, делала ее склонной к безотчетным порывам душевной щедрости. Она была начисто лишена памяти и оттого великодушна. И уж тем более она не была ни злопамятной, ни мстительной. Как только она вошла в комнату, она начисто забыла обо всех прошлых ссорах.

— Вот над этими рукописями я и работаю. — Пол говорил очень тихо. — Они очень ценные, и мне не разрешают выносить их отсюда. — Он перегнулся через стол и раскрыл несколько больших фолиантов в кожаных переплетах — так, чтобы Дора могла видеть густо и ярко изукрашенные страницы. — Это ранние хроники обители. Уникальные в своем роде. Вот так называемый картулярий — свод уставных правил и разного рода официальных документов. А вот знаменитая «Имберская псалтырь». Ты только глянь на эти замысловатые буквицы и бегущих по полям страниц животных! А так выглядел монастырь в 1400 году…

Дора увидела комплекс замковых зданий на фоне буйно зеленеющих деревьев и синего неба.

— Как-то не верится, что он был таким белоснежным. Это больше походит на Италию. Неужто все эти золотые штуки сохранились? Ой, а вот и старая башня.

— Шш! — зашептал Пол. — Да, это та самая башня. Изображение, конечно, весьма условное. Вот епископ, который основал обитель, он держит в руках макет монастыря. Отсюда можно почерпнуть более точные сведения о его устройстве. Современный монастырь соответствует расположению старого, хотя, конечно, в точности воспроизводить средневековые постройки здесь не пытались. Эта часть, как и башня, уцелела. Вот в этой старой «Книге свидетельств» можно посмотреть…

— Мы не должны отвлекать вас, — вступила в разговор миссис Марк. — Я еще хочу показать Доре храм, огород и заняться потом своими делами.

Пол огорчился.

— Завтра я тебе еще кое-что покажу, — сказал он и стиснул на прощание Доре руку.

Дора предпочла бы остаться, она скорчила Полу унылую гримасу за спиной удаляющейся миссис Марк. Она уже примерялась, как будет передразнивать эту даму, оставшись с Полом наедине. Вообще-то передразнивать Дора не умела, так что надо было заранее это репетировать. Остроты на чужой счет всегда были у нее вымученными. Плетясь за миссис Марк, она улыбалась про себя, ободренная тем, что отношения с Полом идут на лад.

Миссис Марк дошла до конца коридора и вошла в маленький вестибюль с двумя дверями, одна вела в сад, другая — в часовню. Миссис Марк отворила дверь в храм, пропустила Дору вперед, в кромешную тьму. Пока Дора силилась что-то увидеть, миссис Марк решительно плюхнулась рядом на колени. Постепенно Дора пригляделась и поняла, что находится в маленькой, словно коробочка, комнатке. Паркет тщательно натерт, на стенах какие-то литографии на религиозные сюжеты, скамейки, подушечки на полу. Удушливо пахло ладаном. В глубине комнаты виднелась решетка, прямо от пола и до потолка. В решетке была выпилена дверца, сейчас запертая. От решетки на несколько футов в глубь комнаты выдавалась низкая оградка; за прутьями на возвышении смутно угадывалась боковая сторона алтаря. С медной перекладины до полу свисали отдернутые в край белые занавеси. У алтаря теплился красный огонек. Могильной тишиной веяло из-за решетки.

— Это часовня для посетителей, — зашептала миссис Марк так тихо, что Дора еле слышала, что она говорит. — За решеткой центральный алтарь монастырского храма. Центрального нефа отсюда не видно. Потому мы и можем принимать участие в службах, что не видим монахинь, это ведь запрещено. Каждое утро, в семь, тут служат мессу, к которой допускаются и приходящие. Через дверцу сюда выходит священник причастить пришедшего. А когда причащаются монахини, занавеси задергивают изнутри и отделяют часовню от монастырского храма. Именно тут непосвященные, вроде нас, могут соприкоснуться с духовной жизнью монастыря.

Из храма, откуда-то издалека, донесся слабый шелест, потом звуки шагов.

— Там что, кто-то есть? — прошептала Дора.

— В храме всегда кто-то есть, — ответила миссис Марк. — Это место непрестанных молитв.

Дора чувствовала, что задыхается, она вдруг поняла, что испугалась, и начала пятиться к двери. От стойкого дурманящего духа ладана ужас заговорил в ее вековой протестантской крови. Миссис Марк припала на колено, осенила себя крестом, поднялась и пошла следом за Дорой. Минуту спустя они вышли на яркий солнечный свет. Колыхались на ветру высокие травы, переплетаясь у кромки воды с камышом, безмятежно блистало на солнце озеро. Привольный простор раскинулся под безоблачным небом. На склоне проглядывал Имбер-Корт, дымкой обозначились купы вязов. В близости той темной конуры и этого покоя было нечто невероятное. Дора с силой тряхнула головой.

— Сильно впечатляет, правда? — заметила миссис Марк. — Духовная жизнь тут удивительная. Невольно ощущаешь ее воздействие.

Они двинулись обратно через дамбу.

— Возьмем-ка по этой тропинке влево, — решила миссис Марк, — и срежем за домом путь к саду.

От дамбы тропинка побежала вдоль берега, затем вильнула вправо, в густой лес. Впереди засверкали теплицы. Когда Дора с миссис Марк свернули с берега в лес, их догнал по воде высокий звон ручного колокольчика.

Дору прорвало:

— Нет, подумать только, сидеть там взаперти! Ужас!

— Что верно, то верно, — сказала миссис Марк, — женщины эти держат себя в такой аскетической строгости, которая и вас, и меня повергла бы в ужас. Но как ошибаемся мы в отношении грешника — думая о нем лучше, чем он есть на самом деле, когда полагаем, будто страдания облагораживают его, так и заблуждаемся мы в отношении праведника — думая, что жертвы тяготят его так же, как тяготили бы нас. Тут, думаю, надо идти гуськом.

Миссис Марк первой ступила на узенькую тропку, еле видную в забившей ее высокой, блекло-желтой траве. По бокам клонились тяжелыми ветвями сливовые деревья, кладя им на плечи продолговатые, с матовым отливом плоды, которые едва держались на ножках. Дора никак не могла опомниться от увиденного и едва ковыляла на своих высоких каблуках, уставясь под ноги, и видела впереди лишь мелькавшие икры миссис Марк, хорошо развитые, блиставшие здоровьем, бронзовые от загара. Справа показался Имбер-Корт, тыльной своей стороной, отсюда вытянутой сплошным фасадом, в который тесно вжались колонны, обрамлявшие эффектные сводчатые окна Длинного зала. Дора с миссис Марк выбрались на открытое место, где трава была скошена и собрана в копны. Тропка кончилась, и Дорины каблуки проваливались теперь в колкую стерню.

— Отсюда и начинается огород, — сказала миссис Марк. — Он пока крохотный. Здесь, ближе к нам, прежде был цветник Имбер-Корта. Мы его разделали под грядки — салат, морковь, лук, лук-порей. Выше фруктовый сад Корта. Он обнесен оградой — вон она виднеется впереди. Там мы оставили все как было — яблони, груши, разная ягода. Было здесь несколько теплиц, мы еще подстроили, поновее конечно, — видите там, по левую руку. В них сейчас столько помидоров! Рядом с теплицами — вон там, из сетки, это курятник. Всего несколько птичек. Недавно мы подняли часть пастбища за рвом. Там у нас капуста, большой участок картофеля и брюссельская капуста. Мы беремся выращивать только те овощи, которые не требуют сложного ухода — приобретаем пока навыки. Осенью вспашем еще часть пастбища.

Они добрались до утоптанной дорожки меж застекленными теплицами, она вела к садовой ограде. В поле зрения показалось несколько человек. Чуть поодаль Джеймс Тейпер Пейс разъяснял Тоби, как нужно окучивать посадки. В одной из теплиц сновала какая-то фигура, похоже, это был Питер Топглас.

— Окучивать — занятие отнюдь не романтичное, — с видимым удовлетворением заметила миссис Марк. — Но для сада это нужно как воздух.

Навстречу по дорожке на них надвигался Пэтчуэй, он толкал перед собой тачку. Шляпа будто и не снималась у него с головы со вчерашнего вечера.

— Дождя, похоже, опять не будет, — сказала Пэтчуэю миссис Марк.

— Если не ливанет как следует, нам до осени и стрелки лука не видать.

Дора с миссис Марк посторонились, уступая ему дорогу.

— Он отвозит салат, — пояснила миссис Марк. — Какой славный, простой -человек! Видите, там, справа. — это задворки конюшен. Говорят, их проектировал Кент [10]. Лет пятьдесят назад они частью сгорели, но все еще очень хороши. На старинных гравюрах их частенько изображали. Несколько пустующих денников мы оборудовали под гараж и упаковочный сарай, там мы взвешиваем и фасуем овощи перед отправкой в Пенделкот и Сиренчестер. За этими работами поручено присматривать мне, а еще на меня возложены обязанности по дому и снабжению продуктами. Мы убеждены, что женщинам надо вернуться к своим исконным занятиям. Что толку в переменах ради перемен, правда? Будем очень рады, если и вы к нам присоединитесь. Надеюсь, вы умеете управляться с иголкой?

Дора не умела и сейчас маялась на солнцепеке. От сверкания стекол на прямой дорожке у нее разболелась голова. Она приложила руку ко лбу.

— Бедняжка! — воскликнула миссис Марк. — Я вас совсем замотала. Мы только заглянем во фруктовый сад, а потом вам, наверно, лучше вернуться домой и прилечь, я же займусь своими делами.

Она толкнула деревянную калитку в ограде, и они вошли в сад. Просторный участок, густо поросший кустарником, огораживали перевитые плющом и валерианой старые каменные подпорки, потрескавшиеся и раскрошившиеся за долгое знойное лето. В дальнем углу поблескивала стеклышками большая клеть. Над всей этой дивной картиной зависло марево, тут, казалось, было самое жаркое место в саду. Аккуратно обрезанные фруктовые деревья распластали по подпоркам ветви со скрюченными от зноя листьями. Дора с миссис Марк двинулись вперед по одной из дорожек, за одежду начала цепляться усохшими остренькими пальчиками малина.

— А вот и Кэтрин, — сказала миссис Марк. — Она собирает абрикосы.

Они подошли ближе. Через подпорки на дерево была накинута большая мелкочешуйчатая сеть, она закрывала плоды от птиц. За сетью видна была затерявшаяся в листве Кэтрин, она кидала золотые плоды в стоявшую у ног плоскую корзину. Голова у Кэтрин была покрыта мягкой белой шляпой от солнца, под нее низким пучком подобраны темные волосы, но они выбились и кудрявыми прядями разметались по плечам. Кэтрин была так сосредоточена на том, что делала, что и не заметила Доры с миссис Марк, пока те не подошли совсем близко. В запрокинутой под жгучим абрикосовым заревом темноволосой головке было, как почудилось Доре, нечто испанское, и Кэтрин опять показалась ей красивой. Да и обращенное в сторону лицо, не скованное, как на людях, нервической защитной маской, было иным: волевое, величавое и очень печальное. Предчувствие беды вновь охватило Дору.

— Здравствуйте, Кэтрин! — громко сказала миссис Марк. — Я к вам Дору привела.

Кэтрин вздрогнула и испуганно обернулась. Вот дерганое созданье, подумала Дора и улыбнулась. Кэтрин через сеть улыбнулась ей в ответ.

— Вам тут, наверно, страшно жарко, — сказала Дора. Кэтрин была одета в летнее, блеклых тонов платьице с открытым воротом. Шея у нее загорела дочерна, но лицо своей болезненной бледностью, похоже, отпугивало солнце, оттого и казалось — что отметила про себя накануне вечером Дора, — будто в лице у Кэтрин ни кровинки. Пока Кэтрин говорила с Дорой, она все откидывала назад шляпу, пока та не свалилась, повиснув тесемками на пышных локонах, теребила сбившуюся на лоб темную челку, отирала о платье вспотевшую загорелую руку. Они перебросились парой ничего не значащих слов о погоде, и Дора с миссис Марк повернули назад.

— Как Кэтрин волнуется из-за пострига, благослови Господь ее душу, — вздохнула миссис Марк. — Что и говорить, самая волнующая пора в ее жизни…

— Пострига? Какого пострига?

— А, вы пока не знаете, — сказала миссис Марк, ведя Дору обратно к калитке. — Кэтрин собирается постричься в монахини. Она в октябре уходит в монастырь.

Они вышли за калитку. Дора в последний раз оглянулась на фигурку под сетью. Услышанная весть удивила, ужаснула ее; вроде и от души отлегло, но и что-то заныло внутри, томило то ли жалостью, то ли страхом — будто чему-то в ней самой грозила гибель…

— Извините, пора закрывать, — сказал человек из-за стойки.

Дора виновато вскочила и вернула стакан. Она осталась последним посетителем в отливающем темным лаком логове «Белого льва». Она выбралась на солнечный свет, услышала тоскливый писк затворившейся за ней двери. Было половина третьего.

Избавившись утром от миссис Марк, Дора передохнула минут двадцать и отправилась по тропинке, указанной ей миссис Марк, в деревню, чтобы справиться на станции о чемодане. Путь оказался куда длиннее, чем она предполагала, и, когда она все-таки, вспотев и уморившись, туда добралась, выяснилось, что чемодан должны вернуть с поездом, до прибытия которого оставалось еще с полчаса. Дора послонялась по деревне, с удовольствием обнаружила в ней открытые бары. Она осчастливила своим посещением сначала «Белого льва», потом «Волонтера», подремала там в полумраке, наслаждаясь тихим забытьём кабачка, будившим в ней более приятные ассоциации с пребыванием в церкви, нежели сегодняшнее. Она вернулась на станцию, узнала, что поезд запаздывает. Наконец он прибыл, чемодан выгрузили и вручили Доре. Первым делом она скрылась в туалете, переоделась в летнее платье и переобулась в сандалии. Выплыла она оттуда, чувствуя себя куда лучше, и собралась уже, нагруженная чемоданом, двинуться в обратный путь — причем, насколько он будет тяжел, не удосужились подумать ни Пол, ни она сама. Но глянула на часы — четверть второго. Ланч в Имбер-Корте, вспомнила Дора, в половине первого. Тут-то она и отправилась в «Белого льва» во второй раз.

Когда ее оттуда выдворили, она побрела по деревне, отыскала указатель и тропинку, которая вела через два поля пшеницы и лес. Рыжеспелая пшеница была сжата и стояла в скирдах под навесами. У обочины привидениями вырастали запоздалые, чахлые маки. Дора добралась до дороги, прошлась по ней немного вдоль ограды поместья, нашла в ограде калитку и нырнула внутрь. Отсюда тропинка диагонально тянулась через два ручейка, впадавших в озеро, и смыкалась с дорогой у третьего мостика. То была самая приятная часть пути, пролегавшая в основном в тени, и Дору, хоть она и проголодалась и волновалась из-за того, что так припозднилась, сразу очаровали ласковый воздух и зеленые арки, сомкнувшиеся над головой, как только она добралась до деревянного мостика через Первый ручей. Тень давала ощущение прохлады, а пустой желудок — прилив сил.

Именье по эту сторону густо поросло лесом, и ручей прокладывал свой путь, как по дну листвяной пещеры, меж кустов бузины и молодых побегов ясеня, под высокой сенью старых деревьев. К ручью клонились травы, он волочил близ берегов их живые стебли, а посередке перекатывал своими прозрачными водами песок и камушки. Дора постояла с минуту, глядя вниз, на.трепещущую бликами воду, и поймала себя на мыслях о Кэтрин. Она представила, как та, обряженная невестой, вступает в октябре в огромные монастырские ворота, дабы никогда более не выйти из них. Потом ей привиделось, будто она сама, Дора, идет по дамбе и неотрывно глядит в распахнутые настежь ворота. Ее охватил озноб, она отогнала видение прочь, быстро ступила сандалиями в воду и побрела вброд через ручей. Слава Богу, она не Кэтрин!

Она вскарабкалась на противоположный берег и, оцарапанная, промокшая до нитки, двинулась дальше. И тут две ужасные мысли разом ударили ей в голову. Первая — она сбилась с пути. До второго ручья она, правда, добралась, тот был пошире и по берегам зарос ежевикой, но никакого мостика через него она не обнаружила и теперь шла вдоль ручья вверх по тропинке. Вторая — она оставила в «Белом льве» чемодан. От этой мысли Дора прямо-таки взвыла от отчаянья. Мало того, что она опоздала к ланчу, она и чемодан опять потеряла. Даже если чемодан найдется, Пол от ее безмозглости теперь надолго рассвирепеет. Она повернула было назад, в деревню, за чемоданом. Но она так запарилась, так устала и так хотела есть, а тащиться надо было в такую даль и кругом вдруг оказалось столько крапивы, да она еще к тому же и заблудилась… Нет, я полная идиотка, думала Дора.

В этот самый миг она услышала шорох листвы за спиной, и на тропинку из лесу, раздвигая перед собой сплетенные ветви, вышел мужчина. Это был Майкл Мид.

Он, похоже, удивился, увидев Дору, и шел к ней навстречу с вопрошающей улыбкой на лице.

— О, мистер Мид, я, кажется, заблудилась.

Она смутилась, оказавшись наедине с главой общины.

— А я видел, как среди деревьев мелькнуло что-то яркое, — сказал Майкл, — и никак не мог понять, что же это такое. Поначалу подумал даже, не из редких ли птичек Питера там кто-то разгуливает! Так если вам к дому, вы идете не туда. А я ходил поглядеть на грядки с кресс-салатом, мы его выращиваем подле того ручья. Сейчас, правда, не сезон, но прочищать его все равно надо. Хорошо здесь, правда?

— Да, просто замечательно, — ответила она и к ужасу своему поняла, что вот-вот расплачется. От голода и жары, которая не отпускала и в лесной тени, у нее закружилась голова.

— Вы перегрелись на солнышке, — сказал Майкл, — присядьте на этот пенек. Держите голову прямо, вот так. Сейчас все пройдет. — Он с улыбкой коснулся рукой ее шеи.

— Да не в том вовсе дело, — всхлипнула Дора. Не найдя носового платка, она начала осушать слезы подпушкой платья, а потом размазывать их по лицу грязной, потной ладонью. — Я пошла за чемоданом, ну, тем, что забыла в поезде, забрала его и снова забыла в «Белом льве»! — Под конец фразы она вовсю разрыдалась.

Какое-то мгновение Майкл оторопело смотрел на нее, а потом расхохотался, да так заразительно, что Дора запнулась и после вынуждена была тоже рассмеяться, правда, довольно-таки невесело.

— Не сердитесь на меня, — проговорил наконец Майкл, — но вы так забавно это сказали. Не убивайтесь попусту. Вечером мне все равно нужно будет заглянуть в деревню, я поеду на «лендровере» и прихвачу ваш злополучный чемодан. В «Белом льве» он в полнейшей безопасности. Кстати, а вы хоть пообедали? Мы о вас так беспокоились.

— Куда там, — ответила Дора, — я только пропустила рюмочку, у них и бутербродов-то не оказалось.

— Тогда пойдемте прямо домой, — сказал Майкл, — миссис Марк соберет для вас что-нибудь поесть. А потом надо бы вам прилечь. Бурное у вас выдалось утро. Мы пойдем через холм, там переправимся по валунам через ручей. Это самый короткий путь, да тут и попрохладнее. Ну, поднимайтесь — и за мной!

Майкл помог Доре подняться. Она ему улыбнулась и, почувствовав, что ей полегчало, откинула с брови влажную прядь, а потом двинулась за ним следом по тропинке. О чемодане она больше не вспоминала, от смеха Майкла все ее волнение как рукой сняло. И она была за это очень ему признательна. Накануне вечером Майкл показался ей каким-то бледным, немощным, и выглядел он переутомленным, рассеянным. Но сегодня он был решителен и нежен, и узкое лицо его, оказывается, так смугло, а волосы отливают золотом. Он вечно будет иметь застенчивый вид — и все из-за своих близко поставленных глаз, но зато какие голубые эти глаза!

Так и шла она по тропинке, вновь обретя спокойствие, шла и глядела своему провожатому в шею, загорелую, худенькую, по-детски торчавшую из воротничка довольно-таки заношенной белой рубашки. Вдруг, увидев что-то впереди, Майкл встал как вкопанный. Ни слова не говоря, Дора тихонько подошла сзади — что же это его остановило? Она выглянула у Майкла из-за плеча.

На небольшой полянке ручей устроил себе из мшистых валунов и жесткой осоки заводь. Посередине, похоже, было довольно глубоко, вода там неприветливо бурилась. Поначалу Дора ничего, кроме этого кружка воды да неровных бликов пробивавшегося через листву солнца, не увидела. А потом заметила застывшую у дальнего края заводи бледную фигурку. В следующее мгновение, оправясь от изумления, она поняла, кто это. Тоби Гэш в соломенной шляпе стоял и выуживал длинным прутиком со дна заводи тину. Дора мигом увидела — прежде, чем поняла, кто это, — на Тоби, кроме шляпы, ничего нет. На его белокожее, худенькое тельце падал то солнечный лучик, то тень от качавшейся на ветерке ивы, под которой он стоял. Он старательно гнул прутик, сосредоточенно взирая на воду и не подозревая, что за ним наблюдают. Он держался так, будто нагота для него дело привычное — с такой застенчивой грацией передвигал он свое долговязое худенькое тело. Дора затрепетала от восторга: в памяти из итальянских впечатлений всплыл вдруг юный Давид Донателло [11] — беззаботный, полный сил, восхитительно нагой и обворожительно незрелый.

Будь Дора одна, она бы сразу окликнула Тоби, так мало она была смущена и так искренне очарована тем, что увидела. Но ее сдерживало присутствие Майкла. О нем она на какой-то миг забыла. Потом взглянула на него и поняла, что смущает ее не столько его присутствие, сколько он сам — ведь он-то наверняка воображает, будто она смущена. И она теперь видела, как горестно смотрит Майкл на Тоби. Майкл тихонько развернулся, взял Дору под руку и, стараясь не шуметь, повел ее обратно тропинкой, которой они только что поднимались. Покой Тоби не был потревожен. Все это Дора сочла глупой деликатностью, но и она шла

, ступая как можно тише.

— Мы отпустили его до вечера, — сказал Майкл, Отойдя чуть поодаль. — Я все беспокоился, куда он делся. Думаю, лучше не мешать ему, пусть себе поплавает. Мы и иным путем можем добраться.

— Да, конечно, — согласилась Дора.

Теперь Дора держалась с Майклом уверенней, они вместе упоенно созерцали эту чудную пастораль, и она чувствовала в Майкле сообщника. Своей застенчивостью, деликатностью Майкл растрогал Дору. Ей вспомнилось, как он прикоснулся к ее шее. После необычного этого приключения меж ними протянулась трепетная нить плотского желанья, которой прежде не было. Тайное это влеченье, робкое, нежное, умиляло Дору, и, когда они спускались вниз по тропинке, она улыбалась про себя, предугадывая в своем спутнике перемену к ней. Теперь она будет для него воплощением женщины — желанной, нагой и такой близкой ему в этом послеполуденном зное.

Глава 6

Майкл Мид был разбужен странным прерывистым гулом — похоже, он накатывал со стороны озера. С минуту Майкл лежал неподвижно, со страхом вслушиваясь в наступившую тишину, потом поднялся и пошел к отворенному окну. Оно выходило на монастырь. Стояла светлая, лунная ночь, и, опасливо выглянув из окна, он разом мог окинуть взором озерную ширь, монастырскую стену напротив, ясно очерченную сияющим светом луны, которая поднялась над садом. Все было вроде и привычно, и в то же время как-то жутковато. Майкл скользнул взглядом по стене, туда, где она обрывалась и монастырская территория была у воды открыта спуском к широкому каменистому берегу. Здесь, немало изумясь, Майкл с удивительной ясностью увидел скопище фигур. Прямо у озера стояло несколько монахинь. Он видел их черные бесформенные одежды, колыхавшиеся при движении, а позади — четкие контуры сизых теней, которые отбрасывала луна; из-за причудливой игры света фигуры, казалось, были удивительно близко. Вот теперь они склонились над чем-то, вытаскивают из воды… нечто тяжелое, большое, и монахини, неловко ухватившись, волоком тащили его из воды. Майкл подумал, не скрежет ли этого предмета о камни он слышал? Но затем, с дрожью ужаса, понял: продолговатое, мягко-податливое, что они выволакивают на берег, — это же человеческое тело… Они вытаскивают из озера труп. Леденея от страха, Майкл стоял и не знал, что ему делать. Какое тайное несчастье случилось, финал которого он невольно наблюдал, кто был утонувший человек, чьи бренные останки теперь недвижно лежали на дальнем берегу? Фантастическое предположение вдруг пришло ему в голову — это некто умерщвленный самими монахинями. Увиденное было столь невыразимо зловещим и жутким, что удушье страха перехватило ему горло, он отчаянно рванул ворот пижамы, тщетно силясь закричать от ужаса.

Он заворочался и понял, что лежит в постели. Комнату заливал ранний утренний свет. Майкл сел в кровати, все еще держась за горло, сердце бешено колотилось. Все это ему привиделось, но столь велико было впечатление от пережитого во сне, что он сидел еще какое-то время ошарашенно, не веря, что и впрямь проснулся, и не в силах освободиться от пригрезившегося кошмара. Снова этот дурной сон. Уже в третий раз снилось ему примерно одно и то же: ночь, монахини, вытаскивающие из озера утопленника, и внутренняя убежденность, будто на берегу лежит их собственная жертва. Всякий раз сну сопутствовало неодолимое чувство зла, и всякий раз у Майкла оставалось странное ощущение, будто глухой гул, который предшествовал сну, был не во сне, а наяву и он действительно его слышал, тот его, собственно говоря, и будил.

Часы показывали без двадцати шесть. Он поднялся и не без опаски пошел к окну, ожидая увидеть нечто необычное. Но все имело привычный вид, с печатью предрассветной пустынности и неприкаянности. На постриженной травке около дома суетились дрозды, исполняя свой таинственный ритуал ранних птах. Все остальное замерло. Тихая, ровная гладь озера дышала бледным рассеянным светом солнца, встающего в густой дымке. Будет еще один знойный день. Майкл глянул туда, где оканчивалась монастырская стена и плескалась в прибрежных камышах озерная вода. Ни каменистого берега, ни фигур там не было. Майкл задумался: что означает этот сон, что в его подсознании заставляет приписывать такие ужасы безвинным, праведным монахиням? Он был уверен: не темные силы воздействуют на него, а в нем самом есть активный источник зла. Он встряхнул головой и стал на колени перед растворенным окном, не спуская глаз с того места, где во сне разворачивались события, и начал без слов молиться. Расслабился телом. В молитве без боя отдался, со всей своей скверной, Основе всего сущего. И мало-помалу вернулась к нему безмятежность, а с ней и тихая радость, возрождающаяся вера в то, что истинно существует Господь и в нем исцеление всякого страдания и одоление всякого зла.

Ложиться снова не имело смысла, и Майкл немного посидел над Библией. Затем обратился к дневным заботам. Вспомнил с некоторой досадой, что наступила суббота и утром должно состояться еженедельное собрание общины. На сей раз повестка дня была напряженной. Собрания проходили совершенно неофициально, и Майкл обычно готовил к ним перечень вопросов, а присутствовавшие могли и сами по желанию поднимать какие-то проблемы. Он начал царапать на листке бумаги: «Механический культиватор, финансовые просьбы, белки и т.д., приготовления к встрече колокола». Карандаш замер, Майкл обдумывал написанное. Он глянул на часы. До мессы еще минут двадцать.

Имберская община в теперешнем своем виде просуществовала немногим более года. Возникновение ее, в коем Майкл сыграл решающую роль, было случайным, а будущее — неопределенным. Имбер-Корт был родовым гнездом нескольких поколений предков Майкла. Сам он здесь никогда не жил, и дом, содержать который было слишком дорого, почти все время сдавали — и в войну, и какие-то годы после нее — учреждениям государственного департамента. Затем дом опустел, и встал вопрос о его продаже. Имбер всегда манил Майкла, поэтому-то он его и сторонился. Он почти не бывал там и имел весьма смутные представления о доме и поместье. В юности он намеревался стать священником, и когда это ему не удалось, он в течение нескольких лет преподавал в школе. Религиозному призванию он не изменил, но никогда, вплоть до самого недавнего времени, не наведывался в Имберский монастырь: табу, наложенное им на Корт, распространялось и на монастырь. Теперь, оглядываясь назад, он приходил к выводу, что место это было для него заказано, неприкосновенно — до тех пор, пока ему не суждено было стать местом действия самых важных событий в его жизни. В Корт он приехал по делу, когда в воздухе носилась идея его продажи, и, соблюдая приличия, нанес визит вежливости настоятельнице. Монастырю будущее Корта, естественно, было небезразлично. Для Майкла тоже было интересно, а теперь, когда оно и вовсе стало реальностью, весьма волнующе знакомство с бенедиктинской общиной, о святости которой он был наслышан.

Встреча с настоятельницей напрочь изменила планы и всю жизнь Майкла. С легкостью, поначалу его удивившей, а впоследствии казавшейся чем-то предопределенным свыше, настоятельница поделилась с Майклом идеей превращения Корта в обитель для светской общины при монастыре, которая была бы «буфером», как она выразилась, между миром и монастырем, полезным и желанным «нахлебником», некой промежуточной формой жизни. Много на свете людей, сказала она — и Майкл был совершенно убежден в ее правоте, ибо чувствовал себя одним из них, — которые не могут ни жить в миру, ни жить вне его. Эти люди как бы с изъяном: стремление к Богу не позволяет им довольствоваться обычной жизнью, но темперамент удерживает в мирской жизни; и в современном обществе, с его убыстренным темпом, засильем машин и техники, нет пристанища этим несчастным душам. Работа, какой она может быть по нынешним временам, развивала свою мысль настоятельница со здравомыслием, в ту пору изумлявшим Майкла, редко когда приносит удовлетворение этим полусозерцательным натурам. Ведь мало осталось занятий — разве что учительствовать или ухаживать за детьми и больными, — в которые можно вкладывать душу. Предположительно возможно — и воистину так бы и следовало — наделять всякое занятие духовным смыслом, но большинству людей это не под силу; и для некоторых, кто, как она выразилась, «одержим поисками Бога», кто не может обрести дела по душе в миру, жизнь полузатворническая, труд простой и исполненный, в силу святости обстановки, сокровенного смысла были бы настоящим спасением. Долг наш, сказала настоятельница, не стремиться к высшим степеням духовной отрешенности — как это часто бывает, — а искать место, занятие и людей, которые сделают нашу духовную жизнь полноценной. В поиске сем, сказала настоятельница, руководствоваться нужно божественной мудростью. «Мудры, как змии, и просты, как голуби»[12]. Майкл, всегда подчинявшийся духовному превосходству, где бы с ним ни соприкасался, жадно внимал настоятельнице; изо дня в день приходил он в приемную и, подавшись со стулом вперед, припав к прутьям решетки, неотрывно смотрел в это старое, бледное, казавшееся под белым апостольником пергаментно-желтым лицо, изнуренное давно забытыми жертвами и просветленное неведомыми Майклу радостями. Вера Майкла в Бога имела одну особенность, и, сознавая, что она чревата опасностью, он все же не в силах был от нее отречься, — он ждал появления в своей жизни «образцов», ждал знамений. Он всегда считал себя человеком избранным, живущим в ожидании зова свыше. Неудача, постигшая его попытку стать священником, была сильнейшим разочарованием. И теперь в речах настоятельницы, которые, без каких бы то ни было откровений с его стороны, казались ему точным диагнозом его состояния, он увидел перст указующий. Майкл сознавал тщету последних лет, изглоданных ennui [13], внутренней опустошенностью, которую силился изображать перед самим собой неустанным поиском добра. Теперь же образец наконец появлялся, зов свыше пришел.

Майкл несколько сник, когда настоятельница, оговорив проект общины в целом и наладив все приготовления, перестала его принимать. Она никогда не расспрашивала его о прошлом, и, захваченный грядущими переменами, Майкл выжидал удобной минуты, дабы представить ей полный отчет, которого никогда еще не давал другому человеку, о своей никчемной и путаной жизни. Он, правда, имел основания предполагать, что о самых примечательных фактах его биографии она знала из иных источников. Но как бы отлегло у него от сердца, раскрой он перед ней душу. Тем не менее в силу какой-то недоступной его сознанию высшей мудрости настоятельница не предлагала ему исповедоваться, чего он столь пылко желал, и немного погодя Майкл скрепя сердце отступился, принял свое вынужденное молчание как некую данность, добровольную жертву, хотя то было лишь волеизъявленье этой исключительной женщины, которая явно знала о его желанье поведать ей все, как знала и, без сомнения, все, что он должен был поведать, и даже более того. С той поры, как община начала свое существованье, Майкл видел настоятельницу лишь трижды, и всякий раз — по ее желанью, чтобы обсудить какие-то ключевые позиции. Все прочие детали, имевшие касательство к монастырю, следовало обсуждать с матушкой Клер либо при посредничестве сестры Урсулы.

Мысль об огороде возникла как-то сама собой. Земля вокруг Корта была плодородная, работать на ней было бы приличествующим началом деятельности общины. Сад на первое время можно было разбить небольшой и расширять его по мере роста общины. А позднее освоить и другие работы. Предугадать заранее, как все пойдет, было невозможно, так что и загадывать далеко вперед не стоило. Ядро общины составили Майкл и Питер Топглас. Питер, давний друг Майкла, еще со времен учебы в колледже, был натуралистом, человеком спокойной, непоказной набожности. Закончив одну работу, он, прежде чем приступить к следующей, заехал в Корт, чтобы поддержать Майкла в его новом начинании. И сразу как-то по-домашнему обосновался, взяв на себя львиную долю тяжелой работы и разместив в саду свои нехитрые снасти для наблюдения за жизнью птиц и животных. Немного погодя он, к величайшей радости Майкла, решил остаться, правда не насовсем. Следующими прибыли Стрэффорды, чей брачный союз находился на грани разрыва. Они были направлены в Корт настоятельницей и решительно в нем осели. Следующей появилась Кэтрин, позднее — ее брат. Кэтрин длительное время была приверженцем монастыря и готовила себя в его послушницы. Настоятельница почла за благо — и для общины, и для самой девушки — пребывание ее в Корте перед уходом в монастырь. Появление Пэтчуэя, совершенно непредвиденное, пришлось как нельзя кстати. Он батрачил на местной ферме и в Корте объявился вскоре после того, как там обосновался Майкл, заявив, что будет «обихаживать сад». Майкл было усомнился поначалу — не заблуждается ли тот относительно его возвращения в Корт. Отец Пэтчуэя, как выяснилось, в былые и явно иные времена мальчишкой садовничал в Корте. Однако Пэтчуэй, ничуть не сбитый с толку и не удивленный разъяснениями, стоял на своем и теперь работал в Корте, как ломовая лошадь, и еще был на подхвате у деревенских женщин. Время от времени он даже ходил к мессе. Матушка Клер от души посмеялась рассказам Майкла о Пэтчуэе и высказала предположение, что тот, видимо, «дар Божий» в прямом смысле этого слова и надо позволить ему остаться. Последним и наиболее значительным приобретением общины был Джеймс Тейпер Пейс.

Джеймс был младшим отпрыском старинного военного рода. Университеты свои он проходил на охоте, впоследствии прославился как бесподобный яхтсмен, во время войны успешно служил в гвардии. С детства он был воспитан в простой и сильной англиканской вере. Обычай, согласно которому вера в подобных семьях сохранялась как некий непременный атрибут помещичьего быта, тесно связанный с прочими ритуалами жизненного уклада, для Джеймса был не пустой формальностью. Он был исполнен глубокого, абсолютного смысла, и эта напряженная духовная жизнь в более зрелом возрасте без какого-то резкого перелома в судьбе или болезненного отречения от прежних занятий привела к тому, что он беззаветно отдался служению вере. Он занялся миссионерской деятельностью, но, многое повидав и набравшись опыта, решил все же, что призвание его дома, на родине. Он поселился в лондонском Ист-Энде [14], где возглавлял прекрасное благотворительное заведение и направлял деятельность нескольких юношеских клубов. Но вся эта великолепная затея рухнула, когда из-за переутомления здоровье его всерьез пошатнулось. Доктор рекомендовал, а епископ решительно настаивал, чтобы он перебрался в деревню, на свежий воздух; вскоре после этого налаженная служба информации оповестила настоятельницу о положении, в котором оказался Джеймс, и она пригласила его в Имбер.

Майклу Джеймс понравился сразу. Да и надо было сильно стараться, чтобы не полюбить его — такой это был светлый и добрый человек. Но Майкл уловил в себе, и не без смущения, некую родственную тягу к Джеймсу, нечто ностальгическое, рождающееся на духовном уровне, явно более низком, нежели тот, на котором он силился ныне жить, и подавляющее все остальное. Держался он с Джеймсом непринужденно, старался не льнуть, дабы его не заподозрили в угодливости. Джеймс был тронут расположением Майкла, но атавистической его подоплеки не разглядел, вел себя просто и открыто, так что все проблемы решились как-то сами собой. Появление Джеймса к тому же поставило перед Майклом, чего не было прежде, вопрос о лидере имберской общины. Едва только в Имбере объявился Джеймс, община разом обрела костяк. Прежде это было скопище людей, над которыми он естественно возвышался в силу своего особого положения и, так сказать, номера появления на сцене. В Джеймсе Майкл немедля признал человека, который превосходит его самого почти во всех требуемых от пастыря качествах и был бы просто счастлив стать вторым — после такого первого. Джеймс же, сославшись на слабое здоровье, воспротивился тому, чтобы Майкл уступил ему пост негласного лидера общины, и его, как ни странно, поддержала настоятельница. Скрепя сердце Майкл смирился со своим назначением.

Того, кто надеется, оставив этот мир, восторжествовать над человеческими слабостями — и своими, и чужими, — обычно постигает разочарование. Майкл такими надеждами себя не тешил, но все же был огорчен тем, что так быстро оказался в положении человека, которому силой надо удерживать бразды правления весьма сложным коллективом. Майкл был убежден: хороший человек всегда не у власти. Этой точки зрения он держался твердо, хотя едва ли знал, что она подразумевает, и распространять ее на свои повседневные обязанности мог с большим трудом. Собственно говоря, в этом смысле он понимал свое призвание к священнослужению. Для такого человека, как он, служение Богу должно предполагать утрату личности, как у безликого слуги, смирение и беспрекословное послушание. Идеалы эти прельщали, но все же были далеки и труднодоступны. Он мучился сознанием того, что один из лучших людей, которых он когда-либо встречал в жизни, был, как это ни парадоксально, и одним из самых могущественных — настоятельница. А чем отличаются проявления их власти, он понять не мог. Он чувствовал, что обречен на пребывание в том приделе, где власть — зло, где нельзя сбросить с себя ее путы. И удел его — бороться с самим собой, изо дня в день стараться быть безликим и справедливым, непрестанно ошибаться и подвергать сомнению каждый свой шаг. Впрочем, такова, быть может, его стезя — уж какая ни на есть… Правда, Майклу не давало покоя ощущение какой-то зыбкости, ущербности его положения. Все чаще и чаще возвращались к нему мысли о принятии сана.

Не то чтобы имберская община, пока что пребывавшая в зачаточном состоянии, доставляла одни только хлопоты. С виду все было мирно и спокойно. Но были некие болевые точки, которые Майкл ощущал постоянно и, как ему хотелось надеяться, без раздражения. Джеймс и Маргарет Стрэффорд работали слишком много. Марк Стрэффорд — слишком мало.

Натянутость в отношениях Марка с женой, пусть и неафишируемая, сохранялась. Марк Стрэффорд, человек язвительный, нервный, всегда доставлял массу трудностей. Майкл, не согласный с Кантом в том, что человек не вправе требовать от другого благосклонности, словно причитающегося ему долга, чего только ни делал, лишь бы проникнуться симпатией к Марку, но безуспешно. Досада вспыхивала в нем при одном только виде бородатого, подчеркнуто мужественного Марка. Джеймс Тейпер Пейс, сам того не ведая, сделался вторым полюсом власти, и Майкл подметил за обоими Стрэффордами склонность получать распоряжения от Джеймса, минуя его. Джеймс, уповая на то, что власть заменится узами братства — как и случилось бы в общине, собравшей людей, подобных ему, — на такие мелочи внимания не обращал. Но беспорядок при этом был неизбежен. Не улучшал положения дел и Питер Топглас своей слепой преданностью Майклу. Наметился раскол на две партии.

Майкл считал Джеймса довольно-таки бестолковым по части организационных тонкостей, но знал он и сколь различны они в духовном отношении, что пока не бросалось в глаза. Джеймс был человек более твердой веры и более ортодоксальных, суровых нравственных принципов. Майкл в себе таких качеств не находил и вообще-то сомневался в их необходимости, но Джеймс, человек неглупый, равно способный любить и судить окружающих, в лидере общины видел человека «с идеалами, но без принципов». Присутствие в общине Кэтрин, ее высокий духовный накал, скорый уход ее в монастырь были источником общего воодушевления и в то же время явным центром непонятной напряженности, и Майклу хотелось надеяться,.что одним лишь благочестием объясняется его желание поскорее увидеть ее надежно укрытой «внутри». И наконец, оставалась еще одна тяжкая проблема, особенно для него, — это ее брат-близнец.

От размышлений Майкла оторвал звон к заутрене. После завтрака, он, как обычно, отправился в контору, чтобы проглядеть дневную корреспонденцию. Он любил эту утреннюю пору, когда мог наблюдать за тем, как крутятся колесики его маленького предприятия, и принимать разного рода решения для расширения огорода. И хотя по другим, быть может, высшим соображениям он был бы не прочь уступить свое место Джеймсу, чисто деловую сторону своих обязанностей он вел исключительно толково и был тому несказанно рад. Проект расширения огорода он обдумывал любовно, детально, будто военную операцию, и был удивлен, обнаружив в себе после неудавшейся карьеры школьного учителя такие организаторские способности. Расписанное по минутам время, продуманное распределение труда, быстрые корректировки плана — все это было необходимо, чтобы от огорода, которым занималось малое число в большинстве своем неопытных людей, был прок; и Майкл обнаружил, что вновь испытывает такое же странное чувство удовлетворения, какое давали ему сходные занятия в армии, во время войны. Служил он — сначала командиром взвода, потом роты в батальоне полка местного округа — добросовестно и, к своему удивлению, с воодушевлением и некоторым успехом. Жаль только, не отправили его ни разу на континент. Военная служба с ее жесткими требованиями и идеалами точности и полной самоотдачи захватила его воображение, и на учениях он испытал почти мальчишескую радость, когда, устроив своим солдатам в ближайшей деревне хорошую ночевку, сам оставался в темноте у обочины, склонившись с карманным фонариком над картой, а ночь проводил в спальном мешке, под шинелью, в кузове грузовика.

Когда Майкл прочел корреспонденцию, позвонил нескольким клиентам в Пенделкот и перекинулся парой слов с Марком Стрэффордом, который в конторе исполнял обязанности его секретаря и счетовода, было уже десять — время еженедельного собрания. Обдумывать повестку дня было уже некогда, и Майкл виновато начал искать в кармане клочок, на котором ее записал. Интересно, кто сегодня придет. Майкл всегда держался той точки зрения, что собрание — это прискорбная необходимость, оно должно быть кратким, деловым, и приходить на него должны лишь члены общины. Джеймс же утверждал, что собрание должно быть открытым — для всех гостей, оказавшихся в Корте и пожелавших увидеть общину в действии. Майкл заметил, что не пристало — пусть и в благожелательном окружении — копаться на людях в грязном белье. Джеймс ответил, что у общины, похоже, не должно быть никакого «грязного белья», а коли уж заведется, то копаться в нем следует именно на людях. Майклу порой казалось, что Джеймс полагает, будто правдивость в том и состоит, чтобы говорить любому обо всем — независимо от того, касается это их или нет и хотят они это знать или нет. В такой позиции была своя сила, и, обнаружив, что большинство против него, Майкл не стал обосновывать свои более сложные взгляды. В итоге пришли к компромиссному решению: гостям, которых в Корте бывало пока совсем мало, сообщать, что на собрание они могут прийти, но особо не зазывать.

Интересно, придет ли в голову Полу Гринфидду и его жене явиться на собрание, думал Майкл, выходя из конторы. Часть вопросов была весьма деликатного свойства, и он надеялся обсудить их в тесном кругу. Пол Гринфилд Майклу был вполне симпатичен. Он был года на два моложе. Майкл помнил его по Кембриджу, тогда, правда, он находил отвратительными его эстетство и снобизм; и когда прихоть случая привела Пола по следам рукописей в Имбер, Майкл этому не обрадовался и был бы не прочь, если бы для визита тот выбрал более подходящее время. Однако обнаружилось, что Пол изменился к лучшему, а может, и сам он стал не таким жестким пуританином, вернее всего, изменились они оба. Похоже, не менее приятно был удивлен и Пол, он явно порывался посвятить Майкла в свои семейные неурядицы. Но Майкл был слишком занят й с Полом оставался наедине урывками, так что о состоянии его семейных дел у него были весьма смутные представления. Майкл был искренне рад, когда услышал неожиданную весть о скором приезде миссис Гринфилд, и поражен — ибо не придал значения описаниям Пола — ее внешностью. Он не мог взять в толк, а ему, признаться, хотелось это для себя уяснить, как Пола угораздило жениться на существе, столь мало походившем на светскую даму.

Майкл вошел в гостиную и с облегчением услышал, как Маргарет Стрэффорд извещает Питера о том, что Пол с Дорой отправились на прогулку. Она им предложила, как она выразилась, не слишком утомительный для миссис Гринфилд маршрут. Почему, любопытствовала она, эта молодая дама не привезла с собой ни одной пары крепкой обуви? Эти хорошенькие туфельки она тут сносит за считанные дни.

Майкл сел в кресло подле камина, которое по обычаю было председательским, и быстро окинул взглядом собравшихся. Ника нет. Каждую неделю надеялся Майкл, что Ник придет, но тот не появлялся. Все остальные в сборе. Майкл увидел Тоби, он топтался в дверях, не зная, куда притулиться. Майкл ему улыбнулся и указал на стул. Лучше бы обойтись сегодня без Тоби; и в то же время, глядя в лицо этому мальчику, когда тот благоговейно, с улыбкой смотрел круглыми глазами на собеседника, он подумал: а может ли своим присутствием такой свидетель принести общине вред или создать напряженную атмосферу? Видно, есть все-таки что-то в теории Джеймса, утверждающего, что утаиванье неизбежно развращает. Он видел, как мальчик скользнул на стул, подобрал ноги. Отметил про себя его грацию.

— Все здесь, за обычным исключением, — оживленно сказал Джеймс.

Община расположилась перед Майклом полукругом, впереди — Джеймс, подле него — Стрэффорды. Питер и Пэтчуэй вместе с Тоби образовали второй рад. Кэтрин вполоборота пристроилась на широком подоконнике и, скрестив руки на коленях, смотрела в окошко. Тонкая ситцевая юбка веером свесилась к полу. Сестра Урсула, которая всегда присутствовала на собраниях как официальный представитель монастыря, села у двери, выставив вперед тяжелые грубые башмаки, и с живейшим участием смотрела на Майкла. Он улыбнулся, неожиданно почувствовав себя среди своих легко и приятно.

— Я, как обычно, подготовил небольшой список, — начал он. Собрания обычно велись непринужденно. — Так, с чего бы нам начать?…

— С чего-нибудь приятного и легкого, — предложил Джеймс.

— Легкого у нас на этой неделе не предвидится, — сказал Майкл, — а вот парочка больных вопросов есть. Механический культиватор, к примеру…

Все, как один, вздохнули.

— Думаю, — сказал Питер, — едва ли нужно снова обсуждать эту проблему. Все же знают, кто что по этому поводу думает. Предлагаю просто поставить вопрос на голосование.

— Вообще-то я против голосования, — заметил Майкл, — но в данном случае без него не обойтись. Никто не хочет сказать что-нибудь перед голосованием?

Майкл давно уже вынашивал мысль о покупке механического культиватора — универсальной машины с небольшим мотором, которую можно приспособить и для того, чтобы копать, а меняя насадки, и для того, чтобы мотыжить, косить и опрыскивать. Приобретение такой машины, с которой легко мог сладить и человек без особых навыков, казалось ему очевидным для всех шагом вперед. И он был изумлен, узнав, что Джеймс и Стрэффорды не приемлют этой идеи по довольно-таки странной, но небезосновательной причине. Они утверждали, что община, удалясь из мира, дабы следовать адамову ремеслу возделыванья земли, должна пользоваться лишь простейшими орудиями, а потери от добровольного отказа от механизации возмещать истовым, праведным трудом. Подобные соображения казались Майклу романтическим вздором, о чем он так прямо и сказал. Ведь, если разобраться, они взяли на себя определенные обязательства и должны исполнять свою работу, во славу Господа, так, как то позволяют полезные открытия века. Ему возразили: все мы оставили мир, дабы жить жизнью, которую по обычным меркам едва лишь назовешь «естественной». И потому надо составить собственное представление о «естественности». Они же не концерн, извлекающий из общины прибыль, так почему же продуктивность должна быть первоочередной задачей? Важен сам характер труда, а не его результаты. И коли есть в уходе их из мира нечто символическое, поистине подвижническое, то под стать этому должен быть и труд. Лопата — в рамках допустимого. Плуг — куда ни шло. Но никаких этих новомодных приспособлений для облегчения труда. «О Господи! — воскликнул Майкл. — Да эдак мы скоро начнем одежду себе ткать!» — и этим смертельно обидел Маргарет Стрэффорд, чей заветный план создания в Имбере центра ручного труда включал и возрождение ткачества. Да, вопрос этот имел непростую подоплеку.

Майклу особенно неприятно было, что доводы эти исходят от Марка Стрэффорда, у которого всегда вдруг находились неотложные дела в конторе, едва только речь заходила о тяжелых земельных работах. И все же он признавал их вескими, основанными не на одних лишь романтических пристрастиях. От обычных норм жизни они отошли. К каким-либо четким традициям иной жизни не примкнули. Надо создавать свои собственные. Внутренний голос подсказывал Майклу, что прав он: разводить такой сумбур в методах труда — безмозглое эстетство. И все же ему трудно было ясно обосновать свою точку зрения, огорчало и то, как быстро он терял над собой контроль в разговоре на эту тему. Остальные, правда, тоже заводились с ходу, и к настоящему времени страсти накалились вовсю. Майкл понимал, что, не желая уступить и ставя вопрос на голосование, он пытается силой навязать свою точку зрения на будущность общины. Ему казалось важным в самом корне пресечь подобного рода благоглупости, и все же роль свою в этом начинании он считал неприглядной.

После того, как Майкл предложил высказываться, воцарилась тишина. По этому вопросу обе заинтересованные партии и так уже наговорили более чем достаточно. Джеймс отрицательно покачал головой и опустил глаза, всем своим видом показывая, что говорить больше ничего не будет.

Пэтчуэй полувопросительно-полуутвердительно процедил:

— Ну, к плугу-то это отношения не имеет.

Пэтчуэй был в числе тех, кто косо смотрел на культиватор, но по иной причине. Он считал культиватор забавой для дилетантов.

— Нет, конечно же, нет, — сказал Майкл. — Плуга культиватору не заменить. Он нам обязательно понадобится для тяжелой работы — к примеру, вспахать осенью еще кусок пастбища. — У общины была твердая договоренность с соседней фермой взять напрокат плуг.

Опять наступила тишина, и Майкл предложил голосовать. За культиватор были Майкл, Питер, Кэтрин, Пэтчуэй и сестра Урсула. Против — Джеймс и Марк. Маргарет Стрэффорд воздержалась.

Стараясь не выдать голосом радости, Майкл сказал:

— Думаю, решение принято достаточным большинством, так что можно действовать. Надеюсь, мне дадут полномочия на покупку культиватора.

Эти полномочия подтвердил гул голосов. Майкл чувствовал, надо бы что-нибудь сказать, он ведь как-никак руководитель.

Тут высоким срывающимся голосом заговорила Маргарет Стрэффорд. Она всегда робела выступать, даже перед своими.

— Сейчас, может, и не время поднимать вопрос о гончарне. Просто хотелось бы не выпустить это из виду. А попозже я к этому вопросу вернусь.

Маргарет страстно хотелось, чтобы Простая Жизнь — раз уж механизация побеждает на сельскохозяйственном фронте — восторжествовала в других проявлениях.

— Благодарю вас, Маргарет, — сказал Майкл. — Вы же понимаете, со всеми этими проблемами ручного труда придется подождать, пока у нас не прибавится народу и не наладятся финансовые дела. Но мы непременно будем иметь это в виду. Вот, само собой разговор пришел к следующему пункту повестки дня — вопросу о финансовой помощи. Марк, может, возьмете его на себя?

— Думается, и по этому вопросу все в курсе дела, — начал Марк. — Короче говоря, нам нужны средства. Мы еле сводили концы с концами и достаточно долго зависели от великодушия одного-двух человек. Так что теперь, когда община сложилась, вполне уместно обратиться с просьбой о денежной помощи к определенному кругу лиц, которые, как нам представляется, проявят заинтересованность. Единственное, что нужно обсудить, это собственно текст обращения, список адресатов — или, лучше сказать, жертв — и дату отправки.

— Колокол! — подсказал Джеймс.

— Да-да, — подхватил Марк. — Ничего дурного в том не будет, если обращение мы увяжем с прибытием колокола и тем самым сделаем себе скромную рекламу.

— Надо бы создать комитет для разработки деталей, — предложил Майкл. В комитет вошли Марк, Джеймс и Майкл.

— А кстати, может, сейчас поговорить и о колоколе? — заметил Джеймс. — Его, похоже, скоро привезут. Как вы знаете, дорогие друзья, монастырь со времени своего второго основания живет без колокола. И сейчас наконец, Deo gratias[15], должен его обрести. Колокол отлит и будет доставлен в этом месяце, где-то недельки через две. Настоятельница выразила пожелание — любезная наша сестра Урсула меня поправит, если я ошибусь, — чтобы событие это прошло тихо, без неуместной пышности. Но коли уж у нас особое, привилегированное положение мирских приверженцев монастыря, думаю, мы могли бы взять на себя устройство небольшого торжества по случаю прибытия в монастырь колокола. Да и скромная огласка, как я уже намекал, совсем бы не повредила, в том числе и по другим, более прозаическим соображениям.

— Тревожит меня эта огласка, — вздохнул Майкл. — Ведь общину в прессе запросто могут выставить в нелепом свете. Я бы следовал словам настоятельницы буквально. А что вы думаете по этому поводу, сестра Урсула?

— Думаю, скромное торжество не повредит, — сказала, улыбаясь Джеймсу, сестра Урсула. — Приедет епископ, едва ли ему понравится, если все будут стоять с великопостными минами.

— Гилберт Уайт [16] пишет, — заметил Питер, — что в Селборне, прежде чем ставить на звонницу новые колокола, перевернули вверх дном тройной колокол, залили доверху пуншем и вся округа несколько дней гудела. — Селборн нам, похоже, не переплюнуть, — сказал Джеймс, — да и не нужно подражать — он все равно что тот в Фермопилах старикан, который был во всем профан [17].

— Все ясно, — сказал Майкл. — Может, создать еще один комитет? А конкретный план действий обсудить через недельку. И, конечно, надо проконсультироваться у отца Боба относительно музыки.

— Кое-какие соображения у него уже есть, — сказал Джеймс, — вообще он согласен на что угодно, кроме «Выше колокол подъемли!».

В подкомитет по встрече колокола вошли Маргарет Стрэффорд, Кэтрин и сестра Урсула. Отец Боб был кооптирован.

Майкл заглянул в свои записи. Белки и т.д. Сердце у него упало, и он уже совсем было поддался искушению оставить этот вопрос, как вдруг, помимо воли, заговорил:

— Следующий вопрос. Откладывать его, думаю, больше нельзя. Речь идет о стрельбе по белкам и голубям.

По лицам присутствующих пробежала тень, все опустили глаза. Проблема эта назрела давно и до сих пор была не решена. Сразу по приезде в Имбер Джеймс Тейпер Пейс извлек на свет свой дробовик и начал совершать регулярные обходы окрестностей, отстреливая голубей, ворон и белок. Он считал это нормальным деревенским занятием и более того — непременной частью фермерских обязанностей; действительно, трудно было отрицать, что голуби наносят ущерб урожаю. Вдохновленный примером, Пэтчуэй тоже принялся бродить с ружьецом по поместью, проявив исключительную склонность к истреблению зайцев, кои, как подозревалось, шли в основном на украшение деревенских столов. А когда появился Ник Фоли и привез с собой винтовку 22-го калибра, он разом присоединился к этой забаве, ставшей, пожалуй, единственным делом в общине, которое вызывало в нем хоть какой-то проблеск воодушевления.

Майкл поразился, увидев ружье в руках Джеймса, а выйдя из шока, пришел к выводу, что надо положить этому конец, его лишь огорчало, что он снова не может найти убедительных доводов. Убивать животных — это же недостойно религиозной общины. Трое в общине — Кэтрин и стойно религиозной общины. Трое в общине — Кэтрин и Стрэффорды — были вегетарианцами из религиозных соображений, и разыгрывать перед ними изо дня в день сцены расправы с живыми существами — мягко говоря, дурной тон. Майкл знал, что особенно горюет по этому поводу Кэтрин — однажды он застал ее в слезах над мертвой белкой. Огнестрельное оружие вообще вызывало в ней какой-то особенный страх. Со временем терпение Майкла иссякло, и он, перестав либеральничать, запретил наконец в поместье стрельбу — до принятия общего решения. Он понимал, что его можно упрекнуть в непоследовательности. Он ратует за механический культиватор, ибо тот, естественно, увеличит продуктивность, и в то же время выступает против отстрела, хотя тот также способствует увеличению продуктивности. Но в данном случае он даже более уверен в собственной правоте, чем в споре о культиваторе.

— Я смотрю на это дело так, — сказал Джеймс. — Мы не можем позволить себе быть сентиментальными. Животных, которые наносят саду серьезный ущерб, надо отстреливать. Каких, когда и как — это надо обсудить. Но в конце концов, как недавно заметил сам Майкл, мы же всерьез занимаемся садоводством.

Никогда прежде Джеймс не позволял себе таких подковырок. Чтобы сгладить резкость тона, он, произнося эти слова, смотрел на Майкла с мягким укором.

— Лесной голубь за день сжирает свой собственный вес, — заметил Пэтчуэй.

— А я думаю, дело не в продуктивности, — вступил в разговор Питер Топглас. — С этим все ясно. Дело в ином — отстрел глубоко ранит чувства некоторых из нас.

Марк Стрэффорд тут же обернулся к Питеру и сказал:

— Коли уж брать в расчет чувства животных, кое-кто мог бы и заметить, что птица больше страдает, когда ее ловят и окольцовывают, чем когда в нее стреляют.

Спор был беспочвенным — Стрэффорд и сам был противником отстрела…

Майкл, уже не на шутку рассердившись, оборвал эти словопрения:

— Давайте-ка лучше думать о человеческих чувствах.

— Не могу взять в толк: что это одна сторона берет на себя все права на чувства, — съязвил Марк, — у нас с Джеймсом тоже были весьма сильные чувства по отношению к вашему культиватору.

Наступила неодобрительная тишина.

— Ну и ну, — сказал Джеймс, чтобы как-то отмежеваться от этой реплики.

Майкл уже вконец разозлился и сдерживаться больше не мог.

— Видимо, придется вновь отложить этот вопрос. Джеймс свою точку зрения высказал. Моя же такова: если кто-то из членов нашей общины в силу религиозных убеждений считает жизнь животных священной, мы должны — раз уж живем религиозной общиной — сделать эту точку зрения, хоть ее кое-кто и считает нелепой, обязательной для всех, пусть и в ущерб соображениям продуктивности. И еще скажу: я твердо уверен, что в общине вообще не должно быть огнестрельного оружия, и будь на то моя воля, я бы его конфисковал!

— Слушайте, слушайте! — звонким голосом воскликнула Кэтрин, впервые вступив в разговор.

После молчания, в течение которого у Майкла было время и оценить поддержку Кэтрин, и пожалеть о слове «конфисковать», Джеймс сказал:

— Не знаю, может, вы и правы. Надо бы еще разок обдумать это дело. Может, обсудить его через недельку-другую. А пока никакой стрельбы.

— Какие еще вопросы? — спросил Майкл. Он устал и был недоволен собой. Когда он позволил себе сорваться, он все глядел на Тоби. Интересно, что мальчик обо всем этом думает. Глупо все-таки со стороны Джеймса настаивать на том, чтобы приглашать на собрания посторонних.

— Мне бы хотелось напомнить всем, что в пятницу вечером состоится прослушивание пластинок Баха, — сказала Маргарет Стрэффорд. — Объявление я повесила, но, боюсь, не все обращают внимание на доску.

Поговорив еще о каких-то пустяках, собрание закончили. К Майклу подошел Джеймс и принялся его успокаивать. Он явно сожалел, что перечил Майклу. У Майкла не было сил продолжать разговор, он похлопал Джеймса по плечу и, как мог, убедил его, что не обижен. Краем глаза он видел Питера Топгласа, тот томился, поджидая, когда освободится Майкл. Он, видно, сильно расстроился из-за нападок Марка Стрэффорда на кольцевание птиц. Он всегда болезненно реагировал на это. Майклу не терпелось остаться одному, он освободился от Джеймса, перебросился парой слов с Питером и вышел на балкон.

Погода была чудесная. Какая необъятная и безмятежная ширь… Майкл с облегчением устремил взгляд в этот простор. Небо ровно-голубое, слегка размытое по горизонту белым.

Пухленькие облачка рядком вытянулись над купами деревьев, скрывавшими от постороннего взгляда монастырь. Озеро искрилось мягким пока светом, о котором трудно было сказать определенно: светло-голубой он или жемчужно-серый. Легкий теплый бриз осторожно отгонял зной. Слева по дороге шли Пол и Дора Гринфилд — они возвращались с прогулки. Красное Дорино платье ярко пламенело на фоне травы. Они махнули кому-то рукой. Навстречу им двинулась стоявшая внизу с мужем на гравийной дорожке Маргарет Стрэффорд. Марк Стрэффорд, не подымая головы, побрел в другую сторону — к конторе. Тут вдруг из-за спины у Майкла выскочил из гостиной Тоби, пролетел мимо него и в три прыжка одолел два лестничных марша. Он торопился к переправе: сначала бежал, потом перешел на быстрый, неловкий шаг. Ему, наверно, неудобно было иметь праздный вид.

Майкл начал спускаться по лестнице. Ему не хотелось встречаться с Гринфилдами, они теперь стояли и разговаривали с миссис Марк. Он последовал за Тоби по тропинке к переправе. Мальчик бежал вприпрыжку, весело размахивая руками. На нем были темно-серые фланелевые брюки и рубашка с открытым воротом. Рукава рубашки, не стянутые узкими манжетами, задорно хлопали по запястьям. Майклу он казался грациозным бездумным животным, не ведающим ни самопознания, ни греха. Майкл прибавил шагу, надеясь до переправы нагнать Тоби, но, когда он был лишь на полпути к озеру, мальчик уже прыгнул в лодку и резко оттолкнулся от берега. Майкл замедлил шаг, ему не хотелось, чтобы Тоби думал, будто он горит желаньем поговорить с ним, да в действительности такого желанья и не было, он двинулся за мальчиком полуинстинктивно. Тоби тем временем развернулся лицом к дому и, энергично вращая веслом на корме, махал Майклу свободной рукой. Майкл помахал в ответ, спустился вниз и стал на деревянные мостки. Волочившийся за лодкой канат мягко покачивался в воде прямо у ног Майкла, замирая у железного кольца. Сама же лодка резко ткнулась носом в противоположный берег, Тоби выскочил на землю, от резкого толчка лодка подалась назад и закачалась. Майкл выбрал канат из воды и без всякой цели начал тянуть его на себя.

Из гущи деревьев вынырнул человек и пошел по открытому лугу навстречу Тоби. Даже с такого расстояния ошибиться было нельзя — это был Ник Фоли. Он шел характерной размашистой походкой с видом бесцельной решимости, темную голову его при этом сильно заносило вперед. Майкл видел, что Ник с ружьем. За Ником из тени деревьев выбежал Мерфи и устремился к Тоби. Мальчик нагнулся, погладил прыгавшего вокруг него на задних лапках пса и пошел к его хозяину.

Ник уже поравнялся с Тоби, но вдруг посмотрел в сторону и увидел Майкла, который наблюдал за ними с противоположного берега. Заговорить было нельзя — слишком далеко, тут и крик-то не донесется. Издалека лицо Ника казалось размытым пятном. Какое-то время Майкл и Ник стояли и смотрели друг на друга через озеро. Потом Ник приподнял руку в неторопливом приветствии — почтительном и ироничном. Майкл выпустил из рук канат и замахал в ответ. Но Ник уже отвернулся и уводил за собой Тоби. Лодка лениво застыла посреди озера.

Глава 7

Майкл знал Ника Фоли давно. Необычным было их знакомство, и обстоятельства его другим членам имберской общины известны не были. Майкл не разделял уверенности Джеймса в том, что suppressio veri равносильно suggestio falsi [18]. Впервые он встретил Ника лет четырнадцать назад, Ник тогда был четырнадцатилетним школьником, а Майкл — начинающим школьным учителем, в ту пору ему было двадцать пять лет, и он надеялся получить сан священника. В свои двадцать пять Майкл уже понимал, что он, что называется, извращенец. Совратили его в школе, когда ему было четырнадцать, и за школьные годы он пережил два гомосексуальных романа, которые и по сию пору оставались в числе самых сильных потрясений в его жизни. По более зрелом размышлении он перешел к общепринятой точке зрения на такого рода отклонения. И когда поступил в университет, искал всяческой возможности сойтись с представительницами иного пола. Но обнаружил, что женщины его не волнуют, и на второй год студенческой жизни начал потихоньку скатываться в компанию тех, чьи наклонности не отличались от его собственных. То, что было привычным для этого круга, вскоре и ему вновь стало казаться дозволенным.

В течение всего этого времени Майкл — как и со времени первого причастия — не переставал быть страстным, хоть и не всегда последовательным приверженцем англиканской церкви. Ему и в голову не приходило, что религиозные убеждения могут вступить в конфликт с его сексуальными наклонностями. Более того, каким-то непостижимым образом они питались одним, глубоко сокрытым источником, и, смутно догадываясь об этом, он намеренно закрывал на это глаза. Но к исходу студенческой жизни, когда помыслы о сане приняли более конкретные очертания, у Майкла будто пелена с глаз упала, и ему открылась вся зыбкость его положения. До этого он время от времени ходил к причастию. Теперь ему казалось невероятным, что он смел приблизиться к столу для причащающихся. Привязанностям своим он не изменил, но причащаться перестал и пребывал в смятении, отчаянно предаваясь пока тому, что теперь считал самым страшным своим грехом. Даже укоренившаяся в нем тяга к религии, даже любовь к Богу казались ему в самой сути своей порочными. Немного погодя, правда, не без помощи священника, которому он открылся, здоровое начало в нем восторжествовало. Он распростился с тем, что ныне считал уже своим пороком, и вернулся к религиозным обрядам.

Переворот, на который он решился, проходил на удивленье безболезненно. Из Кембриджа он уезжал иным — обуздавшим свои страсти и, как ему представлялось, исцеленным. Далеко позади остались и дни безразличия, и дни покаяния. Прежние любовные истории теперь казались etourderies [19] юности. Майкл вступал в жизнь, сознавая, что наклонностей его уже не изменить, но он был твердо уверен, что потакать им ни за что не станет — не позволят те жесткие моральные принципы, которые он отныне исповедовал. Из духовного кризиса он вышел победителем. Теперь, преклоняя колени для молитвы, он не мучился чувством вины или страха, которые прежде душили его, лишали способности обратиться к Богу и превращали молитву в сумятицу душевных порывов. О себе он думал как-то отрешенно и без тревоги, уповая на то, что любовь к Богу пустила в нем корни более глубокие, нежели причуды его эгоистичного и непростительного греха, и потому грех этот непременно вытеснит. В будущее он смотрел с надеждой.

Окончив Кембридж, он год провел за границей, учительствовал в швейцарской школе, затем вернулся, получил в закрытой школе для мальчиков место преподавателя шестого класса. Работа пришлась ему по душе, спорилась, но минул год, и он твердо решил стать священником. Он переговорил кое с кем, в том числе и с епископом, и было решено, что год еще он проработает в школе, попутно изучая теологию, а потом поступит в духовную академию. Радости Майкла не было предела.

Присутствие в школе Ника Фоли было ощутимо для Майкла с самого приезда. Нику в ту пору было четырнадцать, и он был ребенком исключительной красоты. Умный, дерзкий мальчик, он был для сверстников средоточием любви и ненависти, заводилой и местной знаменитостью. Иссиня-черные вьющиеся волосы, будь они подлиннее, походили бы на шапочку гиацинта, но были всегда тщательно подстрижены и обрамляли его продолговатое лицо эффектно небрежными завитками. Носик был слегка вздернут. Лицо у него было бледное, и поразительные глаза — темно-серые, с длинными ресницами, тяжелыми веками, которые всегда были прищурены, то ли для того, чтобы подчеркнуть длину ресниц, то ли для того, чтобы показать свою проницательность, хотя и в том, и другом сомневаться не приходилось. Красиво очерченный рот обычно был искривлен ироничной усмешкой или с угрожающим упрямством поджат. Он был мастером по части гримасничанья и из лица своего творил самые разные маски — тревожные, умильные, соблазнительные. В классе он обычно принимал сардоническое выражение лица да еще для пущей важности свешивал свои длинные руки через спинку парты. Учителя в нем души не чаяли. Майкл же, еще слепой к его достоинствам, считал его не очень далеким. Так было в первый год.

На второй год Майкл по прихоти расписания стал видеть Ника гораздо чаще. Он не мог не заметить, что мальчик проявляет к нему не просто интерес. Ник в классе теперь сидел, глядя на Майкла с откровенным, прямо-таки провокационным восхищением. Правда, если он его спрашивал, оказывалось, что за уроком Ник всегда следит. Майкл сердился, он считал, что его разыгрывают. Потом мальчик изменил свое поведение: сидел на уроке, не поднимая глаз, со смущенным видом, путался в ответах. Лицо его стало более искренним и оттого более привлекательным. Майкл, к той поре уже заинтригованный, догадывался, что Ник, прежде притворявшийся на потеху одноклассникам, теперь, вероятно, по-настоящему страдает. Ему было жаль мальчика, он считал, что тот стал скромнее, вообще лучше, и пару раз виделся с ним наедине.

Майкл прекрасно отдавал себе отчет в том, что чары Ника толкают его на сомнительную дорожку. Он знал, что неравнодушен к этим чарам, но опасности не ощущал — столь крепка была его счастливая уверенность в будущем. К тому же прежде его увлекали только сверстники, и потому свою привязанность к Нику он считал хоть и специфической, но не опасной. В той радости, которую даровала ему близость этого юного созданья, он не чувствовал ни греховности, ни предвестия беды и даже когда обнаружил в себе прямо-таки физические проявления страсти, то не ужаснулся, а продолжал весело и беззаботно встречаться с Ником всюду, где их сводила школьная текучка, поздравляя себя при этом с новым умением владеть собой и вести безмятежную духовную жизнь. В молитвах имя мальчика в числе других невольно слетало с его уст, и с щемящим чувством радости он открывал в себе неистощимые способности служить добру, которые требовали необычного воздаяния.

Случилось так, что спальня Майкла, служившая ему и кабинетом, располагалась в том крыле здания, где в основном помещались кабинеты администрации, и после пяти часов оно пустело. Дверь — Майкл обычно держал ее незапертой — выходила на пустырь, поросший невысокими деревцами и кустарником. В комнате он хранил и свои книги, так что мальчики порой забегали к нему — продолжить начатый в классе разговор или посоветоваться о реферате. Пару раз и Ник провожал его после урока, если не успевал довести до конца какую-то мысль или получить ответ на вопрос, и топтался в дверях, пока не надо было бежать на следующее занятие. Позднее он стал пользоваться менее ограниченными правами старшеклассника и в свободное от уроков время мог бродить, где ему вздумается. Как-то вечером, в самом начале осеннего семестра, около семи, когда Майкл работал у себя в комнате, в дверь постучали, он отворил и увидел Ника. Это был первый случай, когда мальчик явился без приглашения. Он спросил какую-то книгу и тотчас исчез, но задним числом Майкл пришел к выводу, что им обоим трудно было тогда скрыть свои чувства, и уже в ту минуту им стало ясно, что неминуемо произойдет. Ник пришел снова, на сей раз после ужина. Он вернул книгу, они поговорили о ней минут десять. Он взял другую. Стало обычным, что он может заглянуть где-то после ужина. В крохотной комнатке Майкла мурлыкала газовая плитка, за окном сгущались октябрьские вечера. Сумерки были долгими, зажигали настольную лампу…

Майкл знал, что делает. Знал, что играет с огнем. Хоть ему и казалось, что он сумеет устоять. Внешне все выглядело так невинно, что опасности, казалось, никакой и нет. Ну, протянется это до середины семестра. Ну, до конца. А в следующем семестре расписание переменится, и Майкла могут перевести в другую комнату. Каждая встреча была чем-то вроде прощания, да и вообще ничего не происходило. Мальчик заглядывал ненадолго, они говорили о школьных делах, обсуждали его учебу. Он прилежно прочитывал книги, которые давал ему Майкл, и это явно шло ему на пользу. Подолгу он никогда не засиживался.

Как-то вечером, когда к нему пришел Ник, Майкл не стал зажигать света, в комнате сгустились сумерки, стало темнеть. Они разговаривали, пока меркнул свет, и не заметили, как начали говорить в темноте. И так было хорошо, что Майкл не смел протянуть руки к лампе. Он сидел в низком кресле, мальчик разлегся на полу у его ног. Ник, задержавшись позже обычного, потянулся, зевнул и заметил, что пора бы ему и уходить. Он сел, высказал несколько соображений о споре, который велся у них в классе. И пока говорил все это, положил руку Майклу на колено. Майкл не шелохнулся. Он ответил на вопрос, Ник отвел руку, поднялся и вскоре ушел.

После ухода Ника Майкл еще долго сидел в темноте. В этот момент он уже точно знал, что пропал: прикосновение руки Ника доставило ему радость столь сильную и, как ему бы хотелось сказать, столь чистую, не будь это слово здесь так неуместно. Переживание это было таким острым, что, вспоминая о нем даже много лет спустя, он не мог сдержать дрожи и вновь, несмотря ни на что, ощущал то беспредельное наслаждение. А тогда, закрыв глаза и безвольно обмякнув, он лишь понимал, что не в силах устоять перед столь сильным соблазном. Что ему делать, во что все это выльется — об этом он не задумывался. Пелена чувств, которую он и не тщился рассеять, заволакивала от его сознания рубеж, который он переходил — ибо для себя он уже решил, что перешел его, дозволив Нику эту вольность, не одернув его, не спихнув с колена его руки. Он знал, что пропал, и, делая это заключение, знал, что пропал-то уже давно. Из одной крайности он впадал в другую — как обычно делают те, кто уступают соблазну, — и мгновенно из стадии, когда бороться слишком рано, перешел в ту, когда бороться уже слишком поздно.

Ник пришел на следующий день. Оба они до той поры предавались мечтаниям. Они зашли слишком далеко. Майкл не поднялся с кресла. Ник стал перед ним на колени. Они твердо, без улыбки, смотрели друг другу в глаза. Затем Ник протянул к нему руки. Майкл порывисто схватил их, на мгновение притянув к себе мальчика. Дрожи он скрыть не мог.

Прикованные к Майклу глаза бледного, торжественно настроенного Ника лучились желанием умолять и властвовать. Майкл понял его и откинулся назад. Ощущение было такое, будто прошло много времени. Ник расслабленно лежал на полу, на лице его блуждала бесконтрольная улыбка. Маска исчезла, сгорев в пламени сильного порыва. Майкл тоже улыбался, дивясь умиротворенности как некоему великому достижению. Они заговорили.

Разговор влюбленных, только что объяснившихся в любви, — один из сладостнейших восторгов жизни. Каждый стремится превзойти другого в покорности, в восхищении тем, что так дорог другому. Минувшее перебирается в памяти от самых первых знаков внимания, и каждый спешит доказать, что все его существо проникнуто благоговейным трепетом от первого же прикосновения. Так говорили и Майкл с Ником, и Майкл не уставал восхищаться и деликатностью мальчика, который умудрялся брать инициативу и в то же время извлекать из своего положения ученика Майкла всю прелесть, которой были проникнуты в этой изменившейся ситуации их отношения. Они говорили о своих стремлениях и разочарованиях, о семье и детстве. Ник рассказал о сестре-близнеце, которую, как он клялся, любил с байронической страстью. Майкл рассказывал, о родителях, которых давно не было в живых, об угрюмом отце, умной элегантной матери, о жизни в Кембридже и — с откровенностью и беспокойными угрызениями совести, что впоследствии удивляло его, — о своей заветной мечте стать — в отдаленном будущем, как теперь он выразился, — священником.

Спустя неделю казалось, что страсть их вечна; ничего еще не произошло, они лишь держались за руки и обменивались робкими ласками. Для Майкла это была пора полного и бездумного счастья. Его странным образом успокаивало сознание того, что семестр близится к концу. Такое очарование не может длиться долго, и он даже не помышлял о том, чтобы как-то прервать его, жил одним лишь мигом восторга. Он и хотел бы уложить Ника к себе в постель, но не мог — мешали отчасти угрызения совести, а отчасти понимание того, что сейчас отношения их предельно совершенны и предвкушение того, что ожидает их впереди, — часть этого совершенства. Майкл в ту пору неохотно и редко задумывался над тем, что делает. Он перестал ходить к причастию. Он испытывал, как это ни странно, не столько чувство вины, сколько твердую решимость быть рядом с любимым человеком и быть рядом с ним перед Богом, соглашаясь на любую цену, какой бы та ни была, лишь бы искупала его любовь. Об отречении, отказе от нее не могло быть и речи.

Мало-помалу он начал размышлять над тем, что прежде лишь чувствовал, — вера его и страсть имеют один источник, а стало быть, вера его замарана скверной порока. Но теперь ему казалось возможным поменять местами причину и следствие: почему бы страстям его не очиститься от скверны благодаря вере? Он не мог смириться с тем, что в той безграничной любви, которую он питал к Нику, есть некое изначальное зло — любовь эта была столь сильной, столь всеобъемлющей и исходила из таких сокровенных глубин, что казалась средоточием добра и света. В воображении Майкла мелькали смутные виденья: он становится духовным наставником мальчика, страсть его постепенно перерастает в возвышенную, менее эгоистичную привязанность. Он будет наблюдать за возмужанием Ника, будет ему опорой во всяком начинании и проявит никогда дотоле не виданное самоотречение, которое станет высшим проявлением любви. Любовь его к Нику перерастет в отеческую, и уже сейчас с тактом и изобретательностью, исключавшими из их отношений малейший намек на грубость, мальчик справлялся с обеими ролями. Поразмыслив немного, Майкл почувствовал некоторое облегчение, будто эти дерзкие мысли каким-то образом давали надежду на воскрешение невинности. Он потихоньку, очень осторожно, вернулся к помыслам о священстве. В конце концов, не так уж это невозможно. Все может обернуться к лучшему. Он непрестанно молился все это время и ощущал, что при всей противоречивости его состояния вера в нем крепнет. Он испытывал никогда дотоле не ведомое, полное счастье.

Чем окончилась бы эта идиллия, будь она вверена в руки Майкла, узнать ему было не дано. Бразды оказались неожиданно вырваны из его рук. За три недели любовь их с Ником выросла с удивительной быстротой, будто дерево в сказке, и ему казалось, что открытий, к которым в обычной любви идут целые годы, им хватает на несколько дней. Может, это-то их и сгубило. Кто скажет… Майкл чувствовал, будто знает Ника всю свою жизнь. Вероятно, и Ник испытывал то же самое и утомился, как за полувековое знакомство. Или, быть может, слишком неистовая любовь Майкла каким-то образом досаждала ему. Или была и какая-то иная, сокрытая причина, более похвальная для мальчика. Поговорить об этом им было не суждено.

К концу семестра в школу приехал проповедник. Это был нонконформист, принимавший участие в кампании по воскрешению религии, которую вели все церкви; перед мальчиками уже выступали приверженцы других религиозных течений. Проповедник был эмоциональным, блестящим оратором. Майкл отсидел два его выступления, не вникая в их суть, и думал об объятиях Ника. У Ника же, по-видимому, настрой был иным. На следующий день в назначенный час он не появился у Майкла. Вместо этого он отправился к директору школы и все ему рассказал.

Не дождавшись Ника, Майкл забеспокоился. Ждал он долго, потом оставил записку и отправился на поиски. К той поре от ужаса, нараставшего в его душе, он впал в ярость. Он все еще искал мальчика, когда его срочно вызвали к директору. С Ником он tete-a-tete больше не виделся. Откровенное предательство того, что для него было свято, так потрясло его, что лишь гораздо позднее Майкл удосужился подумать, каким крахом оно для него обернется. Потом, перебирая в памяти сказанное директором, он понял, что Ник в превратном свете представил все, что случилось. Мальчик ухитрился изложить все так, будто дело зашло куда дальше, нежели на самом деле, и якобы намекнул, что поневоле был втянут Майклом в действия, сути которых не понимал, но которым тем не менее всей душой противился. Со слов Ника у директора создалось впечатление, что речь идет о гнусном совращении, да и только.

Семестр был на исходе. Без всякого шума Майкл немедля покинул школу. Тщательно составленное директором письмо к епископу разом перечеркнуло его мечты о сане. Он отправился в Лондон, устроился пока репетитором при университете. Времени для размышлений у него теперь было более чем достаточно. И если удача и счастье не давали хода чувству вины, то в дни душевного ненастья и уныния оно вернулось: Майкл начал склоняться к мысли, что сложившееся у директора представление не столь уж далеко от истины. Он повинен в худшем из грехов — совращении малолетнего, грехе столь тяжком, что сам Христос сказал, лучше повесить мельничный жернов на шею этого человека и потопить его во глубине морской [20]. Майклу и в голову тогда не приходило, что Ник должен разделить его вину, он жаждал взять всю вину на себя, и будь она большей — принял бы и ее.

Потом же, когда он смог наконец окинуть мысленным взором происшедшее с высоты прожитых лет, более отрешенно, он стал доискиваться до мотивов, которые побудили Ника исповедоваться, причем исповедоваться, исказив истину. Он пришел к заключению, что к исповеди мальчика толкнули искренние религиозные побуждения, в которые вкралась и некая затаенная обида на Майкла, и представил он все в таком искаженном виде из-за обиды, а отчасти — что более объяснимо, — чтобы сгустить краски до предела, коль уж все происшедшее так безнадежно дурно. Так невольно поступает всякий кающийся — Майкл знал это и ясно представлял себе, как Ник превращает их любовь в мрачную повесть о совращении, не держа при этом зла против Майкла. Впрочем, уверенности в этом у него не было.

Шли годы. Майкл получил работу в отделе образования Лондонского окружного совета. Затем вернулся к преподаванию в школе. Без видимых усилий он избегал любовных историй, хотя наклонности порой и давали о себе знать. После того, как переживания и отчаяние, в которые повергла его та история, ушли в прошлое — а на это потребовалось немало времени, — он вновь сосредоточился на поиске того, что ускользало от него, — своего места в жизни, цели, во имя которой создал его Господь. На горизонте вновь маячила надежда принять сан, но он старался не думать об этом. Порой ему казалось, что катастрофа, которой окончилась первая его попытка стать священником, была ниспослана свыше, дабы смирить его, истинный же жребий его впереди. Он учительствовал спокойно, но без всякого душевного удовлетворения. И тут его вызвали в Имбер, он встретился с настоятельницей — и восторженное чувство новой жизни, появления наконец-то достойной стези нахлынуло на него.

Вскоре после первого своего посещения Имбера, когда идея общины еще только витала в воздухе, Майкл, зайдя в Лондоне к друзьям настоятельницы, увидел вдруг голову Ника, приставленную к туловищу Кэтрин. Встреча была столь неожиданной, сходство столь разительным, что Майкл утратил дар речи, рухнул на стул и сказался больным. Он выпустил Ника из виду за те годы, что последовали за их разрывом, но слухи о нем стороной доходили: он преподавал на математическом факультете в Оксфорде, подавал блестящие надежды, но получать ученую степень не захотел, работал в аэродинамической исследовательской группе, но вскоре, получив наследство, ушел и вступил в долю синдиката «Ллойд». Его частенько видели в Сити, как доводилось слышать Майклу от его немногочисленных знакомых в деловом мире, в компании биржевых маклеров самой сомнительной репутации. Имя его порой мелькало в газетных сплетнях рядом с женскими именами. Поговаривали, будто он пристрастился к спиртному. А однажды краем уха Майкл услышал, что Ник якобы гомосексуалист.

Майкл внимал этим сообщениям с интересом, но подробностей не расспрашивал. Он затаивал их в глубине души, где по-прежнему хранил и лелеял привычный образ, вверяя былую страсть, которая своей безмерностью заставила его считать ее высокой и чистой, Любви всеобъемлющей и преображающей. Но это было в самой глубине души, где мысли Майкла были труднообъяснимы. На более поверхностном уровне он тихонько подогревал в себе обиду на Ника за то, что тот так сильно навредил ему в жизни, — и по здравом рассуждении решил, что он, может, отчасти и виновен, но отнюдь не целиком, в том, что Ник свернул с пути истинного. Мальчик был явно неуравновешенный, с неустойчивой психикой, это было ясно Майклу еще до того, как он в него влюбился. Вины своей преуменьшать он не хотел, но чувствовал, что дай он себе волю и пустись в дальнейшие рассуждения — недалеко и до самоотпущения грехов. Эту главу своей жизни он считал оконченной.

Встреча с Кэтрин потрясла его. Ему не нужно было объяснять, что эта молодая красивая женщина, сероглазая, темноволосая, чью узкую ладонь он безвольно держал в этот миг в своей руке, — мисс Фоли. Знает ли она о нем, думал он, и что именно, и смотрит ли на него враждебно, с эдаким презрением — еще бы, зловещая фигура учителя, изгнанного из школы за совращение ее брата. Презрение в этом кротком уклончивом взоре прочесть было трудно, и Майкл быстро решил, что, коль уж отношения Ника с сестрой и впрямь были такими, как он говорил, а его заверения походили на правду, может, хоть ей он рассказал, как все было на самом деле. А может, она не помнит его имени. Но неподдельное смущение и подчеркнутая доброжелательность, с которыми она держалась во время их первой встречи, убедили Майкла, что Кэтрин прекрасно знает, кто он.

Можно было предположить, что Природа, простым сложением отнявшая у него Ника, теперь вычитанием как бы предлагала ему Кэтрин; но мысль эта мелькнула у Майкла вскользь, будто не имела к нему никакого отношения. В первую же встречу с Кэтрин он узнал, что она собирается уйти в монастырь. И все же удивительно было, что она совершенно не стремилась произвести на него впечатление. Она ему понравилась, его трогала ее манера держаться, в которой сквозила мольба оставить ее в покое; но в женской оболочке высокий бледный лоб и томные глаза ни на йоту не волновали его. Удивительно, право, как Господь умудрился создать из одной субстанции два существа, сделать их похожими как две капли воды и при этом абсолютно разными. Когда голова Кэтрин была неподвижна, она так походила на голову Ника — только чуть миниатюрней и изящней. Но выражение лица, улыбка давали той же плоти совершенно иную жизнь; и, когда она клонила подбородок к груди, а Кэтрин частенько опускала очи долу, Майкл ощущал себя жертвой какого-то чудовищного колдовского обмана. Она казалась ему, как и все прочие женщины, непривлекательной и бесстыжей — в данном случае главным образом потому, что коварно напоминала ему о Нике.

Знакомившие их люди, явно не подозревавшие о подоплеке событий, принялись объяснять, не без помощи Кэтрин, что она вскоре уйдет в монастырь, а до пострига надеется пожить немного в имберской общине. Эту идею подала настоятельница, она обещала написать Майклу — он должен бы уже получить ее письмо. Майкл ответил, что был в отъезде, и посему не видел корреспонденции, и письмо от настоятельницы наверняка ждет его дома. Он не сомневается, что все так и будет — во всяком случае, желание настоятельницы для него закон. Мисс Фоли собралась уходить. Майкл смотрел на нее, пока она стояла в дверях и прощалась с хозяевами, на длинный элегантный зонтик-тросточку, на безупречно сшитый изысканный серый костюм, на густые, напоминающие шапочку гиацинта волосы, стянутые в строгий пучок под маленькой изящной шляпкой, и думал: что она за человек и какая странная прихоть судьбы сводит их вместе и рано или поздно — в этом он ни минуты не сомневался — вновь сведет его с Ником.

Случилось это даже раньше, чем он предполагал. Письмо настоятельницы действительно ожидало его дома: она направляет ему Кэтрин, это «особо избранное дитя», человека незаурядной духовной одаренности. Она надеется, что он примет ее на время в новую общину. По тону письма Майкл почувствовал, что настоятельница все-таки знает о Нике. Кэтрин наверняка ей все рассказала. Да и трудно себе представить, что, столкнувшись с такой личностью, как настоятельница, это бледное кроткое создание способно было что-то утаить. К тому же тяга к исповеди в крови у этой семьи.

Кэтрин появилась в Имбере в положенное время — в первые же дни существования общины, когда в пустом громадном доме жили лишь Майкл, Питер да Стрэффорды. Тихо, почти не раскрывая рта на первых порах, она взяла на себя львиную долю дел в маленькой общине. Она работала, пока не валилась с ног, и Майкл вынужден был сдерживать ее. В деревне она явно изменилась. В ее одежде не было и намека на былую элегантность. Она носила старые, мешковатые платья, иссиня-черные волосы небрежно завязывала в хвост или просто зачесывала назад. Похоже, она решила про себя, что надо обезличиться, сделаться маленькой и незаметной и в то же время предельно занятой и вездесущей. Майклу в ту пору она казалась довольно странной особой, неуравновешенной, склонной к эксцессам, но вскоре — как это было и с ее братом — он начал забывать, что думал о ней такое. Она все больше нравилась ему, он уважал ее целеустремленность и изредка позволял себе всматриваться в ее лицо, ища в нем черты лица иного, и время от времени ощущал на себе пристальный взгляд ее холодных глаз.

Объявился Пэтчуэй, приехал Джеймс. Община мало-помалу начала принимать какие-то очертания. Вскопали огород, торжественно посеяли первые семена. И тут Кэтрин заговорила с Майклом о брате. Ни тогда, ни потом она не напоминала прошлого, просто само собой разумелось, что Майкл с Ником знакомы. Брат ее серьезно беспокоит, сказала она. Ник, похоже, живет беспутной жизнью — в подробности Кэтрин не вдавалась — и, хоть и понимает это, сделать с собой ничего не может. Он очень несчастен, грозится покончить с собой. Нужно на него повлиять, причем каким-нибудь решительным, нетрадиционным способом. Если пригласить его в Имбер, полагала Кэтрин, он не откажется. Ему наверняка найдется работа. Пусть он побудет здесь совсем недолго, и то это пойдет ему на пользу, хотя бы здоровье поправит, а там кто знает — глядишь, молитвы и близость великого оплота духовной жизни по ту сторону озера подействуют… Кэтрин умоляла его, и вид у нее был такой, будто она смертельно боится отказа, от волнения она побледнела и очень напоминала брата.

Просьбой этой Майкл был крайне напуган. С первой же встречи с Кэтрин он в глубине души не без грустного умиления предчувствовал, что в один прекрасный день свидится с Ником — как-нибудь непринужденно, может, у знакомых в Лондоне. Они обменяются смущенными улыбками и вновь расстанутся на много лет. Но чтобы мальчик был здесь — он все еще думал о Нике как о мальчике, — здесь, в Имбере, святом для него месте, и в святой час его жизни — это никоим образом не входило ни в планы Майкла, ни в его желания. Он был поглощен становлением своего детища — общины. Временами он почти забывал, кто такая Кэтрин, что отчасти было и ее заслугой. Ее предложение выбило его из колеи, оно было не ко времени, и первую его реакцию можно, пожалуй, было назвать циничной. Ник пребывал в состоянии — каким оно виделось Майклу, — когда близость обители могла как спровоцировать новые бесчинства, так и даровать исцеление. Духовная сила действительно походит на электричество, она также опасна. Она может вершить чудеса добра, но и нести разрушение. Майкл опасался, что в Имбере Ник навредит остальным, но собственного печального положения не исправит. Наконец, он попросту не желал видеть Ника в Имбере.

Но ничего этого Кэтрин он говорить не стал, а лишь заметил, что обдумает это предложение, посоветуется с настоятельницей и другими членами общины. Кэтрин же сообщила, что она уже обговорила все с настоятельницей, и та полностью одобряет этот план. Майкл был изумлен, прямиком отправился в монастырь, но на сей раз высокочтимая леди по каким-то соображениям не удостоила его аудиенции. Пусть он ей напишет, было ему сказано, а она напишет в ответ. Совершенно сбитый с толку, Майкл набросал несколько писем, порвал их и наконец передал коротенькую записку, предполагавшую, что настоятельница в курсе дела, и испрашивавшую ее решения. Она ответила с типично женской неопределенностью, взбесившей Майкла, — план она в целом одобряет, но вообще-то он должен знать, что, каким бы ни виделось ей претворение этого плана в жизнь, окончательное решение она оставляет за ним, ибо полагается на его мудрость. Майкл места себе не находил, потом призвал на совет Джеймса. Джеймсу, никогда не отличавшемуся любопытством или подозрительностью и, похоже, всегда принимавшему все за чистую монету, он, не вдаваясь в подробности, объяснил, что знавал Ника Фоли, когда тот еще учился в школе, потом выпустил его из виду. И, как мог, рассказал о его характере и его судьбе. Каково на сей счет мнение Джеймса?

С горячностью, от которой у Майкла сразу отлегло от сердца, Джеймс заявил, что считает эту затею на редкость глупой. У них сейчас нет места для такого рода «постояльцев». И нет времени его пестовать. Они, конечно, могли бы помочь бедняжке Кэтрин пристроить своего непутевого братца (за которым, как помнилось Джеймсу, тянется парочка грязных слушков) в каком-нибудь ином месте, где не стали бы потворствовать его дурным задаткам, но здесь — Боже сохрани! Джеймс поразился, услышав, что настоятельница пусть и с некоторыми оговорками, но все же одобряет этот план, и призвал Майкла твердо стоять на своем. В конце концов, он, а не она — и она сама это признает — владеет ситуацией в общине. Джеймс не считал слово настоятельницы последним, и это было еще одним доказательством его более основательной и отнюдь не слепой веры. Майкл обещал стоять на своем и отправился спать, чувствуя себя куда увереннее. Ему снился Ник.

На следующий день все выглядело в ином свете. Едва только Майкл открыл глаза, он уже знал абсолютно точно: не может он пойти к Кэтрин и сказать, что не примет ее брата. А ну как через месяц или год Ник и впрямь совершит что-нибудь противозаконное, а ну как попадет в настоящую беду (что не так уж маловероятно, если принять во внимание кое-какие обстоятельства, которые Майкл добавил от себя к рассказу Кэтрин) или покончит с собой — как тогда будет себя чувствовать Майкл? Не может он отвергнуть эту мольбу о помощи, особенно из-за прошлого. Долго, истово молился он, дабы исполнился его замысел. Он начал увереннее, с зарождающейся странной радостью переосмысливать минувшее, которое постепенно превращалось в образец добра. Ника возвращают ему наверняка не случайно. Предполагать, что он сам должен стать орудием спасения мальчика, он не смел, но уповал на то, что ему судьбой назначено быть смиренной служкой в свершении великого таинства, коли таковое состоится. В этой истории с Ником он должен совершить вторую попытку. Нельзя допустить, чтобы он отказался от такой попытки. И как созвучно все это уходу Кэтрин из мира. Существо столь возвышенное, каким она ему виделась в теперешнем его экзальтированном состоянии, конечно же, может содействовать спасению брата — а в какой-то степени и его собственному — и каким-то чудом может искупить прошлое.

Сей душевный подъем длился недолго, но рожденный им порыв надежды Майкла не оставил, и теперь он был так же тверд в намерении позвать Ника в Имбер, как прежде — не звать его. Довольно искусно прикрываясь авторитетом настоятельницы, он вскоре склонил на свою сторону всех членов общины, один только Джеймс по-прежнему был настроен скептически. Кэтрин попросили написать брату. Сделать это самому Майклу оказалось не под силу. Она немедленно получила ответ, гласивший, что Ник выезжает.

И вот, ранним августовским утром Майкл с дрожью в коленях отправился встречать Ника Фоли. Расставался он с мальчиком, а встречать придется мужчину. Но, как это бывает в подобных случаях, минувших лет будто и не было, и, пока Майкл ехал на станцию, перед глазами у него стоял Ник в их последнюю встречу — словно это было вчера — белый как мел, избегающий его взгляда. Кэтрин, в прошедший уикенд навещавшая брата в Лондоне, встречать Ника не поехала, тактично сославшись на неотложные дела. Больше Ник никого особо не интересовал, все были захвачены огородом, где поспевал первый урожай. Так что Майкл, удивленный, что взволнованность его, видимо, осталась незамеченной, улизнул потихоньку и теперь стоял, задолго до прихода поезда, на платформе и нервно поправлял воротничок. Только усилием воли он заставил себя пройти мимо зеркала в зале ожидания. С удивлением он отметил про себя, что впервые за много лет его волнует, как он выглядит.

К той поре, когда подошел поезд, Майкл от волнения едва держался на ногах. С поезда сошли несколько женщин, а из хвостового вагона — мужчина с винтовкой и дробовиком, при нем была собака. Конечно же, это был Ник. Казалось, он был далеко и в то же время совсем близко — как во сне. Майкл двинулся к нему. О собаке он совсем забыл, хотя Кэтрин о ней предупреждала, и почувствовал раздражение от присутствия постороннего. Ник, не глядя на перрон, наклонился и гладил собаку. Он распрямился только тогда, когда Майкл подошел к нему вплотную, нервная улыбка невольно заиграла на лицах обоих. Майкл подумал: удержится ли он, чтобы не обнять Ника? Но оказалось, все очень просто. Они пожали друг другу руки, обменялись ничего не значащими фразами, но чувств своих скрыть не могли. Собака послужила прекрасным поводом для разговора. Майкл взял у Ника большой чемодан, тот с каким-то рассеянным видом отдал его и остался с ружьями на плечах. Они направились к машине. Обратно в Имбер Майкл ехал в состоянии, близком к опьянению. Позднее он не в силах был сколько-нибудь отчетливо восстановить в памяти ту поездку. Разговор их был не столько тягостный, сколько бредовый. Они говорили без умолку, какие-то пустые слова, часто начинали говорить разом. Майкл нес что-то несусветное о собаках. Ник задавал банальные вопросы о деревне. Несколько раз он дважды спросил об одном и том же. Машина въехала на гравийную дорожку перед домом.

Кэтрин поджидала их. Брат с сестрой молча и нарочито равнодушно поздоровались. Засуетилась Маргарет Стрэффорд. Ника повели в дом. Майкл вернулся в контору. Оставшись один, он сел, положил голову на бюро и понял, что его трясет. Он не знал, радоваться ему или огорчаться. На первый взгляд казалось, что Ник страшно изменился. Когда-то бледное его лицо побагровело и стало одутловатым, волосы, оставляя на лбу большие залысины, буйными кудрями ниспадали на плечи и вид имели не глянцевый, а сальный. Тяжелые веки набрякли, взгляд стал отсутствующим и не таким могущественным. Это был интересный мужчина, но грузный, кричаще красивый, если не сказать вульгарный.

Майкл быстро взял себя в руки и вернулся к работе. В целом встреча расстроила его не так сильно, как он предполагал, он почувствовал скорее облегчение, а не наоборот, оттого, что в Нике не осталось былого очарования недоступного бледного мальчика, которое дремало в чертах его сестры. Майкл уже решил для себя, что будет как можно меньше видеть Ника во время его пребывания в Имбере; он не думал, что теперь, когда первое потрясение позади, делать это будет так трудно. Ника, по его собственному твердому настоянию, поместили не в общем доме. Майклу не хотелось оставлять его в сторожке одного, но подыскать соседа оказалось не так-то просто. Кэтрин молчала, Пэтчуэй, когда ему предложили, отказался, Стрэффордов поселить там было нельзя, поскольку вторая комната наверху была крохотной. Питера Майкл не просил из чисто эгоистических соображений (тот ничего не знал об этой истории), а Джеймс сразу же невзлюбил новенького. Так что в течение трех недель, до приезда Тоби Гэша, Ник был предоставлен в сторожке самому себе.

Особые надежды в Имбере Майкл возлагал не только на Кэтрин, но и на Джеймса, именно он сумел бы помочь Нику. Но отношение Джеймса к Нику не оставляло никаких надежд. Во всем, что касалось Ника, Джеймс был непрошибаем.

— Сдается мне, что он «голубой», — заявил он Майклу вскоре после приезда Ника. — Не хотелось прежде говорить об этом, но в Лондоне такое про него слыхал. Поверьте мне, с ними хлопот не оберешься. Нагляделся я на подобных типов. Есть в них что-то разрушительное, зуб, что ли, на общество. Конечно, от человека с таким именем чего и ждать-то…[21] И все же надо быть настороже. Кто бы мог поверить! Эдакое чудище — и брат-близнец нашей Кэтрин!

Майкл поспорил для виду, а про себя подумал: как бы заговорил Джеймс, знай он чуть больше о своем собеседнике, и еще раз подивился поразительной наивности человека, казалось бы повидавшего свет. Джеймс поистине ничего не смыслит в зле — возможно, это следствие исключительной душевной чистоты. Но можно ли постичь добро, не ведая проявлений зла? — задавался вопросом Майкл. И для себя пока решил, что в жизни от каждого требуется не умение разбираться в добре и зле, а просто быть добродетельным, и задача эта ставит перед каждым естественную, но достаточно крутую преграду. На том и успокоился, не располагая временем для философских изысканий.

Шли дни, и присутствие рядом Ника постепенно утратило свою значимость. Нику были для видимости поручены обязанности инженера, ион действительно иногда захаживал в гараж и следил за исправностью электрической подстанции и насоса. Похоже, он прекрасно разбирался во всякого рода двигателях. Но по большей части он слонялся по округе с Мерфи и, пока его не попросили прекратить, стрелял с замечательной меткостью по воронам, голубям и белкам — просто так, для забавы, даже не подбирая подстреленных. Майкл издали приглядывался к нему, но потребности видеться чаще не ощущал. Он начал виновато посматривать на Ника глазами Джеймса и Марка Стрэффорда и однажды в разговоре поймал себя на том, что называет его «бедолагой». Ник в свою очередь не проявлял никакой инициативы, он будто впал в спячку. Пару раз, когда выдавался случай, он вроде бы порывался заговорить с Майклом, но Майкл его не ободрил, и дальше маловразумительных жестов дело не пошло. Майкла весьма занимали отношения Ника с сестрой, но любопытство его оставалось неудовлетворенным. Виделись они вроде бы редко, Кэтрин продолжала заниматься своими делами, похоже, не замечая чудаковатого брата. Что до силовых линий, излучаемых могущественной обителью с другой стороны озера, на которые уповала Кэтрин, то им явно не удавалось пробить толстую броню ее брата-близнеца.

И все же Майкл не отказывался от надежды на то, что Имбер может совершить чудо. Но он не мог не признать — с чувством грусти и облегчения, — что в Нике нет ничего вдохновенного или вредоносного, одна только скука, и едва ли можно было рассчитывать, что он избавится от этой скуки в своей уединенной сторожке. Майкл, чрезвычайно занятый в ту пору другими делами, так и не придумал, как бы «вовлечь» Ника в жизнь общины, оставаться наедине со своим бывшим другом он избегал и мысленно поздравлял себя с такой осмотрительностью. Ник подтянулся, выглядел намного лучше, загорел, похудел. Пил он, без сомнения, меньше, хотя из-за удаленности его жилища, может и выбранного с таким прицелом, сказать наверняка было трудно. Майкл предполагал, что он, сочтя Имбер за недорогой курорт, послоняется здесь, пока Кэтрин не уйдет в монастырь. А затем вернется в Лондон и примется за старое. Все шло к тому, что у этой странной истории будет довольно-таки заурядный и пошлый конец.

.

Глава 8

Клонился к вечеру субботний день, тот самый, в который состоялось вышеупомянутое собрание; послеполуденная жара затянулась, становясь все более палящей и изнуряющей; казалось, ей не будет спаду. На небе не было ни облачка, от его яркой синевы просто в ушах звенело. Все едва волочили ноги, исходили потом и сетовали, что нечем дышать.

Обычно работу заканчивали, как позволяли дела в огороде, по субботам — в пять часов; воскресенье же предполагалось оставлять для отдыха. Как правило, работы затягивались и позднее и велись в неурочное время, но все-таки с субботнего вечера намечалось detente [22], некие робкие потуги на развлечения, что весьма докучало Майклу. Он потихоньку удалялся в контору, разбирал бумаги, благо в течение недели руки до этого не доходили, но поддерживать видимость отдыха все же нужно было. Стрэффорды идее выходного дня придавали большое значение, и Майкл подозревал, что они полагают, будто это время следует посвящать всякого рода хобби. У Майкла не было хобби. Он обнаружил свою полную неспособность отдыхать, даже книги теперь не влекли его, хоть он и продолжал чтение богословской литературы по прежней программе. Возобновления работ он всегда ждал с нетерпением.

Так было еще и потому, что выдававшееся свободное время заполняли тревожные думы. Его беспокоил Ник, он без конца перебирал в уме всяческие способы его устройства, терзался желанием, которое подавлял как соблазн, пойти и поговорить с ним с глазу на глаз. Ничего хорошего из такого разговора не выйдет. Майкл гордился, что утратил наконец-то иллюзии, и думал, что суровость эта укрепляет его дух. Он решил все же серьезно поговорить с Кэтрин о брате. Он правильно сделал, что не предпринимал никаких шагов, дав Нику время осмотреться. Ему вовсе не хотелось выглядеть в глазах бывшего друга эдаким надзирателем или благодетелем и уж тем более обнаруживать чисто формальную обеспокоенность его состоянием. Не хотелось ему и вступать в тесное общение с Кэтрин, от нее в это время исходили токи эмоционального напряжения и нетерпеливого ожидания. Но дело слишком затянулось.

Когда выдавалось свободное время, подступала и иная мысль — радостная и в то же время горькая: скоро и он должен вновь попытаться стать священником. Он остро чувствовал быстротечность времени. Преждевременная его попытка была по справедливости и для его же блага отвергнута, и его не покидала уверенность в том, что Богом назначена ему особая миссия, она лишь отсрочилась на какое-то время, чтобы покарать его, но теперь стала ясной и призывной. Он вновь и вновь переживал прошлый свой опыт и думал, что обрел наконец душевный покой, позволяющий давать себе беспристрастную оценку. Он не терзался более глухим щемящим чувством вины за свои наклонности — за многие годы он доказал, что может в полной мере и даже с легкостью их обуздывать. Он таков, каков есть, и все-таки он может стать священником.

В этот день, правда, в голове его теснились мысли не столь высокие, и, когда волнение, вызванное собранием, улеглось, а произошло это удивительно быстро, он даже обрадовался, что ничем не занят. Стало уже традицией, что по субботам после ужина небольшая компания стала сопровождать Питера Топгласа в его обходе ловушек. Питер расставил ловушки по всему поместью: он изучал, кольцевал птиц. Что-то было волнующее в том, чтобы пойти к ловушке и посмотреть — кто там. Майкл охотно составлял своему другу компанию, ходили обычно с ними и женщины — Кэтрин и Маргарет. Однажды пошел и Ник, его привела Кэтрин, но он все время молчал, был пасмурный, скучный.

На сей раз Кэтрин и Стрэффорды обещались петь мадригалы с Джеймсом и отцом Бобом Джойсом. Отец Боб, обладатель прекрасного баса, был серьезным музыкантом и не раз клялся, что, когда у него будет побольше свободного времени, он всерьез займется в общине пением. Он возлагал надежды на хоровое пение. В монастыре пели хором без аккомпанемента и весьма в том преуспели. К великому облегчению Майкла, свободного времени у отца Боба совсем не было. Джеймс пел дребезжащим тенорком, который Майкл, поддразнивая Джеймса, именовал «неаполитанским». У Марка Стрэффорда был основательный баритон, у Кэтрин — небольшое, но очень чистое сопрано и у Маргарет — сильное, вполне приличное контральто. Певцы расположились на балконе и обмахивались белыми нотными листками, когда Питер с Майклом собрались уходить. Тоби, наслышанному о ловушках и обследовавшему их по собственной инициативе, захотелось составить им компанию. Вызвались пойти с ними и Пол с Дорой. Про Ника Фоли Тоби сказал, что тот ушел в деревню. Перебрасываясь с музыкантами шутками, они шумной толпой начали спускаться по лестнице и неспешно двинулись к переправе.

На Доре Гринфилд было броское платье из темной индийской материи, в руках она держала белый бумажный зонтик, купленный, должно быть, в деревне, и — непонятно почему — большую испанскую корзинку. На ногах у нее были осужденные Маргарет сандалии. По рекомендации Марка она, чтобы защитить себя от комаров, намазалась цитронеллой, и тяжелый пряный запах наделял ее вульгарной и в то же время экзотической притягательностью. Майкл смотрел на Дору, пока они спускались к переправе, с раздражением. Днем он наблюдал ее в огороде в таком же туалете, и ее присутствие превращало их труд в какой-то нелепый маскарад. Впрочем, в ее наивной жизнерадостности есть нечто трогательное. Руки, тронутые солнцем, отдавали золотом, жесткими прядями волос она потряхивала, как пони хвостиком, и Майкл вполне мог себе представить, что Пол сходит по ней с ума. Сам Пол пребывал в возбужденном состоянии, порхал вокруг жены, не в силах оторвать от нее ни глаз, ни рук. Она поддразнивала его с покорностью, в которой сквозило легкое раздражение.

Они дошли до переправы и начали рассаживаться в лодке. В ней, хоть и с сильным перегрузом, уместились все разом. Дора с помощью Пола пробралась к носу, с легким вскриком села и, расправляя юбку, призналась, к всеобщему изумлению, что не умеет плавать. Майкл неторопливо вел лодку по воде, теплой, маслянисто-тягучей от летней бездумной лени, Дора опустила руку в воду. Когда они приблизились к противоположному берегу, Тоби вскрикнул и показал на воду. Рядом с лодкой кто-то плыл. Это был Мерфи. Опасно накренив лодку, все повернулись и глядели на него. Странное, волнующее было это зрелище — пес с задранной над водой сухонькой головкой, его крайняя сосредоточенность плывущего животного, настороженные блестящие глаза, лапы, неистово гребущие под водой.

— Как вы думаете, это ничего? — обеспокоенно спросила Дора.

— Да-да, все в порядке, — со знанием дела сказал Тоби. Майкл отметил, что Тоби считает себя как бы совладельцем Мерфи, а посему и знатоком его причуд. — Он частенько плавает в озере, ему это нравится. Эй, Мерфи! Малыш!

Пес быстро скосил глаза в их сторону и вновь заработал лапами. До берега он доплыл первым, яростно отряхнулся и стремглав помчался к сторожке. От встречи с ним на душе у всех стало веселее.

Высадившись, они побрели вправо, через луг, к лесу, который пролегал между озером и дорогой, а в дальней стороне обрывался монастырской стеной, забиравшей от воды вправо. Дора, отчасти из желания поддразнить Пола, все внимание сосредоточила на Питере Топгласе и расспрашивала его о птицах. Она была поражена многообразием существ, попадавшихся в поместье буквально на каждом шагу. Она испытывала изумление коренной горожанки от того, что все эти тварюшки предоставлены самим себе, совершенно свободны и живут, не помышляя о человеческой опеке. Этим утром, гуляя с Полом, она очень расстроилась, когда увидела сороку, летевшую у озера с лягушкой в клюве.

— Как вы думаете, лягушка понимала, что происходит? Как вы думаете, животные страдают, как и мы?

— Кто знает, — ответил Питер, — что до меня, я согласен с Шекспиром: «Ничтожный жук, раздавленный ногой, такое же страданье ощущает, как с жизнью расстающийся гигант»[23]. — Почему бы животным не быть добрыми и не жить в мире и согласии? — спросила Дора, размахивая зонтиком.

— А почему бы людям этого не делать? — спросил Майкл у Тоби, который шел подле него.

Остальные ушли вперед. Питер вышагивал бодро, солнце поблескивало на его очках, полевом бинокле и фотоаппарате, который болтался у него на боку; он уже разогнался и шел довольно быстро. Загоревшая до красноты лысина его сияла. Любовно поглядывая на него, Майкл в который раз подивился его самозабвенности, полной погруженности в любимое дело, отсутствию какого бы то ни было тщеславия. В нем не было масштабности духа, присущей Джеймсу, — равно отпугивающей и притягательной, — зато, как мягкий в обхожденье рыцарь Чосера [24], этот рыцарь не способен был никого обидеть. Они ступили в лес. Дора держалась подле Питера, они на пару занимали узкую тропку, и Пол, не выпускавший Дориной руки из своей, вынужден был плестись по подлеску, путаясь в ежевике и траве.

Тоби чувствовал себя как рыба в воде: счастливый, беззаботный, он болтал без умолку, то и дело останавливался, чтобы разглядеть лесной цветок, прислушаться к какому-то мимолетному шороху или заглянуть в таинственную норку. Майкл шел неторопливо, испытывая тихую радость от того, что он старше, мудрее, и пребывал в хорошем расположении духа. Интересно, выйдет ли что-нибудь из его затеи подселить Тоби к Нику? Когда мысль эта только зародилась у Майкла, а это было до того, как он увидел Тоби, она показалась ему блестящей. Других вариантов, кроме Тоби, не было; к тому же Ник побыл в одиночестве более чем достаточно. Надеялся Майкл и на то, что соседство мальчика, может, как-то отвлечет Ника, пробудит в нем участие. На худой конец, Тоби мог бы просто присмотреть за «белой вороной» и отчасти сдержать пристрастие Ника к спиртному, которому он — Майкл в этом не сомневался — в Имбере не изменил. Надо признать, Джеймс оказался прав: при теперешнем положении дел в Имбере нет места такому больному человеку, как Ник. Присматривать за ним некому. Про себя Майкл решил, что вступать в объяснения с Ником для него будет равносильно самоотпущению грехов, и он должен определенно этого избежать. Он вспомнил, как настоятельница уклонилась и не стала выслушивать историю его жизни. Нет, надо положиться на Тоби и Кэтрин. Майкл не думал, что Ник может как-то дурно повлиять на Тоби. Не видел он, как Джеймс, в Нике разрушительной силы. Определение «бедолага» гораздо ближе к истине. Рассеянно-удрученный вид Ника, его слезящиеся глаза, вялость — нет, это не тигр, готовящийся к прыжку. К тому же сам дух Имбера, хоть и не растопивший его души, все же требовал определенного уважения, и Ник его выказывал, так что Майкл и мысли не допускал, что Ник осмелится грубым словом или делом оскорбить мальчика. Ник был сейчас слишком подавлен, чтобы решиться на такое.

Познакомившись с Тоби, Майкл вынужден был прежние свои соображения на сей счет пересмотреть. Тоби оказался на редкость привлекательным. Вот сейчас Майкл глядит на него- он пробирается через подлесок, чуть поодаль от тропинки, то и дело подбегая к Майклу, будто преданный пес. В его долговязой фигурке была еще неуклюжая мальчишеская застенчивость, а во всем его облике — нечто столь чистое, свежее, что напрочь отметало мысль о малейшей неопрятности. Майкл отметил про себя безупречный ворот его бледно-голубой рубашки и уныло подумал, что у него-то ворот грязный. В будущем мальчик, верно, будет денди. Искусная стрижка, подчеркивавшая замечательно круглую форму головы, на лбу и упругой загоревшей шее оставляла по пышной ровной волне. Пухлые губы и щеки румянились здоровьем. Глаза сохраняли застенчивое искательное детское выражение. Он еще не осознал, не ощутил себя юношей. От него исходили токи нерастраченных сил и надежд. Майкл подумал, насколько он, в сущности, проще в свои восемнадцать лет, чем Ник был в пятнадцать. И все равно, надо признать, он очарователен. В памяти Майкла с обжигающей ясностью ожило обнаженное бледное тело мальчика у заводи. Как поразительно и как восхитительно это было. В то же время Майкл огорчился, обнаружив, что его та неожиданная сцена, как выясняется, сильно потрясла. Он тотчас с большой неохотой прогнал видение прочь. Может, настоять на том, чтобы Тоби с Ником перебрались в дом — найти предлог для переселения одного Тоби сложно. Но мысль о том, что Ник будет совсем рядом, была непереносима. На какое-то время он отвлекся от этих дум и снова отдался наслаждению восхитительным вечером.

Майкл вполуха следил за разговором шествовавшей впереди троицы, там продолжалось препирательство. Питер спросил Дору, не собирается ли та писать пейзажи в Имбере; вопрос этот, похоже, ее удивил. И она, и Пол, как отметил Майкл, и думать забыли, что она умеет рисовать. В ходе разговора о деревенской жизни и наблюдении за живой природой выяснилось, что Дора ни разу не слышала кукушки. Питеру это казалось невероятным. «Ну, а в деревне, в детстве?» Ему представлялось, что все дети, как водится, произрастают в деревне.

— А я в детстве не бывала в деревне, — смеясь, сказала Дора. — Мы всегда проводили каникулы в Богнор-Реджисе. Правда, я сейчас мало что помню о детстве, но кукушки я точно не слышала. Часы-кукушку — другое дело.

Тоби с Майклом присоединились к остальным, и так, за разговором, они вышли на поляну, где расставлены были ловушки. Питер дал знак умолкнуть. Они тихонько дошли до конца тропинки, а Питер направился вперед, чтобы поглядеть на пленников. Он расставил в траве три старомодные ловушки куполообразной конструкции — около метра в длину и полуметра в высоту. В каждой ловушке было по два отсека. Одна стенка отлого клонилась внутрь, к небольшому входу, окаймленному выступами проволоки, вход этот вел в нижний отсек. Такой же вход, только пошире, в дальнем углу вел во второй, верхний отсек, и против него располагалась маленькая дверца для руки ловца. В каждом отсеке сидело по нескольку пташек. Когда Питер приблизился к ловушке, все они затрепыхались.

Майкл часто наблюдал за тем, как проделывается эта операция, и всякий раз не мог сдержать странного волнения. Под руководством Питера он даже как-то брал птичек в руки, но держать в руке такое лучезарное, податливое, хрупкое тельце, чувствовать ужасающе частое биение сердечка ему было тягостно: тревога, жалость и сострадание переполняли его. Единственный радостный миг наступал, когда выпускаешь птицу на волю. Майкл так боялся — вдруг птичка умрет у него в руках, а такое случается частенько, если держать ее слишком крепко, — что Питер, правда весьма неохотно, избавил его от дальнейших уроков.

Вернулся Питер и позвал всех за собой.

— Идите гляньте — только близко не подходите. Там есть одна редкая птица. Маленький королек — вон в той клетке. У него красно-желтый хохолок. Остальные ерунда — воробьи да синицы. Правда, в дальней есть еще поползень.

Пока разглядывали птиц, Питер фотографировал королька.

— А как они туда попадают? — заинтересовалась Дора.

— На корм слетаются, — ответил Питер, — я накрошил хлеба и орешков для приманки. Они пытаются вылететь через верхний отсек — это кажется легким, а на самом деле оттуда еще труднее выбраться. Некоторые птицы заходят в ловушку и без приманки — так, из любопытства.

— Опять же как люди, — заметил Майкл.

— Не буду сейчас возиться с воробьями и синицами, — Питер приподнял, одну клетку, птицы мигом взлетели и унеслись. — Окольцую поползня и королька. Майкл, не сфотографируете его, пока я буду держать?»

Майкл взял фотоаппарат. Питер опустился на колени, открыл заднюю дверцу клетки, просунул туда руку. Птицы безумно заметались. По сравнению с ними загорелая рука Питера казалась огромной. Пальцы раздвинулись, загнали маленькую пташку в угол, осторожно сомкнулись, прижав трепещущие крылышки к тельцу, и извлекли ее наружу. Малюсенькая золотая полосатая головка выглянула меж большим и указательным пальцами Питера. От страха, волнения и жалости Дора вскрикнула. Майкл понимал, что творится у нее на душе. Он приготовил фотоаппарат. Питер вытащил из кармана легкую металлическую пластинку, такую тоненькую, что только через лупу можно было прочесть надпись на ней. Он осторожно переворачивал птичку в руке, пока не продел тонюсенькую крошечную лапку с коготками между безымянным пальцем и мизинцем. Левой рукой он обернул пластинку вокруг лапки и, поднеся ее ко рту, плотно зажал зубами. При виде крепких зубов Питера, приближающихся к этой крошечной лапке, Дора не выдержала и отвернулась. Майкл сделал два снимка. Питер быстро подбросил птицу в воздух, и она скрылась в лесу, отныне неся всем, кого это может касаться, весть о том, что именно в этот воскресный день она была в Имбере. Питер окольцевал поползня и выпустил остальных птиц на волю. Дора была потрясена, расстроена. Пол смеялся над ней. Майкл посмотрел на Тоби. Глаза у него были широко распахнуты, прикушенные от волнения влажные губы покраснели. Удивительно, как впечатляло всех это зрелище.

Пока они осматривали ловушки, переворачивая их набок, Питер удалился в лес. Под деревьями свет угасал быстрее, и на поляну устремились полчища комаров. Дора обмахивалась зонтиком и причитала, что цитронелла ее не спасает и комары ее поедом едят. Вдруг совсем рядом раздался отчетливый голос кукушки. Все замерли, насторожились, потом глянули друг на друга и расхохотались. Питера позвали назад.

— О Господи! — закричала Дора. — А я-то и впрямь подумала, что это кукушка. Вот позор!

— Настоящая кукушка, как я понимаю, сейчас в Африке, она птица мудрая, — сказал Питер. И показал Доре маленькую свистульку. Потом извлек из кармана и другие манки, деревянные, металлические, и начал поочередно воспроизводить пение жаворонка, кроншнепа, пеночки, дикого голубя и соловья. Дора была сражена. Ей хотелось посмотреть и попробовать самой, она брала у Питера манки и при этом чисто по-женски вскрикивала и щебетала. Майкл глядел на нее и думал: в ней сосредоточено все, что отвращает его от женщин, — но думал это беззлобно, все равно она ему нравилась, да и настроен он был слишком благодушно, чтобы испытывать сейчас к кому-то неприязнь.

— Ну надо же — как настоящие! — воскликнула Дора.

— С настоящим ничто не может сравниться, — заметил Питер. — Даже самая совершенная имитация — а это она и есть — доставляет, как это ни странно, совсем не то удовольствие. Помнится, где-то у Канта сказано: как разочарованы бывают гости, узнав, что соловей, услаждавший их слух после ужина, — всего лишь мальчонка, укрывшийся в соседней роще.

— Пример естественной притягательности истины, — заметил Майкл.

— Вы сегодня так и сыплете благочестивыми изречениями, — сказал Питер. — К проповеди завтрашней готовитесь?

— Завтра, слава Богу, очередь Джеймса. Моя — на следующей неделе.

— Мораль тут, думаю, такая: не попадайся! Правильно, Тоби? — засмеялся Питер.

Они двинулись обратно. Пол спросил Питера, не сфотографирует ли он Дору. Питер от этой идеи пришел в восторг и начал подыскивать полянку, потом усаживать Дору на мшистом валуне так, чтобы она тянулась к цветку.

— Пол не ведает, что творит, — сказал Майкл Тоби. — Когда Питер дорывается до съемок человека, это надолго. Видно, вымещает свое вечное недовольство птицами — их-то не усадишь!

Майкл с Тоби пошли рядом… Позади они слышали смех оставшейся троицы и протестующие возгласы Доры. К Полу, похоже, вернулось хорошее расположение духа. Майкл вдруг ощутил, что удивительно счастлив. Как будто по его милости собрались все эти люди, будто благодаря ему удался этот дивный вечер и эти невинные радости. Слово «невинные» само пришло ему на ум, и он даже не стал вдаваться в размышления по этому поводу. Как редко в компании других людей ему доводилось чувствовать себя вольготно, так отдыхать душой. Мысли его обратились к Нику, но навеянная ими грусть была светла и не омрачала сладостного покоя. Ему приятно было идти рядом с Тоби и бездумно говорить обо всем на свете и ни о чем именно. На душе был праздник.

— В этом лесу есть просека, — заметил Майкл, — неподалеку от той поляны, где мы сейчас были, там иногда можно увидеть козодоев. Видел когда-нибудь козодоя?

— Нет, но очень хотелось бы! — воскликнул Тоби. — А вы мне покажете?

— Непременно, — сказал Майкл. — Как-нибудь вечерком на той неделе сходим. Престранные, скажу тебе, это птицы, на птиц-то совсем не похожи. Увидишь — поневоле поверишь в существование ведьм.

Совершенно неожиданно они выбрались из лесу на широкий луг у дороги. Великолепная панорама, хорошо им знакомая, вновь открылась взору в свете пылающе-желтого, почти закатившегося солнца и поблекшего до зеленоватой голубизны неба. Внизу, в озере, виднелось ярко подцвеченное недвижное отражение дальнего косогора и дома — чистого, жемчужно-серого, и так ясно проглядывались все его очертания, что казалось, будто он совсем близко. За ним, на пастбище, на бледной линии горизонта деревья принимали клонившееся солнце, и один уже пожелтевший вяз полыхал, как громадный костер.

Они стояли, дыша полной грудью, и безмолвно глядели, наслаждаясь простором, воздушной ширью, мягкими красками. Из-за озера вдруг донеслось отчетливое, нежное пение. Голоса лились, сплетались, подхватывая друг друга с завораживающей нелепой точностью мадригала. Отчетливее всех в общем-то слышно было тоненькое победное сопрано Кэтрин, которая вела мелодию. Певцы были далеко, слова разобрать было трудно, но Майкл и так знал их.

Всю жизнь молчавший, лебедь среброкрылый

Пред самой смертью горло разомкнул,

— Склонился к брегу и собрался с силой.

Пел раз и навсегда, потом — уснул.

[25]

Пение смолкло. Тоби и Майкл улыбнулись друг другу и медленно побрели к переправе. Час был волшебный, спешить не хотелось. Подойдя к озеру, они услышали совсем иные звуки. Майкл вначале не понял, что это, а потом узнал нарастающее крещендо реактивного двигателя. Из неясного бормотанья он вырос в оглушительный рокот, от которого, казалось, вот-вот разверзнутся небеса. Они посмотрели вверх. Прямо над Имбером, сверкая, будто ангелы, неслись четыре реактивных самолета. Летели они строем и вдруг с абсолютной синхронностью свернули вправо, взмыли вертикально ввысь, потом с эдакой ленцой перевернулись головой вниз — шум на мгновение стих — и вновь зарокотали, выполнив петлю с такой точностью, будто их связывали невидимые нити. И вновь они подались носом ввысь — прямо над головой у Майкла и Тоби. Достигли некой далекой вершины и развернулись, словно лепестки цветка, на четыре стороны света. В следующий миг бни улетели, оставив четыре серебристые дорожки да стихающий вдали гул. Наступила полнейшая тишина. Все произошло очень быстро.

Майкл стоял, раскрыв рот и запрокинув голову, сердце у него бешено колотилось. От шума, скорости, красоты самолетов он на какой-то миг лишился сознания. Тоби взглянул на него тоже зачарованный и возбужденный. Майкл опустил глаза и обнаружил, что вцепился обеими руками в голую руку мальчика. Рассмеявшись, они разбрелись в разные стороны.

Глава 9

— Главное требование праведной жизни, — говорил Джеймс Тейпер Пейс, — это отказаться от личностного сознания. Говорю я это, милые братья и сестры, как человек, прекрасно отдающий себе отчет в том, что сам он далек еще от его выполнения.

Это было на следующий день, в воскресенье. Джеймс стоял на возвышении в Длинном зале, положив руку на пюпитр, и читал воскресную проповедь. Он нервно щурился и слегка покачивался, вместе с пюпитром.

— Постижение личности, вообще представление о личности как таковое мне кажется опасным для добродетели. В школе нам — мне по крайней мере — говорили: нужно иметь идеалы. Я думаю, это вздор. Идеалы — это мечты. Они становятся между нами и жизнью, тогда как более всего мы нуждаемся в том, чтобы видеть жизнь в истинном ее свете. Действительность — это нечто помимо нашего «я». Где есть совершенство, там и действительность. Где же искать нам совершенства? Не в выдумках, порожденных нашим сознанием и ограниченных им, а в том, что вне нас, что лишь изредка дано нам угадать.

Вы вправе сказать мне: дорогой Джеймс, вот ты говоришь нам, что нужно искать совершенства, а потом говоришь, что оно так далеко, что мы можем лишь догадываться о нем, — так как же нам это осуществить? Дело в том, что Господь не оставил нас без путеводной нити. Иначе для чего тогда Господь дал нам высокое наставление: «Итак будьте совершенны»? Матфей, пять, сорок восемь. Мы прекрасно знаем те простые правила — настолько простые, что они кажутся скучными нашим изощренным психологам, — которые предписывают, что нам следует делать, а чего — избегать. Нам вполне достаточно, и даже более чем достаточно, жизненных заповедей, и признаюсь, мне не хотелось бы тратить время на того, кто считает свою жизнь слишком сложной и исключительной, а посему не укладывающейся в рамки этих заповедей. Да кто ты есть, мил человек, что таить-то можешь? — сказал бы я такому. Вера в первородный грех не должна побуждать нас копаться в скверне нашего сознания или считать себя какими-то особыми, не похожими на других грешниками. Грешники все на одно лицо, грех вообще скудоумен, его сторониться надо, а не размышлять о нем. И извне, а не изнутри извлекать жизненные заповеди. О поступках своих надо думать с оглядкой на Завет Господень. Исходить не из того, что нас радует или отвращает — если говорить о нравственных принципах, — а из того, что Им предписывается и что Им карается. И эти Господни заветы мы знаем, знаем лучше, чем сами себе признаемся. И знаем мы их из Слова Господня и учения Святой церкви, и знание это так же крепко, как вера наша. Правдивость предписывается, облегчение страданий предписывается; прелюбодеяние карается, содомский грех карается. И мне кажется, надо понимать все очень просто: правдивость не похвальна, она просто предписана, содомский грех не отвратителен, он просто карается. С этой меркой мы и должны подходить к своим поступкам и поступкам других людей. Остальное все суета, самообман и потакание страстям. Не берущийся судить других, сам обычно боится осуждения. Вспомним слова Святого Павла — Майкл поправит мою латынь — "Justus ex fide vivit". «Праведный верою жив будет». Послание к Галатам, три, одиннадцать. Думаю, понимать эти слова надо буквально. Праведник делает то, что кажется ему праведным, что предписывается заповедями, и не раздумывает о последствиях, не выгадывает и не лукавит, зная, что Господь обратит все во благо. Он не подгоняет заповеди под мирские мерки. Даже не ведая, к чему это приведет, он действует, положась на Господа своего. И пренебрегая сложностями, творит добро, уповая на то, что Господь обратит его во благо. Неверующий же живет расчетом, считая мир слишком сложным для благого, а потому творит лишь приемлемое для него добро, полагая, что со временем оно само собой обернется во благо. Ох, сколь немногие из нас имеют веру, о которой говорил Святой Павел!

Дора начала скучать. Все это слишком абстрактно. На службу она пришла из люгюпьггства и пристроилась сзади, откуда видна была вся паства. Пол весьма некстати сел рядом. Ей хотелось понаблюдать и за ним. Он не спускал с нее глаз и, улучив момент, придвинул к ней ноги, и она через сандалии чувствовала, как его начищенный ботинок прижимается к ее стопе. Краем глаза она видела плавные линии его усов и по-птичьи резкие движения головы. Дора решительно уставилась вперед.

На душе у Доры было неспокойно и муторно. Чудная погода, местные красоты заставили ее на время забыться, но она понимала, что прижиться в Имбере ей не удается. Она нервничала, не находила себе места и чувствовала себя так, будто играет чужую роль. И не то чтобы люди ей не нравились, хотя Майкла и Джеймса, особенно Джеймса, она побаивалась. Все к ней были добры, жила она вольготно, ей даже не нужно было вставать на «зорьке», как говаривал Джеймс, то есть с первыми проблесками зари. Она вскакивала за минуту до завтрака. Иногда пропускала и завтрак, тогда перехватывала что-нибудь в кладовке. Целыми днями бездельничала, спросу с нее никакого не было. Даже миссис Марк, похоже, забыла о ней и искренне изумлялась, когда Дора предлагала ей свои услуги. Единственной ее обязанностью, кроме уборки комнаты, было мытье посуды, и она преспокойно занималась этим, витая где-то мыслями. И все же ее снедало какое-то по-новому ощущаемое чувство неполноценности, к которому добавлялась пугающая перспектива возврата домой с Полом, когда здешняя жизнь, какой бы напряженной она ни была, кончится. К чувству неполноценности Доре было не привыкать. Конечно, она недотепа, нет в ней savoir-faire [26] Но то, что она переживала в Имбере, было глубже и как-то оскорбительней. Порой ей казалось, будто община легко, как бы походя, осуждает ее, ставит ее на место. То, что с нее так мало требовали, говорило само за себя. Это было мучительно. А то, что осуждали ее непроизвольно, автоматически, противопоставляя себя ей, было еще мучительней.

С другой стороны, не улыбалась ей и перспектива бегства. Доре не хватало Лондона. К удивлению, она обнаружила, что не сгорает в Имбере от желания закурить или выпить. На первых порах она выбиралась раз-другой в «Белого льва», но ходить туда было далековато, а жара стояла невыносима. Она попробовала пить понемногу привезенный виски из стаканчика для зубных щеток у себя в комнате. Но эти тайные забавы были тоскливы, удовольствие от них было маленькое. Пить в одиночку она не любила. Дора с удовольствием отмечала — и это было единственным ее утешением, — что в результате воздержания и скудости питания она слегка похудела. Вся беда в том, что возвращение в Лондон будет не из веселых. Работа у Пола вроде бы подходила к концу. Он поговаривал о возвращении домой и явно был исполнен решимости забрать жену и содержать ее как произведение искусства: освободив помещение и заперев дверь на замок. Его воля пеленала ее по рукам и ногам. Нет, она и в мыслях не держала, чтобы улизнуть от Пола. В конце концов, она к нему вернулась, и, хоть их примирение не назовешь прочным, соображения, приведшие к нему, оставались прежними. Просто она не могла представить себе, как будет жить с Полом в Лондоне. У нее перед глазами стояла квартира на Найтсбридже — продуманная до мелочей, изысканная, сверкающая обоями в полосочку, toile de Jouy[27] старинной мебелью красного дерева и objects d'art [28] — невероятно чужая и невероятно унылая. Себя она в этой квартире не видела. Не к этому она стремилась. В такое будущее верить не хотелось.

Однако не эти мысли занимали на сей раз Дору. Она изучала мужчин паствы, выявляя самого привлекательного. Конечно, Джеймс — вылитая кинозвезда, крупный, кудрявый, с открытым волевым лицом. Тоби самый миловидный и самый изящный. Марк Стрэффорд в общем-то тоже впечатляет, но бородатым мужчинам всегда заведомо отдают предпочтение. У Майкла очень славное лицо — как у грустного пса, — но недостаточно внушительное, чтобы счесть его красивым… Пол все-таки, пришла она

к заключению, глядится лучше всех: видный, величавый, благородный. Безмятежности только недостает его лицу, просветленности. Слишком часто написано на нем дурное расположение духа. Но ведь муж ее, подумала она с грустью, не слишком-то счастлив.

Дора переключила внимание на женщин, и взор ее сразу остановился на Кэтрин. Кэтрин сидела по центру, на виду. Одета она была в изящное выходное серое платье, как отметила Дора, премиленькое. В таком платье и дорогой шляпке вполне можно пойти куда-нибудь на ланч. Это здесь оно выглядит простеньким. Кэтрин подобрала волосы и совершенно преобразилась. Тугой низкий пучок, блестящие, волнистые, непокорные волосы прикрывают уши. Кэтрин смотрела вниз, опустив веки, с обычным своим выражением, не то смиренным, не то загадочным. Доре виден был выпуклый лоб, крутая дуга щеки и мягкая, но волевая линия носа. Природная белизна лица сегодня выглядела не болезненной, а благородной, с оттенком слоновой кости. Дора смотрела на нее с упоением, которое явно подогревалось сознанием того, что вскоре это совершенное творенье из открытого обращения в миру будет изъято.

Дора продолжала бездумно следить за проповедью Джеймса, и ей показалось, что она снова становится интересной. Она стала вникать.

— Не могу согласиться с Мильтоном, когда тот отказывается ценить добродетель затворническую. Добродетель и невинность должно ценить вне зависимости от ситуации. Это свет, который просветляет и очищает, и его не затмит пустая болтовня о ценности опыта. Как это опрометчиво — внушать юным, что нужно накапливать жизненный опыт! Лучше внушать им, что надо ценить и хранить невинность — это ли не достойная цель, это ли не увлекательная задача! Храни невинность — и прибудет знание глубокое и ценное, несравнимое с мишурным блеском «опыта». Невинность в себе и других должно ценить, и «горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит». Матфей, восемнадцать, шесть.[29]

Каковы же приметы невинности? Прямодушие — что за прекрасное слово; правдивость, простота — вот ее невольные проявления. Образ, только что пришедший мне на ум, будет к месту. Это колокол. Колокол отливают, дабы глас его был громок. Грош цена колоколу, никогда не звонившему! Звон его чист и звучит голосом свыше. Большой колокол не должен молчать. Подумайте и о простоте его устройства. Никаких потайных хитростей. Все в нем просто и открыто. Качни его, и он зазвонит.

А коль скоро мы думаем сейчас о нашем колоколе, большом колоколе Имбера, который вскоре торжественно водворится в монастыре, мысли наши обращаются к той из нас, что вскоре тоже окажется по ту сторону озера, ступит во врата; той, в ком — хоть она и краснеег, надеюсь, она меня все же простит — столь прекрасно явлены достоинства, о которых я говорил, — невинность, которая потом перейдет в знание и мудрость. Она, без сомнения, упрекнет меня: я, мол, говорю о начале ее пути так, словно он подошел к концу. Действительно, жизнь созерцательная — путь бесконечных преображений, не постороннему о ней судить, да и просящий о созерцательной жизни не знает, о чем просит. Но нам, если можно так выразиться, попутчикам святости, можно и простить такие минуты воодушевления. В такие минуты, как эта, открывается промысел Господень в этом мире. Не минул еще век чудес! Ведь общину нашу вдохновлять будет знание того, что одна из нас, безраздельно нам принадлежавшая, обрела иную стезю, и хоть мы, может, редко будем видеться, мы будем знать: она рядом, молитвами она с нами. Не собирался я делать никаких отступлений личного характера, но, думаю, милая Кэтрин простит меня. Да не вредно и высказать то, что у всех на душе. А теперь, друзья мои, я заканчиваю свои размышления, боюсь, они были слишком длинными и бессвязными.

Когда поток красноречия иссяк, Джеймс неловко спустился с возвышения, вид у него был довольно потерянный и смущенный. Отец Боб Джойс призвал паству к молитве, и, с шумом отодвигая стулья, все стали на колени. Джеймс закрыл сразу лицо руками и низко склонил голову. Кэтрин опустилась на колени, закрыв глаза и сложив молитвенно руки, лицо ее было охвачено чувствами, которых Доре было не понять. Майкл прикрыл висок пальцами, прищурил глаза и, склонив голову, нахмурился. Тут Дора почувствовала, что за ней наблюдает Пол, и тоже смежила веки. Молитва закончилась, служба тоже, и маленькая паства потянулась к выходу.

Они вышли в залитый солнцем холл, и миссис Марк задержала Пола каким-то вопросом. Перед Дорой шла Кэтрин и улыбалась Джеймсу, тот неуклюже шутил, явно оправдываясь перед ней. Дора чувствовала, что прошелся по ее поводу он весьма некстати, но справедливо надеялся, что будет прощен. Искренность его подкупала, и в свете недавнего выступления Дора готова была видеть в его gaucherie [30] замечательное прямодушие. Она даже готова была — так он ее растрогал — вообразить, будто верит в существование братской любви. Она тоже улыбнулась Джеймсу и вышла с Кэтрин на балкон, Джеймс же скрылся в гостиной. Он, видно, решил, что беседа с ней мне явно не повредит! — такова была мгновенная реакция Доры, но она поглядела на Кэтрин с интересом, граничащим с обожанием.

— А мне понравилась ваша служба, — сказала Дора, лишь бы как-то начать. Она решила выбраться на солнышко и медленно спускалась по ступеням. Кэтрин шла рядом.

— Да, — отозвалась Кэтрин, — она совсем незатейливая, нам подходит. Знаете, светской общине трудно, никто из нас не посвящен в сан. Все приходится изобретать самим.

Они двинулись по тропинке к дамбе.

— А у вас были другие варианты? — осторожно осведомилась Дора.

— О да, — ответила Кэтрин. — Вначале каждый должен был всю службу проговорить про себя. Но это требовало слишком много сил.

Дора, смутно представлявшая себе, что это значит, охотно поддакнула. Звучало это ужасно.

Они поднялись на дамбу. Солнечные блики играли на воде. Поросшие мхом и зеленью кирпичи нагрелись, и Дора через тонкие подошвы ощущала их тепло. Чувствуя, что спутница ее стесняется и нервничает, сама она приободрилась. Она уже не боялась Кэтрин, ей с ней было хорошо.

— Жара какая, — сказала она, — искупаться хочется. Я плавать не умею, а жаль, так хотелось бы научиться. Вы наверняка умеете, все, кроме меня, умеют.

— Я боюсь воды. Плавать я умею не очень хорошо, да и не люблю. Наверное, я боюсь воды. Мне часто снится, будто я тону. — Кэтрин мрачно смотрела на озеро — в тени дамбы оно было темное, зеленое, в плотной, тягучей воде колыхались водоросли и сор.

— Да что вы! Как интересно! Мне такое никогда не снилось. — Дора обернулась и посмотрела на Кэтрин. Только теперь она увидела, сколько в ней печали; воображение Доры мгновенно заработало, и она вдруг подумала: неужто Кэтрин и впрямь хочет стать монахиней? — Нет, не можете вы своей волей туда идти! Заточить себя — ведь вы так молоды, так прекрасны! Простите меня, я знаю, это бестактно, грубо. Но я как подумаю, что вы там окажетесь, места себе не нахожу.

Кэтрин изумленно подняла на Дору глаза и улыбнулась, очень добро, впервые глядя ей прямо в глаза.

— Есть нечто, в чем ты не властен, — сказала она. — Нет, я не хочу сказать, что кто-то принуждает тебя. Просто ты в этом не властен. И часто то, что не выбираешь, — твой лучший выбор.

Я права, победно думала Дора. Не хочет она в монастырь. Тут против ее что-то вроде сговора. Все они талдычат, что она уйдет в монастырь, называют ее своей святой и все такое прочее — ей просто некуда деваться. Да еще эта околесица, которую нес сейчас Джеймс.

Она решила было уже ответить Кэтрин, но в этот миг с досадой увидела направлявшегося по тропинке к дамбе Пола. Пяти минут не дает ей побыть одной. Кэтрин тоже его заметила, пробормотала что-то Доре, махнула рукой Полу и пошла дальше по дамбе, оставив Дору одну.

Пол подошел и сказал:

— А я ума не приложу — куда ты делась…

— Ты бы хоть на какое-то время оставлял меня в покое. Только мы с Кэтрин начали такой интересный разговор…

— Ну уж не знаю, о чем это вы с Кэтрин могли разговаривать. У тебя-то, похоже, совсем другие интересы!

— А почему бы мне не поговорить с Кэтрин? Я что, этого не достойна?

— Этого я не говорил. Но ты сама это чувствуешь. И если хочешь знать, в Кэтрин, по-моему, есть все, что должно отличать женщину: очарование, кротость, скромность и целомудренность.

— Ты меня не уважаешь, — голос у Доры дрогнул.

— Конечно, не уважаю. А за что мне тебя уважать? Я просто влюблен в тебя, на свое несчастье, — вот и все.

— И на мое тоже. — Дора расплакалась.

— Ну перестань, перестань же…

Кэтрин добралась до противоположного берега и шла теперь вдоль монастырской стены. Она миновала дверь в приемные и отворила дверь, которая вела в часовню для посетителей. Доре почему-то показалось, что закрыла она ее за собой с грохотом.

Глава 10

Тоби толкнул дверь сторожки. Между службой и ланчем выдалось свободное время, и он решил искупаться. Он отворил дверь и, как всегда, приостановился на пороге, выясняя, где Ник Фоли. Навстречу выбежал, виляя хвостом, Мерфи, довольно лениво подпрыгнул, протянув мальчику передние лапки. Тоби подхватил его, на мгновение прижался к его мягкой теплой голове и снова выпрямился. Ника не видать. Наверно, ушел. С чувством облегчения Тоби с шумом понесся вверх по лестнице, взял плавки. По указанию Джеймса он купил их по дешевке в деревне. Прихватил и полотенце — от частых купаний оно поистерлось, от него уже с души воротило, но потерпеть еще можно было.

Выйдя на площадку, он услышал, как Ник окликает его из соседней комнаты. Он подошел к его двери и заглянул. Ник лежал в постели. Это было в порядке вещей, и ему надо было бы догадаться, что Ник еще не вставал.

— Кто вещал? — спросил Ник. Подоткнув под спину подушки, он лежал и читал детектив.

— Джеймс. — Тоби не терпелось уйти.

— Что-нибудь поучительное?

— Да, весьма. — Тоби всегда терялся, разговаривая на эти темы с Ником.

— О чем же?

— О невинности, еще кое о чем.

Ник, не снимавший еще ночной пижамы, с отекшим лицом, расплывшимся по подушке, длинными сальными космами, свисавшими по обе стороны, напомнил вдруг Тоби Волка из сказки, переодевшегося Бабушкой. Тоби при этой мысли невольно улыбнулся и почувствовал, что стесняется Ника уже меньше.

— Когда-нибудь и я прочту тебе проповедь, — сказал Ник. — Меня они проповедовать не приглашают, так я прочту тебе одному.

Тоби не знал, что ответить, и спросил:

— Я возьму с собой Мерфи купаться, ладно?

— Коли Мерфи захочет, он пойдет, даже если ты не захочешь брать его, а коли уж не захочет — не пойдет, даже если ты захочешь.

Что верно, то верно.

— А, ну ладно. — Тоби неуклюже взмахнул рукой в каком-то непонятном приветствии. Ник провожал его взглядом, пока он не вышел из комнаты. Нечего сказать, удачный был разговор.

Облегченно вздохнув, Тоби слетел с лестницы, выскочил наружу и понесся по лугу, зовя за собой Мерфи, который и без того горел желанием его сопровождать. Тоби прихватил с собой подводное снаряжение — маску и дыхательную трубку — и надеялся использовать его где-нибудь на озере. Речные заводи, в которых он уже вдоволь наплавался, были хоть и на редкость чистыми, но слишком уж мелкими. Сегодня Тоби задумал обследовать дальний конец озера, за монастырем, где он еще не бывал. Издали, со стороны Корта, берег гляделся песчаным пляжем. Там и вода, должно быть, почище. Он решил до ланча посмотреть, что и как, а потом уж заняться теми местами основательно. Ему не хотелось слишком быстро исчерпать все тайны Имбера.

Переправлялся он в лодке. Мерфи на сей раз захотелось прыгнуть в лодку, и он бесстрашно расхаживал по дну, становясь передними лапами на борт и креня лодку набок. Доплыв до противоположного берега, Тоби пошел лугом, пересек дамбу и двинулся по тропинке, бегущей вдоль озера в лес. Ему не терпелось окунуться, не хотелось, чтобы ему помешала ветреча с кем-нибудь. Уже на подходе к лесу он увидел доктора и миссис Гринфилд, они о чем-то горячо спорили; завидев его, они свернули на тропку к кухне. В лесу Тоби побежал еще быстрее, теперь, к вящему его удовольствию, надо было еще и перескакивать через высокие кустики ежевики и колкую траву, буйно разросшуюся там, где когда-то пролегала тропка. Этим путем явно давно не ходили.

Тропинка повторяла изгибы озера, от берега ее отделяла неровная зеленая изгородь, и она вилась вперед змейкой из солнечных лучей и бликов отражений на воде. Чуть глубже в лес, параллельно мальчику мчался пес, слышно было, как он продирается через молодняк, шуршит опавшими листьями. Наконец Тоби перешел на шаг и, прерывисто дыша, стал озираться, выясняя, где он оказался. Через кустарник виден был противоположный берег озера, монастырь там не был обнесен стеной. Тоби помедлил и взглянул туда. Там был лес, точно такой же, как здесь. И все же, подумал он, как там все, должно быть, необычно. Интересно, есть в том лесу ухоженные дорожки, по которым, предаваясь размышленьям, расхаживают монахини и шелестят длинными юбками по траве у обочины. Пока он представлял себе это, на другой стороне неожиданно появились две монахини. Тоби похолодел, не уверенный, что надежно спрятан. Монахини шли тропинкой у воды. Их отчасти загораживал кустарник и высокий камыш, но время от времени они оказывались на ярком свету, и тогда было видно, что юбки у них в подоле подобраны, а из-под них выглядывают грубые черные башмаки. Монахини склонили друг к другу головы и, похоже, разговаривали. В следующий миг он четко, будто звон колокола, услышал, как одна из них засмеялась. Они развернулись и снова углубились в лес.

Смех этот странным образом подействовал на Тоби. Конечно, отчего бы монахиням и не смеяться, но он просто никогда не представлял их себе смеющимися. А как прекрасен этот смех, думал он, нет на свете ничего прекраснее этого смеха. Быть добродетельным и веселым — вот величайшие достоинства. Эти мысли вернули его к утренней проповеди Джеймса. То, что Джеймс говорил о невинности, безусловно, касается и его. Естественно, он не может, как Кэтрин, дать обет и хранить невинность. Как здорово старина Джеймс выразил то, что все испытывают по отношению к Кэтрин, ее исключительному положению. Действительно, глядя на нее, чувствуешь нечто неприкосновенное, незыблемое. Ему-то самому еще не доводилось оберегать себя. Верно сказал Джеймс: хранить невинность — это ли не цель! Хотя, отметил про себя

Тоби, так ли уж она непосильна, если осознать ее? Беда многих нынешних молодых людей в том, что они не осознают этого. Проводят свою молодость в ослеплении, как во сне. Тоби был уверен, что сам он от этого сна уже пробудился. Он удивлялся людям, говорившим, что молодость, мол, прекрасна, жаль только, не понимаешь этого в свое время. Тоби понял это вовремя, понимал это и сию минуту, когда шагал вот так к воде в рубашке, взмокшей от пота, и всем своим существом ощущал, как тянет от озера прохладой. Он был рад, что приехал в Имбер, рад, что окружен такими славными людьми. Он возблагодарил Господа, чувствуя новый прилив веры. Он ощущал в себе некую безликую, будто поселившуюся в нем силу благих намерений. Может, это и есть благодать Божья… Не я, но Христос во мне. Вспоминая неожиданно веселый смех монахини, пронесшийся над водой, он испытывал такую, физическую и духовную радость, что, казалось, за спиной у него вырастают крылья. Избранному не так уж трудно быть праведным.

Размышляя, он медленно брел, глядя вперед, пока не увидел, что добрался до цели. Интересно, оказывается, то, что он издали принимал за песчаный пляж, — это широкий пологий волнорез из камней, уходящих прямо под воду. Возвышенные мысли мигом улетучились, он начал обследовать местность. Несколько прогнивших свай в озере за волнорезом наводили на мысль о том, что здесь некогда была деревянная пристань; да и поляна вокруг была расчищена, хоть и поросла теперь бурьяном. Кое-где через него прогладывали камни и гравий, а от центра поляны широкая тропа тянулась в лес. Тоби бросил маску с трубкой и двинулся по тропе. Спустя несколько минут он увидел впереди какое-то строение. Перед ним было нечто вроде старого заброшенного амбара. Крытая когда-то черепицей крыша провалилась, и с одной стороны виднелись длинные еловые стропила с еще заметными следами коры и топора. Стены из грубо обтесанного камня сложены были на века. Это средневековый амбар, решил Тоби. Он осторожно подошел к разверстому входу и заглянул внутрь. Напротив был еще один огромный проем, выходящий к пастбищу, но в амбаре все равно царил полумрак. Внутри было совершенно пусто, если не считать старых гнилых мешков и ящиков. Слабо откликалось эхо. Земляной пол был тверд, как цемент, хоть и порос под прорехами в крыше травой и чертополохом. Глянув наверх, Тоби увидел балки невероятной толщины — каждая из ствола огромного дуба. Балки затянула густая паутина — казалось, под крышей натянута сеть. В вышине в густой темноте кто-то суетился, может летучая мышь. Тоби проскочил амбар насквозь и вышел с другой стороны.

В просвете деревьев виднелось пастбище. Он двинулся туда. За лесом, по кромке пастбища, в Корт вела утрамбованная дорога, по ней, верно, и возили бревна. Когда-то амбар стоял на лугу, потом вокруг него поднялись деревья, и он остался заброшенным и никому не нужным. Взволнованный своим открытием, Тоби помчался обратно к озеру, веселому сиянию солнца, которое искрилось на дальнем конце тропинки. Мерфи сидел на волнорезе и стерег его вещи, высунув от жары язык с чисто собачьим улыбчиво-безропотным видом.

В амбаре было довольно-таки промозгло. И теперь солнце усердно отогревало Тоби. Он посмотрел на воду, и ему страстно захотелось окунуться. Глянув за озеро, он увидел, что противоположный берег огорожен стеной. А его предупреждали, что напротив стены купаться нельзя. Он решил, что, хоть его из-за стены и не будет видно, нарушать правило он не станет и поплавает немного у волнореза. Здесь так хорошо, дальше идти не хотелось. Да и берега дальше затянуты были тиной и водорослями, и озеро, похоже, кончалось топью, от которой с души воротило. Тоби быстро скинул одежду и улегся на камни. Солнышко прогревало его насквозь.

Вначале он попытался лечь на живот, лицом вниз, свесив ноги. Но так уж устроено человеческое тело, что от такого положения шея и подбородок быстро затекают. Не лежать нашему неуклюжему телу в расслабленной позе отдыхающей собаки. Убедившись в этой истине, Тоби перевернулся и облокотился на руку. Мерфи воспринял это как приглашение и тут же подошел, положил голову ему на плечо. Какой-то экстаз охватил Тоби, он сел, взял на руки пушистого зверя и прижал к себе, как это частенько делал Ник. Близость горячей, мягкой, живой шерсти странно будоражила. Он сидел не шевелясь, обхватив собаку и глядя на воду. У пристани было глубоко, и вдруг он увидел большущую, совершенно неподвижную рыбу — она, видно, нежилась на солнышке, там, где оно прогревало зеленоватую воду. По вытянутым очертаниям и хищным челюстям он узнал щуку. Раскачивая тихонько головой за спиной Мерфи, он неотрывно смотрел на эту замершую щуку. Затем глаза начали слипаться, и только жгучее сверканье озера проникало сквозь завесу его век. Он был так счастлив, что едва не умер, впадая в тот сон юности, когда физическое здоровье, радость и полнейшая беззаботность повергают сознание в сладкое забытье, которое тем пленительно, что пробуждение от него не менее сладостно, и душа изнемогает, пресытившись восторгом.

Тоби очнулся и сбросил с колен Мерфи. Он вздремнул немного, теперь можно и искупаться, тело накалилось так, что, похоже, зашипит, едва он зайдет в воду. Щука скрылась. У волнореза вода лениво загустела, белесые камни через нее не просвечивали. Особого толка из подводного плаванья тут не выйдет, уж больно мутная вода, едва ли в ней что-то разглядишь. Он в нерешительности стоял на краю и смотрел на воду. По центру озеро искрилось бесцветным блеском, а по краям в нем отражались зеленые берега и голубое небо; краски отражений были чисты, но все равно это были краски более тусклого и сумрачного мира. Что за чудо купаться в недвижной воде — будто

ступаешь в Зазеркалье, разбиваешь при этом зеркало и переходишь в мир иной, прорастающий из мира этого! Тоби разбежался и бросился в воду.

Он плыл очень тихо, ожидая, пока уляжется рябь и поверхность натянется у подбородка тугой мягкой простыней, и наслаждался тем, что тело в прохладной воде не остывает. Оно словно подернулось серебряной нежной пленкой. Он повернул назад и лег на волнорез, будто выброшенная на мель рыба, — вытащив лишь голову и плечи; горячее солнце быстро высушило кожу. Маску с трубкой можно было достать рукой, и, лежа на том же месте, он натянул их и сполз вниз, держась за край волнореза, пока не ушел с головой под воду. Держаться под водой было нелегко, маска выталкивала наверх, на скользких и гладких камнях уцепиться было не за что. Он едва видел под водой, но по очертаниям понял, что волнорез книзу расширяется метра на три. Он выбросил маску с трубкой на берег и снова ушел под воду. На сей раз он попытался на ощупь пробраться к основанию волнореза, но это оказалось ему не под силу. К нему спрыгнул Мерфи и начал плавать вокруг, соблюдая благородный обычай, предписывающий пышные усы и большую часть бурой бородки держать над водой сухими.

Тоби огорчало то, что под водой слишком темно и ничего не видно. Он решил, что все равно нырнет и узнает, где основание волнореза, совпадает ли оно с дном озера. Глубины озера в этом месте он не знал. В подводном плавании Тоби был силен. Перевернувшись вниз головой, он вертикально ушел под воду и, распрямившись, нащупал край волнореза. Раскрыл глаза и увидел мутную, пронизанную солнечным светом зеленую воду и белесые камни волнореза, на которых играли блики от ряби наверху. Наконец волнорез уперся в трясину озерного дна. Рука Тоби погрузилась в ил. Он быстро выдернул ее и всплыл на поверхность. Не такое уж озеро и глубокое.

Он отплыл чуть вперед, снова нырнул и оказался прямо у того места, где обрывался волнорез, поплавал вдоль рыхлого дна. Открыл глаза, но, кроме темно-зеленого света, ничего не увидел. Скользя вперед, он загреб руками мягкий ил. Тот был податливый, как вода, и все же какой-то зловещий. А ну как он наткнется на утопленника? Могла же его давно засосать трясина? Тут рука Тоби наткнулась на что-то твердое и шершавое. Напугавшись, он всплыл наверх и, переводя дух, сделал круг по воде. Довольно долго он пробыл внизу. Дыхание восстановилось. Наверняка он наткнулся на консервную банку, он осмотрел руку — не порезался ли. По опыту Тоби знал, что под водой можно серьезно пораниться и даже не заметить этого. Руки он вроде не повредил. Наверно, пора возвращаться к ланчу.

Он решил нырнуть напоследок и посмотреть, на что он наткнулся. Гирей плюхнулся вниз и, раскрыв глаза, распластал по дну руки. Слегка разгреб ил и нащупал твердую выпуклую поверхность. Он подсунул под нее пальцы и дернул. Предмет, чем бы он ни оказался, был, видно, крупный, и тина его засосала глубоко. Вода от поднявшегося со дна ила совсем замутилась. Чтобы удержаться под водой, Тоби ухватился одной рукой за предмет, а другой принялся ощупывать его. Из тины выдавался толстый дугообразный край. Это вполне может быть большая ваза. Только вот край широковат для вазы. Предмет, видно, громадный — может, это старый паровой котел? Тоби осторожно повел пальцами от края по внешней стороне. Какие-то рытвины, зазубрины — может, ржавчиной изъело, а может, моллюсками. Дыхание было на исходе, и он вынужден был подняться наверх.

Совершенно задыхаясь, он всплыл и услышал со стороны монастыря звон ручного колокольчика, призывающего к Anngelus [31] то означало, что уходить надо немедля, если он не хочет бежать как угорелый всю дорогу. Он решил все же нырнуть последний раз и попытаться откопать предмет. Нырнул, нашел его на сей раз сразу и, держась одной рукой за широкий край, начал отгребать от него тину. Верхняя часть без труда очистилась от ила. Край, за который он держался, был самой широкой частью предмета, и теперь по очищенной от ила окружности он мог прикинуть, что в ней побольше метра. Похоже, это круг, нижней своей частью ушедший в ил. Внутри, за ободом, была постепенно сужающаяся полость. Это вполне мог быть огромный колокол. Тут дыхание у него опять кончилось, и он вынужден был подняться.

Он подплыл к волнорезу, отдохнул с минутку. Погружение оказалось довольно изнурительным. Он дотянулся мокрой рукой до одежды и извлек из кармана брюк часы. Господи, да он опаздывает! Он быстро выскочил из воды, кое-как обтерся и начал одеваться. Поход был чудо! Он обязательно сюда вернется. Занятно будет обследовать эту штуковину прямо под водой, хотя в ней, может, и нет ничего интересного. Тем не менее он решил ничего не рассказывать остальным про это славное местечко и держать язык за зубами.

Глава 11

Идею подал Джеймс Тейпер Пейс — взять Тоби в поездку на «лендровере». Майкл собирался в Суиндон за механическим культиватором. Хотя со дня собрания минуло уже несколько дней и Майклу не терпелось заполучить свою игрушку, он никак не мог выкроить времени для этого путешествия. Наступила среда, и он решил во что бы то ни стало ехать сегодня, ближе к вечеру. Пока он доберется, магазин уже закроют, но он все уладил по телеорону, управляющий, с которым он не раз имел дело, сказал, что культиватор можно забрать и позже, до семи вечера.

— Почему бы вам не взять с собой Тоби? — предложил Джеймс. Они вместе выходили из конторы. — Освободить его часом раньше, пусть хоть немного полюбуется на природу. А то работает, как негр.

Майклу эта мысль в голову не пришла, он за нее ухватился и, перед тем как выезжать, зашел за Тоби в огород. Тоби с Пэтчуэем мотыжили брюссельскую капусту.

— Да не цацкайся ты с ней, — наставлял мальчика Пэтчуэй. — Рубай кругом, ей это только на пользу!

Тоби разогнулся и поздоровался с Майклом. Мальчик уже хорошо загорел, лицо его лоснилось от пота. У оголенного по пояс Пэтчуэя на голове по-прежнему возвышалась его устрашающего вида шляпа.

— Вот, пришел спросить, не хочет ли Тоби прокатиться со мной до Суиндона — так просто, для развлечения. Если, конечно, вы не возражаете.

Пэтчуэй хмыкнул, скосил глаза на Тоби.

— Я бы с радостью, если меня отпустят, — сказал Тоби.

— Голуби нам пока не очень досаждают, верно? — спросил Майкл Пэтчуэя.

— А чего им?! Этим заразам и так есть что есть. Зато смотри в оба, когда холода придут.

Тоби побежал переодеваться, а Майкл постоял немного с Пэтчуэем. У Пэтчуэя была завидная деревенская способность, отличающая еще великих актеров, — стоять, ничего не говоря, и давать знать о своем присутствии с чувством собственного достоинства, не испытывая при этом ни малейшей неловкости.

Это молчаливое общение кончилось, Майкл отправился за «лендровером» в конюшню, вывел его и поставил перед домом. Грузовик пришелся бы как нельзя кстати — культиватору в «лендровере» будет тесновато, — но грузовик по-прежнему был неисправен, а Ник Фоли так и не удосуживался посмотреть его, хотя его просили об этом дважды. Это был непорядок, и вызван он был нехваткой времени, нехваткой людей. Майкл понимал: надо либо проследить за тем, чтобы Ник справлялся со своими обязанностями, либо нанять рабочего из деревенского гаража. Но он медлил с решением этого вопроса, и перегруженный «лендровер» вынужден был пока возить овощи в Пенделкот.

Майкл пребывал в хорошем расположении духа. Он возлагал большие надежды на культиватор — он избавит от львиной доли тяжелой физической работы, и в управлении он так прост, что сладить с ним могут и женщины, та же Маргарет, Кэтрин-то скоро уйдет, или какая-нибудь еще женщина, которая приедет в общину. При мысли о возможном появлении женщин сердце у Майкла дрогнуло, но он тут же взял себя в руки — смог же он приноровиться к этим двум. Увеличение общины было желательно с любой точки зрения, а стеснение, которое испытываешь, когда разрывается тесный круг общения, в конце концов скоро проходит. С большим числом людей и с большей механизацией труда община крепко встанет на ноги, и теперешние хлопоты во имя хлеба насущного, весьма докучные, хоть и не лишенные определенного очарования жизни Робинзона Крузо, наконец-то кончатся. Радовался Майкл и поездке в Суиндон. Уже много недель он никуда дальше Сиренчестера не выбирался и сейчас по-детски предвкушал удовольствие от поездки в большой город. Приятно и то, что рядом будет Тоби, и приятно вдвойне оттого, что предложил это не он сам.

Путешествие, во время которого Майкл отвечал на расспросы Тоби о сельской жизни, заняло чуть больше часа. Один раз они остановились ненадолго у деревенской церкви. Приехав в Суиндон, они направились прямиком в магазин, запакованный культиватор ждал их во дворе. С помощью рабочего из магазина Тоби с Майклом взвалили это замечательное приобретение на багажник, закрепили веревками, чтобы он не выпал по дороге. Майкл смотрел на культиватор с любовью. Большие, будто игрушечные колеса в желтых покрышках и квадратный сверкающе-красный корпус прорвали по углам упаковку. Рукоятки руля антилопьими рожками упирались над передним сиденьем в крышу. Культиватор устроили вполне надежно, и Майкл не мог на него налюбоваться. Ему было обидно, что Тоби, мечтавший сесть на трактор, похоже, разделяет мнение Пэтчуэя и считает, что культиватор забава для неженок.

— Теперь надо бы и перекусить, как считаешь? — спросил Майкл. Ужин из-за раннего отъезда они пропустили, и пара бутербродов в кабачке их вполне бы устроила. Майклу на память пришел симпатичный деревенский кабачок неподалеку от Суиндона, как раз по дороге домой.

Когда они туда приехали, было половина седьмого. Кабачок оказался куда больше, чем помнилось Майклу, и они прошли в бар, сохранивший старую почерневшую дубовую обшивку, высокие деревянные сиденья, обитые, правда, современной красной кожей, блеклые викторианские гравюры с охотничьими сценками и занавески с рисунком из пивных кружек и стаканов для коктейлей. Весело поблескивали бутылки за стойкой бара, у которой, облокотясь, стояли разгоряченные краснолицые мужчины в твидовых костюмах — не то фермеры, не то торговцы, сказать наверняка было трудно.

Майкл усадил Тоби, к великому его удовольствию, на уютную просторную скамью у окошка, откуда виден был внутренний двор, так что они могли приглядывать за «лендровером» и его бесценным грузом.

— В общем-то это незаконно — то, что я тебя сюда привел. Тебе восемнадцать-то хоть есть? А, только исполнилось. Тогда ладно. Так что будешь пить? Что-нибудь не очень крепкое?

— Что вы! — Тоби был шокирован. — Я бы отведал какого-нибудь традиционного местного напитка. Есть тут такой?

— Хорошо. Тогда, раз мы в западных графствах, пить будем сидр. В меню он у них, вижу, есть. Он довольно крепкий. Хочешь попробовать? Ладно, сиди здесь. Я принесу — и сидр, и сандвичи.

Сандвичи были отменные — свежайший белый хлеб и постный, крошащийся ростбиф. К ним подали пикули, горчицу и хрустящий картофель. Сидр был золотистый, шипучий, не кислый на вкус и очень крепкий. Майкл сразу отпил большой глоток — сидр был привычен ему с детства. Он грел душу, будил воспоминания, причем одни лишь приятные.

— А разве это западные графства? — спросил Тоби. — Я-то всегда считал, что Суиндон довольно близко от Лондона. Хотя, может, я путаю его со Слоу!

— Именно отсюда они и начинаются — так мне по крайней мере думается. Сидр — верный признак. Я сам из этих мест… А ты где рос, Тоби?

— В Лондоне. А жаль. Мне всегда хотелось учиться в закрытой школе.

Они поговорили немного о детстве Тоби. Майкл был так счастлив, что готов был кричать об этом во весь голос. Давно не сидел он в баре, и сидеть здесь, беседовать с мальчиком и потягивать сидр было так чудесно, что лучшего и желать было нечего. Майкл смутно догадывался, что душевный подъем этот необычен; знал он и то, что не тоскует по его утрате и не мечтает о его возврате, и все же, предаваясь наслаждению, он подспудно чувствовал: что-то в его жизни безвозвратно утрачено, принесено в жертву. И вмиг перед ним ожило видение, которое одно время часто преследовало его, а теперь уже редко ему являлось: Длинный зал в Имбере, полный людей, ковры, золоченые рамы зеркал, глянец старинных полотен, рояль на прежнем своем месте в углу, сверкающий поднос с напитками на приставном столике. Но и видение это не умалило его радости: знать точно, от чего отрекаешься и что обретаешь, — и не ведать сожаленья; вновь посетить места отринутых радостей — и не ведать боли зависти; вновь ощутить сиюминутность этих радостей — и испытать восторг, не омрачаемый знанием, что они преходящи, — вот оно счастье и, по всей видимости, свобода…

— Чем тебе хотелось бы заниматься после окончания колледжа?

— Не знаю, наверно, инженером буду. Я пока не знаю точно, чем бы мне хотелось заниматься. За границу мне точно не хочется. Знаете, мне хотелось бы заняться чем-то вроде того, чем занимаетесь вы.

Майкл засмеялся.

— Но, мальчик мой, я же ничем особым не занимаюсь. Я самый что ни есть дилетант.

— О нет, вы не правы! То, что вы совершили в Имбере, — это же чудо! Хотелось бы мне суметь такое. Нет, я не имею в виду, что смог бы когда-нибудь совершить подобное, нет, я хотел бы просто быть причастным к чему-то чистому и отрешенному от современного мира.

Майкл еще раз посмеялся над Тоби, и они поспорили о том, как следует понимать отрешенность. Майкл не подавал виду, что его глубоко трогает и слегка огорчает явное преклонение мальчика. Тоби видел в нем духовного наставника. Майкл знал, сколь искаженно представление о нем Тоби, но от рисуемого воображением мальчика образа ему все же передалось чувство уверенности в том, что такое возможно. С ним еще не все кончено, нет, не все. Он искоса глянул на Тоби. Для поездки в город Тоби надел чистую рубашку и пиджак, но галстука не повязал. Пиджак он оставил в машине. Рубашка, еще не обмявшаяся после прачечной, была расстегнута, воротничок жестко топорщился под подбородком, и в узкий просвет этой белизны проглядывала смуглая грудь. Майкл вновь отметил прямизну его носа, шелковистость длинных ресниц, застенчиво-пугливое выражение лица — пытливого, нежного, неиспорченного. В нем не было и следа той смазливости, беспокойной подвижности, которые обычны для мальчиков его возраста. Майкл глядел на Тоби, и в нем росла надежда на него, а с ней и радость, которая приходит с лишенной корыстных помыслов надеждой на ближнего.

— Боюсь, мне целой кружки не одолеть, — сказал Тоби. — Это очень вкусно, но для меня крепковато. Нет, спасибо, я больше ничего не буду. Может, вы хотите? — Он вылил остатки сидра в опустевшую кружку Майкла.

Майкл допил, взял еще одну кружку. На стойке он заметил шоколадные конфеты, прихватил их для Тоби. Вернувшись на место, он с удивлением заметил, что за окном совсем стемнело.

— Надо собираться, — сказал он, залпом осушив кружку. Тоби съел конфеты. Быстро пролетело время! Спустя несколько минут они поднялись и двинулись к выходу.

Выйдя во двор, Майкл ощутил страшную тяжесть в ногах. Глупо было пить вторую кружку. Он уже так отвык от спиртного, что захмелел от самой малости. Но он знал, что, едва только сядет за руль, сразу протрезвеет. Они уселись, Майкл включил фары и вырулил на дорогу к дому; за спиной уютно подрагивал культиватор, одна из резиновых рукояток доставала почти до головы.

Ночью дорога выглядела иной: яркой зеленью отливала трава, золотисто-серые фасады домов с высокими окнами вырастали из тьмы и вновь исчезали, таинственные деревья жались друг к другу над длинными пучками света от фар. То и дело попадались кошки: либо перебегали перед машиной дорогу, либо сидели у обочины, и когда на них падал свет, глаза у них ярко вспыхивали.

— Вот ты, Тоби, у нас будущий ученый. Скажи, отчего у людей глаза не горят зеленым пламенем?

— А вы уверены, что не горят?

— А разве горят? Не видел, чтобы у кого-нибудь вот так светились глаза.

— Может, это оттого, что люди всегда отводят глаза? Помнится, в школе нам говорили, будто герцога Монмутского [32] после восстания поймали, когда тот скрывался во рву у Крэнборна, именно потому, что глаза у него при лунном свете ярко сверкали.

— Да, но не так ведь, — возразил Майкл. Тут впереди на дорогу выскочил какой-то зверек, два зеленых огонька полыхнули и скрылись.

— Я так думаю что за зрачками есть какие-нибудь особые клетки, — сказал Тоби, — и все же я абсолютно уверен, что и у нас глаза могут светиться, если направить на них луч света. Давайте попробуем! Я выйду, пойду навстречу, на свет, а вы смотрите — будут у меня светиться глаза или нет!

— Да ты и впрямь естествоиспытатель! — засмеялся Майкл. — Давай попробуем, только не теперь. Подъедем ближе к дому, ладно? Тогда и проведешь свой опыт.

Тоби умолк, и дальше они ехали молча. Немного погодя Майкл услышал, что Тоби зевает.

— От этого сидра меня что-то в сон клонит, — виновато сказал он.

— А ты поспи.

— Нет, что вы, я не засну.

Спустя несколько минут он спал. Краем глаза Майкл видел, что голова у мальчика упала на грудь. Тяжелая физическая работа и изрядная порция крепкого сидра взяли свое. Майкл улыбнулся.

«Лендровер» катился медленнее, чем по дороге в город. Майкл был еще немного пьян, но в пределах допустимого. Из состояния душевного подъема и восторга, пережитого в кабачке, он впал в мурлыкающее довольство, тело его налилось томной тяжестью. Лежа на руле и поворачивая его лишь слабым движением плеча, он тихонько напевал под нос. Тоби склонился вперед и спал как убитый. На повороте его качнуло, и он привалился к Майклу, мягко уткнувшись головой в плечо.

Майкл вел машину как во сне. Коленкой Тоби прижался к его бедру, худенькое тело было теплым, податливым, мягкие волосы щекотали щеку. Внезапное наслаждение от этой близости было столь острым, что на какой-то миг он закрыл глаза и лишь потом опомнился — он же ведет машину. Майкл попытался дышать тише, чтобы не потревожить сон мальчика, но обнаружил, что дышит глубоко и прерывисто. Он слегка замедлил ход «лендровера» и перевел дух. У него было такое чувство, что телесная его оболочка потеряла свои прежние пределы и он ощущает, как опускаются и подымаются ребра не только у него, но и у Тоби. Он боялся громким стуком сердца разбудить спящего.

Медленно ехал он, едва ли не шагом. Если не останавливаться, Тоби вполне может поспать до Имбера. На поворотах Майкл выписывал «лендровером» плавные дуги. К счастью, дорога была пуста. Пусть Тоби просто спит — больше ему ничего не нужно. Майкл с упоением чувствовал себя заступником, и ему вдруг припомнился старый крестьянин, которого он однажды видел высоко в Альпах, — тот сидел на зеленом склоне и стерег пасущуюся корову. Нелепость этого сравнения заставила его невольно улыбнуться. Улыбка так и застыла у него на лице.

На прямом отрезке дороги он рискнул взглянуть на Тоби. Мальчик свернулся около него калачиком — ноги поджаты, руки трогательно сложены, голова свесилась меж плечом Майкла и спинкой сиденья. Белая накрахмаленная рубашка расстегнулась почти до пояса. Майкл перевел взгляд на дорогу, и у него вдруг возникло отчетливое желание просунуть руку к Тоби за пазуху. Мысль эта полыхнула, будто искра, и в следующий миг он уже представлял себе, как съезжает на обочину и крепко сжимает Тоби в объятиях.

Майкл встряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Только теперь он понял, что голова у него разламывается от боли. Нет, нужно держать свое воображение в узде. Какие оно, однако, с ним играет злые шутки! Он был наделен, на счастье или на беду, могучей силой воображения, но видения, которые оно порождало, обычно не были столь ужасающими. Майкла охватил торжественный трепет — он в ответе за Тоби, он его заступник, — и на него снова нахлынула радость, которая оттого, что он сознательно сдержал свой порыв, казалась еще более глубокой и чистой. В его власти оградить Тоби от всего дурного. Он представил себе Тоби выпускником колледжа, молодым мужчиной. Можно не упускать его из виду, приглядывать за ним, помогать. Да, нужно во что бы то ни стало упрочить, сберечь дружбу с Тоби; почему бы, собственно говоря, такой дружбе не быть полезной для них обоих? В собственной щепетильности в отношении Тоби он ни минуты не сомневался. Миг этого упоения сгинет как нечто из ряда вон выходящее, случайное, но останутся длительные и серьезные обязательства перед мальчиком. Миг этот никогда больше не повторится. Но отблеск его ляжет на скромные деянья, которые незаметно будут вершиться в будущем, и Тоби о том никогда не узнает. Майкл ощущал в себе неистощимые запасы любви и благоволения к этому юному созданию. Нет, Господь не может отвергнуть этот источник любви. Должен, должен быть путь, который обратит такую любовь во благо. В эти минуты Майкл не думал, что сделать это будет ох как трудно.

Майкл с огорчением понял, что близится Имбер. Стало быть, он ехал, не замечая дороги. Интересно, сильно ли он еще пьян. Слава Богу, все обошлось. Он плавно вырулил на главную дорогу, и вскоре справа показалась высокая каменная стена. Тоби по-прежнему крепко спал. Грех будить его. «Лендровер» притормозил. Майкл инстинктивно не поехал к воротам сторожки, остановился в нескольких сотнях ярдов от нее и потушил фары. Затем выключил зажигание. Наступила страшная тишина.

Тоби вздрогнул. Затем отпрянул к своему сиденью и открыл глаза. Он сразу проснулся.

— О Господи, я что, заснул? Простите меня!

— Нечего извиняться. Ты немножко вздремнул. И мы снова дома.

Тоби удивленно вскрикнул. Зевая, он потянулся. Затем с нетерпением в голосе сказал:

— А ведь мы можем сейчас проделать этот опыт с фарами. Хотите? Включайте, а я пойду навстречу и буду смотреть прямо на свет.

Майкл послушно включил фары на всю мощь. Тоби тем временем выскочил из «лендровера». Мальчик бежал вперед, пока его доставал луч света. Затем развернулся и медленно пошел назад, устремив взор туда, где за снопом света скрывался Майкл. Его ярко освещенная фигурка медленно приближалась. Широко раскрытые темные глаза не мигали и странно походили на глаза лунатика. Они не светились и не горели. Он шел медленной изящной поступью, худенький, стройный, закатанные рукава рубашки скатились к запястьям. Шел он долго.

Подойдя к машине, он просунул голову в окошко к Майклу. Майкл положил руку ему на плечо и поцеловал.

Все случилось так быстро, что мгновение спустя Майкл вовсе не был уверен: было это на самом деле или ему снова что-то привиделось. Но Тоби, отпрянув от Майкла, стоял как вкопанный, и на лице его было написано крайнее изумление.

— Извини, это недоразумение. — Голос у Майкла неожиданно сел. И слова идиотские, совсем не те, что хотел сказать. Наступило молчание. — Извини, Тоби, зайди с той стороны, сядь в машину, я подвезу тебя к сторожке. Мы немного не доехали.

Тоби обогнул спереди машину, отворотив от него лицо. И только он взялся за дверцу — на дороге кто-то появился. На сноп света медленно надвигалась еще одна фигура. Это был Ник. Едва завидев его, Майкл инстинктивно потушил фары и замер. Ник прорезался из темноты и стал у машины. Тоби по-прежнему стоял на дороге.

— Привет обоим, — сказал Ник. — Я уж думал, вы никогда не вернетесь. Что это за штучки — останавливаться так далеко от ворот?

— Я спутал, — ответил Майкл. — Вы не проводите Тоби? Я поехал. Всего доброго, Тоби.

Он включил фары, резко рванул машину с места и помчал по дороге, въехал в ворота сторожки, которые, по счастью, были распахнуты. Их с Тоби скрывал слепящий свет фар, и все же Ник мог что-то увидеть. Именно эта мысль мучила его больше всего, когда он ехал к погруженному во тьму дому.

Глава 12

Было обеденное время следующего дня. За трапезой, как и полагалось, молчали, а кто-то один читал вслух. Обычно чтец сидел за боковым столиком, все остальные — за длинным узким трапезным столом, по концам которого сидели Майкл и миссис Марк. Сегодня чтицей была Кэтрин, а книга, отрывок из которой она читала, — «Откровения» Святой Юлианы Норичской.[33] Читала Кэтрин хорошо, с едва заметной дрожью в голосе, с глубоким чувством и сопереживанием.

«Великим деянием, предопределенным с самого начала Господом нашим, схороненным в благословенной груди его, известным одному лишь ему, является то, что обернет он все к лучшему. Как Святая Троица сотворила все из ничего, так та же Святая Троица повернет к лучшему и то, что не было хорошим.

И сильно подивилась я тому, и стала созерцать веру нашу, и дивилась вот чему: вера наша основывается на слове Божьем. И присуще вере нашей то, что верим мы: слово Божье претворится во всем сущем; и в вере нашей есть убеждение, что многие будут осуждены: как ангелы, поверженные с небес за гордыню, стали демонами, как человек на земле, умирающий без веры в Святую Церковь, есть язычник, так и человек, принявший христианство, но живущий не христианской жизнью, умирает без любви, и все они осуждены будут на нескончаемое пребывание в аду. Так учит меня Святая Церковь. И все столь незыблемо, что подумалось мне: невозможно, чтобы было все к лучшему, как, однако, указывает Господь наш.

И не могла я найти на это ответа иного, нежели указание Бога нашего: Что невозможно для вас, не невозможно для меня: слово мое спасу я во всем сущем и обращу все к лучшему. Так была я научена милостию Божьей — непоколебимо должно держаться Веры своей, и впредь должно твердо верить, что все к лучшему, как и указывает Господь наш».

Тоби, быстро покончив с едой, сидел и крошил хлеб, заталкивая хлебные шарики в трещины старого дубового стола. Он не смел поднять головы, боясь встретиться глазами с Майклом. После дурно проведенной ночи он чувствовал себя усталым и рассеянным. Работа с утра была в тягость. Того, что читают, он не слушал.

Тоби получил, хотя еще и не усвоил, один из первейших уроков взрослой жизни: ни от чего не зарекайся. В любой миг из состояния безмятежного благополучия можешь быть ввергнут в состояние диаметрально противоположное, причем без всякого промежуточного этапа — так захлестывает нас стихия нашего собственного и чужого несовершенства. Тоби перешел — и, как ему казалось, в мгновение ока — от умиротворенности, прежде казавшейся незыблемой, к треволнениям, суть которых понять мог едва ли. Долгой ночью и утром, когда очнулся от беспокойного короткого забытья, он мучился одним: произошло что-нибудь чрезвычайное или нет? Впрочем, рассуждал он об этом лишь умозрительно. В глубине души он знал: случилось нечто из ряда вон выходящее, только что именно — он пока не знал.

Возвращаясь с Ником в сторожку — после того как Майкл поспешно уехал, — он был невероятно растерян, но все же сумел говорить спокойно и отвечать на расспросы Ника о поездке с безразличной готовностью. Интересно, видел ли Ник, что произошло? Наверняка не видел. Тоби с Майклом скрывал свет фар, и Ника, даже если он как раз в тот момент вышел из ворот, слепил этот сильный луч. По странному поведению Майкла можно было угадать, что тут дело не чисто, но отчего появлению Ника следовало придавать такое же значение, как этому? Может, Ник попросту любопытен — по дороге он, как приметил Тоби, проявлял к нему живейший интерес и всячески старался его разговорить. Но Тоби держался невозмутимо и, хоть и не резко, разговор оборвал, отправившись спать. Ему не терпелось побыть одному.

Оставшись в одиночестве, он сел на кровать, закрыв лицо руками. Первой его реакцией было крайнее изумление. Трудно было вообразить что-нибудь более неожиданное. Представления Тоби о гомосексуализме были весьма поверхностными. В закрытой школе он никогда не учился и подобного рода опыта не получил и даже не сталкивался с ним. Проблема эта была объектом определенных незатейливых шуточек среди его школьных приятелей, чье неведение было столь же велико, как и его собственное, так что из этого источника он мог почерпнуть самые ничтожные сведения. Поскольку курс его обучения предполагал изучение латыни, но не древнегреческого, знакомство его с подобными эксцессами у древних было весьма отрывочным, да и в любом другом случае у них все было по-другому. Познания свои он извлек из газет для обывателей да оброненных вскользь замечаний отца о «голубых». Так что до сих пор он совсем не думал об этом отклонении и считал его некой странной болезнью, извращением с налетом таинственности и омерзительного изыска, которым страдает незначительная горстка несчастных. Он был также уверен — и в этом мнение его расходилось с отцовским, — что справедливость требует считать этих несчастных пациентами врачей, а не объектами полицейского надзора. На сем познания его и оканчивались.

Как всякий неопытный человек, Тоби был склонен к категоричности суждений. И как прежде он держал Майкла за образец добродетели, не допуская даже и в мыслях, что в жизни его могли быть и бесчестье, и поражения, так ныне он обвинял Майкла tout court [34] в содомском грехе со всей его противоестественностью и мерзостью, во всяком случае, такой была его первая реакция. Он обнаружил, что мысли его по этому поводу бегут быстро и принимают более сложный оборот. Вначале было удивление. Потом его сменили брезгливость и ужасный страх. Он испытывал почти физическое отвращение от того, что с ним так обошлись. Он чувствовал, что ему угрожает опасность. Может, нужно рассказать кому-то? Знают ли об этом другие? Ясное дело — нет. А нужно ли говорить? Явно, это не его ума дело. Кроме того, надо и о себе подумать. Тоби был страшно напуган, обнаружив, что относится к тому типу лиц, который привлекает такого рода внимание. Уж не показывает ли это, что с ним самим что-то неладно, что в нем самом есть неосознанные склонности, которые другой такой несчастный может в нем распознать?

Но тут он стал упрекать себя в склонности к преувеличениям. Наверняка случившееся не так уж значительно на самом-то деле; и потом — не выказывает ли он, так по-идиотски убиваясь, наивность и неискушенность? Более всего Тоби ужасала мысль, что его могут счесть наивным. Он начал раздеваться и решил не думать больше об этом до завтрашнего утра. Выключил свет. Но сон не шел. Лежа в темноте, Тоби начал приходить к выводу, что в происшедшем есть и захватывающая сторона. Вот это приключение так приключение — от него, конечно, с души воротит, но… И он почувствовал, в чем не сразу себе признался, удовольствие от неожиданной власти над тем, кого беспрекословно почитал своим духовным наставником.

Мысли его повернули в более гуманное русло, и тут он совсем растерялся. Он всерьез задумался о Майкле. Что же он такое, Майкл? О чем Майкл сейчас думает? Лежит ли без сна, несчастный, изнывая от неутоленного желания? Как он будет себя вести завтра? Заговорит ли с Тоби о случившемся? Или промолчит и будет вести себя как ни в чем не бывало? Вот этого, чувствовал Тоби, он просто не вынесет. В нем крепло стремление к определенности в их отношениях.

Впервые в нем заговорил жгучий интерес к Майклу. Когда же он воскрешал в памяти образ этого непонятного ему человека, он ощущал прилив новых чувств по отношению к нему. Как ни странно, ему хотелось заступиться за Майкла. На том он и уснул.

На следующее утро ему было попросту тошно. Отвращение вернулось, но теперь по каким-то неясным причинам оно обратилось на него самого. Чувство было такое, будто минувшей ночью он участвовал в изнурительной оргии. Правда, перебрав, с неубывающим омерзением, в памяти детали вчерашнего происшествия, он счел, что в разряд оргии можно отнести разве что его собственные мысли. И все же ни о чем другом думать не хотелось. Насколько прежде он всем сердцем радовался работе в саду, настолько сегодня она казалась нудным, пустым времяпрепровождением, отвлекающим его от дум о Майкле. Он с удовольствием провел бы это утро в лесу. Вместо этого он вынужден был терпеть разговор с Джеймсом, затем с Пэтчуэем, а затем и с миссис Марк, когда их отрядили на все оставшееся утро фасовать овощи в сетки и ящики. Майкл его сторонился.

Майкл вполне мог бы улучить момент во время ланча и отозвать его в сторону. Но ланч кончился, а они так ни разу и не глянули друг на друга. Тоби не хотел показывать, что жаждет разговора tete-a-tete, и потому в короткий перерыв после ланча скрылся в уединенном уголке сада, где надо было крепить проволоку к стене — его просили заняться этим на досуге. Но заставить себя работать он не мог. Сел на дорожку, начал перебирать в руках мелкие камешки — и так и сидел, пока не настало время вновь приступить к работе в огороде.

Его снова отправили окапывать какие-то нескончаемые грядки. По крайней мере он был один. Погода стояла по-прежнему жаркая, и от тяжелой работы он вскоре вспотел. Он упорно работал, не поднимая головы. Вдалеке слышался рокот культиватора, который сразу пустили в дело под началом Пэтчуэя, мигом переменившего к нему отношение. День клонился к концу, Тоби совершенно отчаялся, мысли его были в смятении и сводились к одной неодолимой потребности: поговорить с Майклом.

За ужином он был в полном оцепенении и, посидев немного на виду в гостиной, силой заставил себя вернуться в сад и заняться проволокой. Здесь-то, часов около восьми, и сыскала его миссис Марк, сообщив, что Майкл хотел бы немедленно его увидеть.

* * *

Как только Майкл добрался до своей комнаты, он кинулся на пол и на какое-то время забылся в мучительном желании сгинуть куда-нибудь. Потрясение от случившегося и сила раскаяния совершенно ошеломили его. Помыслить об этом, вообразить — пусть, но сделать. И когда Майкл силился осознать то ничтожное расстояние, которое разделяет мысль и действие, оно под его взором превращалось в узкое ущелье, ведущее в бездонную пропасть. Закрыв лицо руками, он попытался молиться, но скоро понял, что еще не протрезвел. Что теперь убиваться, это бесполезно и низко. Он даже не в состоянии в полной мере осмыслить свое падение. Все же он выдавил из себя несколько слов молитвы — привычных, знакомых слов, сложенных для таких случаев другими людьми. Своих слов, своих мыслей он отыскать не мог. Он поднялся с пола.

Пошел в душ, промокнул лицо влажной салфеткой. Кожа горела. Нужно взять себя в руки и спокойно все обдумать, но пока он стоял так — держа в руке салфетку, с которой капала вода, — к нему лишь неотступной, ноющей болью вернулись желание, чтобы Ник ничего не увидел, и ужас — а вдруг он видел… Задаваясь вопросом, отчего это теперь так отчаянно его мучит, он отыскивал ответ на него довольно-таки странный. Он не хотел, чтобы Ник считал, будто Майкл предал его, бросил ради мальчика помоложе. Но это ведь какое-то безумное чувство — оно как бы предполагает, будто время ничего не изменило. Что ему не хотелось выглядеть в глазах Ника испорченным или безнравственным — это вполне понятно, ибо это важно как для блага Ника, так и для его собственного. Но, оказывается, более-то всего его печалит, что Ник может счесть его неверным.

И мысль эта так поразила Майкла, что он просто не знал, как от нее избавиться. Он выронил салфетку. Холодная вода стекала по шее на спину. Снова почувствовал, как раскалывается у него голова, как отвратительно сводит живот. Он сел на кровать, отчаянно силясь спокойно все взвесить. Когда это в какой-то мере ему удалось, он с ужасом осознал, что первейшей его заботой был не Тоби. Изначальные его побуждения диктовались чем-то вроде инстинкта самосохранения: страхом за себя — в чем он еще не осмеливался себе в полной мере признаться — да этой безрассудной боязнью быть превратно понятым Ником. А ведь ему прежде всего нужно было подумать о том, какой вред причинил он мальчику.

Мысли о Тоби поначалу были не такими мучительными, ибо здесь хоть можно было ухватиться за проблему и попытаться очертить ее пределы. Майкл начал хладнокровно представлять себе, что творится на душе у Тоби. Судя по тому, что он знал о мальчике и его прошлом, Тоби в гомосексуализме наверняка несведущ и вполне возможно, что он считает «голубых» презренными, загадочными, омерзительными. И поцелуй Майкла мог произвести на него сильнейшее впечатление; а посему, даже если сам он сочтет за лучшее промолчать о случившемся, Тоби едва ли сможет удержаться и смолчать. Он захочет объяснений. Потребует продолжения. Не поговорить с ним — значит оставить мальчика в состоянии безысходной тревоги и взвинченности. Что-то надо делать.

И теперь, всерьез задумавшись о Тоби, Майкл впервые отчетливо осознал — и с горечью отметил, с каким запозданием он это делает, — что он навредил не только себе самому. Ощущения Тоби он рисовал себе так: шок, отвращение, крушение идеалов, чувство чего-то безнадежно оскверненного. Тоби приехал в Имбер, как в оплот религии, как в убежище. Он искал вдохновения и примера для подражания. Что, собственно, его, Майкла, ореол мгновенно улетучился, значение имело меньшее, но ведь теперь-то и весь опыт Имбера потерян для Тоби. Горестно и безжалостно осмыслял Майкл результаты содеянного. Чтобы такое мимолетное и мелкое происшествие оказалось таким значительным, повлекло за собой такой крах! С одной стороны, Майкл знал, что произошло: он выпил лишнего и поддался случайному безобидному влечению. С другой стороны, он пока не знал, что произошло. Поступки наши что корабли: мы видим, как они уходят в открытое море, но не знаем, ни когда, ни с каким грузом они возвратятся в гавань.

С трудом Майкл принудил себя лечь спать. Он помолился, силясь сосредоточить все свои помыслы на Тоби. Для самоанализа времени потом будет предостаточно. Он понимал, что в нем дремали бесы — он будто видел их краешком глаза — и своим поступком он выпустил их на волю. Сумасшедшие, мучительные мысли о Нике не отступали. Когда он нырнул в постель и задремал, последней пронеслась в голове мысль о том, что он, хоть и причинил Тоби вред, себе все же навредил куда больше. В чем именно — покажет будущее.

На следующий день он спрашивал себя: что же делать? Только теперь ему открылась и другая сторона создавшейся ситуации. Он жаждал вновь увидеть Тоби и поговорить с ним о случившемся. За завтраком оба они сидели, не поднимая головы, а после Майкл сразу ушел к себе в контору. Ему отчаянно хотелось поговорить с Тоби. Он вспоминал, как накануне, когда они возвращались домой, сердце у него разрывалось от нежности к нему, как он был уверен, что не может такой источник чувства быть только лишь пагубным. Сегодня он с большим цинизмом подумал: а не лучше ли разыграть безучастность к страданиям Тоби и положиться на волю судьбы — так по крайней мере будет для него гораздо безопасней. Эмоциональный разговор, когда придется вроде как приносить извинения, лишь затянет этот инцидент. Обнаружил в себе Майкл и желание прояснить вопрос относительно Ника, но в то же время сама мысль о том, чтобы расспросить Тоби о Нике, повергала его в трепет. Нет, коли уж решаться на разговор с Тоби, держаться надо в рамках, невозмутимо, только сможет ли он?

Утром он выкроил время и зашел в часовню для посетителей, посидел там в тиши и сумраке. В этом месте нетрудно было уверовать в близость Бога. Более чистыми помыслами многих других был проторен этот путь, преодолена эта бездна. Тут наконец унялся жар его воспаленного мозга, и всем своим существом ощутил он желание делать лишь то, что угодно Богу, и уверенность, что в его силах познать это и сделать. В то же время во вновь обретенном душевном покое он смог беспристрастно осудить себя за низость мыслей, одолевавших его минувшей ночью и утром. Быстро же поддался он страху и как далек был от истинного раскаяния, как не готов был найти в своем сердце настоящее благоволение к Тоби, которое было бы ему порукой. Теперь он молился, чтобы осознать свой грех и превозмочь малодушие; и, глядя через решетку на алтарь, он чувствовал, как нисходят на него успокоение, ободрение и исцеление. Он еще нужен в этом мире, и Господь не дозволит его погибели. С Тоби, решил он, надо поговорить.

Желание повидаться с мальчиком было неотступным. Выйдя из часовни, он решил отложить беседу до следующего дня. Это немного охладит его, и он надеялся к завтрашнему дню успокоиться. За ланчем, по-прежнему стараясь не встречаться глазами с Тоби, он внимательно слушал то, что читала Кэтрин, и был тронут явным преклонением Кэтрин перед автором. Он вспомнил, как однажды она призналась ему, что Святая Юлиана повлияла на ее решение принять монашество. Воистину многим душам ведом этот кроткий мистицизм, утешительный и вдохновляющий, незамутненное, как у Кэтрин, понимание реальности Божьей любви! Майкл сопоставил прочитанное со своими переживаниями и решил, что все его бесконечные сомнения, неспособность действовать простосердечно исходят от маловерия.

После ланча он отправился в дальний конец сада и занялся тяжелой физической работой. Восторги от механического копания он предоставил Пэтчуэю. Его собственное удовольствие от этой весело раскрашенной игрушки было напрочь испорчено. Он склонился над землей, и разные мысли терзали его. За ужином он нервничал, не находил себе места, аппетит у него пропал. После ужина он попытался было заняться в конторе проектом обращения за финансовой помощью. Но сознание его притупилось, от прежней устремленности в мыслях ничего не осталось. Ему стало казаться, что откладывать разговор нелепо, это лишь понапрасну вводит Тоби в заблуждение. Со.смешанным чувством боли и удовольствия, что само по себе не лишено было приятности, он томился желанием покончить с этим делом. Оно же не дает ему ничего делать, посему так или иначе надо от него избавиться.

Майкл решил поговорить с Тоби не в конторе и не у себя в комнате. Поразмыслив еще — когда он уже решил, что ждать больше нет смысла, — определил для себя, что разговор будет деловым, а не задушевным. Едва ли не с удовлетворением поймал он себя на мыслях о том, что и как он будет говорить Тоби. Он припомнил свое обещание показать Тоби, где живут козодои, и подумал, что, доведись им поговорить, когда он как бы будет исполнять свое обещание, разговор их не выйдет за рамки обычного. Тем самым он даст понять Тоби, что ничего, собственно, не изменилось и не было того ужасающего разрыва меж былым временем и теперешним, наступившим за тем злосчастным мгновением минувшей ночи. От Маргарет Стрэффорд он узнал, что Тоби в саду, и, поскольку она как раз туда и направлялась, он попросил передать ему, что будет ждать его у озера.

Майкл поджидал его на другой стороне переправы, он хотел сократить ту часть пути, которую им пришлось бы проделать вместе. Заодно хотел он и убедиться, что поблизости нет Ника. К счастью, его не видно было ни в поле, ни в лесу. Возвращаясь к озеру, Майкл заметил Тоби — тот мчался от дома по заросшему травой косогору. Он прыгнул в лодку, едва не перевернув ее, и припустил на ней по озеру со скоростью, на какую только было способно это неповоротливое суденышко. Совсем запыхавшись, Тоби выскочил на мостки, где уже стоял Майкл.

— Привет, Тоби, — невозмутимо сказал Майкл и, сразу развернувшись, первым пошел по тропинке к лесу. — Я хочу показать тебе козодоев. Помнишь, я обещал. Это неподалеку отсюда. Ты что-нибудь знаешь о козодоях?

Тоби, упрямо глядя себе под ноги, покачал головой.

— Козодой — птица перелетная. Он вот-вот улетит, и всякий раз перед тем, как улетать, он поет особенно. Знаешь, это одна из самых необыкновенных птиц. Латинское ее название captrimulgus, то бишь козодой. Одно время думали, что птица эта питается козьим молоком. Пение его — надеюсь, ты его услышишь — это тукающий звук всего из двух нот. Козодой летает только в сумерках, полет его странен, необычайно стремителен и в то же время хаотичен — как у летучей мыши. Есть у него еще одна странность — сидя на ветке, он часто расправляет крылья и хлопает ими за спиной.

Тоби молчал. Они уже зашли в глубь леса, и, хотя повсюду было светло, здесь уже совсем стемнело. Угасающий свет заходящего солнца не мог пробиться сквозь толщу деревьев, да они и сами, казалось, нагнетали тьму. Майкл с Тоби свернули на широкую, поросшую травой просеку, где среди дубов и вязов было высажено много елей. Здесь было посветлее, но все равно сумрачно, смеркалось просто на глазах. Просека вела к монастырской ограде с прорубленной в ней калиткой; стена проглядывала вдали, на ней лежали последние солнечные блики.

Где-то посреди просеки Майкл отступил под дерево. Они стояли молча, вслушиваясь в безмолвную, но волнующую и живую тишь темнеющего леса. Стояли долго, друг на друга не глядели, будто оцепенели. Вдруг откуда-то поблизости, из-под деревьев, донеслись, словно сигнал, глухие хлопки. И сразу вслед за ними — дребезжащее уханье, потом вновь хлопанье — и в сгущающихся сумерках просеки неожиданно показались птицы. Они заметались меж деревьями, кружа в упорном, как у летучих мышей, танце. Понять, сколько их, было невозможно, но от того, как они взмывали и зависали в этом плотном мраке, как мягко шуршали своими длинными острыми крыльями, казалось, что их видимо-невидимо. А в глубине леса не смолкало глухое хлопанье.

Вскоре совсем стемнело, и почти ничего не стало видно. Только где-то над головой, в вышине смутно угадывались птицы, они, словно огромные листья, кружились, не падая, пока наконец не скрылись во тьме надвигающейся ночи. Майкл медленно побрел на середину просеки. Он не оборачивался к Тоби, тот шел рядом, мягко ступая по стелющейся траве. Необычный покой снизошел на Майкла, и он чувствовал, что и Тоби пребывает в таком же состоянии. Они будто вместе побывали на свершении некоего таинства, раскрепощающего обряда. Жаль было нарушать этот благословенный покой пошлыми объяснениями. И все же он заговорил, произнося слова, как заученные наизусть.

— Тоби, о том, что произошло вчерашней ночью. Я поступил глупо и дурно. Уверяю тебя, это вовсе мне не свойственно. Я сам был удивлен почти так же, как ты. Не хочу это драматизировать. Я не говорю тебе «забудь» — это не в нашей власти, но, прошу тебя, давай не будем тревожить себе душу, не будем придавать этому особого значения. Поступок этот дурной, но касается он меня и никоим образом тебя. Я просто хотел извиниться перед тобой и попросить не думать об этом. Знаю, ты не станешь об этом рассказывать. Я боялся только, что тебя это будет мучить. И очень сожалею, что огорчил и взволновал тебя. Надеюсь, ты постараешься и не допустишь, чтобы случай этот испортил тебе пребывание в Имбере.

Они остановились и повернулись лицом друг к другу. Было уже совсем темно, даже на открытой просеке, и деревья, почти невидимые, выделялись по краям просеки более плотными сгустками мрака. Тоби глядел под ноги, потом с явным усилием поднял голову и посмотрел на Майкла.

— Конечно, все в порядке, — тихо сказал он. — Простите меня. Все в порядке. Хорошо, что вы так со мной поговорили. Я все понимаю. Что касается меня, то я вычеркнул из своей памяти этот случай.

Майкл глядел в его потемневшее лицо и испытывал странное deja vu.[35] Где прежде разыгрывалась эта сцена с ее неизбежным финалом? Он и говорил, и двигался — и все время держал в памяти тот меркнущий свет в его школьной комнатке, когда они с мальчиком подолгу сидели неподвижно друг против друга.

— Спасибо, — сказал Майкл, тоже едва слышно.

Никакая сила на земле не могла его удержать в тот момент, чтобы не коснуться Тоби. Он наугад протянул руку — и, словно притянутая магнитом, рука Тоби встретила ее крепким пожатием. Молча стояли они в темноте.

Глава 13

Было утро следующего дня. За завтраком солнце по-прежнему ярко сияло, но какая-то пронзительность и холодок в воздухе уже выдавали время года, и глазу быстрее открывались знаки осеннего увядания. Раннее утро Тоби провел с Пэтчуэем — тот горел желанием научить его пользоваться культиватором. Тоби обнаружил, что культиватор, как ни странно, его не интересует, и обращался с ним крайне неумело. После одиннадцати его, как обычно, отрядили в сарай на фасовку, но там, как выяснилось, делать ему было нечего. Миссис Марк торопилась в дом, где затеяла стирку, а его отправила снова в сад. Тоби же потихоньку улизнул. Ему хотелось подумать.

Он решил посидеть немного в часовне для посетителей и прошел по дамбе, не опасаясь, что его могут заметить. В часовне он бывал только во время мессы, и сейчас, пустая и безмолвная, она внушала ему благоговейный трепет. Занавески были отдернуты, сквозь решетку виднелся алтарь и пробивалось тусклое освещение храма. Свет проникал в часовню для посетителей через два маленьких оконца с зеленоватыми стеклами, так что было довольно темно. В монашеской часовне казалось еще темнее, там окна наверняка застеклены позд-невикторианскими витражами. Внутри ужасно тихо и как-то сосредоточенно.

Тоби постоял в дверях, напрягая слух. Ему говорили, что денно и нощно в часовне молится кто-нибудь из монахинь. Он ничего не услышал. На цыпочках подобрался он к решетке и стал у алтарной оградки, выдававшейся вперед фута на три. Странно было стоять сбоку от алтаря и не видеть самой часовни. На оградку Тоби ступить не осмелился; нервно оглянувшись, он прижался к левой стене часовни и просунулся через прутья решетки. Ему удалось увидеть совсем немного из того, что было скрыто от посторонних глаз, — алтарные ступени, несколько инкрустированных плит на полу да кусок противоположной стены. Основная же часть храма была по-прежнему недоступна.

Вглядываясь в густой сумрак, Тоби вдруг вспомнил тень озера, в которой мир отражался иными красками, и его охватило неодолимое желание пройти за решетку. Едва только мысль эта пришла ему в голову, он вздрогнул и испугался. В общем-то ничто его не сдерживает: он может отворить дверцу в решетке, пройти в часовню и постоять там с минутку, глядя на храм. Интересно, что бы он там увидел? Множество пустых скамей и где-нибудь в дальнем углу — одинокую монахиню, стоящую на коленях и мрачно взирающую на него; или — при этой мысли он содрогнулся, — может, всего в нескольких ярдах от него в этот момент сидит в полном молчании вся община. В общем-то ничто его

не удерживает от того, чтобы войти. В то же время это нечто совершенно невозможное. Он даже не мог себя заставить ступить в проем.

Он быстро отошел в глубь часовни для посетителей, устыдившись, что его могут застать за подглядыванием, и сел на скамью. Он был раздражен, раздосадован и расстроен. Вчера он пережил сначала шок, потом страх, а затем это лихорадочное, нетерпеливое желание поговорить с Майклом. Но вчера он хоть был сам по себе, вчера он был зрителем. А сегодня он чувствовал себя вовлеченным. Он стал жертвой насилия, а затем каким-то образом оказался к нему причастчым, и он уже не жертва, а соучастник. Он понимал, что в общем-то несправедлив к Майклу. То, что вчера говорил Майкл, было в высшей степени разумно и сдержанно; после того короткого разговора на просеке они отправились домой и по дороге с напускной небрежностью обсуждали посторонние дела. Но в памяти Тоби осталось иное — то, как Майкл стиснул его руку, и то долгое мгновение, когда они стояли, крепко держась за руки. Если бы только этого не было! Ведь Тоби знал, что и сам — так же как Майкл — страстно жаждал этого прикосновения. И не мог сдержать своих чувств. Что ни говори — это походило на встречу возлюбленных; и задним числом слова Майкла казались попросту соломенной трухой, летящей на бушующий костер любовного свиданья. Тоби чувствовал, что втягивается во что-то сомнительное и чувственное, и это было ему не по душе.

Тем не менее неприязни к Майклу он не ощущал. Даже чувство физической брезгливости, которое внушала ему вся эта история, по-прежнему обращено было на него самого. То, что совершил Майкл, было для Тоби потрясающим открытием. Представления его о человеческом существовании в целом усложнялись просто на глазах и даже за короткий промежуток времени продвинулись вперед. Тоби был уже менее склонен лепить Майклу ярлыки или вписывать его в какие-то рамки. Его, скорее, снедало любопытство. Это кем же надо быть, чтобы считаться чуть ли не священником и запросто целовать мальчиков? А ну как Майкл, несмотря на свои слова, частенько это делает? А может, у него был просто внезапный неодолимый порыв? Мучают ли его угрызения совести? Не оставляло Тоби и приятное сознание того, что ему известна низменная сторона столь почитаемого человека. При всем отвращении к создавшемуся положению он ощущал своего рода удовольствие от того, что обрел над Майклом власть, которую едва ли сам мог отличить от побуждения заступиться за него. Он обнаружил, что на мыслях о слабине Майкла он останавливается с нежностью.

Не в привычках Тоби было сидеть и раздумывать. Он был практического склада ума, энергичен и обычно совершенно беззаботен. С бесхитростностью, идущей от действительно прекрасного воспитания, он считал себя еще не совсем взрослым. Мужчины никогда его не волновали, да и женщины тоже. «Влюбленность» он считал чем-то оставленным на будущее, на то, как ему все еще казалось, весьма отдаленное будущее, когда он познакомится с другим полом. И он был сражен теперь тем, как быстро переменились его представления о мире. Работать совершенно не хотелось. Сидеть бы только и думать, вот как сейчас, без конца вспоминая, что они говорили и делали, и вызывая в памяти тускло-золотистые волосы и узкое, озабоченное, ястребиное лицо своего друга. А ну как это и есть та самая влюбленность, в ужасе спрашивал он себя.

Тоби был далек от того, чтобы искушенно считать, что все мы небезучастны к воздействию обоих полов. Он полагал, что любить можно либо мужчин, либо женщин и, коли уж у кого обнаружились, на его несчастье, гомосексуальные пристрастия, нормальная жизнь ему навсегда заказана. Мысль эта наполнила его потаенным страхом. Майкл просил его не преувеличивать значения того, что произошло, но ведь то, что произошло, произошло с ним и продолжает происходить, и управлять этим он может в той же малой степени, что и процессом пищеварения. Он задался вопросом — а после минувшей ночи к тому было больше оснований, — уж не гомосексуалист ли он по природе?

Влекли ли его женщины? То, что не влекли, до этого самого момента ничуть не волновало Тоби. Теперь это беспокоило его, и он начал желать немедленных подтверждений на сей счет. У Тоби был брат намного младше его, а сестер не было. Он почти не сталкивался с девочками своего возраста. Не было никаких образов, чтобы вызвать их в памяти и проверить свои наклонности. Он немного поразмыслил, довольно общо, над своими представлениями о Женщине. Стройное и все же материнского облика существо предстало перед ним. С робостью начал он раздевать его. Вглядываясь в это видение и тайком наблюдая за своей реакцией, он постепенно убеждался, что это замечательное воплощение женственности обретает черты Доры Гринфилд.

Тоби удивило и порадовало это открытие. Прежде он как-то не отдавал себе отчета в том, что находит Дору привлекательной, но теперь, когда он решительно исследовал свое умонастроение, подогревая объяснения, которые раньше счел бы непристойными, ему показалось, что неравнодушен он к се чарам довольно давно. Действительно, у нес такая чудная головка в обрамлении прямых прядей золотисто-каштановых волос — словно с итальянской картины; к тому же Дора такая кругленькая, можно сказать, пышка. На время воображение Тоби смутил более откровенный образ Доры. Но более всего видел он ее лицо: полный рот, мягкие черты, материнское, ободряющее выражение глаз. И если от более холодного образа Кэтрин, при всей его прелести, мысли Тоби отлетали, как от статуи Артемиды, то в своих воспоминаниях о выражении лица и жестах Доры он находил теплое поощрение и приглашение.

Эти фантазии прервал звук движенья из монашеской часовни. Послышались мягкие шаги и шелест тяжелых юбок. Тоби в страхе вскочил. Должно быть, настало время для sext [36]. Он стоял, вслушиваясь в шаги и наводящее на сомнительные мысли шуршание юбок. Какое-то время они продолжались, затем раздался оседающий звук — будто громадная птица усаживалась в гнездо. Наступила тишина, и наконец ее прорезало одинокое сопрано, вознесшее бесхитростное песнопение. Тоби был потрясен. Было что-то чудовищное, почти вызывающее в невидимой и неприступной близости стольких женщин. Утверждение о полной непричастности мирян к монастырской жизни нельзя полностью принимать на веру; это соприкосновение показалось Тоби раздражающим, бередящим, возбуждающим. У певшей монахини был очень тонкий, поставленный голос, немного похожий на голос Кэтрин. Песнопение длилось, пока ужасающая чистота и суровость его не стали непереносимыми. Он развернулся и, спотыкаясь, пошел из часовни наружу.

На слепящем солнечном свету он ощутил невыразимую тоску и безутешность. Он чувствовал смутное желание совершить что-нибудь дерзкое, насильственное. Сознание того, что он прогуливает работу в саду, беспокоило и в то же время доставляло удовольствие. Неторопливо свернул он в сторону от дамбы и двинулся вдоль монастырской стены по направлению к главной дороге, которая была еще далеко. Он шел вплотную к стене, ведя по ней рукой. Высоченная стена была сложена из небольших квадратных камней, гранита и бурого железняка, и вид имела крапчато-золотистый. Пыль от сухой поверхности стены цветочной пыльцой оставалась у него на ладони. Опустив голову, брел он, до крайности злой на себя и весь мир.

Вскоре по обе стороны стены, забиравшей в сторону от озера, появилась кайма деревьев, и Тоби очутился в лесу. Чуть позже он понял, что место ему знакомо. Слева открывалась широкая хвойная просека, ведущая к озеру, и в дальнем ее конце он видел, как солнце играет на поляне совсем неподалеку от сторожки. Воспоминания о минувшем вечере ожили в нем, и у него возникло странное чувство, будто он неверующий, а за ним — ощущение крайней испорченности. Насилие рождается из желания убежать от себя. Тоби взглянул вверх, на стену.

Еще пару дней назад он и вообразить себе не мог, что можно перелезть через монастырскую стену. Теперь ему вдруг показалось, что раз уж все так запутано, так все и дозволено. Чувство это тем не менее было неприятным. Сильное возбуждение охватило Тоби, и тут он понял, как сильно за минувшие полчаса он был выведен из физического равновесия. Он отступил под прикрытие деревьев и огляделся. Сердце бешено колотилось в груди. Он вспомнил маленькую калитку в стене, выходившую, как он видел, на просеку; но ведь она наверняка заперта. Он изучающе осмотрел стену. Она была очень старой, камни лежали не впритык, виднелось много шероховатостей и выступов. Он выбрал местечко, где камни кое-где выдавались вперед или отступали вглубь, и начал карабкаться вверх, нащупывая, за чтобы руками уцепиться в расщелинах.

Это было труднее, чем казалось. Податливые камни сыпались по краям, и Тоби с оцарапанными запястьями рухнул на землю. Тут он разъярился. Буйное желание увидеть монастырь изнутри завладело им. Волнующее чувство опять охватило его, и в небывалой степени, — будто он вот-вот пройдет в Зазеркалье. Стена представляла собой как раз подходящую степень сложности. Она была препятствием, но преодолимым. Тоби вновь пошел на приступ.

На сей раз он выискал прочную опору под ноги и, распластавшись посреди стены, начал нащупывать наверху надежное место для пальцев. Нашел, подобрал одну ногу повыше. Он вслепую тянулся вверх, надеясь ухватиться за край. Рука нащупала свободную кромку, и, запустив пальцы в мякоть из мха и каменного крошева, он сумел зацепиться. Затем взялся другой рукой, нижняя опора начала уходить из-под ног. Он закинул один локоть через край стены, ноги заскреблись по осыпающейся поверхности, ища подпоры. В следующий миг, сопя и распрямляя руки, он подтянулся, оперся на грудь и перебросил ногу через край. Сидя верхом на стене, он отдыхал.

Обессиленный, с победным видом,

обозревал Тоби открывшуюся картину. К своему удивлению, он увидел, что хвойная просека продолжается и по другую сторону. Отсюда он не видел, куда она уходит. На территории монастыря лес был такой же густой, и никаких строений видно не было — только далеко справа проглядывала нормандская башня. Тоби почувствовал мгновенное разочарование. В общем-то изнутри все выглядит в точности так же, как снаружи. Он перебросил ноги на внутреннюю сторону стены и стал озираться. Может, случится что-нибудь, может, монахиня мимо пройдет. Но он сидел, а лес оставался непроницаемым и безмолвным.

Когда Тоби взбирался на стену, он ни о чем, кроме как взглянуть на монастырские земли, не помышлял. Теперь же, когда он был на стене, в нем заговорило настойчивое, как физическая потребность, желание: его так и подмывало спрыгнуть вниз, на территорию монастыря. Мгновение-другое он подождал и понял, что не стерпит. Потянет еще, но рано или поздно он должен спрыгнуть. Осознав это, он так возбудился, что разом спрыгнул, приземлившись довольно-таки шумно и порвав одежду о куманику. Он поднялся и замер, тяжело дыша и вслушиваясь. Все было по-прежнему тихо, он осторожно отошел от стены и потихоньку двинулся к просеке, надеясь посмотреть оттуда на монастырские строения.

Вздрагивая и чувствуя, что в любой миг суровый голос может призвать его к ответу, Тоби вышел на поляну в конце просеки. Просека была ровная и ухоженная. Но вела она не к какому-нибудь строению, а к еще одной стене, поменьше, и в ней была калитка. Больше ничего видно не было. Тоби постоял немного, осмотрелся. Интересно, что будет, если его заметят? Воображение Тоби разыгралось: понесутся ли к нему монахини с пронзительными воплями или вакханками набросятся на него? Он не знал, какая картина страшнее или на самом-то деле — он поразился, что раздумывает над этим, — восхитительнее. Он стоял в расслабляющей тиши этого места, и страх за то, что он сделал, нарастал. Надо бы подобру-поздорову лезть обратно, решил он, однако вторая стена поодаль на просеке и дверца в ней были слишком заманчивы. Он глаз не мог оторвать от дверцы и минуту спустя обнаружил, что крадется к ней меж деревьями.

Добравшись до нее, он оглянулся. Высокая монастырская стена казалась далекой. Можно бы бегом еще успеть вернуться, подумал он. Но обернулся к маленькой дверце. Стена здесь была пониже, но все равно высокая — сверху не заглянешь. По обе стороны она уходила в гущу деревьев, но за стеной деревьев не было. Просека обрывалась на этом самом месте. Тоби положил руку на засов, и щеколда подалась вверх с громким щелчком. Он толкнул дверцу, та легонько заскрипела и стала медленно отворяться. Шум напугал его, но он продолжал толкать дверцу, за которой открывался ковер коротко подстриженной травки. Он шагнул в проход и очутился на кладбище.

От неожиданности Тоби застыл в дверном проеме, все еще держась за дверцу. Он был в окруженном прямоугольником стены зеленом пространстве, и в нем аккуратными рядками тянулись могилы, над каждой высился маленький белый крест. Гряда довольно-таки мрачных темных кипарисов на солнечном припеке у дальней стены придавала этому месту до странности южный вид. Ужас от увиденного был так велик, что почти не усугубился тем, что совсем рядом он увидел двух монахинь — они, наверно, ухаживали за могилами. У одной в руках были ножницы. Неподалеку стояла газонокосилка, но ею явно не пользовались — иначе Тоби услышал бы ее шум

. Тоби смотрел на монахинь, монахини, разогнувшись и оторвавшись от своей работы при скрипе отворяющейся калитки, смотрели на Тоби.

Монахиня с ножницами положила свой инструмент, что-то тихо сказала второй монахине. Затем она пошла к Тоби, обметая травку длинным подолом. Не помня себя от страха и стыда, смотрел он, как она приближается.

Когда она приблизилась настолько, что он мог сосредоточить свой обезумевший взор на ее лице, он увидел, что она улыбается. Рука его сползла с калитки, и он непроизвольно отступил назад, за черту кладбища. Она вышла следом, затворила за собой калитку, и они остались один на один на просеке.

— Доброе утро, — сказала монахиня. — Ты, должно быть, Тоби. Угадала?

— Да, — ответил Тоби, понурив голову.

Они медленно пошли вместе между деревьями.

— Я так и думала. Мы хоть никогда с вами не видимся, знаем каждого из вас, как если бы вы были нашими лучшими друзьями.

Монахиня, похоже, ничуть не тушевалась. Тоби терзался замешательством и тревогой.

— Наше маленькое кладбище, видно, сильно удивило тебя?

— О да!

— Чудное место, правда? Такое уютное, укромное, больше похожее, думается порой, на спальню. Приятно знать, что когда-нибудь будешь спать там.

— Да, место чудное, — в отчаянье сказал Тоби.

Они проходили под большим кедром, с его разлапистых низких ветвей, заметил Тоби, что-то свисало. Это были качели. Когда они приблизились, он невольно протянул руку и коснулся веревки.

— Славные качели, — сказала монахиня. Теперь уже по ее выговору было ясно, что она ирландка. — Отчего бы тебе не покачаться? Это немного развеселит старые качели. Мы и сами частенько это делаем.

Тоби поколебался, потом, сильно вспыхнув, сел на качели и принудил себя несколько раз качнуться. Монахиня стояла рядом и улыбалась.

Промямлив что-то, Тоби слез с качелей. Он готов был испариться, сквозь землю провалиться. Отвернувшись, он шел подле монахини, которая все говорила, пока они не добрались до калитки в монастырской стене.

Монахиня приотворила калитку.

— Она была не заперта! — изумленно сказал Тоби.

— А мы никогда не беспокоимся — закрыты калитки или нет! Думаю, ты получил удовольствие от лазанья. Мальчишки вечно куда-то лазят.

Лучезарно улыбаясь, она распахнула калитку настежь. Тоби попятился в проем, и какое-то мгновение они смотрели друг на друга через порог. Тоби чувствовал, что следует извиниться, и мучительно подбирал слова.

— Простите меня. Я знаю, что не должен был заходить сюда.

— Пусть это тебя не тревожит. Говорят, любопытной Варваре на базаре нос оторвали, но я в твоем возрасте никогда в это не верила. К тому же по нашему уставу дети иногда могут заходить на территорию обители.

Она затворила за собой калитку, и Тоби казалось, что еще несколько мгновений после того, как та защелкнулась, улыбка монахини не сходила с наружной стороны калитки. Он обернулся к просеке.

Все было тихо. Никто не видел ни его вторжения, ни его позорного выдворения. Он помчался по просеке, горя желанием как можно дальше убраться от этой опасной и, как ему теперь казалось, еще более неприступной обители. Он чувствовал, что его осмеяли, унизили и пристыдили. Он бежал, опустив голову, и бормотал про себя: «К черту, к черту, к черту…»

Задыхаясь, он выскочил на открытый луг у дороги и, когда пересекал его, увидел «лендровер», лихо въезжающий в ворота. Сердце у него чуть не выскочило, но в следующий миг он увидел, что за рулем сидит Марк Стрэффорд, а не Майкл.

Заметив Тоби, Марк притормозил и крикнул:

— Подвезти? Мы опаздываем к ланчу.

Тоби взобрался на сиденье рядом с Марком и, пока они катили вкруговую к дому, старался к месту поддакивать его замечаниям о занудстве людей на рынке в Сиренчестере. Они остановились на гравийной площадке перед ступенями, и навстречу им сразу же заспешила миссис Марк, расспрашивая мужа, не забыл ли тот чего купить. Тоби обратился к ней:

— Вы случаем не знаете, где сейчас Дора, а?

Миссис Марк с важным видом повернула к нему свое круглое сияющее лицо.

— Ты разве не знаешь? Миссис Гринфилд уехала от нас. Она вернулась в Лондон.

Глава 14

Дора Гринфилд лежала в постели. Это было утро того же дня. Пол занимался с ней любовью. Теперь он ушел работать. Дора без воодушевления покорилась его любви и после чувствовала себя усталой и какой-то ненастоящей. Время завтрака прошло, так что торопиться вставать было не к чему. Она лежала, глядя в раскрытое окно, где опять было выставлено чистое небо. Она созерцала это бездонное пространство и думала: голубым его назвать или серым? Солнце, должно быть, светит, и небо наверняка голубое, просто комната выходит на север, из кровати ей ничего освещенного солнцем не видно, вот цвет ей и не дается. Она подоткнула под себя со всех сторон одеяло и зажгла сигарету. Утро все же было прохладное, с осенней сыростью в воздухе.

С Полом все пошло наперекосяк с тех пор, как он произнес свою маленькую речь о Кэтрин. И не потому, что Дора приревновала или Пол всерьез увлекся Кэтрин. А потому, что тогда Дора просто смогла с беспощадной точностью, обычно ей несвойственной, оценить, сколько глубочайшего презрения было в любви к ней Пола и будет, как она полагала, всегда — ведь у нее нет иллюзий относительно своей способности измениться. Что Пол может измениться, она и в мыслях не держала, да и вообще от него ничего не ждала. Она чувствовала, что презрение его мало-помалу губит и ее, и его любовь — как нежелательную. Ведь она все же робко и уклончиво любила его, довольно безнадежно и печально — как можно любить кого-то, с кем ни разу словом не перемолвился.

Они снова начали ссориться. Дора еще несколько раз заходила в приемную поглядеть на книги Пола, но, за исключением нескольких картинок, они ей казались скучными. Пол горько посетовал, что докучает ей, отчего изображать интерес стало еще трудней. Она теперь оставляла его на целый день одного и слонялась сама по себе, иногда выполняла мелкие домашние поручения под руководством миссис Марк. У нее было такое чувство, что она под надзором. Все, чудилось ей, исподтишка наблюдают за ней: весела ли она, ладит ли снова с мужем. У нее было такое чувство, что ее прибрали к рукам и посадили под замок. Миссис Марк теперь уже трижды намекала, что недурно бы ей побеседовать с матушкой Клер, и на третий раз от полной обессиленное Дора сказала, что, может, как-нибудь и потолкует. Сегодня-то уж миссис Марк наверняка постарается связать ее определенным часом. Дора тщательно погасила окурок о тыльную сторонку спичечного коробка и начала вставать.

По пути к окну она глянула на себя в высокое зеркало. На ней была голубая нейлоновая пижама, которая терялась вместе с чемоданом. Она серьезно смотрела на себя, выясняя, действительно ли она похудела и действительно ли улучшился цвет лица оттого, что она отказалась от спиртного. Но не смогла себя заинтересовать тем, что видела, или даже просто поверить в то, что видела. Она даже не смогла сосредоточить взгляд на отупелом лице своего отражения в зеркале. Она двинулась дальше, высунулась из окна. Солнце сияло, остывшее озеро полнилось отражениями, нормандская башня показывала ей одну сторону, золотившуюся на солнце, и другую, отступившую в тень. У Доры было необычное чувство: все это как бы у нее в голове. Прорваться в эту картину никак нельзя — она же вымышленная.

Довольно встревоженная этим чувством, она начала одеваться и попыталась думать о чем-нибудь будничном. Но ошеломляющее чувство нереальности не уходило. Сознание ее как бы поглотило все окружающее. Все теперь стало субъективным. Даже Пол, вспомнилось ей, этим утром был частью ее самой. Он занимался с ней любовью, а ей казалось, что это нечто отдаленное, словно видение перед пробуждением от сна, но никак не соединение с другим, реальным человеческим существом. Уж не больна ли она? Может, взять термометр у Марка Стрэффорда и попросить что-нибудь из аптечки? Она снова двинулась к окну, и в голову ей пришла мысль: а что, если попытаться как-нибудь прорваться в эту бездумную недвижную картину. Если кинуть из окна что-нибудь увесистое, оно с плеском упадет в озеро и разобьет отражения. Она раскрыла окно пошире и поискала глазами, что бы ей бросить. Спичечный коробок легковат. Она взяла губную помаду и, хорошенько замахнувшись, метнула ее. Губная помада исчезла где-то в высокой траве, явно не долетев до озера. Дора едва не расплакалась.

Вот тут-то ей и захотелось в Лондон. Со дня своего приезда в Имбер она ни на минуту всерьез не задумывалась о том, чтобы уехать. Но теперь, доведенная приступом этой солипсической меланхолии едва не до отчаяния, она испытывала потребность действовать; и ей казалось, что единственный поступок, который она может совершить, — это сесть в поезд до Лондона. При этой мысли кровь бросилась Доре в голову. Она почувствовала, как пылают у нее щеки, как бешено стучит сердце, ставшие сразу куда более реальными. Она надела жакет и осмотрела содержимое сумочки. Денег у нее предостаточно. Ничто ее не держит, она свободна и может ехать. Она села на постель.

Только вот следует ли ей ехать? Пол очень расстроится. Но в общем-то их отношения с Полом за последнее время и так стали хуже некуда, и такая встряска, мелькнула у нее мысль, пойдет ему на пользу. В глубине души она желала наказать его. В последние два дня он был с ней весьма неласков. Доре необходимо было показать ему, что она еще способна на самостоятельные поступки. Она ему не рабыня. Да, она поедет, и мысль эта, теперь вполне оформившаяся, была восхитительна. Она, конечно, надолго не задержится, может, даже и не заночует. Не будет устраивать из этого драмы. Вернется эдак небрежно, беспечно, едва ли не сразу. Сейчас загадывать не нужно, как это будет. Зато как это ее взбодрит и какой пощечиной будет Имберу! Она собрала небольшую сумку и тихонько отправилась пешком на станцию, оставив записку: «Уехала в Лондон».

Дора, конечно же, не позаботилась о том, чтобы справиться о поездах. Но ей повезло — едва она, довольно-таки запыхавшись, пришла на станцию, подошел скорый поезд на Лондон. Она удивилась, когда, выйдя на платформу в Паддингтоне, обнаружила, что добралась до полудня. Она постояла немного — толпа обтекала ее, — упиваясь в спешке и сутолоке гамом голосов и шумом поездов, запахами смазки, дыма и гари, прокоптелой толчеей и милой сердцу, живительной анонимностью Лондона. Она сразу почувствовала себя как рыба в воде. Затем она отправилась к телефонной будке и набрала номер Салли. Салли, которая теперь преподавала в начальной школе, дома бывала в самое разное время, и ее вполне можно было застать. Но телефон не отвечал. Дора была и рада и не рада — теперь-то она могла с более чистой совестью звонить Ноэлю.

Ноэль был дома. Судя по голосу в телефонной трубке, он был страшно доволен, прямо-таки в восторге. Она должна прийти к обеду, немедленно, дома полно всякой всячины, работы у него во второй половине дня нет — чего же лучше? Не помня себя от радости, Дора вскочила в такси. Вскоре она подъезжала к дому, где жил Ноэль, — большому особняку кремового цвета ранневикторианской постройки с огромным портиком в тенистом глухом тупике у Бромтон-роуд. Квартира у Ноэля была на последнем этаже.

Встреча была восторженная. Дора и на порог-то ступить не успела. Упала прямо в объятия Ноэля. Он подхватил ее, поднял на руки, швырнул на софу и принялся скакать вокруг, словно большой пес. Они смеялись и говорили разом, стараясь перекричать друг друга. Дора была просто поражена — как же ей хорошо!

— Черт подери! — воскликнула она. — Сколько шума! Как здорово!

— Чего ж тут удивляться, — сказал Ноэль. — Ты же прямиком из этого ужасного монастыря. Дай-ка я посмотрю на тебя. Побледнела, похудела. Ах ты, моя дорогуша, как же я рад тебя снова видеть.

Он поставил ее на ноги и неистово поцеловал.

Дора наглядеться на него не могла. Гладила его по лицу, некрасивому, с неправильными чертами, теребила растрепанные бесцветные волосы, тискала за руки, крупные, отзывчивые. Какой он все-таки здоровый! И — о Господи! — с нервами у него все в порядке.

— Дай-ка мне выпить, — скомандовала Дора. Квартира у Ноэля была современная. На полу везде серое, хорошо подогнанное ковровое покрытие. На белых крашеных полках стояли книги по экономике, описания путешествий. Три стены были желтыми, а четвертая покрыта черно-белыми обоями, которые смахивали на бамбуковую рощу. Все сверкало чистотой. Один угол занимал проигрыватель на изящной ореховой подставке, заваленный глянцевым ворохом долгоиграющих пластинок. На огромный диван было наброшено уэльское покрывало с геометрическим орнаментом, и его украшали бесчисленные подушки всех цветов зелени. Стулья, сделанные из гнутой стали, были на редкость удобными. Когда до Доры донесся звон кубиков льда и аромат лимона, который Ноэль нарезал острым ножичком, она раскинула руки в стороны. Ноэль заставлял ее чувствовать, что ничего скандального в том, что она еще молода, нет.

— А приму-ка я ванну, — заявила она.

— Сделай милость, дорогая, — сказал Ноэль. — Я принесу тебе выпить в ванную. Думаю, сибаритская привычка плескаться в ванне в монастыре была под запретом.

В Имбере нагреватель для воды включали дважды в неделю, и банный список, прикалываемый миссис Марк к доске объявлений, извещал об очередности купания. Дора, которую купание интересовало лишь в порядке удовольствия, а не необходимости, там своей очередью ни разу не воспользовалась. И теперь в бело-розовой ванной Ноэля она пустила с паром полившуюся воду на ароматические соли. Нашла в подвесном шкафчике теплое махровое полотенце. Она уже сидела в ванне, когда пришел с коктейлем Ноэль.

— Ну, теперь расскажи мне все по порядку, — сказал Ноэль, присаживаясь на краешек ванны. — Это был ад?

— На самом деле все не так уж плохо. Знаешь, я сюда только на денек. Я просто чувствовала, что мне надо отвлечься. Люди все очень приятные. Я еще не видела ни одной монашки — за исключением той, что живет не в монастыре. Но такое, знаешь, ужасное чувство — будто за тобой следят, будто тебя прибрали к рукам.

— Как старина Пол?

— Прекрасно. Правда, последние два дня он вел себя по-скотски по отношению ко мне, но, думаю, я сама виновата.

— Опять за старое! Отчего это ты всегда должна быть виновата? В некоторых случаях, может, и так, но, черт возьми, не всякий же раз! Беда в том, что Пол завидует твоим творческим способностям. Коли сам ничего создать не может, решил он, то и ты не должна.

— Брось ты. Нет у меня никаких творческих способностей. А Пол страшно талантлив. Подержи-ка мой стакан и дай мне мыло…

— Ладно, оставим Пола в покое. Поговорим лучше об этом религиозном племени. Ты не поддавайся им — что у тебя, мол, совесть нечиста. Такие люди страсть как любят лелеять чувство греха и жить в атмосфере душевных волнений и самоуничижения. Ты для них должна быть лакомым куском. Кающаяся жена и все такое. Но ты им не поддавайся. Никогда не забывай, моя дорогая: то, во что они верят, — просто неправда.

— Ты пьешь из моего стакана! Да нет, я допускаю, что все это неправда. И все же есть в них что-то очень славное.

— Они вполне могут быть милыми. Но они заблуждаются в самой сути. И ни к чему хорошему в конечном счете ложные убеждения не приводят. Нет Бога, и нет суда, кроме того, что каждый из нас творит над собой; и каков он — личное дело каждого. Иногда, конечно, приходится кому-то соваться в чужие дела, чтобы не делалось то, что ему не нравится. Но не лезьте при этом, Христа ради, кому-то в душу. Терпеть не могу самодовольных свиней, которые запросто судят других людей и заставляют их терять чувство собственного достоинства. Хотят они сами погрязнуть в чувстве недостойное™ — пускай себе, но, если они вмешиваются в дела окружающих, нужно с ними решительно бороться.

— Эк ты распалился! Дай-ка мне полотенце.

— Да, я немного разошелся. Смотри не простудись, малышка. Я приготовлю тебе еще коктейль и поставлю свой новый диск. Просто меня трясет при мысли об этих людях, которые внушают тебе, что ты жалкая грешница, тогда как вины твоей очень мало. А меня тошнит, когда я представляю, как старина Пол разыгрывает из себя оскорбленного добродетельного супруга. Интересно, давали об этом месте толковую информацию? Чокнутая община — это вполне потянет на сенсацию… Поехать, что ли, глянуть, а?

— О нет, что ты! Ни в коем случае! Они скоро получат новый колокол — монастырь, я имею в виду, — большой колокол на башню, и думаю, в газеты будет передано сообщение об этом. Но больше там ничего не происходит, и они ужасно расстроятся, если кто-то приедет и распишет их в прессе. Они, Ноэль, действительно очень славные.

— Ну, раз ты так говоришь… Послушай-ка это, ангел мой…

Дора накидывала на себя одежду, когда услышала ровный выжидательный бой барабана. Затем в этот сильный ритмичный звук ворвались неожиданные протестующие крики кларнета и трубы. Барабанная дробь, еще более настойчивая, чем прежде, переходила во все усложнявшийся золотой ностальгический шум. Музыка, неистовая, неодолимая, заполняла все. Дора с нетерпением выскочила из ванной и присоединилась к Ноэлю, который уже пантерой вышагивал по комнате. Они начали танцевать, вначале очень медленно, торжественно, не сводя друг с друга глаз. В легких движениях голов, рук, бедер жило их единство с ритмом. Затем ноги их задвигались быстрее, начав выписывать на ковре сложный узор, тут Ноэль, продолжая двигаться в такт, убрал с середины комнаты стулья и столики. Затем он протянул Доре руку, притянул ее к себе, вновь отбросил, повернул и кружил до тех пор, пока она не превратилась в калейдоскоп из вихрящихся юбок, мелькающих бедер и мятущихся по лицу золотисто-каштановых волос.

Когда пластинка кончилась, они изнеможенно рухнули на пол и разразились победным смехом после ритуальной торжественности танца. Потом, перестав смеяться, они, обнявшись на полу и по-прежнему не разнимая рук, внимательно посмотрели друг другу в глаза.

— Бороться, — сказал Ноэль. — Не забудь — бороться! А теперь, радость моя, я должен тебя оставить — пойти и добыть единственное, чего нам недостает, — бутылочку винца. Я мигом вернусь. Ты ведь знаешь — вино тут продают прямо за углом. Дай-ка я налью тебе еще. Можешь заняться пока осмотром холодильника.

Он поцеловал Дору и, напевая, двинулся вниз по лестнице. Когда он ушел, она еще посидела немного на полу, потягивая коктейль из своего вновь наполненного стакана и наслаждаясь чувством полноты физического бытия, которое дал ей танец. Потом поднялась, пошла на кухню и открыла холодильник. Предстоит, похоже, изысканный стол. Она извлекла несколько сортов копченой колбасы, фаршированные оливки, pate [37], помидоры, маринованные огурцы, разные сыры, связку бананов и большой тонкий кусок сырого мяса. Дора, любившая растянуть еду в череду мелких закусок, оглядывала эту картину с удовлетворением. Она выложила все на стол и расставила вокруг чеснок, перец, оливковое масло, уксус, французскую горчицу, морскую соль и все приборы, которыми, как она знала, Ноэль любил пользоваться, когда готовил. В этих всегда незатейливых и вкусных пиршествах он был шеф-поваром, а Дора восхищенным ассистентом. Она была до чрезвычайности весела.

В гостиной зазвонил телефон. Дора, не задумываясь, вернулась и подняла трубку. Рот у нее был забит горсткой печеньиц, ответить сразу она не могла, и поэтому первым заговорил звонивший.

— Алло, это Бромтон-8379? — сказал голос Пола.

Дора похолодела. Она проглотила печенье и отодвинула трубку подальше от себя, глядя на нее так, будто та была маленьким диким зверьком. Наступило молчание.

Затем Пол сказал:

— Алло, я могу поговорить с мистером Спенсом?

Дора едва слышала, что он говорит. Она осторожно поднесла трубку к уху.

— Это Пол Гринфилд. Моя жена там?

Дора знала этот голос у Пола — напряженный, дрожащий от возбуждения и ярости. Она едва смела дышать — как бы ее не было слышно. Казалось, что Полу все равно известно, что она на другом конце провода. Она не могла заставить себя положить трубку. Если она сохранит спокойствие, Пол может подумать, что номер не соединился.

И тут Пол сказал:

— Дора…

Услыхав свое имя, Дора зажмурилась, и лицо ее исказилось от боли. Она так и застыла на месте, едва дыша.

— Дора, — снова сказал Пол, — Дора, это ты?

Вдруг в наступившей тишине из трубки донесся совсем другой звук. Сперва Дора не могла понять: что это. Затем узнала пение дрозда. Птица издала несколько нот и смолкла. Телефон в Имбере был на первом этаже, в коридоре у трапезной. Дрозд, должно быть, был близко от входа, на площадке. Он снова запел, и песня его звучала так чисто, так непереносимо далеко и так странно в наступившей после голоса Пола тишине, что Дора с грохотом швырнула трубку на стол. Вышла на кухню. С каким-то изумлением посмотрела на груду еды, на приоткрытую дверцу холодильника, на свой недопитый стакан. Она вернулась, положила трубку на рычаг.

Возвратилась на кухню. Кусок мяса, подтаяв, разбряк и лежал, сочащийся, сырой, бумага, в которую он был завернут, пропиталась красным и пристала к нему. Чеснок, маслины, масло показались вдруг Доре частью некоего мрачного орудия соблазна. И здесь, чувствовала она, ее прибрали к рукам. Чувство нереальности вернулось; в конце концов, нет ни встреч, ни поступков. Она постояла немного — несчастная, колеблющаяся. Ей больше не хотелось оставаться и обедать с Ноэлем. Ей хотелось убраться подальше от телефона. Она взяла сумку и жакет, нацарапала Ноэлю записку и пошла вниз по лестнице. Она знала, что Ноэль не обидится. У Ноэля была прекрасная черта, и она делала его таким непохожим на Пола: его никогда не задевали такие мелочи — если кто-нибудь придет к нему на ланч, а потом вдруг решит уйти.

Дора дошла до угла дороги и поймала такси. Когда такси разворачивалось, чтобы забрать ее с тротуара, она увидела Ноэля, который бежал к ней с бутылкой в руке. Он подбежал к ней как раз тогда, когда такси останавливалось.

— Чего это ты вдруг?

— Пол звонил.

— О Господи! И что ты ему сказала?

— Ничего — положила трубку.

— Он едет сюда?

— Нет, он звонил из-за города. Я слышала, как пела птица. И я не отвечала, так что он ничего не знает.

— А как же наш обед?

— Мне он, думаю, теперь поперек горла встанет. Пожалуйста, прости меня.

— Я думал, ты боец…

— Не умею я бороться. Никогда я толком не могла отличить правильное от неправильного… Хотя не в этом дело. Извини, что вот так убегаю. Танец наш мне понравился.

— Мне тоже. Ладно, поезжай. Но не забудь: то, во что верят эти люди, — неправда.

— О'кей.

Дора повернулась к таксисту и сказала первое, что пришло ей на ум:

— Национальная галерея.

Ноэль кричал вслед уходящему такси:

— Не забудь! Бога нет!

* * *

В Национальную галерею Дора особенно не собиралась, но, раз уж там оказалась, зашла. Место не хуже других, чтобы решить, что ей теперь делать. Есть уже расхотелось. Может, попытаться еще разок позвонить Салли? Но видеть Салли ей тоже расхотелось. Она поднялась по лестнице и окунулась в вечную весну, которая царила в залах с кондиционированным воздухом.

В Национальной галерее Дора бывала тысячу раз, и картины были ей знакомы почти как ее собственное лицо. Идя меж них, как по любимой аллее, она чувствовала, как нисходит на нее покой. Она побродила немного, с состраданием глядя на вооруженных каталогами несчастных посетителей, которые беспокойно всматривались в шедевры. Доре не надо было всматриваться, она могла глядеть так, как можно глядеть наконец, когда знаешь великое творение досконально: став перед ним с достоинством, которое оно же само и даровало. Она чувствовала, что картины эти принадлежат ей, и уныло подумала, что, пожалуй, это единственное, что ей принадлежит. Дору утешало наличие чего-то похожего на радушный прием и ответный отклик, и ноги сами понесли ее к

разным святыням, которым прежде она так часто поклонялась: великим световым пространствам итальянских полотен — более просторным и южным, нежели любой настоящий Юг; к ангелам Боттичелли — сверкающим, как птицы, счастливым, как боги, изгибающимся, как стебли лозы: к восхитительной чувственной близости Сусанны Фаурмент [38]; к трагической близости Маргариты Трип [39]; к торжественному миру Пьеро делла Франчески [40] в ранних утренних тонах; к замкнутому и позлащенному мирку Кривелли.[41] Наконец Дора остановилась перед портретом двух дочек Гейнсборо [42]. Детишки, держась за руки, шли по лесу, платьица на них мерцали, глаза были серьезные, темные, белокурые их головки, как круглые тугие почки, были похожи и все же не похожи.

Дору всегда волновали картины. Взволновали и сейчас, но как-то иначе. Она подивилась, не без чувства признательности, что все они здесь по-прежнему, и сердце ее исполнилось любви к этим картинам, их могуществу, дивной щедрости и совершенству. Вот где, наконец, подумала она, нечто реальное, действительное — и прекрасное… Кто это говорил, что прекрасное и действительное неотделимы? Вот где нечто такое, что не может гнусно заглотнуть ее сознание и, сделав придатком воображения, обесценить. Ведь даже Пол, думала она, существует сейчас лишь как некто, кто ей грезится, либо как смутная внешняя угроза, с которой она никогда на самом деле не сталкивалась и которой не понимала. Но картины — нечто реальное, существующее помимо ее сознания, они говорят ей благосклонно, хоть и свысока, о чем-то лучшем и добром, и наличие их рушит мрачный, близкий к трансу, солипсизм ее прежнего настроя. Когда мир казался субъективным, он был лишен интереса и ценности. Но теперь в нем, в конце концов, есть что-то и помимо ее «я».

Такие мысли, смутные, неоформившиеся, витали у Доры в голове. Прежде она никогда не задумывалась о картинах таким образом, да и теперь не извлекала для себя какой-то явной морали. И все же она чувствовала: ей было откровение. Она глядела на лучистое, темное, нежное, могущественное полотно Гейнсборо и чувствовала неожиданное желание пасть перед ним на колени, обнимая и проливая слезы.

Дора беспокойно огляделась: не видел ли кто ее порыва. Хоть она и не распростерлась в самом деле перед картиной, на лице ее, должно быть, отразился этот необычный экстаз, да и на глаза ее действительно набежали слезы. Она обнаружила, что в зале она одна, и улыбнулась, возвратясь к более спокойному упоению собственной умудренностью. Она бросила последний взгляд на картину, все еще улыбаясь, как можно улыбаться в храме — дорогом именно тебе, ободряющем, любимом. Затем она повернулась и пошла к выходу.

Теперь Дора торопилась и хотела есть. Она посмотрела на часики и обнаружила, что время к чаю. Она вспомнила, как не знала, что ей делать; теперь ей и думать было нечего, все и так стало ясно. Она немедленно должна возвращаться в Имбер. Настоящая ее жизнь, настоящие ее проблемы в Имбере и, коль уж где-то существует нечто хорошее, все ее проблемы могут в конце концов уладиться. Тут есть связь, есть; она смутно чувствовала, еще не осознавая этого, что должна ухватиться за эту мысль: тут есть связь. Она купила бутерброд и поехала в такси обратно к Паддингтону.

Глава 15

К той поре, когда Дора добралась до Имбера, она уже заметно сникла. На поезд она снова попала сразу, но он шел со всеми остановками. Дора опять крайне проголодалась. Она боялась гнева Пола и старалась поддержать в себе веру в то, что с ней случилось нечто хорошее; но теперь ей начинало казаться, что хорошее это никакого отношения к ее нынешним горестям не имеет. Погуляла на свободе — и хватит. Во всяком случае, Дора устала, думать больше не могла, была подавлена, испугана и озлоблена. Такси из деревни довезло ее почти до конца дороги — прямо к дому подъехать она не позволила, так как факт своего возвращения хотела довести до сознания общины потихоньку. К тому же она боялась, как бы Пол, если она не повидается с ним сначала, не закатил публичный скандал. Издалека увидела Дора огни Корта, они казались враждебными и осуждающими. Было уже далеко за десять. Когда Дора выбралась на последний отрезок дороги, стараясь ступать по гравию как можно тише, она увидела, что в холле и гостиной горит свет. Окна ее с Полом комнаты видно не было: оно выходило на другую сторону излучины. Корт мрачно высился над ней, заслоняя звезды; и тут раздались звуки музыки. Она остановилась. В ночном воздухе, мягком, тихом, теплом, совершенно отчетливо слышались пронзительные звуки рояля. Дора слушала, недоумевая. Рояля в Имбере не было точно. Потом подумала о пластинке — ну конечно, это концерт Баха. Как раз сегодня вечером он должен был состояться, и община, должно быть, собралась вся в гостиной и слушает. Интересно, Пол там или нет. Осторожно опираясь на перила, чтобы ступать полегче, она скользнула по ступенькам на балкон.

Свет из холла и балконных дверей гостиной на верху лестницы оставлял ярко освещенную площадку. Доре видны были ясно проступившие плиты. Музыка сейчас очень громкая, так что никто явно не услышит ее приближения. Какое-то мгновение Дора стояла в отдалении от света, вслушиваясь в музыку. Ну да, это Бах. Дора недолюбливала музыку, в которой не могла поучаствовать сама — попеть или потанцевать. Пол перестал брать ее с собой в концерты, поскольку она не могла там удержать ноги на месте. И сейчас она с неприязнью слушала трудные образчики звуков, которые бередили ее чувства, не насыщая их, да еще надменно требовали, чтобы в них вдумывались. Вдумываться в них Дора отказывалась.

Держась по-прежнему в темноте, она скользнула к тому месту, откуда могла заглянуть в гостиную. Она полагалась на то, что резкий контраст света и тьмы будет ей завесой и изнутри ее не заметят. Не без содрогания она обнаружила, что запросто может заглянуть внутрь, а обойдя кругом, и оглядеть всю гостиную. Музыка словно воздвигала перед ней какую-то невероятную преграду, все равно что водопад, и теперь так странно было обнаружить совсем рядом с собой стольких людей. Но люди эти были зачарованы, и она чувствовала, что может осматривать их, как колдун осматривает свои жертвы.

Община уселась полукругом на удобных стульях с деревянными подлокотниками, одна только миссис Марк сидела на полу, скрестив ноги и подобрав юбку за лодыжки. Она прислонилась к ножке стула, на котором сидел ее муж. Марк Стрэффорд, у которого одна рука, как прикованная, теребила бороду, лицом был обращен в тот угол, где стоял проигрыватель, и был похож на человека, изображающего Моисея Микеланджело в какой-нибудь шараде. Рядом с ним сидела Кэтрин. Руки у нее были сложены, и она легонько потирала ладони. Голова наклонена вперед, глаза грустно-задумчивы. Темные впадины огромных глазниц меж ресницами и высокими дугами бровей отчетливо видны, как во сне. Ее цыганские волосы небрежно выбивались из-за ушей. Интересно, она действительно слушает музыку или нет. Тоби сидел в центре, прямо напротив окна, изящно изогнувшись на стуле: одну ногу он подложил под себя, а другую, согнув, перевесил через подлокотник и покачивал ею. Вид у него был отсутствующий и довольно-таки озабоченный. Около него сидел Майкл, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях; его выгоревшие, желтые волосы упали на пальцы. Рядом сидел Джеймс, запрокинув голову, и неприлично, чуть ли не расплывшись в улыбке, упивался музыкой. В углу оцепенело сидел Пол с тем несколько воинственным видом, который ему придавали усы, так не вязавшиеся с его внешностью. Лицо у него было напряженным и сосредоточенным — вот-вот рявкнет какую-нибудь команду.

Дора огорчилась, обнаружив Пола на концерте. Повези ей самую малость, сидел бы он наверху и хандрил — к нему и подступиться было бы легче, — это он и должен бы делать, подумала она с обидой, ведь тайна исчезновения его жены еще не раскрыта. Дора, нервничая, понаблюдала за ним еще немного, а затем стала снова пристально смотреть на всех разом. Смотрела, как собрались они тут кучкой, и чувствовала себя отщепенкой; в ней заговорила агрессивность, и ей вспомнилось напутствие Ноэля. Какой у них уверенный, самодовольный вид — вот они, духовный правящий класс. Ей вдруг захотелось стать большой и сильной, как горилла, сорвать с петель хлипкие двери и потопить эту мерзкую музыку в диком плотоядном вопле.

Дора теперь наблюдала за всеми уже так долго, что чувствовала себя невидимой. Она тронулась было с места, собираясь уйти, и тут заметила, что Тоби глядит через окно прямо на нее. Она поначалу не была уверена, что он ее увидел, и, притаилась. Но затем, по тому, как переменился он в лице, как шире раскрыл глаза, сосредоточил взгляд и напрягся телом, она поняла, что ее заметили. Дора помедлила, выжидая, что предпримет Тоби. К ее удивлению, он ничего не предпринял. Сидел, какую-то минуту вылупив на нее глаза, потом снова их опустил. Дора тихонько скользнула обратно в темноту. Больше никто в комнате ее не заметил.

Подавленная, стояла она в дальнем углу балкона, предчувствуя недоброе и не зная, как поступить. Может, ей следует подняться в спальню и там дожидаться Пола; но перспектива этого тоскливого бдения была столь пугающа, что она не могла себя заставить двинуться вверх по лестнице. Она снова побрела на площадку и медленно пошла по тропинке к дамбе. Луна только еще поднималась, но было уже довольно светло. Силуэты монастырских деревьев и башни видны были, как и в первую ее ночь в Имбере. Она дошла до озера, которое мрачно поблескивало, еще не полностью высвеченное лунным светом.

Она оглянулась на дом и со страхом увидела, что за ней по дорожке следует какая-то темная фигура. Наверняка это Пол. И от старой, закоренелой боязни перед ним вся эта ночная сцена сделалась вдруг жуткой. Она и хотела бы убежать, но стояла на месте, выставив руку перед грудью, словно готовясь принять удар. Фигура приближалась, бесшумно поспешая по травяному следу. Когда она совсем приблизилась, Дора увидела, что это Тоби.

— А, это ты, Тоби, — с облегчением сказала Дора. — Привет. Ты ушел с концерта?

— Да, — сказал Тоби. Похоже, он запыхался. — Я ушел, когда переворачивали пластинку…

— Тебе нравится такая музыка?

— В общем-то не очень. Я все равно собирался уходить. А тут вас увидел через окно.

— Ты сказал, что я вернулась?

— Нет, я подумал, что лучше не разговаривать между частями. Я просто взял и улизнул. Они там еще добрых три четверти часа просидят.

— Ну и ладно. Ночь сегодня чудесная.

— Может, пройдемся немного?

Похоже, он ей рад. Хоть кто-нибудь — и то слава Богу… Они пошли тропинкой вдоль озера, против монастырской стены. Луна, поднявшаяся выше, раскрывала по водной глади золотой веер. Дора взглянула на Тоби и обнаружила, что он смотрит на нее. С ним она чувствовала себя непринужденно и естественно, и это убеждало ее, что молодость ее цела и держится прочно. Вот кому дела нет до того, чтобы сажать ее под замок или судить. Остальные же, тоскливо думала она, Пол на свой лад, община — на другой, заставят-таки ее плясать под свою дудку. Всего несколько часов назад она чувствовала себя свободной — и по собственной воле вернулась в Имбер, совершив настоящий поступок. Но они-то сделают из него санкционированный возврат виновной беглянки… Полагая, что превосходство их над ней неизбежно, а отчего это так, понять могла едва ли, чувствуя, что стать с ними когда-нибудь вровень для нее невозможно, Дора начала сожалеть, что вернулась.

Перебросившись парой слов о лунном свете, они шли, пока тропинка не нырнула в лес. Пещера из потемневшей листвы, кое-где подсвеченная бликами от позлащенной воды, поглотила их. Тоби решительно устремился вперед, а Дора шла следом, отмечая про себя, как легко с ним молчать. Она решила выждать те «добрых», как выразился Тоби, три четверти часа, а потом еще немного, чтобы дать всем время разойтись по комнатам, тогда она наверняка застанет Пола одного.

— Вот мы и пришли! — сказал Тоби.

— Куда? — спросила Дора.

Она встала рядом с ним. Деревья от воды отступили, и лунный свет ясно высвечивал поросшую травой поляну и каменный волнорез, уходивший в озеро.

— Так, в одно знакомое местечко. Я тут плавал пару раз. Сюда, кроме меня, никто не ходит.

— Здесь славно.

Дора села на верхушку волнореза. Озеро казалось совершенно неподвижным и все же в наступившей тишине издавало странные плавные всплески. На другой стороне, чуть левее, виднелась монастырская ограда с зубчатой стеной деревьев. Напротив же был только темный лес — продолжение через озеро того леса, что лежал у нее за спиной. Доре казалось, что широкий залитый лунным светом круг, у кромки которого она сидит, может воспринимать, что он обитаем. Заухала сова. Дора посмотрела на Тоби. Хорошо, что она здесь не одна.

Тоби стоял совсем рядом на верхушке волнореза и смотрел на нее. Дора забыла, что собиралась сказать. От темноты, тишины и их близости она вдруг физически ощутила присутствие Тоби. Между его телом и ее натянулась некая нить. Интересно, он это тоже чувствует? Она вспомнила, как однажды увидела его голым, и улыбнулась. Луна выдала ее улыбку, и Тоби улыбнулся в ответ.

— Скажи мне что-нибудь,.- сказала Дора.

Тоби, похоже слегка вздрогнув, приспустился вниз и сел рядом с ней на корточки. Запах тинистой воды холодил им ноздри.

— А что?

— Да что-нибудь, просто скажи — так, что угодно… Тоби откинулся на камни. Помолчав, он сказал:

— Я вам скажу что-то очень странное.

— Давай.

— Здесь, в воде, лежит огромный колокол.

— Что! - Дора в изумлении привстала, едва понимая, что он сказал.

— Да, — сказал Тоби, довольный произведенным эффектом. — Правда, странно? Я его нашел, когда плавал под водой. Я поначалу не разобрался, потом пришел сюда еще раз. Уверен, это колокол.

— Ты его видел, трогал?

— Трогал, весь ощупал. Его лишь наполовину засосало в ил. А разглядеть там ничего нельзя, слишком темно.

— На нем орнамент был?

— Орнамент? Ну, снаружи какие-то переплетения и выдолби. Впрочем, это могло быть чем угодно. А почему вы спрашиваете?

— Боже праведный! — Дора встала. Зажала рот рукой. Тоби тоже поднялся, он был, несомненно, напуган.

— А что такое?

— Ты кому-нибудь еще говорил?

— Нет. Не знаю отчего, но я думал держать это в тайне, пока не схожу сюда еще раз.

— Так вот, никому не говори. Пусть это теперь будет наша с тобой тайна, ладно?

Дора, которая не усомнилась ни в рассказе Тоби, ни в том, что это и есть тот самый колокол, чувствовала себя как человек, которому привалила великая сила, а он пока не знает, на что ее употребить. Она вцепилась в эту находку, как арабский мальчуган в папирус. Что это — она не знала, но была полна решимости продать задорого.

— Хорошо, — сказал Тоби, явно обрадовавшись. — Никому ни слова. Очень все странно, правда? Не знаю даже, что это раньше меня не так забрало… Поначалу я не был уверен, а потом всякое другое сбило с толку… В любом случае я мог и ошибиться. А вас, я смотрю, это сильно взволновало.

— Не ошибаешься ты, я уверена.

И Дора рассказала ему предание, которое слышала от Пола и которое так сильно захватило ее воображении, — о грешной монахине и епископском проклятии.

К концу рассказа Тоби пришел в такое же возбуждение, как и она сама.

— Но такого не могло быть на самом деле, — сказал он.

— Конечно. Но Пол говорил, что в этих старых преданиях всегда есть доля правды. Может, колокол каким-то образом очутился в озере и теперь так там и лежит, — Дора показала на гладкую поверхность воды. — Если это средневековый колокол, он имеет огромное значение для искусства, истории, ну и вообще. Не могли бы мы его вытащить?

— Мы — вы имеете в виду вы и я? — изумился Тоби. — Ну, нет… Это такая громадина — невесть какая тяжесть! И потом, его засосало в тину.

— Ты же говорил, что засосало лишь наполовину. Ты же инженер! А если бы мы соорудили блок или что-нибудь в этом роде?

— Блок-то мы могли бы соорудить, только у нас нет двигателя. Впрочем, можно было бы использовать трактор. Но что вы хотите делать?

— Пока не знаю. — Дора обхватила щеки ладонями, глаза ее сияли. — Удивить всех. Сотворить чудо. Говорил же Джеймс, что не минул еще век чудес.

Тоби, похоже, колебался.

— Если это так важно, может, надо сказать остальным…

— Они и так скоро узнают. Ничего дурного мы не сделаем. Но это будет такой потрясающий сюрприз. Думаю — ой, не знаю… мы могли бы как-нибудь подменить новый колокол старым, знаешь, когда на следующей неделе новый колокол привезут, они собираются держать его под покрывалом, а потом снять его в воротах монастыря. Ты только подумай, какая будет сенсация, когда под покрывалом обнаружится средневековый колокол! Вот было бы дивно! Это же истинное чудо — после такого люди паломничество совершают.

— Но это же будет просто фокус. И потом, колокол можно разбить или повредить. И в любом случае это потребует столько труда.

— Без труда не выудишь и рыбку из пруда — думаю, это про нас с тобой сказано. Мне бы хотелось всех немного растормошить. Они бы получили колоссальный сюрприз, и затем, они были бы так рады колоколу, он был бы все равно что нежданный подарок. Представляешь?

— А это не будет, как бы это сказать, бестактным?

— Если что-то в достаточной мерс фантастично и в достаточной мере чудесно — бестактным оно быть не может. В конце концов, это подняло бы всем настроение. Мне-то точно бы подняло! Ну что, рискнешь?

Тоби рассмеялся.

— Идея, конечно, потрясающая. Но уверен, нам ее не осилить.

— Да с инженером в придачу я что угодно сделаю.

И действительно, у нее было такое чувство, когда она стояла тут в лунном свете и глядела на тихую воду, будто одним только усилием воли она может поднять громадный колокол. В конце концов, пусть на свой манер, по-своему, но она будет бороться. В этой святой общине она будет играть роль ведьмы.

Глава 16

— Главное требование праведной жизни, — говорил Майкл, — это иметь некоторое представление о мере своих способностей. Нужно достаточно знать себя, дабы знать, что тебя ждет. Нужно тщательно обдумывать, на что лучше обратить свои силы.

Было воскресенье, и настал черед Майклу читать проповедь. Хотя мысль о проповеди в такое-то время была ему отвратительна, он сурово принудил себя к исполнению обязанности, сочтя за лучшее твердо, насколько это возможно, держаться нормального хода жизни. Говорил он свободно, заранее продумав все, что хотел сказать, и произнося это теперь без заминок, не заглядывая в записи. Теперешнюю свою роль он находил крайне нелепой, но в словах недостатка не испытывал. Он стоял на возвышении, посматривая на свою крохотную паству. Картина была привычная. Отец Боб сидел, как обычно, в первом ряду, скрестив на груди руки, и пожирал Майкла своими глазами навыкате. Марк Стрэффорд, двусмысленно прищурившись, сидел во втором ряду с женой и Кэтрин. Питер Топглас сидел в третьем ряду, усердно протирая очки шелковым носовым платком. Время от времени он поднимал их на свет и, не удовлетворенный результатом, снова начинал тереть. Он всегда нервничал, когда говорил Майкл. Рядом с ним сидел Пэтчуэй, обычно являвшийся послушать Майкла, он снял шляпу, обнажив лысину, которая, хоть и редко бывала непокрытой, все же умудрилась загореть. Пола с Дорой не было, они отправились на прогулку, распаленные, явно в разгаре ссоры. Тоби сидел сзади, так низко опустив голову, что Майклу виден был пушок у него на шее.

Теперь-то Майкл знал — когда знание это слишком запоздало, чтобы от него был прок, — что, повидавшись с Тоби, он совершил великую ошибку. Встреча, пожатие рук имели такую силу и очарование, которых он не предвидел, вернее, не смел предвидеть и которые теперь, вкупе с предшествующим случаем обретали значение и наступательный темп целой истории. Тут уже было развитие, а теперь — и ожидание. Майкл знал, что должен был иначе побеседовать с Тоби, и в то же время, оставаясь самим собой, не смог бы этого сделать; тем более он должен был написать Тоби письмо, а еще лучше — вообще ничего не предпринимать, и пусть бы мальчик думал о нем все, что ему заблагорассудится. Теперь-то он готов был оценить, сколь нуждался он сам в этом разговоре, чтобы попробовать как-то восстановить у Тоби представление о нем, так грубо поколебленное тем, что случилось.

Беда в том, как видел теперь Майкл, что он замахнулся на поступок, который по праву принадлежит лучшему, чем он, человеку, хотя — по жесткости парадокса — человек лучше его не мог бы оказаться в ситуации, которая требует такого поступка. Можно было бы провести встречу с Тоби совершенно бесстрастно и тем напрочь покончить с этим делом — только для Майкла это было невозможно. Он вспомнил свои молитвы и то, как он воспринял все это как испытание своей веры. И правда, человек большой веры мог не страшиться поступать смело — только Майкл был не тем человеком. Что ему не удалось сделать — так это точно рассчитать свои силы, свой собственный духовный уровень, и из последующих-то размышлений на сей счет он и почерпнул, с явной горечью, тему для проповеди. Поступок должно совершать пусть не такой высокий, зато соответствующий твоим силам и возможностям, а не превышающий их и потому невыполнимый.

Майкл понимал, что переоценивать значимость происходящего само по себе опасно. Он тосковал по чьему-нибудь ясному, здравому уму, что признал бы действия его прискорбными, но хотя бы не приведшими к сокрушительным последствиям. Он довольно-таки малодушно ощущал, что, будь у него некий приземленный, пусть даже циничный, наперсник, он бы помог ему ослабить ту власть, которую имела над ним ситуация, представив ее в более ординарных и менее драматических пропорциях. Но наперсника не предвиделось, и он оставался при своих неотступных и печальных мыслях об одном последствии, которое повлек за собой его поступок. Он окончательно нарушил душевный покой Тоби. Он отвратил мальчика от открытой, жизнерадостной, сосредоточенной на труде молодости и поверг его в нечто тревожное, тайное, непонятное. Перемена в Тоби казалась Майклу столь разительной, что он только диву давался, что никто ее, похоже, не заметил.

Нарушил он и собственный душевный покой. Он пребывал в нездоровом возбуждении. Он работал не покладая рук, но что это была за работа… Он теперь просыпался каждое утро с чувством любопытства и ожидания. Он не мог оградить себя от того, чтобы не наблюдать постоянно за Тоби. Тоби, со своей стороны, избегал Майкла, хотя явно был занят им. Майкл догадывался об общих мотивах его поведения, а потом и понял, что у Тоби началась реакция. Поговорив с Тоби в аллее козодоев, он знал, что чувство, которое он сам испытал, нашло отклик, и, вспоминая об этом, обмирал. От сознания, что чувства у Тоби теперь идут на убыль, что он, быть может, намеренно ожесточает свое сердце и внушает себе омерзение к тому порыву нежности, Майкл впадал чуть ли не в бешенство. Он жаждал переговорить с Тоби, расспросить его еще раз, объясниться и не мог прогнать надежду на то, что Тоби рано или поздно вынудит его к такому tete-a-tete. Ему страшно хотелось извлечь из этой путаницы ту крупицу добра, что в ней была, в которой выкристаллизовалась его бескорыстная привязанность к Тоби и Тоби к нему. Но он знал, прекрасно знал: это невозможно. В этом мире — почти наверняка — им с Тоби никогда теперь не быть друзьями, и, может, ожесточение сердца и впрямь лучшее решение… Он постоянно молился за Тоби, но замечал, что молитвы его сбиваются на фантазии. Он терзался смутными физическими желаниями и воспоминанием о теле Тоби, теплом, прильнувшем к нему в кабине; во сне его часто посещал двусмысленный и уклончивый образ — то это был Тоби, а то — Ник.

Мысль — когда он дозволял своему уму на ней остановиться, — что Ник с Тоби вместе в сторожке, добавляла беспокойству Майкла и другое измерение. Он вновь и вновь тщетно возвращался к вопросу: возможно ли, что Ник видел, как он обнимал Тоби. И всякий раз решал, что невозможно, но потом замечал, что сызнова задает себе этот вопрос. Такой тучей страданий окутана была эта тема, что он уже и не знал: сожалеет он о том, что нанес урон своей репутации, что нанес, возможно, урон Нику, или же о чем-то куда более примитивном — об утрате привязанности Ника, хотя, в конечном счете, у него не было ни оснований считать, что Ник еще ее хранит, ни права желать, чтобы он оставался ей верен.

Единственное, к чему привели эти волнения, — стало еще более невозможно, чем прежде, «делать что-то» с самим Ником. Правда, Майкл еще был исполнен решимости поговорить с Кэтрин. Когда воображение, с его проклятой зримой живостью, подбрасывало ему вероятные сцены в сторожке, он терзался двойной ревностью, из-за которой он также не пересматривал прежний, столь желанный с многих точек зрения, план перемещения Ника или Тоби, а то и обоих разом, в Корт. Но мотивы его, как он чувствовал, были бы столь очевидны для тех, во всяком случае, кем он сейчас более всего дорожил, да и не мог он заставить себя руководствоваться такими мотивами, даже если они и были продиктованы благими намерениями. Единственным его утешением было то, что Тоби в любом случае покинет Имбер через пару недель, да и Ник, вероятно, тоже, когда Кэтрин уйдет в монастырь. На это и надо уповать. А потом, с Божьей помощью, он бы успокоил свою душу, вернулся к своим задачам и планам, которых, решил он, не спутать этому кошмарному эпизоду.

Майкл продолжал проповедь.

— Это спасительная нить. Можем ли мы усомниться в том, что Господь требует, чтобы мы познали самих себя? Вспомните притчу о талантах. В каждом из нас различные способности, различные наклонности, и многие могут быть использованы как во благо, так и во зло. Мы должны стремиться познать свои возможности и обратить энергию, которой действительно обладаем, на исполнение Божьей воли. Как существа духовные, в несовершенстве своем, а также и в возможностях достичь совершенства мы глубоко отличны друг от друга. Сколь отличны мы друг от друга — на то, чтобы узнать это, требуется много времени, а некоторые отличия могут и вовсе никогда не проявиться. У каждого из нас свой путь к постижению Бога. Уверен, вы поймете, что я имею в виду, когда скажу, что каждый обретает Бога в каком-то определенном месте. Где Бог — там появляется чувство, что тебя направляют, чувство, что здесь есть самое что ни есть реальное, самое доброе, самое истинное. Это чувство реальности, значительности скрепляется определенным жизненным опытом, и у разных людей опыт этот может быть разным. Господь говорит с нами на разных языках. Посему мы должны быть внимательны.

Припомните, что говорил на прошлой неделе Джеймс о невинности. Я бы добавил кое-что к тому, что он так блестяще выразил. Нам сказали, что мы не только должны быть просты как голуби, но еще и мудры как змии. Чтобы жить в невинности или вернуться после грехопадения на путь истинный, требуются все силы, что только можно собрать, а для того, чтобы использовать свою силу, надо познать, в чем она заключается. Мы не должны, например, совершать поступок оттого лишь, что отвлеченно он кажется нам хорошим, если в действительности он настолько противоречит нашим инстинктивным представлениям о духовной реальности, что мы не можем довести его до конца, то есть реально совершить его. Каждый из нас постигает определенный вид, или ступень, реальности, а отсюда проистекает возможность как таковая жить нам как существам духовным. И используя то, что мы уже познали, радуясь этому, мы можем надеяться на то, чтобы познать еще больше. Самопознание позволит нам избежать случайных искушений, и это лучше, нежели, полагаясь на одну только силу, одолевать их. Мы не должны присваивать себе поступки, принадлежащие тем, чьи духовные представления выше наших. От таких поползновений одни только беды, к тому же потом выясняется, что поступок, нами совершенный, вовсе не так уж высок, как нам представлялось, и получилось из него нечто совсем иное.

Я бы обратился здесь, опять же следуя примеру Джеймса, к образу колокола. Колокол обладает силой тяжести. Мах, что качнет его вниз, должен потом и вынести его наверх. Вот и мы должны научиться понимать механизм нашей духовной энергии и выяснить для себя, где тайники нашей силы. Вот что я имел в виду, когда говорил, что в этом наше спасение. Мы должны, уяснив и точно используя присущую нам энергию, стремиться к большему. Вот в чем смысл слов «мудры, как змии». Вот борьба, угодная Божьему взору: становиться глубже и совершеннее, чем ты есть, и, стремясь исследовать и освятить каждый уголок души, явить ту неповторимую и прекрасную личность, которую Господь, сотворяя нас, вверяет нашим заботам.

Майкл вернулся на свое место, глаза его подернулись пеленой, он чувствовал себя как лунатик в наступившей за его словами тревожной тишине. Он вместе со всеми упал на колени и вознес молитву о мире душевном, который был единственным, чего он мог желать в такие минуты. Послушно вторил он мольбам к Всевышнему отца Боба Джойса, а когда служба кончилась, потихоньку выскользнул из Длинного зала и на время скрылся в своей конторе. Интересно, сколь очевидно было то, что сказанное им прямо противоположно сказанному Джеймсом на прошлой неделе. Это навело его на мысль о том, как мало в ходе разыгравшейся в последние дни драмы задумывался он над тем простым фактом, что он нарушил заповедь. Ему вспомнились слова Джеймса: содомский грех недостоин сожаления, он запрещен. Майкл знал, что внимание его занимает лишь то, как и отчего он достоин сожаления. В то же, что он попросту запрещен, Майкл в действительности не верил. Бог сотворил мужчин и женщин с такими склонностями и дозволил этим склонностям укорениться так глубоко, что во многих случаях они становились самой что ни на есть сутью человеческой натуры. То, что в другом и, вероятно, лучше устроенном обществе могли быть разрешены моралью гомосексуальные отношения, — это, чувствовал Майкл, его не касается. Он был абсолютно уверен: в каком бы мире он ни жил, он всегда будет, по некоторым причинам, считать их греховными. Но из этого не следует, думал он, что можно, как Джеймс, просто отмахнуться от этой проблемы. Сложно все это. Что касается его самого — таким сотворил его Господь, и он не думал, что Господь сотворил его монстром.

Сложно все это и интересно - вот в чем загвоздка. Он сознавал, что в этом вопросе, как и во многих других, он всегда занят свершением того, что Джеймс называл вторым после самого лучшего поступком, тем, что диктуется скорее знанием себя и прикидкой последствий, нежели строгим соблюдением уставов. Ведь, собственно говоря, и сама его сегодняшняя проповедь не что иное, как похвала этому второму после самого лучшего поступку. Но тут таилась опасность, истинная опасность, которую и вскрыл Джеймс: отходя от простого понимания определенных заповедей, человек может полностью предаться духовной драме ради драмы как таковой.

Майкл взглянул на часы. Теперь он вспомнил, что условился до обеда встретиться с Кэтрин, заставив себя наконец пойти на эту встречу. Теперь пора уже поискать ее. Надо покончить с этим делом — сказать что-нибудь про Ника, спросить четкого ответа: как заставить ее брата более активно участвовать в жизни общины. Он не горел желанием затрагивать эту тему, как и вообще видеть Кэтрин, но это же обычное и явно разумное дело. Он обнаружил в себе надежду: ну, как Кэтрин настоятельно посоветует переселить Ника из сторожки? Он спустился по лестнице, обвел глазами холл и заглянул в гостиную.

Кэтрин нигде не было, ни на балконе, ни на площадке. Марк Стрэффорд грелся на ступеньках на солнышке. Майкл спросил его:

— Кэтрин не видели?

— Она на дворе у конюшен со своим восхитительным братцем-близнецом, — ответил Марк. — Брат Ник снизошли наконец до починки грузовика. Deo gratias.

Майклу это сообщение не понравилось. Он немного поборолся с соблазном отложить беседу, но потом быстро решил, что не должен делать этого. Как бы то ни было, Кэтрин может ждать, когда он придет и избавит ее от Ника; и раз уж он наконец — к тому же с таким трудом — решился поговорить с ней о брате, лучше не давать остыть этой решимости. Во всяком случае, после этого разговора он вздохнет посвободнее — и не в последнюю очередь потому, что тогда будет чувствовать, что хоть в ничтожно малой степени «сделал что-то» для Ника. Он отправился к конюшням.

Большие ворота, выходившие на дорогу, были заперты. Майкл уныло заметил, и уже не в первый раз, что их бы надо покрасить, а столб один у ворот подгнивает. Он вошел через калиточку в стене. Двор — один из маленьких шедевров Уильяма Кента — замыкали три стороны из денников, увенчанных вторым этажом, который оживляли под зубчиками карниза чередующиеся круглые и прямоугольные оконца. Он отчасти создавал впечатление маленькой площади. Крытую черепицей крышу венчала изящная башенка с часами прямо напротив ворот. Часы больше не ходили. Правая часть строения полностью выгорела, и рифленое железо, пожертвованное еще дедом Майкла, по-прежнему заполняло зияющие бреши в нижнем этаже. Двор, с заметным уклоном к озеру, отделялся от дороги высокой стеной. Сейчас, на жаре, замкнутый со всех сторон, пыльный, душный, слепящий солнцем, он напоминал Майклу арену.

Посреди двора, прямо за тенью от стены стоял грузовик, повернутый носом к озеру. Капот был открыт, и из-под машины торчала пара ног. Рядом, не считаясь с пылью, сидела на земле Кэтрин Фоли. Юбка на ней была подтянута до бедер, и ее длинные, скрещенные в лодыжках ноги почти полностью были выставлены на солнце. Майкл удивился, увидев ее в такой позе, удивился и тому, что она, увидев его, не поднялась и даже не одернула юбку. Вместо этого она без улыбки смотрела на него. Майклу впервые за пору их знакомства пришла в голову догадка, что она может недолюбливать его.

Ник начал выбираться из-под грузовика: по одну сторону ноги исчезли, по другую выглянула голова. Выбравшись наполовину, он лежал навзничь головой в пыли. Он закатил глаза на Майкла, которому оттуда, где он стоял, лицо его виделось перевернутым. Похоже, он улыбался, но опрокинутое лицо его было так странно, что сказать наверняка было трудно.

— А, великий вождь… — сказал Ник.

— Привет, — сказал Майкл, — как хорошо, что вы занялись грузовиком. С ним все будет в порядке?

— Что за чушь, — сказал Ник. — И вовсе не очень хорошо, что я занялся грузовиком. Ужасно, что я не занялся им раньше. Почему вы не говорите того, что думаете? Там просто карбюратор засорился. Теперь все должно быть в порядке.

Он не двигался с места, и его странное лицо бородатого демона глядело снизу на Майкла.

Майкл, по-прежнему чувствуя на себе упорный взгляд Кэтрин, подыскивал слова.

— А я как раз искал вашу сестру, — сказал он.

— А я как раз разговаривал со своей сестрой, — сказал Ник. — Мы обсуждали наше детство. Знаете, мы ведь провели детство вместе.

— А… — по-идиотски протянул Майкл.

Так или иначе, он не мог иметь дело с ними обоими, и в голову ему пришло, что это один из тех редчайших случаев, когда он видит их вместе.

— Знаю, болтаться и предаваться воспоминаниям грешно, — сказал Ник, — но вы уж нас простите, это наш последний шанс. Ведь так, Кэти?

Кэтрин молчала.

— Хорошо, я уйду. Я могу встретиться с Кэтрин и в другой раз, — пробормотал Майкл.

— Все к лучшему, все к лучшему, и все самое проклятущее тоже к лучшему, — сказал Ник. — Ведь так, Кэти?

Майкл понял, что тот слегка пьян, и повернулся, чтобы уйти.

— Да погодите вы минутку, — сказал Ник. — Вечно вы убегаете, черт вас подери, словно это чертово молоко у меня в сторожке. Хотите, чтобы и все проклятущее было к лучшему? Окажите мне тогда одну услугу — не в службу, а в дружбу.

— Ну конечно, — сказал Майкл. — Что нужно сделать?

— Всего-то навсего сесть в грузовик, перевести рычаг переключения скоростей в нейтральное положение да отпустить ручной тормоз.

Майкл, двинувшийся было к машине, остановился.

— Ник, — сказал он, — перестаньте дурить. Это не смешно. И давайте-ка выбирайтесь из-под этой штуковины. Вы же знаете, под горку ставить машину в любом случае опасно. Надо было развернуть грузовик боком.

Ник медленно вылез, стряхивая пыль и усмехаясь. Увидев его теперь в комбинезоне, явно занятого делом, Майкл заметил, как сильно он похудел и подтянулся — по сравнению с тем, как приехал, — да и похорошел тоже. Понял Майкл и то, что слова эти были первыми настоящими словами, с которыми он обратился к Нику со дня его приезда. Ник, явно на них напросившийся, был доволен.

Майкл хотел было как-то извиниться и уйти, но тут вновь скрипнула деревянная калитка с дороги. Они все обернулись. Это был Тоби. Он стоял и хлопал глазами, глядя на эту замкнутую сцену: Кэтрин, по-прежнему сидящая с обнаженными ногами, и Майкл с Ником, стоящие вблизи друг от друга у грузовика. Он поколебался с видом человека, вмешивающегося в интимный разговор, а потом, раз уж отступать было явно невозможно, вошел во двор и прикрыл калитку. Первой мыслью Майкла было, что Тоби ищет его. У него было такое чувство, будто он заливается краской.

— А, вот и мой дублер, — сказал Ник. — Ты мог бы получить урок. Но все уже кончилось. — Затем, повернувшись спиной к Тоби, он сказал: — Кэти, ты не заведешь его?

К удивлению Майкла, у которого она никогда ни с какими машинами не ассоциировалась, Кэтрин медленно поднялась, встряхнула подол и взобралась в грузовик. Он наблюдал за ней с чувством, которого у него никогда прежде не было: она играет роль. Кэтрин завела мотор. Ник, уткнувшись в капот, проверял результаты. Они казались удовлетворительными. Он закрыл капот и с ухмылкой смотрел на Майкла. Потом, повысив голос из-за несмолкающего шума мотора, сказал:

— Надо бы сделать на нем кружочек — убедиться, что все в порядке. Поведет Кэтрин. Тоби, давай сюда.

Тоби, до этого неприкаянно стоявший у калитки, смущенно вышел вперед.

— Иди-иди, быстренько, — сказал Ник, распахивая дверцу кабины. — Ты тоже поедешь.

Тоби сел в кабину.

— А вы как, Майкл? — сказал Ник. — Будет тесновато, но я так думаю, кто-нибудь мог бы и посидеть у кого-нибудь на коленях.

Майкл покачал головой.

— Тогда не откроете ли нам ворота? — сказал Ник, сидя посреди Тоби и Кэтрин и раскинув на спинке сиденья руки так, что обнимал разом и мальчика, и сестру.

Как во сне пошел Майкл к большим деревянным воротам, развел створки. Кэтрин плавно включила сцепление, грузовик проехал мимо него в облаке пыли и исчез на дороге. Спустя несколько минут, когда Майкл, озлобленный, жалкий, стоял по-прежнему на пустом дворе, грузовик вновь показался на другой стороне озера, прогрохотал к сторожке и скрылся на большой дороге.

Глава 17

Тоби встал с постели и поднял с пола туфли. Он не раздевался и так и не осмелился заснуть из страха проспать. Свидание с Дорой назначено на половину третьего ночи. Сейчас начало третьего. Он приоткрыл дверь своей комнаты и прислушался. Дверь в комнату Ника была отворена, но изнутри доносился храп. Тоби прокрался вниз по лестнице и подошел к входной двери. От какого-то движения позади он мгновенно вздрогнул, но это был всего лишь Мерфи, который, очевидно, следовал за ним по лестнице. Пес с сопением тыкался ему в штанину, глядя на него вопрошающе. Тоби виновато погладил его и выскользнул один, плотно закрыв за собой дверь. В этой исключительной экспедиции доверять нельзя даже Мерфи.

Это была ночь, когда Тоби с Дорой должны были попытаться поднять колокол. Со времени своего явно безумного начала план этот вырос и по существу, и по сложности; Тоби, считавший его сперва выдумкой, теперь стал его деловитым и увлеченным исполнителем. Только вот почему Дору живо интересуют эдакие бредни, ему сначала было непонятно. Непонятно это было и сейчас, но теперь его волновало только, как бы угодить Доре да еще преодолеть известные технические проблемы, занимательность которых стала очевидной его техническому уму.

На следующий день после их первого разговора с Дорой о колоколе он совершил еще одну вылазку в одиночку. Он множество раз нырял, обследуя очертания и положение предмета. Теперь, когда он загорелся уверенностью Доры и нашел подтверждения собственным заключениям, он уже не сомневался, что это действительно тот самый колокол. Две колоссальные проблемы теперь стояли перед ним. Первая — как поднять колокол из воды, и вторая — как произвести подмену нового колокола старым, что и составляло чудо Доры; обе эти задачи нужно было выполнить тайно и с одним лишь помощником, Дорой. Приказ был смелый.

Дора, которая явно не имела понятия о том, как огромен и тяжел колокол, похоже, думала, что все это прекрасно исполнимо, и полагалась на умение Тоби с insouciance[43], злившей и приводившей его в умиление. Хоть он и знал, что это идет от неведения, уверенность ее заражала; заражала и ее странная мечта, ее нелепая причуда — вернуть к жизни средневековый колокол. Будто для нее это было магическое действо сокрушительной важности, нечто вроде утверждающего в силе и раскрепощающего ритуала; и, хотя действа этого он понять не мог и при иных обстоятельствах никогда бы им не соблазнился, Тоби готов был заболеть ее энтузиазмом и стать по такому случаю учеником чародея.

Однако именно ученику нужно было придумывать детали чародейства. Он обсудил несколько планов с Дорой, чье неведенье в области динамики оказалось поразительным. Дело обстояло так: после того как было отклонено несколько предложений о привлечении упряжных лошадей, единственной движущей силой, им доступной, остался трактор. Но и в этом случае, пытался убедить Дору Тоби, вполне может случиться, что они просто не смогут поднять колокол. Забившаяся внутрь илистая тина удвоит его вес; а нижняя часть его, может, вообще основательно застряла в более плотном слое ила на дне озера. Тоби попытался в последнюю свою водолазную экспедицию откопать колокол, но удалось это ему лишь с частичным успехом. Вот еще докука, что Дора не умеет ни плавать, ни управлять трактором, значит, нельзя будет дополнительно подправить колокол снизу, когда его потянут сверху.

— Толку от меня, боюсь, никакого, — сказала Дора, сложив руки на коленях и устремив на него большие, горевшие смиренным восхищением глаза, когда они сели в лесу на свое последнее совещание.

Тоби находил ее совершенно очаровательной.

Официальный план торжеств по поводу нового колокола был таков. В Корт он прибудет в четверг утром. Его поместят на одну из железных тележек, на которых иногда возят бревна из лесу, потом его уберут покрывалом, цветами. В таком облачении его освятит и «окрестит» епископ в ходе небольшой службы, которая по плану должна состояться сразу же по приезде последнего в четверг вечером; присутствовать на ней будет только община. Ночь с четверга на пятницу колокол проведет на дворе у конюшен. В пятницу утром, около семи, в час, когда по обычаю монастырь впускает послушниц, колокол станет центром небольшого деревенского праздника, в деталях любовно разрабатываемого миссис Марк; тут перед ним будут плясать местные исполнители Моррисовых танцев [44], исполнять серенаду ансамбль флейтисток и петь во время торжественной процессии к воротам хор из местной церкви, который уже некоторое время разучивал вычурные пьесы в его честь, одну по такому случаю сочинил даже регент. Процессия, вид и порядок которой еще обсуждались, состоять будет из исполнителей, членов общины и всех жителей деревни, которые пожелают присутствовать; а так как интерес к этому событию в деревне стал неожиданно нарастать, то народу, несмотря на ранний час, могло собраться много. Большие монастырские ворота раскроются, когда процессия приблизится, а когда присутствующие веером расположатся по обе стороны от нее на противоположном берегу и грянет торжественный финал гимна, с колокола снимут покрывало. После того как он постоит соответствующее время, открытым для всеобщего восхищения, его вкатят в монастырь специально отобранные рабочие, у которых имелось выдаваемое в исключительных случаях разрешение зайти на территорию монастыря, чтобы установить колокол. Ворота за колоколом закроются — и, что касается внешнего мира, церемония окончена.

План же Тоби с Дорой был таков. В среду ночью они постараются поднять старый колокол. Для этой цели они используют трактор, на котором, по счастливо подвернувшемуся случаю, Тоби теперь иногда разрешали ездить. Началась вспашка пастбища, и с начала недели Тоби работал на пастбище с Пэтчуэем. Последний по вечерам уходил с бессовестной пунктуальностью, и Тоби, о чьих занятиях в эту пору никто бы и не вспомнил, мог преспокойно не ставить трактор на место, а отогнать его в лес, к старому амбару. Тоби уже очистил от кустов и самых крупных заграждений дорожку, которая вела через сарай к берегу озера, так что трактор можно было подвести прямиком почти к самой кромке воды. Там он и останется, пока они не соберутся где-то за полночь у волнореза.

На тракторе была лебедка и толстый стальной трос с крюком на конце, который использовали, чтобы трелевать бревна. Прицепив трос к большому кольцу, которое было частью колокольной макушки, Тоби надеялся поднять его лебедкой, а потом буксировкой и волоком оттащить в амбар. Он предусмотрительно опустил к подножию волнореза немного камней и гравия — на случай, если колокол зацепится за край волнореза там, где он скрывался под слоем ила. Опасность на этом этапе, помимо непредсказуемости поведения колокола, таилась в том, что мог быть слышен шум трактора, но Тоби счел, что при юго-западном ветре, если тот будет дуть, как в последние дни, шум едва ли донесется до Корта, а если и донесется, его вряд ли узнают. Его могли бы принять за шум машины или далекого самолета.

Следующая стадия операции была не менее сложной. Большая железная тележка, на которой должен был стоять новый колокол, по счастью, имела брата-близнеца. Существование этого близнеца и делало план вообще выполнимым. Как только колокол будет в амбаре, надо пропустить стальной трос через одну из больших балок и лебедкой поднять колокол с земли. Из этого положения его можно бы опустить на вторую тележку и закрепить. Тележку можно будет без особого труда провезти в четверг ночью по бетонной дороге у леса, которая шла чуть под уклон в сторону Корта. Дорога вела по прямой, через огород, к конюшням и к навесу, где уже стоял бы новый колокол, облаченный для своего завтрашнего путешествия. Тут и состоялось бы «переодевание» колоколов. Цветы и прочее убранство тележки скрыли бы от острого глаза какие-нибудь незначительные различия между близнецами. Вот если бы колокола оказались совершенно разных размеров, это действительно была бы загвоздка, но Тоби, который исподволь вызнал размеры нового колокола и, как мог, обмерил старый, был уверен, что они приблизительно совпадают. Новый колокол, уже разоблаченный, был бы затем водворен в один из пустых денников, в который никто никогда не заглядывает, — и на том операция завершилась бы. Самой рискованной представлялась последняя ее часть, в противовес трудноисполнимым предыдущим, но, поскольку конюшня была в некотором удалении от дома и никто из общины в ближайшей к нему стороне не спал, надежда, что никто ничего не услышит, все-таки оставалась.

Под конец оставалась еще одна докука. Вторая железная тележка, на которой бы надо перевезти старый колокол, всякий день была в употреблении в упаковочном сарае. Миссис Марк использовала ее как стол, на ней она раскладывала все свои товары, прежде чем подогнать ее для погрузки к багажнику машины. Увези ее Тоби в среду ночью, ее хватятся в четверг. Так что увезти ее надо ночью в четверг. На четверг останется минимум дел в амбаре. В среду колокол будет поднят на протянутом через балку тросе до точки, которая, по расчетам Тоби, будет чуть выше уровня тележки. Тут будет пущен в ход второй трос, который Тоби обнаружил в кладовке, они проденут его в ухо колокола, намотают на балку и закрепят в разлучине ближайшего дерева ломом, вставленным в кольцо, которым оканчивался трос. Первый трос, прицепленный к трактору, затем можно снять и оставить колокол на весу. Трактор вернули бы на пашню в четверг рано утром. Четверг колокол повисел бы в амбаре. Дора собрала множество зеленых сучьев и вьюнов, которыми его можно было бы замаскировать; действительно, обнаружение его в этот день было крайне нежелательным. В четверг ночью они привезут тележку и подставят ее под колокол. Если расчеты Тоби, включающие и прикидку на то, что трос может провиснуть, будут достаточно точными, обе поверхности сойдутся без зазора; если же его расчеты будут не совсем точными, тележку можно будет и приподнять немного, вкопав в пол камней и еще чего-нибудь, чтобы достать до обода колокола. Трос тогда можно было бы снять, и колокол оказался бы на тележке. Это хитроумное приспособление делало трактор во вторую ночь ненужным.

Технические детали этого плана вызывали в Тоби нечто вроде экстаза. Все в нем было так трудно и в то же время так изысканно осуществимо — Тоби вынашивал его как произведение искусства. Был этот план еще и его данью Доре, и доказательством самому себе, что он любит. С того самого момента, как в часовне Дора услужливо заполнила тот безликий образ женственности, к которому Тоби вопрошающе обратил свои склонности, он стал чувствовать себя под ее господством или, как он это довольно точно выразил, под ее командованием. То, что Дора была замужем, волновало его очень мало. В его намерения не входило делать Доре какие-либо признания, обнаруживать, словом или жестом, состояние своей души. Он находил гордое удовлетворение в этом умолчании и чувствовал себя скорее как средневековый рыцарь, что вздыхает и страдает по даме, которую едва-то видел и которой никогда не будет обладать. Это понимание ее удаленности делало живое ее присутствие и легкое дружелюбие, с которым она относилась к нему в ходе их странного предприятия, еще более восхитительными. Для него она была само величие и авторитет, а свежесть чувств, которые она вызывала в нем, давала ощущение едва ли не возвращенной невинности.

Странно уживалась с открытиями в себе самом, которые что ни день невольно вызывала Дора, неясная, непрекращающаяся, непонятная тревога за Майкла. Тоби избегал Майкла, но был занят им, не мог отвлечь от него свои мысли; чувства его метались от негодования к виноватости. У него было ощущение, будто его окунули во что-то нечистое, и в то же время не оставляло несчастное сознание того, что он ранит чувства Майкла. Но как мог он их не ранить? В воображении туманно рисовалась важная беседа, которая состоится у него с Майклом перед отъездом из Имбера; и много было моментов, когда его одолевало сильное искушение пойти и постучаться к Майклу в дверь конторы. Он слабо представлял себе, что бы после этого сделал или сказал, но лелеял, отчасти со смущением, а отчасти и с удовлетворением, — лелеял мысль, что Майкл нуждается в его прощении да и попросту в добром слове. Относительно всего этого дела в целом у Тоби было стойкое ощущение, что оно еще не кончено.

Он с осторожностью продвигался по тропинке вдоль озера. Луна их не подвела — стояла на небе высоко, почти полная, и широкое мерцающее пространство из деревьев и воды было настороженным, осмысленным, будто знало о великом подвиге, что должен свершиться. Озеро, которому скоро предстояло отдать свое сокровище, казалось безмятежным и почти манящим; воздух был тепл. Теперь Тоби шел быстрее, высматривая впереди Дору; от предчувствий и возбужденности у него перехватывало дух. Они уговорились встретиться у амбара. Он прекрасно знал, что все сто раз может пойти наперекосяк, но был в пылу уверенности, надежды порадовать Дору и острого, лихорадочного желания добраться до колокола.

Он дошел до поляны у волнореза и остановился. После мягкого, шелестящего звука его шагов наступила жуткая тишина. Затем на тропинке к амбару показалась, проступив из лунного света, Дора. Он окликнул ее.

— Слава Богу, — сказала тихо Дора. — Я тут перепугалась до смерти. Такие были подозрительные звуки — я думала, за мной гонится утонувшая монахиня.

Неожиданно совсем рядом, из камышей, донесся четкий звук, у обоих сердце так и екнуло. Раздалось несколько резких, но в то же время мелодичных трелей, и голос, захлебнувшись, стих.

— Что это? — спросила Дора.

— Камышевка, — ответил Тоби. — Соловей бедняков, как называет ее Питер Топглас. Он нам не помешает. Теперь, Дора, за работу.

— Нет, мы все-таки рехнулись. Зачем только эта безумная идея появилась? Зачем только ты меня подстрекал? — Дора говорила наполовину всерьез.

— Все будет в порядке, — сказал Тоби.

От того, что Дора начала трепыхаться, он стал спокойным и решительным. Он помедлил, глубоко дыша. Снова запела камышевка, только чуть в стороне. Озеро было призрачное и неподвижное, камыши и трава тихо-тихо покачивались от теплого бриза, луна светила вовсю. И Тоби вдруг показалось нереальным, что спустя какую-то минуту взревет трактор и покой озера нарушится. Он испытывал то, что, верно, испытывает перед началом внезапного наступления командующий.

Тоби сделал несколько шагов в глубь леса. Трактор стоял там, где он его оставил, — прямо у амбара, со стороны озера. Повезло еще, что у амбара по обе стороны огромные проемы — он смог прогнать трактор насквозь. Поставить его ближе к воде он не осмелился из страха, что блестящий красный радиатор могут увидеть днем с дамбы. Тоби быстро разделся и в одних плавках пошел к трактору, осветил его фонариком, проверил трос и лебедку. Лебедка давно не была в употреблении, но Тоби ее хорошенько смазал, и она казалась совершенно исправной. Он размотал трос на изрядную длину и набросил свободной петлей на барабан. Все это время Дора мельтешила рядом. В такой момент он позавидовал своему средневековому прототипу — тому хоть не приходилось одновременно и иметь дело со своей дамой, и совершать подвиги. В большей части операции от Доры проку не было.

— Стойте пока у воды, ладно? И делайте то, что я скажу. — Тоби сделал глубокий вздох. Он чувствовал себя всемогущим. Он завел двигатель.

Сокрушительный рев нарушил выжидающее и проникнутое лунным светом молчание леса. Тоби расслышал испуганное аханье Доры. Не теряя времени даром, он вспрыгнул на сиденье трактора, отпустил тормоз и дал этой громадине медленно съехать задним ходом к воде. К трактору он чувствовал любовь, восхищался им, верил в его силу. Он оставил его на площадке у верхушки волнореза и спрыгнул. Выжал до упора ручной тормоз и начал втаскивать под колеса, поперек, большую деревянную лагу. Дора кинулась помогать. Мотор он не выключал, рассудив, что звук, постоянно доносящийся издали, вероятно, должен привлекать меньше внимания, нежели прерывающийся. Затем, взяв конец троса за массивный крюк, он начал спускаться по волнорезу.

Вода была холодной, от ее зябкого прикосновения Тоби вздрогнул и на минуту понял, в каком полном трансе он пребывает. Хватая ртом воздух, он бросился в воду, камни ушли у него из-под ног — и вот он уже плывет, держа в одной руке крюк. Теперь он уже назубок знал географию озерного дна за волнорезом. Он почти что видел колокол. С равномерным шумом трактора в ушах он нырнул. Трос был тяжелый, с ним он быстро опустился на дно, и рука сразу встретила зев колокола. Волоча крюк по дну, свободно продевая трос между пальцами, он стал нашаривать другой конец колокола, чтобы найти его огромное ухо. И тут вдруг до него дошло: что же он делает!… Он едва не раскрыл рот и в мгновенной панике выскочил на поверхность, позволив тросу ухнуть вниз, в тину. Хватая ртом воздух и возвращаясь к теперь уже пугающей сцене из залитого лунным светом озера и рева мотора, он поплыл обратно к волнорезу.

Дора стояла ногами в воде. Она что-то неистово говорила, но он ее не слышал. Не обращая на нее внимания, он начал вытаскивать со дна трос. Тот шел медленно, путаясь в иле. Наконец крюк снова был у него в руке, и, ровно дыша, он еще раз отплыл и нырнул. Ухватился за обод колокола, подтянулся к нему. Следующий захват — и рука его на ухе, пальцы скользнули в широкую дыру. Цепляясь за колокол одной рукой, он придвинул другой крюк. С отчаянной безумной радостью он почувствовал, как крюк проделся в дыру. Затем Тоби всплыл, ориентируясь на волнорез и изо всех сил стискивая в руке трос. Выкарабкался. Натяжение было не сильным — необходимую длину он посчитал очень хорошо. Он оттолкнул Дору с дороги и влез на трактор. Переключил мотор на лебедку и запустил ее на тихий шаг, поначалу приглядываясь к натяжению и готовясь в любой миг поспешно ее выключить, если покажется, что колокол начинает тянуть трактор в озеро. Трос натянулся, и Тоби почувствовал, как между трактором и колоколом началась прямая тяжба.

Лебедка остановилась. Мотор ревел, но двигатель не справлялся. Тоби быстро сообразил: отключил двигатель от лебедки, отогнал трактор чуть подальше от воды, позволив тросу размотаться, и вернул его к стволу дерева, поставив в новой позиции. Снова переключил мотор на лебедку, трос натянулся. И борьба за подъем началась. Хотя лебедка еще не начала двигаться, он чувствовал колоссальное волнение на другом конце нити. В этот-то момент и мог, скорее всего, лопнуть трос. Тоби вознес молитву. Затем с недоверием и диким восторгом увидел, как очень медленно барабан начинает поворачиваться. Можно было услышать или скорее почувствовать — точно сказать трудно было в этом кромешном аду, — как по дну волочится ужасная борона. Огромные илистые пузыри забулькали на поверхности. Движение теперь было непрерывным. Сильная лебедка поворачивалась, и трактор несколько судорожно, но твердо тянул на себя колокол. Трактор тащил, как живой. Затем раздался скрежет — колокол, должно быть, добрался до груды камней у подножия волнореза. Тоби, затаив дыхание, не отрывал глаз от точки, в которой тонкая нить троса, серебрившаяся на лунном свету, уходила под вздымающуюся поверхность воды. Он почувствовал удар — может, обод колокола прошелся по основанию волнореза, — и почти в тот же миг, быстрее, чем он ожидал, показался крюк. За ним из озера медленно поднимался громадный груз.

Не смея верить глазам, не отойдя еще от оцепенелой сосредоточенности, Тоби подождал, пока колокол лег на сушь волнореза, словно выброшенная на берег жуткая рыбина. Тоби отключил двигатель от лебедки, дал тросу ослабить натяжение, убеждаясь, что колокол надежно держится на покатом склоне. Затем спрыгнул и принялся вытаскивать из-под колес лагу. Краем глаза увидел, как что-то тусклое замельтешило рядом — это Дора все еще силилась ему помогать. Он снова взобрался на ревущий трактор, перевел двигатель на нормальную скорость, включил сцепление и очень медленно отпустил тормоз. Трактор на миг вздыбился, затем огромные колеса начали вращаться, и Тоби увидел, как над головой у него поплыла листва. Он повернулся, чтобы посмотреть на колокол. Обод тяжело скрежетал о камни, а верхняя часть только оторвалась от земли. Он перевалил через верхушку волнореза и ткнулся ободом в землю помягче. Собирая перед собой груду земли и камней, он следовал за трактором в темноту леса. Вот уже и черноту амбарного крова чувствовал над головой Тоби, тут он трактор выровнял и выгнал его наружу через широкий проем с противоположной стороны. Когда он счел, что колокол добрался до середины, он остановил трактор и выключил зажигание.

Наступила ужасающая, почти оглушающая тишина. Тоби совершенно неподвижно сидел на тракторе. Затем он медленно выдохнул и потер ладонями лицо. Отползти бы сейчас куда-нибудь и поспать. В последние несколько минут было слишком много переживаний. Он начал спускаться с сиденья и был слегка удивлен — оказывается, от крайнего напряжения мышц он весь одеревенел. Он сполз и наклонился растереть ногу. И опять изумился — оказывается, он почти голый, на нем одни только плавки.

— Тоби, ты был великолепен! — сказал рядом голос Доры. — Ты просто герой. С тобой все в порядке? Тоби, мы победили!

Тоби было не до излияний. Он чихнул и сказал:

— Да-да, со мной все о'кей. Давайте-ка глянем теперь на эту штуковину. А то, может, это старая кровать или еще что-нибудь.

Он проковылял мимо темной громадины посреди сарая, нашел свой фонарик. Затем направил на нее луч света.

Колокол лежал на боку, черный зев его все еще лохматился тиной. Внешняя его поверхность была сплошь покрыта коркой из водной растительности и ракушкообразных наростов и была ярко-зеленого цвета. Так он и лежал — зияющая пастью громадина, — и они молча глядели на него. Это было существо из иного мира.

— О Господи Боже мой! — наконец сказала Дора. Она говорила тихо, будто в присутствии колокола испытывала благоговейный страх. Она осторожно подошла и потрогала его. Металл был толстый, шершавый и удивительно теплый. Колокол лежал тут, как чудовище, выброшенное на сушу. — Я и представить себе не могла, что он такой огромный…

— А тот ли он самый? — спросил Тоби. Он глядел на колокол и удивлялся — как это можно было подчинить своей воле такой большой и неповоротливый предмет. Непонятно и то, как из такого темного места могло выйти столь ярко окрашенное существо. Он тоже притронулся к нему, почти робея.

— Поднеси-ка фонарь поближе, — сказала Дора. — Пол говорил, на нем были сцены из жизни Христовой.

Они вместе склонились над колоколом, направив свет прямо на яркую шероховатую поверхность. Чуть поодаль от края колокол, похоже, разделялся на части. Тоби поскреб пальцами в кружке света, отдирая корку из тины и водорослей. Что-то начало проступать. «О Господи», — сказал Тоби. Глаза уставились на них с рельефного квадрата, и открылась сценка с коленопреклоненными фигурками.

— Должно быть, тот! — сказала Дора. — Только я не узнаю, что это. Скреби дальше. Какие они причудливые! Ага, есть и другая сценка. Да это же Рождество Христово! Видишь, вол, осел? А вот люди ловят рыбу. А вот и люди за столом — наверно, это Тайная Вечеря. А вот и распятие.

— И воскресение, — сказал Тоби.

— Здесь что-то написано, — сказала Дора.

Тоби направил свет на обод колокола. Украшенные крестами странных очертаний слова явственно проступили на зеленом металле. Минуту спустя он сказал:

— Да, это латынь.

— Читай.

— Vox ego sum Amoris. Gabriel vocor. Я — голос Любви. Имя мне Габриэль.

— Габриэль! — закричала Дора. — Ну да, так его звали. Пол говорил мне. Это тот самый колокол!

Она смотрела на Тоби снизу, стоя на коленях у зева колокола. Тоби направил на нее фонарик. Волосы у нее были мокрыми от озерной воды, щеки перепачканы тиной. Темная струйка стекала за пазуху наспех застегнутого платья. Держа руки на колоколе, она, щурясь от света, улыбалась Тоби.

— Дора! — сказал Тоби. Он бросил фонарь на землю, где и продолжало светиться его полукружье. Голый, как рыба, Тоби чувствовал, как поднимается в нем чудесная сила. Он, и только он, вытащил колокол из озера. Он герой, он король. Он упал на Дору, обхватив ее за плечи и навалившись на нее всем телом. Он слышал, как под его тяжестью она судорожно вздохнула, потом расслабилась и обхватила его шею рукой. Неумело и страстно стиснутые губы Тоби искали в темноте ее рот. Борясь друг с другом, они закатились в зев колокола.

И тут язык колокола, шевельнувшись в темной металлической пасти, неистово ударил о бок — и приглушенный гул поднялся и эхом прокатился по озеру, воды которого теперь снова улеглись на покой.

Глава 18

Майкл Мид был разбужен странным прерывистым гулом — похоже, он накатывал со стороны озера. С минуту Майкл лежал неподвижно, со страхом вслушиваясь в наступившую тишину, потом поднялся и пошел к отворенному окну. Была яркая лунная ночь, и луна, полная, стоявшая высоко, отбрасывала свой почти золотой блеск на спокойную гладь воды. Майкл протер глаза, удивляясь быстроте своей реакции и все еще гадая — во сне он или наяву. Он постоял немного, вглядываясь в эту тихую картину. Затем включил свет и посмотрел на часы. Десять минут четвертого. Теперь он окончательно проснулся и встревожился. Сел на краешек постели, напряженный, весь ушедший в слух. Опять у него это странное чувство надвигающегося неотвратимого рока. Он принюхался: действительно ли в комнате стоит какой-то тошнотворный запах. Он вспомнил, что прямо перед тем, как проснуться, он видел во сне Ника.

Заснуть снова было слишком нелегко. Звук, который он слышал — а на сей раз он был уверен, что действительно его слышал, — лишил его покоя. У него остались смутные воспоминания о слышанных в детстве историях про звуки, которые исходят со дна морского, предвещая беды. Он оделся, намереваясь обойти дом и проверить, все ли в порядке. Странные видения — он обнаруживает Корт в огне — напали на него. Он включил в коридоре свет и прошелся немного. Все как обычно, все вроде спят. Он вышел на балкон и огляделся в чудной ночи. Сразу же увидел одинокий далекий огонек в сторожке. По крайней мере Ник не спит. Или Тоби. Он внимательно осмотрел, насколько достало глаз, берега в обе стороны. Все вроде спокойно.

Затем он приметил что-то движущееся: на тропинке от дамбы к переправе кто-то шел. Теперь уже ясно вырисовывались длинная тень и фигура быстро идущего мужчины. Мгновенный приступ ужаса и дурного предчувствия сковал Майкла. С минуту он понаблюдал, а потом заспешил вниз по ступенькам, через площадку, чтобы преградить путь этому ночному пришельцу, кем бы тот ни был. Человек, увидев приближавшегося Майкла, резко остановился и стал поджидать. Майкл, теперь уже почти бежавший и напрягавший при лунном свете зрение, приблизился и со смешанным чувством разочарования и облегчения признал Пола Гринфилда.

— А, это вы, — сказал Пол.

— Привет, — сказал Майкл. — Что-нибудь случилось?

— Дора пропала. Я проснулся, а ее нет. Подождал, она не вернулась, вот я и решил пойти поискать ее.

— Вы не слышали только что необычного звука?

— Слышал. Я как раз в это время угодил в куст утесника. Что это было?

— Не знаю. Похоже на колокол.

— Колокол!

— Я смотрю, в сторожке свет…

— Я как раз туда и собираюсь. Я подумал, может, Дора там. А ежели ее там нет, интересно будет узнать, почивает ли мистер Гэш. Вы не заметили случаем, как эти двое в последние дни шушукаются по углам, словно парочка заговорщиков?

Майкл, и сам это заметивший, в силу своих причин, сказал:

— Нет, я ничего не заметил. Они пошли к переправе.

— Вы не будете против, если я пойду с вами? — спросил Майкл. Ему тоже не терпелось узнать, что происходит в сторожке.

Пол, похоже, не возражал. Они переправились в лодке и заспешили по тропинке к аллее. Огонь теперь уже не маячил ясно впереди. Из лунного света они перешли в темноту деревьев, и под ногами чувствовался жесткий гравий дороги.

Подойдя к сторожке, они увидели, что дверь раскрыта. Свет из гостиной через дверь и незанавешенные окошки освещал гравийную дорожку, высокую траву, железные прутья ворот. Пол, уже бегом, добрался до входа вперед Майкла. Он ввалился без стука. Майкл быстро вошел следом и глянул внутрь через его плечо.

Картина в гостиной была мирной и очень знакомой. Обычный ворох газет застилал пол и стол. Плита горела, около нее растянулся Мерфи. Позади стола на обычном своем месте сидел Ник. На столе стояла бутылка виски и стакан. Больше никого в комнате не было.

Пол, похоже, смешался.

— А, Фоли, добрый вечер, — сказал он Нику. Пол был единственным, кто обращался таким образом к Нику. — Я просто хотел поинтересоваться, не здесь ли моя жена.

Ник, выказавший, как подумалось Майклу, некоторое удивление по поводу прихода Майкла, теперь уже расплылся в улыбке, начав свое характерное гримасничанье. С этими сальными цыганскими волосами, в грязной белой рубахе нараспашку, с выставленными из-под стола длинными ногами он походил на какого-нибудь диккенсовского повесу. Он потянулся к бутылке и, подняв брови, вероятно, изображал слегка снисходительное изумление — Майкл и сам частенько его испытывал — откровенностью, с которой Пол обнажал свои семейные неурядицы.

— Доброе утро, Гринфилд, — сказал Ник. — Нет, ее здесь нет. А с чего бы ей быть тут? Выпьете?

— Нет, спасибо, я вообще не пью виски, — раздраженно сказал Пол.

— Майкл? — сказал Ник.

Майкл вздрогнул, услышав свое имя, и только потом понял, что имел в виду Ник. Он отрицательно покачал головой.

— Тоби наверху? — спросил Пол.

Ник продолжал улыбаться и тянул с ответом. Затем сказал:

— Нет, его здесь тоже нет.

— Я загляну наверх, не возражаете? — сказал Пол и ринулся через комнату.

Майкл, который только сейчас начал понимать, что Пол, по сути дела, в неуправляемом состоянии, остался наедине с Ником. Он без улыбки взглянул на него. Он и сам был близок к неуправляемому состоянию.

Ник улыбался.

— Один из смертных грехов, — сказал он.

— Что?

— Ревность.

На лестнице раздались шаги Пола. В гостиную он возвратился, едва держась на ногах.

— Удовлетворены? — сказал Ник.

Пол не ответил, стоял посреди комнаты с искаженным тревогой лицом.

— А вы знаете, где они? — спросил он Ника.

— Гэш? — сказал Ник. — Разве я сторож Гэшу своему?

Пол постоял с минуту в нерешительности, потом повернулся, собираясь уходить. Проходя мимо Майкла, он приостановился.

— Как странно, что вы сказали про колокол, — сказал он.

— Почему? — спросил Майкл.

— Потому, что есть предание об этих местах. Я все хотел рассказать вам. Звон колокола предвещает смерть.

— Вы не слышали совсем недавно такой странный звук? — спросил Майкл у Ника.

— Я ничего не слышал, — ответил Ник.

Тяжело ступая, Пол вышел за дверь и медленно пошел обратно по дороге.

Майкл остался. Он чувствовал сильную усталость и смущение. Если бы только Ник не ёрничал, он бы немного посидел с ним в тишине. Но все это были безумные мысли.

— Выпьете? — спросил Ник.

— Нет, Ник, спасибо.

Смотреть теперь на Ника, оказывается, тяжко. Лицо его, когда серьезно, кажется враждебным, когда улыбается — кажется вызывающим. Он выдавил из себя вымученную улыбку и затем отвел глаза в сторону.

Ник поднялся и пошел к Майклу. Майкл весь напрягся. Какое-то мгновение ему казалось, что Ник подойдет вплотную и коснется его. Но буквально в двух шагах Ник остановился, не переставая улыбаться. Теперь Майкл смотрел на него открыто. Как хочется убрать эту улыбку с его лица. У него было сильное побуждение протянуть вперед руки и положить Нику на плечи. Звук, который его разбудил, лунный свет, сумасшествие этой ночи внушили ему неожиданное чувство, будто разговор между ними теперь дозволен. Все его тело до дрожи угадывало близость своего друга. Может, в конце концов, это и есть тот миг, когда он каким-нибудь образом опрокинул бы барьер, который поставил меж ними. Ничего хорошего ведь из этого не вышло. И факт остается фактом — и сейчас он это осознал до глубины души, — что бы это ни значило и чего бы это ни стоило — он Ника любит. Может, что-нибудь хорошее все же и выйдет из этого…

— Ник, — начал Майкл.

Заговорив почти что одновременно, Ник спросил:

— Хотите знать, где Тоби, а?

От такого вопроса Майкла передернуло. Он надеялся, что на лице его ничего не отразилось.

— Ну так где?

— В лесу — занимается любовью с Дорой.

— Откуда вы знаете?

— Я их видел.

— Я вам не верю, — сказал Майкл. Но он-то верил. — В любом случае это не мое дело, — добавил он. Это было глупо — в любом случае, как ни крути, это его дело.

Ник отступил назад, уселся на стол и, глядя в упор на Майкла, по-прежнему улыбался.

Майкл отвернулся и вышел, хлопнув дверью.

Глава 19

— Ну и что потом? — сказал Джеймс Тейпер Пейс.

Это было на следующее утро, и Джеймс с Майклом снимали в теплице помидоры. Хорошая погода портилась, и, хотя солнце сияло по-прежнему, сильный ветер, поднявшийся перед рассветом, мел по огороду. Высокие ряды бобовых плетей опасно раскачивались. Пэтчуэй занимался своими делами, придерживая одной рукой шляпу. В теплице же было тихо, и теплый, пропитанный запахами почвы воздух и тугие красные связки плодов создавали почти тропический покой. Сегодня привычный распорядок дня нарушился из-за приезда колокола, который должны были доставить где-то поутру. Епископ собирался появиться во второй половине дня и после крещения принять участие в чаепитии, устраиваемом общиной; стол «а-ля фуршет» готовился под руководством Маргарет Стрэффорд на широкую ногу. Епископ останется на ночь и на следующее утро будет совершать более сложные обряды.

— Ничего особенного, — сказал Майкл. — Я встретил Пола, и мы пошли в сторожку. Тоби там не было. Мы пошли обратно — я спать, а Пол искать дальше. Когда я увидел его сегодня утром, он сказал, что, вернувшись в комнату где-то минут через сорок пять, он обнаружил там Дору. Та сказала, что ночь, мол, такая душная, вот она и выходила прогуляться немного у озера.

Джеймс рассмеялся своим хриплым раскатистым смехом и принялся выстилать следующий ящик газетами.

— Боюсь, — сказал он, — эта миссис Гринфилд, что называется, сука. Прошу прощения за такое слово, но нужно называть вещи своими именами. Если этого не делать, неприятностей не оберешься.

— Так вы говорите, никакого шума ночью не слышали.

— Ни звука. Но я так смертельно устаю в последние дни и сплю как бревно. Меня и трубный глас не поднял бы. Пришлось бы отряжать специального гонца.

Майкл молчал. Он проворно обирал рдеющие помидоры, нагретые солнцем и налитые спелостью. Ящики наполнялись быстро.

— Конечно, тут не до смеха, — продолжал Джеймс. — Я не верю, что минувшей ночью случилось что-нибудь серьезное. Пол ведь дикий паникер и к тому же страдает хронической ревностью. Тем не менее нужен глаз да глаз, ведь это весьма прискорбно, что они зашли так далеко.

— Да.

— Уверен, Тоби с Дорой ничего особенного не делали, резвились просто, как парочка из молодняка. Дора-то по уму недалеко от него ушла. Но в подобных женщинах никогда нельзя быть уверенным — каким-нибудь жестом или словом она могла травмировать его. В конце концов, он ведь не ровня моим юнцам из Ист-Энда. Ребенок он был тепличный. И первые знаки полового влечения в мальчике ведь так важны, правда? И разные там вольности с подростками — дело нешуточное…

— Конечно.

— Плохо, что мы не произвели, похоже, сильного впечатления на эту миссис. Надо было бы ей поговорить с матушкой Клер. Уверен, это прочистило бы ей мозги. У этой девчонки сейчас такая мешанина в голове. Чувствую, что и Пола мы упустили.

— Возможно.

— И потом, мы же полностью в ответе за мальчика. В конце концов, он сюда приехал как на отдых, готовиться к Оксфорду. Конечно, ничего особенно дурного в том, что он по-приятельски побуйствует с Дорой, нет, но сказать ей обиняком как-то надо.

— Кому?

— Доре, по-моему. Взывать к ее лучшим чувствам будет непросто. Боюсь, что и в лучшие времена ее не прошибешь, она напоминает того jeune homme de Dijon, qui n'avait aucune religion.[45] Если уж она не печется о давлении у собственного мужа, пусть хоть проявит какое-то уважение к чувствам мальчика. Это она должна понять. Может, вы бы ее мягко так предостерегли, а, Майкл?

— Только не я.

— Ну а если Маргарет? У Маргарет такая материнская душа, и Доре она, похбже, нравится, да и такие советы, может, лучше давать женщинам. А вот, кстати, и Маргарет!

Майкл резко вскинул глаза. По бетонной дорожке к ним бежала Маргарет, широкая юбка надувалась и развевалась на ветру. Майкл немедленно понял смысл ее необычайной спешки, и сердце у него екнуло.

Маргарет рывком открыла дверь, впустив сильную струю холодного воздуха.

— Майкл! — закричала она, счастливая своим поручением. — Настоятельница немедленно хочет вас видеть!

— Ну и везет же некоторым, — сказал Джеймс.

Их милые светлые лица смотрели на него с завистью. Майкл вымыл руки под краном в углу теплицы, вытер их носовым платком.

— Прошу простить, что оставляю на вас работу, — сказал он Джеймсу, — извините, я помчался.

Он побежал по тропинке за домом, ведущей к озеру. Это было обычным — бежать, когда тебя вызывает настоятельница. Когда он свернул влево, к дамбе, на него обрушился сильный порыв ветра. Надвигалась чуть ли не буря. Глянув в другой конец озера, он увидел громадный грузовик, только что вынырнувший из-за деревьев аллеи и на малом ходу продолжавший путь по открытой части дороги. Должно быть, это колокол. Ему бы заинтересоваться, почувствовать волнение, радость. А он холодно отметил его прибытие и тут же о нем забыл. Майкл свернул на дамбу. Он был уверен: настоятельница все знает о Тоби. Конечно, думать так просто безрассудно. Ну откуда она могла узнать? Впрочем, от того, что она знает, всегда оторопь берет. Добравшись до деревянной секции в середине дамбы, он выдохся и сбавил скорость. Шагам его из-под досок вторило гулкое эхо. Вызова этого он не ожидал и чувствовал себя так, словно его вот-вот подвергнут какому-то духовному насилию. Он замкнулся, погрузился в себя, был невосприимчив и почти раздражен.

На углу строения, где располагались приемные, его поджидала сестра Урсула. Она всегда исполняла роль сторожевого пса при аудиенциях настоятельницы. Ее крупное волевое лицо еще издали начало источать на него лучи одобрения. Вызов она почитала знаком особой милости. В конце концов, разговора с настоятельницей жаждали все, а удостаивались лишь избранные.

— В первую приемную, — сказала она Майклу, когда он проходил мимо, бормоча какое-то приветствие.

Майкл ворвался в узкий коридор и помедлил с минуту, переводя дух, прежде чем отворить первую дверь. Марлевый экран по его сторону решетки был закрыт, за ним было тихо. По обычаю тот, кого вызывали, приходил первым. Майкл отвел со своей стороны экран, открылась решетка, а за ней — второй марлевый экран, заслонявший приемную напротив, уже монастырскую. Затем он расправил воротничок — галстука он не носил, — застегнул рубашку, пригладил волосы и усиленно постарался успокоиться. Он стоял — сесть он себя заставить не мог — и смотрел в пустоту внутреннего экрана.

Спустя минуту-другую, за которые он мог ощутить, как неистово бьется его сердце, он уловил какое-то движение, и на марлевый экран легла смутная тень. Экран открылся, и он увидел напротив высокую фигуру настоятельницы, а за ее спиной — маленькую комнатку, в точности похожую на его. Он привычно преклонил колени и ждал, пока она сядет. С легкой улыбкой настоятельница села и жестом пригласила его тоже сесть. Майкл придвинул стул почти вплотную к решетке и сел боком на краешек, так что головы их сблизились.

— Ну, сын мой, рада вас видеть, — сказала она оживленным тоном, каким всегда начинала аудиенцию. — Надеюсь, я выбрала не самое неудобное время? Вы ведь, должно быть, так заняты сегодня?

— Нет-нет, все в порядке, — сказал Майкл. — Время как раз удобное для меня.

Майкл улыбнулся ей через прутья решетки. Раздраженность его, во всяком случае, прошла, сломленная глубокой привязанностью, которую вместе с уважением и благоговением он питал к настоятельнице. Ее живое, кроткое, властное и чрезвычайно умное лицо, длинные, сухие, словно отметины тонкого резца, морщины, осеняющий это лицо мягкий, чуть желтоватый свет апостольника, оживлявший в памяти какую-то голландскую картину, напоминали ему о матери, так давно уже умершей.

— У меня у самой голова кругом идет от дел. Просто я почувствовала, что хочу вас видеть. Ведь целая вечность прошла, правда? Есть еще парочка деловых моментов. Я вас надолго не задержу.

Такое вступление Майкла утешило. Он-то боялся нагоняя, а сейчас был не тот момент, когда ему хотелось бы по душам поговорить с настоятельницей. Он знал, что в теперешнем его состоянии достаточно любого нажима с ее стороны, и он рухнет в трясину бесполезных самообличений. Ободренный ее деловым тоном, он сказал:

— Думаю, все, что нужно к сегодняшнему вечеру и завтрашнему утру, уже наготове. Маргарет Стрэффорд творит чудеса.

— Храни ее Господь! Мы все так волнуемся, не можем дождаться завтрашнего утра. Епископ приезжает сегодня днем? Надеюсь повидать его, прежде чем он уедет. Он такой занятой человек. Он очень добр, уделяя нам свое время.

— Надо думать, мы не покажемся ему недотепами-любителями, — сказал Майкл. — Боюсь, процессия завтра может пойти слегка неслаженно и самотеком. Благих намерений много, идеального порядка мало!

— Тем лучше! Девочкой я часто видела религиозные процессии в Италии, и обычно они были хаотичны, даже самые крупные. Но от этого они становились только еще более искренними и живыми. Уверена, епископ в муштре не нуждается. Нет, я нисколько не сомневаюсь, что завтра все будет прекрасно. О чем, право, я хотела спросить вас, так это о проблеме финансов.

— Мы подготовили проект обращения и составили список вероятных «Друзей Имбера». Я был бы очень вам признателен, если бы вы проглядели оба эти документа. В зависимости от вашего усмотрения мы могли бы разослать обращение недели через две. Мы могли бы сами размножить его в Корте — сделать оттиски по трафарету.

— Это очень хорошо. По такому случаю отпечатанное на машинке обращение не годится. В конце концов, это ведь что-то семейное, верно? 'Бывают случаи, когда деньги просятся к деньгам, но это не наш случай. Мы просто пишем к своим друзьям. Если перешлете сегодня бумаги с сестрой Урсулой, я с удовольствием посмотрю, что вы подготовили. Может, мы и дополнили бы список кое-какими именами. Интересно, какую огласку получит наш колокол? Она сыграла бы свою роль в определенных кругах, правда? Не вижу вреда, если изредка мир будет получать напоминание о том, что мы существуем!

Майкл улыбнулся.

— Я тоже об этом думал, — сказал он. — Поэтому и не хочу затягивать с обращением. Присутствия журналистов нам, конечно, не нужно. Да никто и не выказывал желания приехать. Но я подготовил текст заявления в местную печать и еще один, покороче, в центральную. Формулировку обговорил с матушкой Клер. И я попросил Питера сделать несколько фотографий, которые мы могли бы присовокупить.

— Прекрасно. Представить себе не могу, как только вас на все хватает. Надеюсь, вы не переутомляетесь. Вид у вас довольно бледный.

— Я совершенно здоров, — сказал Майкл. — Во всяком случае, через недельку-другую будет передышка. Уверен, остальные работают куда больше моего. Джеймс с Маргарет просто не знают ни минуты покоя.

— Тревожит меня ваш юный друг из сторожки…

Майкл глубоко вздохнул. Значит, все-таки это. Он почувствовал, как горячая волна стыда хлынула к его лицу. Он старался не смотреть на настоятельницу и уставился на один прут решетки подальше от ее головы.

— Да? — сказал он.

— Я знаю, это очень сложно. И, конечно, я знаю очень мало об этом, только чувствую, получает он не совсем то, за чем, собственно, приехал в Имбер.

— Может, вы и правы, — уклончиво сказал Майкл, ожидая прямой атаки.

— Я полагаю, в том больше его собственной вины. Он совсем откололся, так ведь? А когда Кэтрин будет с нами, станет и того хуже…

С внезапным облегчением Майкл понял, что настоятельница говорит о Нике, а не о Тоби. Он снова стал смотреть на нее. Глаза у нее были проницательными.

— Я знаю, — сказал он. — И меня это очень тяготит. Я должен был бы больше этим заниматься. Я подумаю, что-нибудь непременно сделаем, приставим к нему кого-нибудь, может, Джеймса. Переселим его в дом и попросту заставим как-то включиться в нашу жизнь. Но, как вы сказали, это нелегко. Работать он не хочет. Боюсь, он здесь просто как на постое. Он скоро уедет в Лондон.

— Он mauvais sujet [46], это без сомнений. Тем более мы должны взять его на свои плечи. Ведь такие люди, как он, не приходят в такое место, как это, забавы ради. Конечно, он приехал, чтобы быть поближе к Кэтрин, но то, что он хочет быть поближе к ней сейчас, и то, что он хочет оставаться в общине, а не в деревне, наводит по меньшей мере на размышления. Разве можем мы быть уверенными в том, что не замешана в этом некая искренняя крупица надежды на лучшее… И человек, которого следует, как вы выразились, к нему приставить, не Джеймс, а вы.

Майкл выдержал ее взгляд, который был скорее насмешливым, чем обвиняющим.

— Мне трудно иметь с ним дело, — сказал он. — Но я тщательно все обдумаю. — Он чувствовал, что в нем крепнет решимость не быть откровенным с настоятельницей.

Настоятельница всматривалась в его лицо.

— Признаюсь вам, тревожусь я — и не знаю точно отчего. Тревожусь за него, тревожусь за вас. Я хотела спросить: нет ли чего-нибудь, что вы хотели бы рассказать мне…

Майкл вцепился в стул. Духовная сила Имбера за ее плечами надвигалась на него, словно буря. Что за ирония, думал он, когда он хотел рассказать все об этом настоятельнице, она ему не позволила, а теперь, когда она хочет узнать, он ей не расскажет. Он желал ее совета, а не отпущения грехов и не мог просить о первом без того, чтобы не казалось, что он испрашивает о втором. Нет, настоятельница проявила бы терпимость. Но он почти с омерзением отворачивался от самой идеи обнаружить перед ней свое жалкое, запутанное состояние души. Историю с Ником она почти наверняка в общих чертах знала и что хотела понять, так это теперешний его настрой, а тут без истории с Тоби никак не обойтись. Начни он рассказывать всю эту историю, и он не сможет, это он знал, рассказать ее сейчас, не предавшись тому особому самобичеванию жалостью, которое он уже привык принимать за покаяние. Молчание в таком случае чище, лучше. Глянув вниз, он увидел положенную на бортик решетки, совсем близко к нему, словно его искушавшую, бледную, бесконечно морщинистую руку, которая была омыта слезами лучших, чем он, людей. Дотянись он до этой руки — и он пропал. Майкл отвел глаза и сказал:

— Нет, не думаю.

Настоятельница поглядела на него еще немного, пока он, чувствуя себя съежившимся, маленьким, усохшим, глядел в дальний угол комнаты за ее спиной.

— Вы непрестанно присутствуете в наших молитвах. Вы и ваш друг. Я знаю, как сильно печалитесь вы о тех, кто вверен вашим заботам, и о тех, кому вы пытаетесь помочь и терпите неудачу, и о тех, кому помочь вы не в силах. Положитесь на Господа и помните: Он по-своему и в свой час исполнит то, на что мы так жалко посягаем. Часто мы не добиваемся желаемого другим добра, но мы добиваемся иного, что рождается из наших усилий. Добро — это избыток. Куда мы щедро и от всей души направляем его, там и вступаем в созидание, которое может быть непостижимым для нас самих, и от того, что оно непостижимо, мы можем его бояться. Но из-за этого отступать мы не должны. Господь всегда может направить нас, коли мы того пожелаем, на высший и лучший путь, а научиться любить мы можем, только любя. Помните: все наши неудачи в конечном счете неудачи в любви. Несовершенную любовь не порицать и отвергать должно, но совершенной делать[47] Путь этот всегда вперед и никогда назад.

Майкл, теперь уже сидя к ней лицом, слегка кивнул. После такой речи он бы уже не доверил себе произнести хоть слово. Она повернула руку и подала ему ладонью вверх. Он взял ее, ощутив прохладное, сухое пожатие.

— Ну, я задержала вас слишком долго, сын мой. Я бы хотела повидать вас снова, немного погодя, когда уляжется вся эта суматоха. Постарайтесь не перетруждаться, хорошо?

Майкл склонился над ее рукой. Закрыв глаза, он поцеловал ее и прижал к своей щеке. Затем поднял на настоятельницу спокойное лицо. Он смутно чувствовал, что молчанием одержал духовную победу. Он чувствовал, что заслужил ее одобрение. Они оба поднялись, и, когда Майкл снова поклонился ей, она затворила марлевый экран и ушла.

Он постоял немного в тихой комнате, глядя на прутья решетки и белую закрытую дверцу экрана за ними. Затем затворил экран на своей стороне. Как хорошо знает она его сердце. Но наставления ее казались ему скорее чудом, нежели полезным внушением. Для деяния, которое надо совершить, он был орудием слишком запятнанным. Любовь. Он покачал головой. Быть может, только те, кто оставил этот мир, им еют право на это слово.

Глава 20

Нагромождения золотистых, пузырившихся облаков быстро бежали по небу, то заслоняя, то открывая солнце. День был из тех, что в марте радуют, а в сентябре утомляют. Дора сражалась с белой лентой.

Бессонная ночь вместе с тревогой за то, как ей теперь казалось, колоссальное предприятие, в которое она так очертя голову ринулась, довели ее чуть ли не до безумия. То, как Тоби, по ее определению, накинулся на нее в амбаре, в любое иное время привело бы ее в восторг. При воспоминании о его страстных ребячьих поцелуях, еще не остывшем в ее душе, на нее накатывала нежность, и она понимала, что не осталась тогда равнодушной к чарам этого упругого юношеского тела и свежего неуверенного личика. Но возбуждение от краткого объятия Тоби поглощалось большей заботой о колоколе. Она чувствовала себя жрицей, посвященной отныне обряду, который вообще личные отношения делали неважными.

Схватка в амбаре внезапно оборвалась вмешательством колокола. Никто из них не мог уяснить, насколько силен был звук, — так каждый был занят в предыдущий миг своими действиями. Они решили, что звук был не очень сильный — просто ударило что-то, и с полным голосом колокола это никак не сравнишь. Но все равно, даже если слабо ударить об этакую махину, шуму должно быть предостаточно, и они тревожно ждали в наступившей тишине каких-нибудь звуков со стороны Корта. Их не было, и они немедленно приступили к следующей части операции, которая была выполнена с быстротой и сноровкой, делавшими Тоби честь. Единственно, о чем он сожалел — так он Доре и сказал, — что она представить себе не может, сколь трудно было то, что они только что успешно совершили. Колокол теперь, подвешенный на втором тросе, висел в нескольких футах от земли. Трос был перекинут через балку и протянут в дверь амбара, а его конец, в кольцо которого был продет лом, был надежно закреплен в развилине бука. Два заговорщика замаскировали, как только могли, место действия сучьями и вьюнами и собрались расходиться по домам. Когда они шли, на сей раз вместе, по бетонной дороге в Корт, Дора держала Тоби за руку. Расставаясь у кромки леса, они встали друг против друга в лунном свете. Дрожа от нервического ликования, Тоби взял Дору за плечи и стал поворачивать лицом к лунному свету. Он глядел на нее, изумленный и обрадованный ее уступчивостью, потом обнял ее и, насильно заставляя принять свой поцелуй, скрутил ее так, что едва не упал с нею наземь.

После этих романтических приключений следующий день для Доры занялся так, что это ее слегка отрезвило. Пол, тщетно проискав ее и по ходу дела насажав в руку колючек от куста дрока, был расстроен, когда, вернувшись, нашел ее в постели; расстроен он был и когда они очнулись утром от короткого сна. Вкусы своей жены он знал достаточно хорошо, чтобы подозревать, что обычно она не предается уединенному общению с природой, да к тому же ночью, и не скрывал, что рассказ ее о прогулке при луне находит неубедительным. Без колебаний называл он и имена, когда выстраивал альтернативную версию. Запуганная перед завтраком, Дора была в слезах, она искренне сочувствовала страданиям Пола и считала себя на сей раз несправедливо обвиняемой и лишенной возможности все объяснить. Пол, все сильнее расстраивающийся, настоял тогда, что утро они проведут вместе; он вывел ее на прогулку, которая была пыткой для них обоих, и вообще вел себя так, будто она его пленница. Это исключало для Доры всякую возможность связаться с Тоби, с которым во время их милого прощания минувшей ночью она забыла условиться о свидании на следующую ночь. Исключало это для нее и возможность навестить колокол, она же собиралась посвятить часть дня тому, чтобы очистить, подготовить его к предстоящему театральному появлению. Одна Дора оставалась утром только на те десять минут, когда Марк Стрэффорд вынимал Полу шип из пальца. Но Дора не осмелилась искать Тоби в такой короткий промежуток и удрученно просидела в гостиной, пока не вернулся Пол, по-прежнему черный от злости и сильно пропахший деттоловой мазью.

Ланч прошел мрачно. Все, похоже, были взбудоражены. Тоби, который явно уловил волны подавляемой ярости, исходившие от мужа Доры, выглядел подавленно и старался никому не смотреть в глаза. Миссис Марк волновалась из-за приезда епископа. Майкл выглядел больным. Марк Стрэффорд был повержен в уныние извещением о прибытии на следующей неделе ревизора. Кэтрин казалась более нервозной, чем обычно, а Пэтчуэй был зол оттого, что ветер оборвал все бобовые плети. Один только Джеймс обращал на всех безмятежное радостное лицо, создавая вокруг себя атмосферу здоровой, энергичной уверенности, слушал себе самозабвенно чтение миссис Марк из Франсуа де Сале [48] и вроде бы совершенно не замечал, что все остальные отнюдь не так безмятежны, как он сам.

После обеда Пол продолжал с маниакальной бдительностью надзирать за своей женой. Дора теперь уже всерьез тревожилась о ночных приготовлениях. Укрывшись в уборной, она умудрилась написать Тоби короткую записочку, которую вложила в простой конверт и сунула в карман. Записка гласила: «Прости, что не договорилась с тобой о встрече. Жди у сторожки в два часа ночи». Передать это мальчику она надеялась, только полагаясь на хорошо известную неспособность Пола пробыть больше определенного числа часов вдали от своей работы. Ближе к трем она с радостью заметила, что он начинает томиться, а еще через полчаса он отбыл в направлении приемных, сдав свою пленницу на руки миссис Марк, которой потребовалась ее помощь в украшении нового колокола.

Этим они сейчас и занимались. Новый колокол, водруженный на тележку, стоял на гравийной площадке у трапезной. Двери в трапезную были распахнуты настежь, за ними открывались столы, покрытые по такому случаю скатертями и сервированные «а-ля фуршет», чаепитие из-за ненадежной погоды было невозможно провести, как первоначально рисовала себе миссис Марк, на открытом воздухе. Благодаря помощи тех, кого Джеймс именовал деревенским гаремом Пэтчуэя, угощение предстояло отменное. К этому времени все уже разглядели колокол и все выразили свое восхищение. Стоя посреди площадки, сверкая на мигающем солнце гладкой полированной бронзой, как золотом, он выглядел донельзя странно и все же был исполнен могущества и значительности. Поверхность у него была ровная, за исключением каймы с

орнаментом, обхватывавшей его чуть повыше обода, и надписи, составленной епископом, ревностным почитателем старины: "Defunctos ploro, vivos voco, fulmina frango"[49]. Ha плече у колокола было также написано — видеть это Доре было странно -"Gabriel vocor".

На колокол был накинут облегающий cо всех сторон покров из белого шелка. Покров был собран их нескольких оставшихся с войны лоскутков парашютной материи, которые нашлись у миссис Марк в том, что она именовала «хла-мовник», — огромной залежи всяческого тряпья. Материя была тяжелой и слегка блестящей. Хлопчатобумажная кайма, теперь оборкой разложенная на тележке, была присборена на нитку по более узкому краю. На верхушке колокола белый купол, сойдясь у одной точки, снова раскрывался и спускался по бокам колокола каскадом бесчисленных белых лент, которые надо было прихватить понизу рядами крупных петель и под конец привязать одну к другой у основания в виде каймы из фестончиков. Таким образом изображалось платье для свадьбы или для первого причастия. Если действительно думать о колоколе как о послушнике, готовящемся вступить в орден, то, по современным понятиям, он был слишком уж разодет, но по крайней мере для послушников обычно носить белое. Дора, которой в изделии миссис Марк виделась скромная застенчивость миленькой ночной сорочки, с облегчением отметила, что покров сшит одним куском, так что можно легко его снять, не повредив оборок и воланчиков. Возле колокола стоял стол, покрытый камчатной скатертью, это был импровизированный алтарь. Тяжелые камни удерживали скатерть на месте. Множество собранных деревенскими детьми полевых цветов, из которых ни у кого не было времени сделать гирлянды, охапкой лежали неподалеку, готовые к тому, чтобы в последний момент ими усыпали тележку, а пока ветер быстро уносил с них лепестки.

Ленты хлопот доставляли больше, чем предвидела миссис Марк. Отчасти виновата была и погода. Из-за весело развевавшихся и хлопавших по себе и друг другу со щелканьем, почти как у кнута, полосок сатина, которые до сих пор прикреплены были только к верхушке, колокол походил скорее на майское дерево, чем на невесту. Постепенно непослушные ленты были прикреплены к шелку по рисунку из крошечных крестиков, нанесенному карандашом миссис Марк накануне вечером, но и когда их прикрепили, трепетавшие петли давали ветру такую опору, что торопливая наметка, особенно если это была работа Доры, часто снова обрывалась. Джеймс предложил откатить тележку на конный двор, где она была бы больше укрыта, но миссис Марк, пребывавшая в совершенной панике и ожидавшая, что с минуты на минуту приедет епископ, предпочла, чтобы та осталась, где была, на виду, на площадке.

Дора, у которой от беспокойства еще больше, чем обычно, все валилось из рук, мучилась с лентой. Она уже вынуждена была один раз ее расправлять вплоть до верхушки, так как дала ей нечаянно скрутиться. Лента в ее потных руках становилась сероватой. Письмо к Тоби по-прежнему было у нее в кармане; она бы отпросилась на минутку у миссис Марк, чтобы его отдать, если бы только выяснила, где Тоби, но этого в суматохе, похоже, никто не знал. Мальчик как сквозь землю провалился. Дора надеялась, что тот наверняка появится на крещении, равно надеялась она и на то, что Пол, углубившись в свои занятия, забыв о времени, не появится или по крайней мере припоздает. Поскольку Дора без конца отрывалась, высматривая Тоби, а миссис Марк без конца отрывалась, высматривая епископа, дела у них продвигались довольно медленно.

За работой миссис Марк беседовала с Дорой. Соображать Доре пришлось недолго — она мигом смекнула, слушая, что ей говорится, к чему та клонит. Миссис Марк сама ли или по чьему-то наущению изготовилась метать в нее серию нравоучений и после довольно-таки отвлеченного начала становилась теперь совершенно откровенной. В другое бы время Дора рассвирепела. Сейчас, однако, тяжкие обязанности роли жрицы заметно ее отвлекали, да и сознание собственной невиновности придавало ей независимости. Это правда, что она позволила Тоби обнять себя, но относилось-то это объятие к более крупному предприятию, и предполагаемое обвинение в том, что она фактически преследовала молодого человека, не по справедливости оценивало причастность Доры к проблемам более высокого порядка. Благородно негодуя, Дора вполуха выслушивала грубые и довольно-таки игривые попытки миссис Марк прочесть мораль.

— Я надеюсь, вы не будете возражать против того, что я говорю о таких вещах, — говорила миссис Марк. — В конце концов, мы здесь все ведь не на каникулах. Я знаю, вы не привыкли к такого рода обстановке. Но нужно помнить, что кое-какие маленькие шалости, которые были совершенно безвредными в другом месте, здесь смотрятся иначе — ну, вы ведь знаете, мы стараемся жить определенной, совершенно особой жизнью, по определенным, особым нормам. Если мы сами будем жить по этим правилам, а гости наши — нет, что же тогда получится, хаос, да и только, ведь так? Само собой разумеется, что так. Я знаю, звучит это ужасно занудно и рассудочно, и вашим лондонским друзьям, уверена, мы бы показались чересчур старомодной компанией. Но когда пытаешься жить в соответствии с идеалами, часто выглядишь смешным. К чему я это говорю — человеку неопытному при такой манере по-приятельски обращаться с другим полом недолго и до греха, если он к такому обращению непривычен. Поэтому мы должны быть очень осмотрительны, верно? О Господи, я слишком важничаю, да?

— А вот и епископ! — сказала Дора, радуясь, что может оборвать эти несвязные наставления известием, от которого миссис Марк вконец ополоумеет.

Машина уже вывернула с аллеи и мчалась по другой стороне озера.

— О Господи, о Господи! - сказала миссис Марк, не зная, то ли приметывать дальше ленты, то ли кинуться в трапезную — глянуть напоследок, все ли там в порядке. Она пометалась в дверях, сорвала с себя халат, швырнула его под стул и ринулась наверх, за Джеймсом, которого там явно не было.

Дора стояла у колокола подбоченясь и наблюдала, как машина замедляет осод на переправе через три моста в конце озера. Машина с виду была какая-то знакомая. Модель, видно, распространенная. В глубине дома сзывала всех миссис Марк, потом она начала причитать, что в самый ответственный момент все куда-то запропастились. Дора безмятежно наблюдала за машиной. Ответственности за

успех последующих церемоний она не несла и поистине испытывала к ним чувства, схожие с теми, что, должно быть, испытывал Илия, когда наблюдал за стараниями жрецов Ваала [50].

Машина уже ехала по последнему отрезку дороги, ведущей к дому. Миссис Марк, по-прежнему кудахча, снова

появилась на площадке. Машина въехала на пологий откос и остановилась ярдах в тридцати. Из нее выбрался мужчина. Это был Ноэль Спенс. Руки у Доры упали.

— О Боже милостивый! — сказала она.

— И вовсе это не епископ! — сказала миссис Марк.

— Да это мой знакомый, журналист. О Господи! Дора бегом кинулась к Ноэлю.

Ноэль стоял у машины, положив одну руку на крышу, и улыбался ей так, словно он просто заехал за ней, чтобы отвезти ее пообедать. Дора добралась до него, скатившись по гравию, и встала — резкая, свирепая, как бычок.

— Уезжай! Уезжай немедленно. Садись в машину, ради Бога, пока никто тебя не видел, и уезжай. Понять не могу, что тебя дернуло сюда приехать. Я же тебе говорила не приезжать. Ты все испортишь.

— Нечего сказать, очаровательный прием, — сказал Ноэль. — Не кипятись, дорогая. Уезжать я не намерен. Я приехал работать. Собираюсь сделать материалец про это дело с колоколом. Забавная мысль, как ты считаешь?

— Я так не считаю. Ноэль, ну имей совесть. Здесь ведь Пол. Если он тебя увидит, то подумает, будто я тебя приглашала, и закатит жутчайшую сцену. Дорогой, ну, пожалуйста, уезжай. Ты только доставишь мне страшные неприятности, если не уедешь.

— Послушай-ка, радость моя, — сказал Ноэль. — Как ты знаешь, я обычно проявляю ангельское терпение во всем, что тебя касается. Ты, может, даже воображаешь, что старого дядю Ноэля не волнует, что ты делаешь. Ты можешь просто закатиться к нему, если хочешь утешиться, и снова укатить, когда твоей душе угодно. И он всегда будет ждать тебя с джином и мартини. Ну ладно, в какой-то степени так оно и есть. Только вот с недавних пор меня эта роль перестала устраивать. У меня всегда были признанные обязанности в отношении тебя, так, может, я получил и кое-какие права? Как ты знаешь, позавчера я был чертовски рад тебя видеть и был — не скажу, что слегка, — раздражен, когда ты смылась. Я обычно не томлюсь по тому, чего нет, не тот я человек. Но я почувствовал, что хочу поскорее снова тебя увидеть, и потом я был немножко обеспокоен твоим странным состоянием. Эти монашки, подумал я, так и лезут к тебе в душу. Затем, как ни странно, мой редактор, знакомый со стариком епископом, который снизойдет и освятит ваш колокол, пронюхал про это дело совсем из другого источника и попросил меня поехать. Вот я и подумал, что при подобных обстоятельствах не ехать — чистое легкомыслие.

— Ах, черт бы все это побрал! Но дело-то в том, что здесь Пол. Можешь ты вбить это себе в башку? Христа ради, уезжай, пока он тебя не увидел.

— Я сыт по горло разговорами про Пола, — сказал Ноэль. — Пол обращается с тобой отвратительно, и ты его, если разобраться, никогда по-настоящему не любила. Думаю, если мы с ним потолкуем с глазу на глаз, нам это не повредит. Не уверен, что не скажу Полу все, что я думаю!

— Не может быть, чтобы ты говорил всерьез, — простонала уже обезумевшая Дора. — Ты же не знаешь, что он такое. Ты же видел его только на вечеринках. Вот-вот приедет епископ, тогда все соберутся, и Пол устроит сцену — я этого не вынесу.

— Противная ты девчонка, — сказал Ноэль. — Ублажаешь Пола, пока хватает сил терпеть, потом сбегаешь, потом начинаешь бояться — и снова принимаешься ублажать. Ты должна или окончательно ему подчиниться, или бороться с ним. Безотносительно ко всему остальному, ты по отношению к Полу ведешь себя нечестно. Ты так никогда на самом деле и не узнаешь, хочешь ты с ним остаться или нет, если не дашь ему отпор — открыто, на равных, а не попросту сбегая. И догадка моя такова: едва ты начнешь бороться, ты поймешь, что оставаться с Полом не можешь. Вот в этом-то я и заинтересован. На тебя нельзя положиться, ты грязнуля, невежда, и вообще ты совершенно несносна — но так или иначе мне хотелось бы видеть тебя снова у себя.

— Да ты что — влюбился, что ли, в меня? — в ужасе завопила Дора.

— Я такой терминологией не пользуюсь, — сказал Ноэль. — Давай скажем, что я просто скучаю по тебе. Так что теперь, девочка моя, с глаз долой, из сердца вон — это уже не про меня.

— О Боже мой! Слушай, Ноэль, у меня на это прямо сейчас нет времени. Прости меня, я ценю это и все такое, и я знаю, что ты говоришь всерьез, и я тебе все обязательно объясню, но понимаешь, прямо на сейчас у меня запланировано одно дело, никакого отношения к Полу не имеющее. И если мне еще будет нагоняй за тебя, все жутко осложнится. Так что, будь ангелом, уезжай, пока ничего не случилось.

— Извини, Дора, — сказал Ноэль. — Но на сей раз дядя Ноэль намерен делать то, что хочет он, а не ты. Куда мне поставить машину? Думаю, лучше освободить дорогу для «роллс-ройса» епископа.

— Теперь ты меня изводишь! — чуть не в слезах сказала Дора.

— Вот уж и впрямь! — сказал Ноэль. — Когда я собираюсь действовать по своему усмотрению, а не по твоему, у тебя это называется «изводишь». Я почти сочувствую Полу. Загоню-ка я ее в этот двор, место вроде подходящее.

Он сел в машину, включил двигатель и потащился по кругу, потом вполз в открытые ворота.

Дора наблюдала за ним, впадая в отчаяние. По тому, как он держался, она знала, что он решил во что бы то ни стало остаться. Умолять его дальше бесполезно. Раз так, она сама должна предпринять какие-то другие шаги, чтобы избежать взрыва. Если он произойдет, Пол наверняка затеет с ней ссору на всю ночь. Но ближайшая ее забота — предотвратить сцену открытого насилия. Собственные ее обряды должны быть все же кульминационной точкой церемонии, и хотя некоторая толика беспорядка и неудач на первых порах ее бы не огорчила, ей вовсе не хотелось, чтобы вся затея с треском провалилась; и в любом случае она попросту опасалась прилюдного безобразного гнева Пола. Она повернула назад и пошла по гравийной площадке. Там был колокол, и там была миссис Марк, по-прежнему приметывавшая ленты, из них только две или три развевались по-прежнему, словно флаги. Ум Доры, приноровившись за недолгую практику к генеральским замашкам, работал. Тратить время на дальнейшие пререкания с Ноэлем смысла нет. Оставшееся время надо использовать иначе. Но как?

Первым побуждением Доры было помчаться прямо к Полу и самой все ему рассказать, прежде чем он узнает каким-то другим способом. Но как сообщить ему это мягко, успокоить его, объяснить? Она побежала по площадке, минуя миссис Марк, которая смотрела на нее вопросительно и порывалась что-то сказать. Но еще прежде, чем добраться до ступеней, она живо представила себе эту сцену и изменила решение. Едва только Пол узнает о том, что здесь Ноэль, он будет глух к любым ее дальнейшим разъяснениям. От гнева и ревности он перестанет соображать, что к чему, и ринется в атаку, сметая все с пути. Удержать его она никогда не могла. Да и кто мог бы? Она снова побежала назад, минуя миссис Марк, которая опять посмотрела на нее вопросительно и порывалась что-то сказать, и начала подниматься по ступеням на балкон. Ноэль, появившись с конного двора, пересек площадку и принялся догонять ее на лестнице со словами: «Дора, может, мы договоримся встретиться где-нибудь попозже?» Дора, не обращая внимания, бросилась через холл в коридор. Она решила пойти и обратиться к Майклу. Вполне возможно, что Майклу удалось бы убедить Пола в том, что ради общины не надо устраивать публичной сцены в этот исключительный день.

В конторе у Майкла Дора никогда не бывала, но приблизительно знала, где она. Отыскав дверь, она постучала и без дальнейших церемоний ввалилась. Она ворвалась так быстро, что застала кусочек из предыдущей сцены — до того, как ее участники поняли, что она оборвалась. Майкл сидел на стуле, сильно подавшись вперед, и, упираясь локтями в колени, протягивал руки. Тоби сидел на полу прямо перед ним, подвернув одну ногу под себя, а другую согнув в колене. Одной рукой он обнимал поднятую ногу, а другой подался в каком-то жесте к Майклу. Когда Дора вошла, они поспешно поднялись.

— А, привет, Тоби, — сказала Дора, — вот ты, оказывается, где. Простите, Бога ради, Майкл, что беспокою вас, но произошло нечто ужасное.

На лице у Майкла был написан испуг.

— Что?

— Совсем неожиданно приехал мой давний знакомый, журналист; он будет писать про колокол. Но когда Пол узнает, что он здесь, он тут камня на камне не оставит. Вы должны пойти и уговорить его не делать этого.

Она вроде ясно изложила суть дела.

На лице у Майкла было написано облегчение. Тут он взглянул на Тоби. Тот промямлил что-то вроде «я, наверно, лучше пойду». Дора начала было что-то говорить ему, но он вышел, даже не глянув на нее. Майкл потянулся было за ним, дошел до двери, но потом вернулся со смущенным и расстроенным лицом. Дора была непоколебима. Генеральские замашки давали о себе знать.

— Вы понимаете? — сказала она Майклу.

— Да, то есть нет… Этот человек, этот репортер, сейчас здесь, и вы думаете, что Пол устроит сцену ревности, так? А вы не можете убедить его уехать?

— Он не уедет. И вам нет смысла его уговаривать. Чего я хочу, так это чтобы вы не позволили Полу разойтись. Я собираюсь выложить все прямиком Полу.

Она повернулась и снова припустилась бежать. Она слышала за собой шаги Майкла. Протопав по незастланной ковром лестнице и холлу, они выскочили на улицу.

На площадке Ноэль разговаривал с миссис Марк. Они изумленно примолкли при виде зрелища, которое являли собой Дора и Майкл.

— Все сегодня, похоже, в страшной спешке, — сказал Ноэль.

— Ах, Майкл, не уходите, ведь вот-вот епископ приедет! — сказала миссис Марк.

Майкл, который спустился уже на траву, побежал обратно успокоить миссис Марк. Дора не сворачивала с дороги к дамбе. Когда она добралась до середины дамбы и почти выдохлась, она увидела Пола — он показался из дальней двери. Дора начала неистово махать ему. Приблизившись к краю дамбы, она заметила темный «роллс-ройс», медленно выезжавший на аллею из ворот у сторожки.

Дора спешила навстречу Полу, который, увидев, что она ему машет, прибавил шагу. Ей издали был виден его хмурый взгляд.

— Ноэль здесь! — крикнула она.

— Кто?

— Ноэль Спенс. Ну, ты знаешь. Пол был напряжен и холоден.

— Ты говоришь, здесь Ноэль Спенс. Орешь об этом так, будто собираешься сообщить мне приятную новость. Он приехал к тебе?

— Он приехал делать репортаж о колоколе. Пол, миленький, не заводись!

— Он приехал к тебе. Ты его приглашала?

— Конечно же, не приглашала. Ты что, думаешь, я сумасшедшая? Он просто приехал взять интервью для своей газеты.

— Хорошо, вот я и дам ему интервью. Я ему такое интервью дам, он у меня в жизни его не забудет!

Пол быстро зашагал по дамбе.

Дора бежала рядом, все еще что-то говоря и пытаясь удержать его за руку. Дамба была не слишком-то широкой, чтобы по ней могли идти рядом двое, да еще и спорить. Вдалеке теперь виднелась машина епископа, она пересекала мосты в дальнем конце озера. Пол побежал.

На краю дамбы поотставшая Дора сделала рывок и, догнав, схватилась за него. Когда она это делала, она увидела Майкла, который сбегал к ним по травяному косогору от дома. Дора отчаянно вцепилась в руку Пола и пыталась его оттащить, крича при этом:

— Пол, я не виновата, я не хотела, чтобы он приезжал. Не порть все остальным своей яростью!

Пол обернулся к ней. Оторвал ее руку от своей и спокойно, но оскалив зубы, сказал:

— Бывают мгновения, когда я тебя ненавижу!

Затем он толкнул ее, и она отлетела назад, в высокую траву.

Пол побежал дальше. Майкл кинулся ему наперерез, раскинув руки, как человек, который не дает животному вырваться с поля. Дора поднялась из травы, куда упала, нашла туфлю, которая с нее слетела, и тоже побежала к площадке. Машина епископа как раз приближалась к дому. Дора миновала Майкла с Полом, которые уже встретились, остановились и, похоже, говорили оба разом, Дора не думала, что они нуждаются в ее помощи.

«Роллс-ройс» появился на площадке с величавой снисходительностью очень большой машины, едущей медленно. Он остановился у подножия ступеней, совсем рядом с колоколом. Миссис Марк, которая в конечном итоге осталась держать форт одна, поспешила вперед. Мгновением позже на балконе появился Джеймс и заспешил вниз, кубарем скатываясь по ступеням. Из трапезной с праздным видом выплыл Ноэль, жующий булочку. Дора подошла, тяжело дыша, и тут же скорчилась от нестерпимых колик в боку.

Епископ, который, по-видимому, сам вел машину, медленно выбирался из нее с приветливой неторопливостью важной персоны, которая знает, что, когда бы и куда бы она ни приезжала, она сразу становится центральной фигурой на сцене. Это был крупный дородный мужчина с курчавыми волосами, в очках без оправы, одетый в простую черную сутану с лиловой реверенткой. Его большое, мясистое лицо медленно повернулось, пылая дружелюбием. Он вытащил из машины трость и слегка на нее опирался, когда здоровался за руку с миссис Марк, Джеймсом, Ноэлем, а потом и с Дорой, которую никак не пожелал обойти вниманием, хотя она нерешительно топталась на заднем плане. Дора подумала, что он принял ее за прислугу.

— А вот и я! — сказал епископ. — Надеюсь, не опоздал? Мой очаровательный шофер покинул меня — женщина, спешу заметить, она же и мой секретарь. Заботы материнства призвали ее к исполнению более высоких обязанностей. Ей нужно присматривать за тремя детьми — и это не считая меня! Так что, сильно попортив нервы себе и другим автомобилистам на дороге, я сам довез себя до Имбера!

— Мы так рады, что вы смогли приехать, сэр, — сказал Джеймс, сияя. — Мы знаем, как вы заняты. Для нас это так много значит, что вы будете присутствовать на нашей маленькой церемонии.

— Да, думается, все это весьма волнующе, — сказал епископ. - А это и есть экспонат номер один? — Он тростью показал на белый холмик колокола в лентах.

— Да, — сказала миссис Марк, покраснев от волнения. — Мы подумали, надо как-то его принарядить.

— Что ж, очень мило, — сказал епископ. — Вы миссис Стрэффорд, как я понимаю? А вы мистер Мид? — сказал он Джеймсу. — Наслышан о вас от настоятельницы, храни ее Господь.

— О нет, — сказал Джеймс. — Я Джеймс Тейпер Пейс.

— А! — сказал епископ. — Так вы тот самый человек, которого так недостает в Степни! Я там был всего несколько недель назад на открытии нового молодежного центра, и имя ваше часто упоминалось всуе. Или скорее не всуе. Что за нелепое, право, выражение. Имя ваше, несомненно, упоминалось за дела ваши и, безусловно, с искренним воодушевлением.

Настал черед Джеймсу краснеть.

— Мы должны были представиться, — сказал он. — Боюсь, сэр, мы можем предложить вам очень жалкий комитет по приему. Это действительно миссис Стрэффорд. Это миссис Гринфилд. Майкл Мид как раз идет сюда по траве с доктором Гринфилдом. А этого джентльмена я, боюсь, не знаю.

— Ноэль Спенс, из редакции «Дейли рекорд», — сказал Ноэль. — Я то, что называют репортером.

— Вот и прекрасно! — сказал епископ. — Я надеялся, что тут будут джентльмены из прессы. Как вы сказали — «Дейли рекорд»? Вы уж простите меня, я теперь стал таким старым глухим чудаком — совсем ничего не слышу на это ухо. Уж не закадычный ли друг мой Холройд пустил вас по моему следу? Ведь он сейчас редактор вашего известного листка?

— Совершенно верно, — сказал Ноэль. — Мистер Холройд пронюхал про эту живописную церемонию и отрядил меня сюда. Он шлет вам поклон, сэр.

— Чудный малый, — сказал епископ, — в лучших традициях британской журналистики. Я всегда считал, что церкви глупо чураться огласки. Мы как раз нуждаемся в огласке, если она, конечно, верного толка. Возможно, как раз такого толка. Что это там? Нет, увольте, я сейчас ничего есть не буду. Одну только добрую старую английскую чашку чаю, если можно. После своей поездки в Америку я ценю ее больше, чем когда бы то ни было. Затем, может, приступим к нашей маленькой службе, если братия в сборе? А пировать будем после. Я вижу, там столы уставлены яствами.

Майкл с Полом снова остановились, прямо у ступеней на площадку, и все разговаривали. Они двинулись обратно к дамбе. Миссис Марк наблюдала за ними с отчаявшимся видом. Дора — прибито, с дурным предчувствием. Епископу подали чашку чаю. Ноэль что-то любезно ему щебетал о членах «Атенеума» [51], хорошо знакомых им обоим. Джеймс стоял рядом, улыбаясь и заметно робея. Отец Боб Джойс, с несвойственной ему поспешностью неся нечто, потом оказавшееся чашей со святой водой, поставил ее на стол и засуетился вокруг колокола, помахав важной особе со сдержанной фамильярностью одного из избранных, решившего не отнимать у малых сих счастливого случая побыть с ней рядом. Пришел Питер Топглас с фотоаппаратом и присоединился к разговору с епископом, с которым он, оказывается, был знаком. Дора стояла, угрюмо теребя одну из белых лент на колоколе. От ее нервозного дерганья наметка оборвалась, и лента развернулась на ветру, который так и не стих. С конного двора появился с мрачным видом Тоби, его подхватила миссис Марк и представила. Джеймс попросил у миссис Марк чашку чаю, но та шепотом ему сказала, что лучше сейчас чашек не трогать — их ровно столько, чтобы разом обнести всех, а времени вымыть их после службы нет. Появился Пэтчуэй и принялся жаловаться Джеймсу на опустошительные налеты голубей, но миссис Марк тут же его одернула и велела снять шляпу. Из дома по ступеням спустилась Кэтрин. Она была одета в одно из лондонских платьев и проявила вроде бы некоторое внимание к своей внешности. Искусный тугой пучок был высоко поднят на затылке, вьющиеся локоны, обычно спадавшие на лоб, были коротко подстрижены. Лицо ее теперь казалось ненормально вытянутым и бледным, а улыбка, когда ее представляли епископу, была хоть и милой, но мимолетной. Она быстро отступила назад и облокотилась о балюстраду, задумавшись и, похоже, забыв, где она.

— Ну, дорогие друзья, — сказал епископ, — может, приступим к нашей маленькой церемонии крещения. Думаю, вы одобрите мои предложения о порядке службы. Я рад, что вы не думали, будто я эдакий замшелый папист. Полагаю, мы могли бы и кончить на сто пятидесятом псалме. И collect[52] я предлагаю опустить. Должен сказать, я не уверен, что это небо не посыплет нас в любую минуту градом, так что давайте приступим сейчас же. Поскольку моей несчастной пастве придется вставать на колени, предлагаю перебраться с гравийной площадки на траву. Лекарь мой, к сожалению, запретил мне коленопреклонение, «впредь до получения особого разрешения», как мы говаривали в армии. Могу я спросить, кто из вас будет восприемниками, то есть крестными родителями колокола?

— Майкл и Кэтрин, — сказала миссис Марк. — Извините, я на минуточку — схожу за Майклом.

Она побежала по ступеням с площадки.

Майкл с Полом, по-прежнему поглощенные разговором, теперь вновь повернули от дамбы. Дора наблюдала за ними с тревогой. Она старалась не глядеть на Ноэля, который пытался поймать ее взгляд. Все сошли по ступеням на косогор, который спускался к переправе.

Миссис Марк возвращалась с Майклом и Полом. Дора расположилась так, чтобы быть с противоположной от Ноэля стороны. Майкла вывели вперед, и слышно было, как он извиняется перед епископом. Кэтрин тоже проводили на передний план. Миссис Марк спешно привязывала к колоколу две очень длинные дополнительные ленты. Затем она поспешно отступила и стала подле Доры. Пол подошел к Доре, свирепо глянул ей в глаза, лицо его исказилось от до предела сдерживаемой ярости, потом он встал рядом и уставился прямо перед собой. Общество расположилось двумя нестройными рядами, впереди, как новобрачные, стояли Майкл с Кэтрин. Епископ поднялся на площадку. В одной руке он держал две длинные ленты от колокола. В другой — неизвестный Доре предмет, который окунал в чашу со святой водой. По сигналу отца Боба голоса Джеймса, Кэтрин и Стрэффордов слились в песнопении. "Asperges me, Domine, hyssopo et mundabor. Lavabis me et super nivem

dealbabor".[53]

Епископ начал кропить колокол святой водой, оставляя на его белом одеянии длинные темные полосы.

Дора в страхе заметила, что Ноэль переместился по горизонтали и каким-то образом очутился рядом, по другую сторону. На Пола посмотреть она не смела. Глядела безжизненно вперед, понимая, что стоит на площадке высоко над ними колокол, что полощется на ветру его похожий на шатер балдахин. Выглянуло солнце и прошлось по траве сигнальной вспышкой, ветер рванул сутану епископа, открыв элегантные черные брюки. Пение кончилось, епископ наклонился вперед и обратился к Майклу и Кэтрин:

— Какое имя хотите вы дать этому колоколу?

После паузы высоким нервическим голосом Кэтрин ответила:

— Габриэль.

Епископ опустился на пару ступеней и подал за кончики белые ленты Майклу и Кэтрин. Затем, обращаясь по-прежнему к ним, сказал:

— Да будем помнить, что глас Христа порой зовет нас оставить мирские заботы, припасть к его стопам и внять более высокому. Да святится знак сей во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Епископ вновь поднялся по ступеням и повернулся к своей маленькой пастве.

— Имя сему колоколу Габриэль. Помолимся же. Все опустились на колени в траву.

Пол потянулся и взял Дору за руку. Держал сурово, властно, сжимая руку без всякой нежности. Какое-то время Дора терпела это. Потом ей стало невмоготу. Она попыталась спокойно высвободить руку. Пол не отпускал. Она стала выдергивать. Пол сжал еще сильней и вывернул ей кисть. Дора начала трястись. На нее напал fou rire[54]. Она стиснула губы, чтобы не рассмеяться вслух. Голос епископа продолжал мерно гудеть. От сдерживаемого полуистерического хохота на глазах у нее выступили слезы. Свободной рукой она дотянулась до кармана и вытащила носовой платок.

Вместе с платком, кружась, на траву упал простой конверт с запиской к Тоби. Дора увидела его, остолбенела от страха, но перестать смеяться не могла. Она выронила платок, который немедленно унес ветер. Пол, зловеще глядя вперед и по-прежнему выворачивая ей кисть, конверта не увидел. Свободной рукой Дора растянула подол юбки и нижней юбки и накрыла конверт. Затем, шаря под юбками, она попыталась подобрать конверт, чтобы отправить его обратно в карман. Рука ее, путаясь в развевавшихся складках нижней юбки, натолкнулась на другую руку. Ноэля. Рука Ноэля первой дотянулась до конверта и преспокойно вытащила его. С минуту, безмятежно подняв лицо на епископа, он держал его сбоку. Потом переложил в карман.

Пол по-прежнему таращил глаза вперед. У всех остальных в общине глаза, похоже, были закрыты. Епископ, не дрогнув голосом, милостиво глядел вниз, наблюдая немую сцену с письмом. Он видывал и не такое. Дора расправила юбку и прикрыла рот рукой. Начался дождь.

Глава 21

Тоби был на пределе. Мысли и чувства его бросало из стороны в сторону таким непостижимым образом, что десять дней назад он и вообразить себе этого не мог. Он глубоко раскаивался в том, что ввязался в безумную затею Доры. Теперь она казалась ему предательской, глупой, совершенно бестактной и, похоже, грозящей обернуться какой-нибудь умопомрачительной катастрофой. Он был бы и рад выпутаться из нее, только не знал как. Не оставили его равнодушными и явный гнев Пола, да и то легкое возмущение, которое исходило, как он чувствовал, от остальных членов общины. Он и не думал, когда добивался, для собственной надобности, от Доры такого рода помощи, что кого-то еще это будет задевать или вообще касаться; теперь же он начинал понимать, что поступки его в этой сфере обретают смысл, подтверждать который ему вовсе не хотелось. С другой стороны, его крайне огорчала мысль сделать что-нибудь, что могло бы оборвать сладостную, тонкую, двусмысленную нить, которая связывала его сейчас с Дорой; ненавистна была ему и мысль подвести ее. Он очень хотел повидаться с Дорой и все же, из-за того, что не мог разобраться в своих мыслях, избегал ее.

В то же время чувства его к Майклу качнулись в обратном направлении. Предательский страх за собственное положение, который и вдохновил Тоби на мысли о Доре, не исчез, но как-то затаился. Тоби даже слегка успокоило то, что произошло между ним и Дорой. Действительно, бурная радость от того, что он так успешно ее поцеловал, была ему надежным утешением в беде. И это давало ему большую волю думать о Майкле снова как о личности и чувствовать, что отношения их, при всей их специфичности, — нечто настоящее, интересное и даже ценное. Он начал жалеть Майкла, размышлять о состоянии его души. Его беспокоило мнение о нем Майкла, то, насколько может навредить ему в глазах Майкла история с Дорой, которая так разворачивалась вширь и по столь разным направлениям, что он этого не ожидал. Ситуация, в которой он очутился, показалась ему вдруг невыносимой.

Тоби по природе был правдивым мальчиком, его воспитали в уверенности, что, в какую беду ни попади, лучше всего выпутываться из нее, сказав правду. Но в данном случае сказать правду, похоже, окажется трудно. Какую правду должен он сказать и кому? Он начал подумывать о возможности пойти к Майклу и рассказать ему все о затее со старым колоколом. Выполнение первой части этого плана было захватывающим, выполнение второй его половины представляется слишком уж тягостным. Тоби просто не мог представить себя помогающим Доре подменять колокола, и, коли так, он довольно-таки трусливо ощущал, что освобождается от попытки сделать это. Но и оставить план без разрешения Доры, предать ее, которая так просто и полностью положилась на него, тоже невообразимо. И нет никого, кому бы он мог открыться и, делая это, не совершать измены. Он думал открыться Нику, но не доверял ему, а больше никого не было. Что ему делать — яснее ясного, говорил он себе. Надо идти к Доре и говорить, что он выходит из игры. Обмана его это не оправдает, но по крайней мере это будет искренно и честно по отношению к Доре. И хотя в течение дня он несколько раз порывался сделать это, он так к Доре и не пошел. Вместо этого он отправился к Майклу.

На пути к комнате Майкла он чувствовал себя так, будто вступил в поле магнитного притяжения. Он с трудом удерживал себя, чтобы не бежать. Он добрался до двери, по-прежнему не зная, что собирается сказать. Постучал, Майкл был один. Майкл сразу поднялся, пробормотав: «О, Тоби!», что оставляло мало сомнений в том, что он рад видеть мальчика. Но, поглощенный, вероятно, своими делами и заботами, он не спросил, зачем тот пришел, да и Тоби уже не испытывал никакой необходимости немедленно начать разговор — так очевидно было, что находиться рядом с Майклом сама по себе цель. Он обнаружил, что вздыхает и улыбается с облегчением. Майкл сел и какое-то время серьезно смотрел на него, будто запоминал его лицо. Затем, движимый какой-то силой, которая, похоже, управляла всем его телом, Тоби сел у ног Майкла и взял его за руку. В это мгновение ворвалась Дора.

После этого вторжения Тоби улизнул в сад и пробыл там, пока не пришло время службы, на ней он стоял понуро, страдая и не зная, что делать. Когда служба кончилась, он снова потихоньку ушел, уклонившись от собрания в трапезной, и побежал в лес. Моросил дождь и скоро вымочил его до нитки, но Тоби не замечал этого. Он собирался поначалу навестить старый колокол, но передумал — он всем сердцем желал вообще никогда не находить эту штуковину, от которой с души воротило. Он побродил где-то с час, периодически поглядывая на озеро, серую поверхность которого рябил дождик. Затем повернул обратно, направившись к сторожке. Он думал переодеться, потом пойти поискать Дору и сказать, что он ей больше не помощник.

Промокший насквозь, жалкий, несчастный, доплелся он до сторожки. Уже смерклось, и в неосвещенной комнате было сумрачно и уныло. Он проковылял внутрь, разгребая газеты. Споткнулся о лежавшего Мерфи и был уже на полпути к противоположной двери, когда увидел Ника, сидевшего позади стола в обычной его позе. Тоби еле слышно поздоровался и уже начал открывать дверь, как Ник звонким голосом сказал:

— Минутку, Тоби, я хочу поговорить с тобой.

Тоби остановился и повернулся лицом к Нику, испуганный настойчивостью его тона. Он увидел, что компанию Ника составляет традиционная бутылка с виски. Запах спиртного, пропитавший комнату, смешивался с промозглой сыростью, которой тянуло снаружи. Плитка была выключена.

— Я хочу долго и серьезно говорить с тобой, Тоби, — сказал Ник. Прозвучало это пьяно, но решительно.

— У меня сейчас нет времени, — сказал Тоби.

— Можешь потратить на меня полчасика, милый мальчик. И ты это сделаешь, хочется тебе этого или нет. — Ник встал из-за стола.

— Извините, Ник, — сказал Тоби. — Я должен повидать кое-кого.

Он понял, что на пререкания с Ником может уйти много времени, и начал заблаговременно отступать к входной двери. Переодеться можно и потом.

Со скоростью, захватившей Тоби врасплох, Ник пересек комнату и загородил собой дверь. В тот же миг он включил свет. И со своей широкой застывшей улыбочкой начал рассматривать Тоби. Они стояли друг против друга.

Тоби щурился, ослепленный лампочкой без абажура.

— Послушайте, Ник, не глупите. Я должен сейчас уйти в дом. Поговорим позже.

— Позже будет слишком поздно, мое бедное обманутое дитя. Помнишь, я говорил тебе, что прочту тебе проповедь, ту самую, которую остальные слушать не желают? Так вот, час настал — я полон воодушевленья! Займи свою скамью!

— Прочь с дороги!

— Ну-ну, давай без глупостей и без обмена любезностями. Ищите Господа, когда можно найти Его. [55] Только по этой причине время и дорого. Сядь.

Ник неожиданно толкнул Тоби, отчего тот качнулся назад и плюхнулся в кресло у плиты. Затем, приподняв бутылку виски, Ник потянул одной рукой стол на себя и с шумом придвинул его к двери. Уселся на него, поставил на него ноги и перекрестился.

— Ник, это не смешно. Не хочу с вами бороться, но я собираюсь выйти.

— Лучше тебе со мной не бороться, если не хочешь, чтобы тебе было больно. Раз уж ты спешишь, опустим псалмы и молитвы и приступим прямо к проповеди. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Возлюбленные! Мы с вами происходим из падшего рода, мы грешники — все до единого. Минули дни в Раю, дни невинности, когда мы любили друг друга и были счастливы. Ныне же всякий человек идет против собрата своего, и каинова печать лежит на каждом, и с грехом нашим приходят печаль, ненависть, стыд. Есть ли хоть что-нибудь, что осветит нам тьму? Есть ли хоть что-нибудь, что облегчит нам боль? Жди — есть утешение, есть лекарство. Это Само Слово Господне, озарение свыше. Ждут нас удел и радости более высокие, нежели те, что ведомы были первозданному папеньке нашему, лежавшему себе без греха под яблоней. Грядут, грядут они и превратят нас всех в богов. Я говорю, возлюбленные, о радостях покаяния, о восторгах исповеди, об изысканном удовольствии корчиться и ползать в пыли. О Felix culpa. [56] Ибо будь мы без греха, мы были бы лишены этого величайшего из наслаждений. И смотрите, чудодействуя, как могут измениться и наша боль, и наш стыд! Как сладостна тогда наша вина, как желанен наш грех — коли могут они вызывать муки радости столь жгучей. Так отдадимся же греху, возлюбленные, падем с ним в соитии наземь. Превозможем же стыд и печаль обратим в радость, объявив во всеуслышанье о своих дурных поступках, пав на колени и простершись в пыли, взывая к каре Божьей, — обесчещенные, кающиеся и вновь возрожденные.

— Ник, вы бредите! — закричал Тоби, повышая голос, чтобы остановить все более громкую и возбужденную речь Ника. — Дайте мне выйти!

— Ты останешься до конца. Самое интересное только начинается. Ты что, воображаешь, что я тут попусту разоряюсь? Отнюдь. То, что я должен сказать, самым непосредственным образом касается каждого собрата моей паствы, а поскольку ты тут один-единственный, не считая Мерфи, а он безгрешен, то касается это самым непосредственным образом тебя.

Ник быстро отхлебнул из бутылки. Тоби поднялся с кресла.

— Так слушай же, — Ник заговорил еще быстрее и указующе поднял палец. — Ты что, воображаешь, я не знаю всех штучек, которые ты проделываешь, всех твоих маленьких игр? Держишь меня за предмет обстановки и думаешь, будто я не замечаю, что творится у меня под носом, — так нет, ты был для меня предметом любовного изучения. И мое внимание было вознаграждено, милый мальчик, — уж поверь мне! Такой чистый, такой хорошенький, когда приехал, ты чувствовал себя таким добродетельным, тоже принадлежащим к этой общности святых. Это было удовольствие, да и только, у меня, конечно, сердце радовалось, когда я видел, как ты во всем этом купаешься. Но что происходит потом, что мы видим? Наш невинный-то — как быстро он учится! Головка вскружена, тщеславие польщено. Он уже нашел себе кое-что поприятнее религиозных чувств. Флирт под стенами женского монастыря — что может быть более захватывающим? Вот он и играет, сначала женщину, а потом, чтобы убедиться, что способен и на то, и на другое, он играет мужчину!

— Прекратите, Ник, прекратите! — крикнул Тоби. Он застыл перед Ником со сжатыми кулаками и пылающим лицом.

— О, я видел тебя в этом, — сказал Ник. — Видел-видел твои любовные игры в лесу, когда ты склонял своего добродетельного наставника к содомскому греху, а нашу очаровательную кающуюся грешницу — к прелюбодеянию. Что за успехи! Так юн и так чрезвычайно разносторонен!

Ник отпил еще немного из бутылки.

— Прочь с дороги! — сказал Тоби. Он был почти вне себя от боли, ярости, страха. — К вам это никакого отношения не имеет!

— Разве? — сказал Ник. — В конце концов, предполагалось, что мы будем присматривать друг за другом, не так ли? Ведь мы члены друг другу.[57] Ты себя никогда не утруждал и не был мне сторожем, но я отношусь к своим обязанностям более серьезно. И я могу совершенно точно описать тебе каждый твой шаг, как если бы я стоял рядом. Но что ты теперь собираешься делать? Вот что хотел бы я знать. А как насчет этой милой шалости с колоколом? О да, я знаю все, и про колокол тоже, и про это мошенническое чудо, которое ты затеваешь со своей пассией женского пола.

— Да заткнетесь вы!… — крикнул Тоби. Он двинулся на Ника и стал выдергивать из-под него стол. Ник выпрямил ноги, но по-прежнему сидел и смеялся. Сдвинуть стол Тоби не мог.

— Жалкое дитя, — сказал Ник. — Я же сказал, ты останешься до конца. Интересно, ты хоть понятие-то имеешь о том вреде, который причиняешь, а? К примеру, бедному Майклу. Ну, что до Майкла, то чаша его полнится и скоро перельется через край, правда, не в том смысле, какой имел в виду псалмопевец. Ты что же, думаешь, можешь играть чувствами религиозного человека? Ты, может, думаешь, что он душит тебя поцелуями, а потом с легким сердцем идет к причастию? Ты занимаешься тем, что подрываешь в человеке веру, разрушаешь его жизнь, готовишь его погибель — и даже тогда не можешь посвятить этому все свое внимание, а начинаешь разыгрывать шарады с этой чертовой сукой!

— Ох, замолчите, замолчите, замолчите же! — орал Тоби.

Он рванулся вперед, схватил Ника за плечо, намереваясь стянуть его с насеста. Ник немедля обхватил мальчика за шею, они упали и начали бороться на полу. Заскулил Мерфи, потом залаял. Ник был сильнее.

— Заткнись, Мерфи, ты же в церкви! — сказал Ник. Теперь Ник, вывернув Тоби одну руку назад, уперся коленом ему в спину. Голова Тоби клонилась все ниже и ниже.

— На колени, на колени, вот так, — говорил Ник ему на ухо. — Это же исповедальня, только тебе не надо утруждать себя исповедью — я и так все знаю. Это кому-то еще тебе надо шепнуть ее на ушко, кому-то, кто еще ее не слыхал. Радости покаяния ждут тебя, Тоби. А пока — хлебни-ка вот этого, на память обо мне.

Он постарался перевернуть Тоби и, дотянувшись до бутылки, плеснул ему на губы виски.

Как отпущенная пружина, мальчик вскинулся и начал сопротивляться. Бутылка упала между ними и разбилась. Они покатились по полу, опрокидывая миску с водой для Мерфи, вляпались в остатки его ужина. Забрызганные водой, виски, подливкой, они дрались посреди хаоса из старых газет и битого стекла. Ник по-прежнему был сильнее.

Тоби лежал тихо. Теперь он был на спине, а лицо Ника нависало над ним. В таком положении они и отдыхали, оба тяжело дыша. Ник глянул на него сверху и улыбнулся.

— Бедное дитя, — сказал он, — мне больно делать это, уж поверь мне, больно. Но я создан быть бичом для некоторых людей. Тебе не понять. Но я надеюсь, что ты хотя бы уловил суть моей проповеди. Сейчас ты встаешь, приводишь свою одежду в порядок и идешь как пай-мальчик со своей исповедью к единственному доступному святому, к единственному доступному человеку — Джеймсу Тейперу Пейсу. Ну-ка, встал…

Ник поднялся, и Тоби, пошатываясь, встал на ноги, отряхнул одежду. Ошеломленный, испуганный, глядел он на Ника.

— Хотел бы поздравить тебя с прямодушием нрава, — сказал Ник. — Только дело-то в том, что выбора у тебя маловато. Если до завтра ты не переговоришь с Джеймсом и все ему не расскажешь, я сочту своим долгом сделать заявление. А по счастливому закону природы никто, как бы ни желал он себя унизить, рассказывая о себе, никогда не обрисует себя в таком черном свете, как это сделает беспристрастный и не расположенный к тебе наблюдатель. Еще одна из прелестей исповеди. Felix culpa! Felix, Тоби! Теперь иди. И не позволяй, чтобы гнев на меня помешал тебе понять: то, что я говорю, — справедливо. Иди же, иди…

Ник отодвинул стол от двери и отворил ее. Какое-то мгновение Тоби стоял, заслонив лицо рукой. Ник подтолкнул его в спину. Тоби наклонился вперед, словно собираясь упасть, и кинулся в ночь.

Глава 22

Дождь шел по-прежнему, но ветер стих. Тихий шелест мелкого дождика делал ночь еще темнее и заглушал все прочие звуки. Было начало четвертого.

Дора стояла в амбаре одна, близко от колокола. Она то и знай протягивала руку и касалась его — для компании да и убедиться, что он по-прежнему здесь. До этого при свете электрического фонарика Тоби она постаралась мылом, водой и острым ножом отчистить колокол. Ей удалось отвоевать у него гору тины и песка, но множество странных наростов, попрежнему цепко державшихся за его поверхность, были твердыми, как металл. Последние полчаса Доре ничего не оставалось, как ждать. Она пришла задолго до двух, так как из страха, что Пол ее задержит, вообще не ложилась. Пол и так вскоре узнает, что был к ней несправедлив. Она нашла в доме укромный уголок, поклевала носом, сидя на стуле, и потом прошла под дождем к амбару.

Сначала она была совершенно уверена, что Тоби придет. Пусть она и не сумела связаться с ним в течение дня, он-то должен знать, когда и куда приходить; и по крайней мере у них была договоренность, что он захватит с собой в амбар вторую железную тележку. Когда к половине третьего он не пришел, Дора вообразила, что, может, у него возникли какие-нибудь трудности при вывозе тележки со двора, и отправилась посмотреть, в чем дело. Конный двор был пуст, тележка стояла на своем месте, но Дора с тревогой заметила, что в доме горят два окна: одно в ее с Полом комнате, а другое — в комнате, которую угадать она не могла, не то у Джеймса, а может, и у Майкла. Не тронув тележки, Дора поспешила обратно к амбару, уверенная, что теперь-то застанет там Тоби, но его там не было.

На Доре был плащ с шарфом, но все равно она промокла насквозь. Ноги в туфельках были холодные, грязные; с подола платья, которое, сковывая движения, противно липло к коленям, стекала вода. Дрожа, стояла она в амбаре, напуганная темнотой, плотной завесой дождя, трепещущая от близости колокола, и все яснее чувствовала, что Тоби не придет. Может, сходить за ним в сторожку?

Дора не исключала, что Ноэль Спенс мог вполне вообразить, что письмо, которое она обронила, предназначается ему, да и содержанием своим оно прекрасно поддерживало эту иллюзию. Поэтому весьма вероятно, что Ноэль около двух объявится у сторожки, и мысль эта удерживала Дору от того, чтобы пойти туда раньше и поискать Тоби. Но теперь-то Ноэль уж наверняка притомился от ожидания и отправился спать. Так что можно преспокойно идти к сторожке, в любом случае это лучше, чем, продрогнув до мозга костей, слоняться по амбару, пугаясь собственной тени. Дора двинулась по тропинке.

Луну скрывали тучи, а тропинка была запущенная, заросшая, но Дора теперь знала ее как свои пять пальцев, да ей и безразлично было, что вереск и куманика царапают ноги. Чувствовала только теплую кровь на лодыжках. Выйдя из лесу, она не пошла вокруг дома, к переправе, а повернула к дамбе.

Два окна по-прежнему горели, и, глянув вперед, через озеро, она увидела, что и в сторожке горит огонь. Это ее чрезвычайно встревожило.

Дора побежала — сначала вдоль монастырской стены, потом наискосок от нее, по траве, к сторожке. Приблизившись к ней, Дора перешла на шаг и, сторонясь хрусткого гравия на дороге, начала осторожно подходить, тихо ступая промокшими ногами по сырой траве. Она увидела, что свет горит в гостиной. А у Тоби в комнате света нет. Она осторожно подкралась к окну. Это было современное створчатое окно, застекленное небольшими освинцованными квадратиками стекла, оно было приоткрыто. Дора слышала приглушенный шум голосов. Она встала на четвереньки и поползла к окну, пока не очутилась почти под ним. Голоса теперь слышались более отчетливо — вместе со звоном стаканов.

— Трудно сказать, в шутку они это задумали или как, — говорил Ник. На слух он был пьян. — Разве таких людей угадаешь…

— Извините, мистер Фоли, но я все-таки не понимаю, — сказал другой голос.

Уж на что Дора продрогла, и все равно похолодела от ужаса. Голос был Ноэля. Забыв про осторожность, Дора подняла голову на уровень подоконника. Ноэль с Ником сидели за столом с бутылкой виски посередине. Больше в комнате никого не было. Ошарашенная и испуганная, Дора плюхнулась вниз, на подушку из мокрой травы.

— Понимаете, — продолжал Ноэль, — в техническом отношении история так замечательна, что было бы жаль хоть что-то в ней исказить. Да и вообще я всегда предпочитаю понять, что к чему. Даже у нас, газетчиков, есть свои нравственные нормы, мистер Фоли. Благодарю вас, совсем капельку.

— Все, что мог, я рассказал, — сказал Ник. — А понять, что к чему — да неужто кто-нибудь понимает, что к чему? Все, что вы можете, — это изложить некоторые факты, большего я вам и не предлагаю. Что произойдет завтра — никому не известно. Все, что могу обещать вам, так это представление. Надеюсь, фотоаппарат с вами?

— Извините, что продолжаю надоедать вам, — говорил Ноэль ровным терпеливым голосом человека трезвого, разговаривающего с пьяным, — и я знаю, что вы, должно быть, страшно устали, но не пробежимся ли мы еще разок от начала до конца? Я хотел бы проверить свои записи. Так вы говорите, что два члена общины, кто именно — вы не открываете, обнаружили старый колокол, когда-то давно принадлежавший монастырю. И эти двое затевают то, что вы называете чудом, — подмену нового колокола старым. Но чего они хотят этим добиться? В конце концов, это ведь Англия, а не Южная Италия. Это больше походит на розыгрыш.

— Кто знает, чего они хотят добиться? — сказал Ник. — Уверен, они и сами не знают. Может, огласки. Я же говорил вам, община обращалась за финансовой помощью. А если нам кажется, что это похоже на безумие, не более это безумно, чем верить, будто Иисус Христос был Богом и что он умер во искупление наших грехов.

— Не могу согласиться, — сказал Ноэль. — Вера — дело в высшей степени избирательное. И люди будут верить, те самые люди, которые во всем остальном будут сообразовываться со здравым смыслом. Но, оставим это, продолжим нашу историю. Так вы говорите, план этот теперь не осуществится?

— К несчастью, нет, — сказал Ник. — План был красивый, но у одного из участников сдали нервы.

— Как вы могли догадаться, у меня нет симпатии к такого рода компаниям. Не думаю, что эти люди сознательные лицемеры, они просто рождены быть шарлатанами malgre' eux [58]. Уверен, в этой чокнутой общине есть и свои распри, и свои мании, и я ничего не имею против того, чтобы сделать о ней репортаж без комментариев. Коли уж люди хотят перестать быть обыкновенными полезными членами общества и тащат свои неврозы в какую-то глухомань, чтобы поиметь то, что они воображают духовным опытом, к ним, уверен, надо проявлять терпимость, только, убей меня, не пойму, почему надо выказывать им почтение. Но, как я сказал, я хочу сделать репортаж, а не злословить. Что меня интересует, если вы позволите спросить об этом — не для печати, — что вас побуждает рассказывать мне все это? Да, спасибо. И себе тоже подлейте.

— Бывают минуты, — сказал Ник, — когда хочется говорить правду, когда хочется кричать ее на каждом углу, какой бы вред она ни принесла. Одна из таких минут для меня сейчас и настала. А теперь я пошел спать. И вам советую сделать то же. У нас завтра будет напряженный и очень занятный день.

Ноэль начал отвечать. Дора вскочила и побежала обратно, тем же путем, которым пришла. Дождь к этой поре приналег посильнее и теперь заглушал шум ее шагов, когда она шлепала по траве. Уже у самой дамбы она оглянулась. Из сторожки вроде бы никто не выходил, но, поскольку, кроме дождя, услышать или увидеть что-нибудь было трудно, уверенной она быть не могла. Она перебежала дамбу, хватая ртом воздух, и повернула на тропинку вдоль озера к амбару. Перейдя на шаг, она начала думать. В том, как Ноэль попал в сторожку и в лапы к Нику Фоли, ничего таинственного нет. Ее же письмо его туда и привело. В том, каким образом Ник прознал про колокол, ничего таинственного и подавно нет — они с Тоби наделали столько шума прошлой ночью, что любой мог услышать, хоть они в своем возбужденном оптимизме и считали это маловероятным. Во всяком случае, Ник, как ей припоминалось, спал неважно и любил ночью пройтись. Он вполне мог набрести на амбар и подслушать, как они с Тоби повторяли детали плана как раз перед тем, как уходить. Или просто увидеть, как Тоби крадется из дому, и из чистого любопытства пойти за ним. Это все понятно, да и не было для нее теперь такой уж новостью, что план провалится, поскольку у одного из заговорщиков сдали нервы. Ужасало иное — и мысль эта сейчас впервые открывалась ей во всей полноте, — ведь эту незавершенную фантазию опишут или распишут, все исказив, газеты, и это причинит общине огромный вред.

Дора понимала, что, подумай она хорошенько о своем плане, она бы догадалась, что он непременно получит огласку, что он непременно будет казаться посторонним нелепым и низким. Его триумфальный, ведьмаческий смысл существовал лишь для нее одной. Даже Тоби, это ясно, присоединился к ней скорее потому, что хотел ей угодить, а не потому, что план ему нравился. Ну как может посторонний мир понять такое? Дора свыклась с мыслью, что Имбер нечто предельно глухое, предельно отрезанное и замкнутое в самом себе. Имбер ушел от мира, но мир-то еще мог прийти в Имбер — полюбопытствовать, надсмеяться, осудить.

Дора добралась до амбара. Поглядела, послушала. Все было тихо, все было так, как до ее ухода. Она зажгла фонарик и навела его на колокол. Он так и висел, огромный, зловещий, неподвижный от собственной тяжести. Она выключила фонарик. Что же ей делать? Она подошла поближе к колоколу, в котором все больше и больше ощущала живое присутствие. Положила руку ему на обод и вновь почувствовала его шероховатую бугристую поверхность и странное тепло. Она повела рукой вверх, к чекану, силясь на ощупь определить, что за картинка у нее под рукой. Тоби не придет. Должна ли она сама осуществить план? Одна она этого сделать не может, да и в любом случае желание делать это у нее пропало. Теперь вся затея казалась ей такой же низкой, какой она вскоре покажется читателям сенсационной прессы: в лучшем случае забавной, хотя и в дурном вкусе, в худшем — совершенно омерзительной. Сердце у Доры разрывалось от угрызений совести и гнева. Ну почему сюда должен был приехать Ноэль? История «всплыла» бы в любом случае, но из-за присутствия на месте Ноэля можно было не сомневаться, что расписана она будет во всей красе. Дора знала, как может Ноэль подать материал. Знала она и уклончивые насмешки, с которыми встретит он любую мольбу о молчании. В глубине души она огорчилась из-за того, что Ноэлю достало глупости преследовать ее и навязываться таким образом, который, похоже, исключал для нее возможность считать его своим убежищем. В Лондоне его суд над Имбером облегчил ей душу. Здесь же под судом был Ноэль.

Но самые безотлагательные ее мысли касались колокола. Надеяться все утаить слишком поздно. Есть ли какой-нибудь способ сделать раскрытие этой тайны менее абсурдным и вредоносным для Имбера? Ник представил все так, будто предполагавшееся чудо-дело рук кого-то из общины, и вот как, вероятно, это будет выглядеть в прессе: слабоумные уловки, к которым прибегала община в результате раскола среди душевнобольных. А ведь это она, и только она одна, в ответе. Ну как сделать, чтобы это стало ясно? Может, сделать заявление в печати? А как делают заявление в печати? Она обернулась за помощью к колоколу.

Она нежно прижала к нему ладонь, словно моля о чем-то. Колокол чуть тронулся с места. Она придержала его и стояла, положив на него обе руки. Внимая ему, она вновь поражалась чуду его воскресения и испытывала к нему благоговение, почти любовь. Думая о том, как она извлекла его из озера и вернула в родную воздушную стихию, она изумлялась и вдруг ощутила свою ничтожность. Ну как мог великий колокол стерпеть, что она притащила его сюда без всяких почестей и заставила начать свою новую жизнь на каких-то задворках? Да она тронуть его не смела. По правде говоря, она должна бы его бояться. Она и боится. Она отдернула руки.

Шелест дождя вокруг нее продолжался, очень слабый, он создавал искусственную тишину, более глубокую, чем может быть настоящая. Пол в амбаре под ее ногами был липким от воды, которая по-прежнему мерно капала с ее одежды. Дора стояла, напряженно вслушиваясь. Она поднесла одно ухо к колоколу, почти ожидая услышать его ропот — как в раковине, что хранит отголоски моря. Но от всех звуков, усыпленных в этом громадном конусе, не доносилось ни малейшего вздоха. Колокол безмолвствовал. Зачарованная, Дора опустилась на колени и просунула руку внутрь. Внутри было черно и страшно, как в обитаемой пещере. Она легонько коснулась громадного языка, висевшего в недрах в глубоком безмолвии. Чувство страха не покинуло ее, она поспешно вылезла и зажгла фонарик. С наклонной поверхности бронзы глянули на нее коленопреклоненные фигурки — крепкие, простые, прекрасные, нелепые, исполненные того, что не было для художника предметом праздных размышлений или фантазий. Сцены эти были для него более реальными и знакомыми, чем собственное детство. И он передал их правдиво. Знакомы они были и Доре, когда она стала глядеть на них снова при свете электрического фонарика.

Медленно обойдя колокол вокруг, Дора выключила свет. Продрогнув и закоченев от дождя, она едва не падала от усталости. Все слишком трудно, нужно возвращаться и ложиться спать. Но это невозможно. Не могла она оставить все в таком плачевном состоянии, ничего не решив и не поправив; не могла оставить колокол в двусмысленном положении на потребу лживых и злобных измышлений. Дора никак не могла его оставить, хотя слезы изнеможения и беспомощности жгли ей замерзшие щеки, — он будто один таил в себе какое-то решение. Слишком долго она с ним общалась и вот подпала теперь под его чары. Думала им распоряжаться и сделать из него свою игрушку, теперь же он ею распоряжается и поступать будет по-своему.

Дора стояла рядом с ним в темноте и тяжело дышала. Дрожь ужаса и возбуждения пробрала ее в предчувствии поступка — еще до того, как она осознала, что это будет за поступок. В памяти смутно всплывало сказанное: голос, говорящий правду, нельзя заставить молчать. Если уж нужно себя обвинить, то средство вот, под рукой. Но порыв ее был глубже этого. Она вновь протянула руку к колоколу.

Слегка подтолкнула его, и он тронулся. Стронуть его было нетрудно. Она скорее чувствовала, чем слышала, как шевелится внутри его язык, еще не касаясь боков. Колокол слабо вибрировал, по-прежнему почти неподвижный. Дора сняла плащ. Постояла еще с минуту в темноте, ощущая рукой, как тихо подрагивает перед ней эта громадина. Затем вдруг со всей силой навалилась на колокол.

Колокол подался вперед так, что Дора чуть не упала, и язык ударился о бок с ревом, от которого она закричала — так он был близок и ужасен. Потом отскочила назад, дав колоколу вернуться. Язык тронул второй бок уже послабее. Уловив ритм, Дора кинулась на удалявшуюся поверхность, затем посторонилась. Страшный гул поднялся, когда колокол, раскачиваясь теперь свободно, дал языку полную волю. Он возвращался, громадные очертания его были едва видны — чудовищный, движущийся кусок тьмы. Дора снова подтолкнула его. Теперь надо было только не давать ему остановиться. Грозный шум ширился, молчавший века голос ревел, что нечто великое вновь возвращается в мир. Поднялся звон — особенный, пронзительный, удивительный, слышный и в Корте, и в монастыре, и в деревне, и, как рассказывали потом, на много миль в обе стороны дороги.

Дора была так поражена, едва ли не уничтожена этим чудом, этим гулким звоном, что забыла обо всем, кроме своей обязанности — не дать колоколу умолкнуть. Она не слышала приближавшихся голосов, стояла ошеломленная, безучастная, когда минут через двадцать множество людей вбежало в амбар и столпилось вокруг нее.

Глава 23

К той поре, когда пришла Дора, первая часть церемонии закончилась, и должна была начаться процессия. Было минут двадцать восьмого. Дождь перестал, и солнце сияло сквозь тонкую кисею белых облаков, рассеивая холодный бледно-золотистый свет. Белый туман клубился над озером, скрывая воду и оставляя видной лишь верхушку дамбы.

Дора поспала. В Корт ее загнала миссис Марк, она рухнула в постель и вмиг потеряла сознание. Пришла в себя она снова около семи и сразу вспомнила о процессии. До нее доносились отдаленные звуки музыки. Все, должно быть, уже началось. Пола видно не было. Она поспешно оделась, едва ли понимая, отчего она чувствует, что присутствовать там чрезвычайно важно. Воспоминания о прошлой ночи были путаные и омерзительные, как с перепоя. Она припоминала, как слепил ее свет фонариков, как видела в их лучах колокол, по-прежнему раскачивавшийся. Множество людей окружило ее, они тормошили, расспрашивали ее. Кто-то накинул ей на плечи пальто. Был там и Пол, но он ничего не сказал ей — увидев колокол, он забыл обо всем на свете. В спальню он не вернулся, и она предполагала, что он до сих пор в амбаре. Они разделили между собой ночное бдение.

Дора чувствовала себя одеревенелой, неописуемо голодной и такой несчастной, будто из нее душу вытянули. В воздухе пахло бедой. Дора надела все самое теплое и вышла на лестничную площадку, из окна которой открывался вид на происходящее. Удивительная сцена ожидала ее. Несколько сот человек в полнейшем молчании стояло перед домом. Они сгрудились на площадке, столпились на ступеньках и балконе, выстроились вниз по тропинке к дамбе. Царило выжидающее молчание, которое наступает во время церемонии, когда на мгновение прерывается пение или речь. Стояли в молчании, ранним утром и наделяли сцену тем драматическим духом, который всегда присутствует, когда множество людей торжественно собираются на открытом воздухе. Все взгляды были обращены на колокол.

Епископ в полном облачении, с митрой и посохом, стоял лицом к колоколу, который по-прежнему был на площадке. Позади епископа несколько маленьких девочек, вцепившись ручонками в английские флейты, пытались дать проход одетым в стихари мальчикам, которых выталкивал вперед отец Боб Джойс. Епископ стоял с видом явного терпения, как добродушный человек, которого перебили, и не оборачивался, пока продолжалась молчаливая потасовка. Епископ, как выяснилось позднее, ничего о событиях ночи не знал. Уткнувшись здоровым ухом поглубже в подушку, он звона не слышал, и никто в такую рань не решился рассказать ему историю столь невероятную.

Маленькие мальчики теперь с успехом вытеснили девочек, которые рассыпались по кромке толпы и кидали беспокойные взгляды на своего учителя. Положение танцоров было еще менее завидным. Они наступали на пятки хору, полагая, что настал их черед. Укомплектованные лошадкой, шутом в цилиндре и скрипачом, вооруженные тросточками и носовыми платками, с ногами, украшенными колокольчиками и ленточками, они заметно смущались, так как их не горячили музыка и танцы. Им было велено начать танцевать прямо перед тем, как процессия тронется, и с танцами сопровождать ее до дамбы. Но такого стечения народа никто не предполагал, и теперь было ясно, что на площадке танцевать просто негде, а очистить место для танцев можно было, разве что попросив всех этих престарелых дам, которые приникли к балюстраде, перелезть через нее и спрыгнуть на траву. Шут продирался через хор мальчиков, чтобы посоветоваться с отцом Бобом. Отец Боб улыбнулся, кивнул, и скрипач, стоявший позади и доведенный до безумия тем, что все его ждут, вмиг заиграл «Монашеский марш». Кое-кто из танцоров начал было приплясывать, остальные на них зашикали. Отец Боб нахмурился, покачал головой, и скрипка стихла. Шут протискивался обратно, давая своим людям какие-то указания, явно их обескуражившие. Отец Боб похлопал легонько епископа по плечу, терпения у того в лице было больше, чем когда-либо. Епископ заговорил.

Что он говорил, Дора не слышала. Боясь, как бы чего не упустить, она сбежала вниз по лестнице и вышла на балкон, где было черно от зрителей. Она протолкалась вперед, к ступенькам, и умудрилась найти местечко, откуда все было видно. Епископ уже кончил говорить, и, очень медленно, колокол тронулся с места. Тележку спереди тащили и сзади подправляли две пары рабочих и человек, который прибыл с колоколом и имел разрешение войти в монастырь и установить его. Они торжественно тянули тележку за веревки, которые миссис Марк напоследок вымазала побелкой. Колокол двинулся по площадке к косогору, который спускался к дамбе. Сразу за колоколом шли Майкл и Кэтрин, за ними епископ, а потом хор. Следом, проступая из толпы, потянулись члены братства, все, как отметила Дора, крайне осунувшиеся. За ними — сердитые танцоры, они шли, а не плясали, колокольчики их позвякивали, платочки обвисли. За ними шел ансамбль флейтисток со своим учителем. А за нимигёрлз-гайдз [59] и бойскауты. В хвост процессии подтянулось несколько мелких прелатов сельской церкви, считавших себя обязанными принять участие в шествии, а также кое-кто из толпы, предпочитавший привилегию шествия в процессии волнению наблюдать за ней со стороны. Когда они отошли, люди начали карабкаться на балюстраду, продираться на верхние ступени, чтобы фотографировать, налетая при этом на тех, кто катился вниз по ступеням и спрыгивал с площадки, чтобы занять хорошее местечко на косогоре или у кромки озера и наблюдать за следующим этапом происходящего. Дора осталась где была. Ей и отсюда достаточно хорошо видно, особенно теперь, когда балкон опустел. Она глянула вниз, на площадку, где по-прежнему было столпотворение, и в толпе увидела Ноэля — тот, оседлав одного из каменных львов у подножия лестницы, делал снимок. Отсняв кадр, он спрыгнул и побежал сбоку процессии. Гёрлз-гайдз, построившись у ворот конюшен, пробивались вперед с решительностью, делавшей, честь их псевдовоенизированной организации, и в данный момент трудно было отличить процессию от окружавшей ее толпы. Ноэль, глянув наверх, увидел Дору. Он просиял. Потом мерно покачал из стороны в сторону футляром фотоаппарата и похлопал в ладоши. Дора уставилась на эту пантомиму. Затем до нее дошло, что Ноэль, конечно же, намекает на минувшую ночь. Он, должно быть, был там, и вот, мол, что он по этому поводу чувствует. Дора через силу улыбнулась и слабо махнула рукой. Ноэль кивал в сторону озера. Он не собирался упускать случая сделать еще один снимок. Дора покачала головой, и он рванул вперед через толпу. Она видела, как он, на голову выше других, обогнал гёрлз-гайдз и пробрался в начало процессии, которая уже приближалась к дамбе. Солнце начало прорываться сквозь белую пелену, и длинные тени забегали по траве. Запел хор. Дора видела, как в дальнем конце дамбы медленно открываются большие ворота.

Она осталась на балконе одна. Толпа по большей части скопилась на берегу, по обе стороны дамбы. Колокол медленно и плавно въезжал на совсем пологую горку от берега к дамбе и теперь был у всех на виду. Солнце сверкало, золотя его белый купол и белое облачение епископа. Ветер, уже не такой свирепый, теребил белые атласные ленты и ворошил белые цветы, которыми была усыпана тележка. Епископ шел, с трудом переставляя ноги, слегка склонив голову и опираясь на посох. Белые стихари на мальчиках из хора заколыхались, когда они важно подняли перед собой нотные листки. Колокол был уже на дамбе, двигаясь более медленно по слегка неровным камням. За ним следовали все остальные. Туман тихо лежал на воде, по-прежнему закрывая дамбу доверху, поэтому, когда процессия вереницей растянулась по озеру, стало казаться, что она шествует по воздуху. Дора сильно подалась вперед, чтобы лучше все видеть.

Запел хор. Самую замысловатую музыку придерживали для кульминации у монастырских ворот. А пока что пожелания отца Боба попирались местным сентиментальным гимном.

Выше колокол подъемли!

Между небом и землей.

Будет нам служить и Богу,

Будет голос нам благой.

Ранним утром, когда птица

Славит радостно Творца,

Воспоет он милость Божью,

Воззовет к Нему сердца.

И когда под вечер тени

Набегают чередой,

Будет петь он гимн вечерний

Вместе с первою звездой. [60]

Пение продолжалось. Танцоры, робко идя парами, сошли уже с берега, и за ними следовали маленькие девочки, которые, похоже, очень мерзли в своих белых атласных платьицах. Колокол и впрямь двигался очень медленно и достиг едва ли середины дамбы, куда была вставлена деревянная секция — память об отважных монахинях XVI века. Дора отвлеклась на толпу. Ноэля теперь видно не было. На глаза ей попался Пэтчуэй — присоединиться к процессии он не пожелал и флегматично стоял позади толпы, откуда явно не мог ничего видеть. И тут что-то начало происходить. Дора быстро перевела взгляд в центр. У всех вырвался внезапный вздох. Пение хора сбилось. Колокол застопорился на деревянных досках посередине дамбы, и рабочие, похоже, сцепились вокруг него. Епископ дал знак хору податься назад. Процессия замерла. Музыка оборвалась, и поднявшийся потом глухой ропот прорезал громкий скрежет. Колокол, похоже, начал легонько клониться на один бок. Толпа возбужденно загудела. И очень медленно деревянные опоры просели, деревянный настил пошел под уклон, тележка накренилась — и колокол, на какой-то миг зависнув под почти немыслимым углом, рухнул боком в озеро, увлекая за собой тележку.

Все произошло настолько быстро, что Дора насилу глазам своим поверила. Вот процессия — все еще вереницей растянутая по дамбе на солнце. Вот пробоина в центре — на дальней ее стороне одиноко стоят двое рабочих. Слышно, как бурлит и булькает невидимая вода. Только колокол напрочь исчез. Толпа издала вопль — наполовину недовольный, наполовину одобрительный. Явившиеся на спектакль свое получали сполна.

Дора побежала по ступеням вниз и дальше, к озеру. Отец Боб Джойс теснил процессию назад, с дамбы, в то время как с обратного конца, с берега, дюжины людей напирали вперед. Кто-то — Дора не видела кто — провалился. Поднялся гам, один мальчик из хора плакал. Епископ, бросавшийся на солнце в глаза, все еще стоял там, где прежде был колокол, глядел в воду и разговаривал с рабочим. Туман потихоньку рассеивался, и видно было, как под деревянными сваями все еще пенится озеро в венчике из белых цветов. Ни колокола, ни тележки на поверхности видно не было. Несколько человек протиснулись-таки до епископа, перепрыгнули пролом и наблюдали за происходящим с той стороны. Монастырские ворота потихоньку закрыли.

Дора была теперь прямо у озера, по правую сторону от дамбы. От того, что случилось, она испытывала сильный ужас, смешанный с возбуждением. Отчасти она чувствовала, будто она в ответе за это новое несчастье, а отчасти — будто размеры его делают собственную ее выходку — по сравнению с ним — простительной. Добравшись до края толпы, она искала случая глянуть на все вблизи. И тут кто-то ее очень грубо отпихнул. Позднее Дора говорила, что, если бы не тот отчаянный толчок, она бы и внимания не обратила, не заинтересовалась бы. Она развернулась поглядеть, что это за нахал ее пихнул, и увидела, что это Кэтрин. Оттолкнув ее и выбравшись из толпы, Кэтрин пошла по тропинке, которая вела вдоль озера к лесу. Дора снова обратилась к событиям на дамбе. Потом задумчиво повернулась вслед Кэтрин, которая уже отошла на некоторое расстояние и быстро удалялась. На уход ее никто не обратил ни малейшего внимания.

Мягко говоря, это было очень необычно: чтобы Кэтрин и отпихнула кого-то со своего пути; да и то, что Дора увидела в ее лице, тоже было довольно необычно. Понятно, она должна была расстроиться, но выглядела она странной и огорченной сверх всякой меры. Дора заколебалась. Вокруг было полно людей, но никто знакомый на глаза не попадался. Спустя минуту она начала продираться обратно через траву и двинулась по тропинке, которой пошла Кэтрин, стараясь не выпускать ее из виду. Кэтрин ускорила шаг и нырнула в лес. Дора побежала. Кэтрин и впрямь выглядит совсем странно. Конечно, не ее это, Доры, дело. Однако она встревожилась и хотела удостовериться, что все в порядке.

В лесу-то она начала ее нагонять. Тропинка была завалена прутьями и ветками, сломанными бурей. Кэтрин впереди спотыкалась. Потом она тяжело упала, а когда поднялась, подоспела Дора.

— Кэтрин, подождите меня! У вас все в порядке?

Кэтрин была одета в старомодное платье для тенниса, теперь оно было в грязных пометинах от ее падения. Она пригладила платье и пошла помедленнее, не обращая внимания на Дору. Похоже, она плакала. Дора, которая не могла идти с ней рядом по узенькой тропинке, шла следом, теребила за плечо и спрашивала, все ли у нее в порядке.

Спустя несколько минут Кэтрин, отмахнувшись от Доры, приостановилась и, повернувшись вполоборота, сказала:

— У меня все в порядке, когда я одна.

Лицо у нее было странное, глаза широко распахнуты.

— Мне так жаль, — сказала Дора, не зная, оставить ее в покое или нет.

— Вот видите, — сказала Кэтрин, — это все из-за меня. А вы и не знали, да? Это был знак.

Она пошла дальше.

Дора, глядя ей в лицо, думала: Кэтрин сошла с ума. Мысль эта сразу стукнула ей в голову, когда ее грубо отпихнули в сторону, но тогда она показалась слишком фантастической, чтобы брать ее в расчет. Накануне-то Кэтрин казалась совершенно нормальной. Ни с того ни с сего люди с ума не сходят. Дора, никогда с сумасшедшими не сталкивавшаяся, стояла, похолодев от страха и ужаса, а белая фигурка Кэтрин тем временем исчезала на тропинке.

Когда она скрылась между деревьями, инстинкт стал подсказывать Доре: надо мчаться, что есть мочи, обратно в Корт, за помощью. Но она решила, что важнее бежать за Кэтрин и уговорить ее вернуться. В таком состоянии она может заблудиться в лесу, и ее не найдут. Не хотелось Доре и оказаться в дураках или наделать снова шума. Она, в конце концов, может и ошибаться, относительно Кэтрин, а поднимать ложную тревогу, когда голова у всех и так кругом идет, будет более чем некстати. Она кинулась дальше и вскоре увидела впереди белое платьице Кэтрин.

Тут Доре пришло в голову, что они вот-вот окажутся поблизости от амбара, а там, может быть, все еще Пол. Это придало ей сил, и она припустила вперед, не переставая звать Кэтрин. Кэтрин внимания не обращала и, когда она во второй раз догнала ее, разговаривала, похоже, сама с собой. Глядя в это пылающее, обезумевшее лицо, Дора поняла, что инстинкт подсказывал ей правильное решение. Она схватилась за платье Кэтрин и принялась кричать Полу. Так они и вышли на поляну у амбара: Кэтрин, рвущаяся вперед, и Дора, с криками цепляющаяся за нее. Из амбара никто не откликался. Пол, должно быть, ушел — как впоследствии выяснилось, он вернулся в Корт по бетонной дороге звонить лондонскому коллеге. Дора с Кэтрин были в лесу одни.

Дора перестала кричать и сказала Кэтрин:

— Ну, пойдемте же домой, ну, пожалуйста.

Не оборачиваясь, Кэтрин оттолкнула Дору и ясным голосом сказала:

— Оставьте меня, Христа ради.

Дора, в которой наравне с тревогой начала потихоньку просыпаться злость, сказала:

— Знаете что, Кэтрин, кончайте эти глупости. Пойдете сейчас же со мной.

Кэтрин обернулась к ней, оскалясь вдруг в улыбке, которая напоминала ядовитые неувядающие улыбочки ее брата, и сказала Доре:

— Господь простер свою десницу. Белыми одеждами не скрыть порочного сердца, не войти во врата. Прощайте.

Они уже миновали волнорез и добрались до того места, где тропинка была совсем близко к краю и со стороны озера ее подпирал высокий камыш. Полоса из тины и зеленых водорослей пролегала меж берегом и чистой водой. Кэтрин отвернулась от Доры и вошла в воду.

Она рванулась так быстро, устремившись прямо через камышовую изгородь, что Дора осталась стоять, разинув рот и глядя на то место, откуда та только что скрылась из виду. Из-за камышей доносилось шумное хлюпанье. Дора вскрикнула и тронулась следом. Без колебаний ринулась она через зелень, снова вскрикнула, почувствовав, как уходит из-под ног земля. Она почти по колено увязла в тине. Кэтрин сумела сделать еще пару шагов и была чуть поодаль. Почти неторопливо, как трусиха купальщица, приседала она в вязком месиве из водорослей и илистой воды, изо всех сил стараясь забраться подальше от берега. Она легла на бок, и плечико ее платья, все еще странно чистое и белое, виднелось над водой.

Дора окликнула Кэтрин, потом вновь закричала. Только кто услышит? Все так заняты и так далеко. Она потянулась вперед, пытаясь дотянуться до Кэтрин, потеряла равновесие и шлепнулась туда, где было глубже. Вода захлестнула ей лицо. Яростно стараясь удержать голову наверху, она чувствовала, как скользкие водоросли тащут ее за конечности. Отчаянным усилием она все-таки подтянула под себя ноги и села в тину; вода доходила ей почти до горла. Впереди бултыхалась Кэтрин. Она теперь основательно погрузилась в воду — в нее, похоже, вцепились водоросли, и видно было, как их плети скачут вокруг одной из ее бьющих по воде рук. Дора потянулась вперед и ухватила-таки Кэтрин за руку, вновь и вновь повторяя ее имя, а потом завопила громко, пронзительно, что было мочи. Она попыталась потянуть Кэтрин на себя.

В следующий миг Дора обнаружила, что ее тащит вперед. Кэтрин, выдергивая свою руку, тянула ее за собой на глубину. Дора отпустила руку, но было уже поздно. Она была довольно далеко от берега. Ноги тщетно месили бездонную топь из водянистого ила и водорослей. Она колотила ладонями по воде, вопила и хлебала воду — голова запрокинута назад, руки наполовину запутаны в тине. Что-то темное распускалось перед ней на воде. Это были волосы Кэтрин. Как во сне, видела Дора исчезающее в темной трясине плечико Кэтрин, широко раскрытые, закаченные вверх глаза, распахнутый рот. Страх смерти обуял ее. Она отчаянно боролась, хватая ртом воздух, но водоросли держали ее, похоже, затягивая вниз, и вода подступала к подбородку.

И тут она услышала далекий крик. Как в тумане увидела через гладь озера черную фигуру, стоявшую у стены на углу монастырской территории, которая оканчивалась чуть дальше влево на противоположном берегу. Дора в последних муках смертельного ужаса вновь крикнула. Она видела, что фигура эта начинает сбрасывать с себя одежду. В следующий миг раздался всплеск. Больше Дора ничего не видела, собственная ее борьба была на исходе. Вода хлынула в ее хватавший воздух рот, водоросли держали связанной внизу одну руку. Ноги все глубже месили липкий ил. Она издала стонущий крик отчаяния. Черный туннель, казалось, разверзается под ней и она медленно в него погружается.

— Перестаньте сопротивляться, — сказал хладнокровный голос. — Держитесь спокойно, и вас не будет затягивать глубже. Попытайтесь дышать медленно и ровно.

На уровне своего лица и странно близко Дора увидела покачивающуюся на воде голову — по-мальчишечьи коротко остриженную голову, со свежим веснушчатым лицом и голубыми глазами. Дора уставилась на нее, видя ее с какой-то сумасшедшей ясностью, и в первый момент она действительно подумала, что это мальчик.

Дора перестала сопротивляться и, к своему удивлению, обнаружила, что ее не затягивает. Вода плескалась у края подбородка. Она попыталась дышать носом, но рот все равно раскрывался, испуганно хватая воздух. Замерев на мгновение, она с изумлением видела перед собой две головы на воде: круглую голову монахини, которая плыла в более чистой воде прямо за водорослями, осторожно пробираясь к Кэтрин, и поникшую голову Кэтрин — рот и одна щека уже покрылись водой, глаза остекленели. С такой же странной ясностью Дора заметила, что лицо у монахини почти сухое.

Монахиня что-то говорила Кэтрин и пыталась поддержать ее сзади и оттянуть из водорослей. Кэтрин не сопротивлялась. Она обмякла, словно была без сознания. Дора наблюдала. Кэтрин перевернули на спину, над водой поднялся ее подбородок, позади расплылись волосы, и монахиня запускала в них белую руку, чтобы покрепче ухватиться. Рябь докатилась до рта Доры, и она опять начала кричать. Борьба ее возобновилась — дыхание пошло прерывистыми вздохами. И ее снова затягивало. Вода, похоже, лилась ей прямо внутрь, Дора начала задыхаться.

Теплая илистая вода поднималась по ее щеке. И тут она услышала голоса, две сильные руки подхватили ее сзади, приподняли под мышки. Чуть высунувшись из воды и оглянувшись, она, все еще барахтаясь и хватая ртом воздух, увидела прямо над собой лицо Марка Стрэффорда. Он тащил ее к берегу, сам глубоко по пояс в тине. Там ее подхватили другие руки. Она без сил валялась на земле, вода бежала у нее изо рта. Крики продолжались, и, присев через минуту, она увидела Джеймса и Марка — они отчаянно старались выбраться и, умудряясь каким-то образом шагать по этой трясине, держали между собой на весу Кэтрин. С берега цепочкой заходила подмога — вытаскивать их всех на сушу. Где-то с полдюжины людей хлюпало теперь по илистому краю берега. Вдалеке покачивалась на воде голова монахини. Она сдала Кэтрин с рук на руки и подалась обратно, в чистую воду. Она что-то прокричала и поплыла вкруговую к волнорезу.

Дора снова рухнула лицом в траву. Она кашляла, отплевывалась и тихо, облегченно стонала. Кто-то спрашивал, все ли у нее в порядке, но она была еще в ином мире. Она слушала и не понимала, что может ответить — так она была изумлена, обнаружив, что жива. Кто-то вдруг склонился над ней и начал ритмично надавливать на спину. В горле у Доры заклокотало, и она села прямо. Голова закружилась, она закрыла глаза, но сидеть осталась, опираясь на одну руку.

— С ней все о'кей, — сказал Марк Стрэффорд.

Он переключил свое внимание на Кэтрин, но кто-то уже делал ей искусственное дыхание. Когда Дора стала смотреть, Кэтрин со стоном перекатывалась, отталкивая своего спасителя, потом тоже села. Глаза у нее были пустые, белое платье прозрачно облегало тело, длинные мокрые волосы стекали по груди. Она озиралась.

Вперед устремилась донельзя чудная фигура. Дора ошалело уставилась на нее: коротковолосая женщина, явно до пояса голая, а книзу от пояса — в черном. Потом только Дора поняла: это же монахиня в исподнем. Монахиня склонилась над Кэтрин, спрашивая, как та, а затем с улыбкой повернулась к Доре. Она ничуть не смущалась и с вежливым кивком приняла пальто, которое протягивала ей миссис Марк. По виду молодая женщина. Ее веснушчатое лицо было по-прежнему почти сухим.

— Это матушка Клер, — сказал Марк. — Похоже, вам все-таки на роду было написано встретиться.

Кэтрин поднялась на колени и глядела по сторонам, словно искала кого-то. Тут из лесу донеслись еще голоса, и появилось еще несколько человек — с вопросами и криками изумления. Был среди них и Майкл.

То была поистине странная сцена: большинство мужчин по пояс в грязи, две полуутопленницы, матушка Клер, накидывающая пальто на плечи. Майкл глядел на эту сцену с лицом человека, уже поимевшего достаточно сюрпризов и чувствующего, что этот должен быть последним. Но он был не последним.

Когда он прошел в середину этой группы и начал что-то говорить, Кэтрин, шатаясь, встала на ноги. И пошла на него, чудная донельзя — в длинных космах черных волос, рот приоткрыт. Все смолкли. И тут она со стоном кинулась к Майклу. Какое-то мгновение казалось, будто она собирается напасть на него. Но вместо этого она обвила руками его шею и прильнула к нему всем телом. Головой она уткнулась ему в куртку и с безумной нежностью все повторяла и повторяла его имя. Руки Майкла невольно заключили ее в объятья. Над ее склоненной, припавшей к нему головой видно было его лицо, вытянувшееся от изумления и ужаса.

Глава 24

Пол платил таксисту. Несколько мгновений он высчитывал причитавшиеся чаевые. Они прошли на станцию. Пол купил утренние газеты. Как всегда, они приехали задолго до прихода поезда. Сели рядом на платформе, Пол читал газеты, Дора смотрела вдаль, за железную дорогу. Солнце озаряло желтовато-горчичное поле, а над низким горизонтом в зеленой кайме деревьев стояла дымка. Было снова солнечно, нопрохладно; пыльные миражи позднего лета уступали место золотым красотам осени, в которых больше резкости и мучительной эфемерности.

Остаток предыдущего дня Дора провела в постели. Все были очень добры к ней, все, кроме Пола, естественно. Но главной заботой была Кэтрин. Возвращенная в Корт, она целый день оставалась в совершенном беспамятстве. Вызвали доктора. Прописав успокоительное, он покачал головой, упомянул о шизофрении и обмолвился про клинику в Лондоне. Поздно вечером, после всяческих споров и колебаний были сделаны все приготовления для того, чтобы отправить Кэтрин как можно раньше.

Пол, который и сам пребывал в состоянии, недалеком от шизофренического, разрывался между колоколом, изучая его, и женой — попрекая ее. По счастью, колокол отнял большую часть его времени; и рано поутру, после длительного телефонного разговора с кем-то из Британского музея, он решил ехать в Лондон десятичасовым поездом. Из-за этой спешки времени на сборы не оставалось, и было решено, что Дора поедет на следующий день, прихватив багаж. Чемодан побольше, забитый блокнотами Пола, отправлялся вместе с ним. Дора же должна была довольствоваться оберточной бумагой и веревкой да взять такси от Паддингтона, если понадобится. Сам колокол, старый колокол, тоже ехал в Лондон, контейнером, для обследования экспертами.

Краешком глаза Дора увидела, что в газете есть что-то про Имбер. Видеть этого ей не хотелось. Она пристально смотрела вперед, на горчичное поле. Пол же читал с жадностью.

Немного погодя, протянув ей газету, он сказал:

— Прочти это.

Дора с минуту невидящим взглядом смотрела в нее, потом сказала:

— Да, вижу.

— Нет, ты прочти как следует. Каждое слово прочти. — Пол продолжал держать перед ней газету.

Дора начала читать. В статье, озаглавленной «ВДАЛИ ОТ ШУМНОЙ ТОЛПЫ

» [Ставшая хрестоматийной цитата из стихотворения Томаса Грея (1716- 1771) «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1751). Т. Харди вынес ее в заглавие одного из своих романов, действие которого разворачивается примерно в тех же местах, что и действие романа Мёрдок.], было написано следующее:

«Немного найдется дней в истории каких-либо религиозных общин, которые были бы так богаты событиями, как последние сутки в ИмберКорте, пристанище англиканской светской общины, запрятанной в дебрях Глостершира. Событием номер один стало обнаружение двумя гостями общины старинного резного колокола, который много веков пролежал на дне живописного озера, окружающего дом. Колокол этот — якобы собственность близлежащего Имберского монастыря, англиканско-бенедиктинской обители, которая, по странному стечению обстоятельств, должна была вот-вот установить современный колокол. По слухам, старинный колокол должен был «чудом» подменить современный на затейливой церемонии его крещения вне стен монастыря. Чуда, однако, не произошло, и вот вместо этого не посвященным в тайну поднесен был другой сюрприз (событие номер два) — трезвон колокола в глубокой ночи, призывающий их на сборище в лесу, которое напоминало скорее шабаш ведьм, чем строгий обряд англиканской церкви.

Сюрпризы поджидали и дальше. Следующий день, пятница, начался торжественно — без всяких ведьм. Благословленный епископом в митре, новый колокол медленно шествовал себе по живописной дамбе, которая пролегала через имберское озеро, к воротам женского монастыря. Событие номер три произошло с театральной внезапностью, на полпути через дамбу. Колокол вдруг опрокинулся в озеро и бесследно исчез под водой. В ходе последующего расследования было сделано предположение, что беда случилась не из-за несчастного случая, а из-за диверсии, и подозрение пало на одного из братьев.

Однако, едва только заварилась кутерьма вокруг этой тайны, как последовало событие — или катастрофа — номер четыре. Один из братьев общины, на сей раз сестра — братство-то принимает оба пола — та, что вскоре и сама должна была податься через имберскую дамбу в монашество, повредилась умом и бросилась в озеро. К счастью, она осталась цела и невредима — ее спасла мисс Дора Гринфилд, гостья общины, при помощи монашенки, любительницы водного спорта, которая, скинув с себя рясу и нырнув в исподнем в воду, дала возможность полюбоваться совершенно уникальным зрелищем. Неудачливой претендентке в самоубийцы оказывается медицинская помощь.

Имберское братство, замыслившее предоставить мирянам блага религиозной жизни, оставаясь при этом в миру, существует менее года. Когда оно не занято религиозными обрядами, оно возделывает свой сад. С чего бы вдруг разыграться этой драме? Представитель, тесно связанный с общиной, упоминал о расколе и личных неладах, но члены братии отнюдь не горели желанием объясняться и заверяли нас, что жизнь в Им-бере обычно мирная.

Братство — самоуправляемое общество, не подчиненное никаким определенным церковным властям. Обетов безбрачия и бедности они не дают. Кто же их поддерживает? Добровольные пожертвователи. Обращение за пожертвованиями вскоре должно распространяться, а за ним последует и приток братьев и сестер. Занимает община очаровательный дом XVIII века в обширном парке».

— Ну, все прочла? -Да.

— Радует тебя то, чего ты добилась?

— Не очень.

— Не очень? Ты хочешь сказать, что тебя это все же сколько-то радует?

— Меня это вовсе не радует.

— Надеюсь, ты хоть понимаешь, что причинила непоправимый вред этим прекрасным людям?

— Да.

— Чья это была идея? Гэша? Или Спенса?

— Моя.

— И ты продолжаешь утверждать, будто не имеешь никакого отношения к тому, что случилось с новым колоколом?

— Никакого.

— Интересно — и что я задаю тебе вопросы! Ведь я все равно ни одному твоему слову не верю.

— Ох, Пол, ну прекрати же… — Глаза у Доры наполнились невыплаканными слезами.

— Понять тебя не могу. Я уж начинаю сомневаться: а здорова ли ты психически? Может, тебе показаться психиатру в Лондоне?

— Не буду я показываться психиатру.

— Будешь как миленькая, если я так решу.

Отдаленный шум поезда прокатился по неподвижному воздуху. Они разом повернулись и посмотрели на путь. Показался поезд, он был еще далеко. Пол встал, поднял чемодан и подошел к краю платформы.

На дворе станции началась суматоха. Дора обернулась и увидела только что подъехавший «лендровер». Из него высыпали Марк Стрэффорд, миссис Марк, сестра Урсула, Кэтрин и Тоби. По станции загромыхал поезд.

Пол был занят тем, что выискивал в первом классе пустое купе поближе к выходу с угловым местечком по ходу движения. Миссис Марк поторапливала Кэтрин, выходя прямо на платформу, за ними следовала сестра Урсула. Марк с Тоби пошли в билетную кассу. Миссис Марк увидела Дору и направила Кэтрин в противоположную сторону. Марк пошел за женой, дал ей билеты. Появился Тоби, увидел Дору, отвел глаза, оглянулся и как-то нерешительно помахал ей рукой, затем сел один в ближайший вагон. Марк и миссис Марк потратили некоторое время на поиски подходящего вагона для Кэтрин. Нашли такой, миссис Марк втолкнула Кэтрин и взобралась сама. Они захлопнули дверь, и сестра Урсула, стоя на платформе, с улыбкой разговаривала с ними через окошко. Марк вернулся поглядеть, где Тоби, нашел его, приоткрыл дверь и, стоя одной ногой на наружной площадке, разговаривал с ним.

Пол убрал свои вещи, открыл окно и, высунувшись, неодобрительно глядел на Дору.

— Завтра около трех ты должна быть на Найтсбридже. Я буду ждать тебя дома.

— Хорошо.

— Ты поняла все мои указания относительно упаковки?

— Да.

— Ладно, до свидания. Не буду разыгрывать фарс, целуя тебя.

— Ох, Пол, не будь таким противным. — Слезы потекли у Доры по щекам. — Ну скажи мне что-нибудь хорошее, пока не уехал.

Пол смотрел на нее холодными глазами.

— Да, теперь ты хочешь, чтобы я утешал тебя — когда тебе плохо. А тогда, в марте, когда я пришел домой и обнаружил, что ты от меня ушла, — кто меня утешал, а? Вот и подумай об этом. И нечего меня лапать. Я в данный момент не испытываю к тебе сексуального влечения. Я уж сомневаюсь: появится ли оно теперь вообще.

— Закройте все двери, пожалуйста, — прокричал носильщик, как бы возникший из далекого мира Паддингтонского вокзала.

Марк отступил назад, захлопнул дверь и стоял, громко смеясь тому, что только что сказал Тоби.

— Пол, ну прости меня…

— Вот уж этого совсем недостаточно. Советую тебе хорошенько подумать — если ты, конечно, способна на это. — Пол порылся в бумажнике. — Вот здесь кое-что, над чем ты могла бы задуматься. На и верни мне это в Лондоне, я всегда ношу это при себе.

Пол протянул ей конверт. Дали свисток. Поезд тронулся.

Пол сразу поднял окно и скрылся. Дора стояла и смотрела на поезд. Увидела Тоби — он сидел, зажавшись в угол, лицо скривившееся, тревожное. Когда вагон проходил мимо, она ему помахала, но он притворился, будто не видит. Кэтрин и миссис Марк были в одном из последних вагонов, и поезд уже набрал скорость, когда они подъехали к Доре. Миссис Марк глядела на Кэтрин. Кэтрин глянула на Дору — торопливый, всматривающийся, неулыбчивый взгляд почти смеженных глаз. Потом она исчезла.

Дора повернула к выходу. Марк с сестрой Урсулой как раз подходили обратно к залу с кассой. Перед тем как скрыться, они обернулись и уклончиво улыбнулись ей, явно не зная, звать ее с собой или нет. Они вышли, и Дора услышала, как завелся мотор «лендровера». Он тихо урчал на холостом ходу. Они, вероятно, ждали, пока она выйдет.

Дора снова села на скамью и бессмысленно уставилась на желтовато-горчичное поле, бледное жнивье и темные деревья вдали. Дымка уже редела. Мотор продолжал работать вхолостую. Затем тон стал выше, и Дора услышала, как скрипнули колеса «лендровера» по гравию — это Марк Стрэффорд резко вывернул машину. Она погромыхала вдаль — за ворота и вниз по дороге.

Дора поднялась и пошла с перрона.

Станция была прямо за деревней, на стороне Корта. По полю вилась дорожка, обнесенная высокой, переросшей зеленой изгородью, и через четверть мили от нее отходила тропинка в Корт. Дора подумала, не перебраться ли ей через полотно и не отправиться ли в деревню. Но смысла в этом не было — кабачки-то пока закрыты. Она свернула в темный туннель дорожки. Шум поезда и машины замер вдали. Она шагала под тихое журчание — должно быть, от скрытого в канаве крохотного ручейка. Шла вперед, сунув руки в карманы.

Рука ее наткнулась на конверт, который дал ей Пол. Она опасливо вытащила его. Наверняка что-нибудь неприятное. Она открыла его.

В конверте было два коротеньких письмеца, оба писала она сама. Одно, помеченное, как она видела, первыми днями их помолвки, гласило:

«Милый-милый Пол, как чудесно было прошлой ночью — и как невыносимо больно уходить от тебя. Я лежу, не сплю и схожу по тебе с ума. Не могу дождаться вечера, так что заброшу тебе это в библиотеку. Уходить от тебя — мука, зато как чудесно думать, что скоро-скоро мы будем совсем вместе. Мечтающая всегда быть с тобой, милый мой Пол, вечно-вечно любящая тебя Дора».

Дора внимательно прочла это послание, затем посмотрела на другое, которое гласило:

«Пол, я больше не могу. Все было так ужасно в последнее время — и для тебя ужасно, я же знаю. Так что я ухожу — ухожу от тебя. Остаться не могу, и ты прекрасно знаешь почему. Знаю, я тварь и сама во всем виновата, но терпеть больше нет сил, и остаться не могу. Прости за бессвязную записку. Когда ты возьмешь ее в руки, меня уже не будет. Не пытайся меня вернуть и не беспокойся о вещах, которые я оставила, — все необходимое я взяла. Дора.

P. S. Потом я еще напишу, только сказать мне больше нечего».

Это была записка, которую Дора оставила на Найтсбридже в тот день, когда уходила. Потрясенная, она перечитала оба письма, сложила и пошла дальше. Так Пол всегда носит их в своем бумажнике и хочет получить обратно, чтобы носить и дальше. Тем хуже для него. Дора разорвала письма на мелкие клочки и разбросала их по обочине живой изгороди.

Глава 25

После событий предыдущего утра Майкл был занят. Он вызвал доктора к Кэтрин, беседовал с ним и до, и после осмотра, и когда тот заглянул вторично. Провел вместе с Маргарет Стрэффорд некоторое время у постели Кэтрин. Поговорил с епископом и проводил его с достоинством, какое только возможно было при таких обстоятельствах. Обследовал вместе с Питером деревянную секцию дамбы и обнаружил, что две из свай были подпилены чуть ниже уровня воды. Связался по телефону с фирмой подрядчиков, которая согласилась немедленно приехать, восстановить дамбу и вытащить колокол из озера. Побеседовал с мастером, приехавшим с докучливой расторопностью. Ответил не меньше чем на двадцать телефонных звонков от представителей прессы, поговорил с полудюжиной журналистов и фоторепортеров, которые прибыли на место. Навестил Дору. Принимал решения относительно Кэтрин.

И о чем бы в течение этого дня Майкл ни думал, он думал о Кэтрин. Откровение, явленное ему у озера, удивило его так сильно, что до сих пор у него в голове все не укладывалось. До сих пор, вспоминая ту сцену, он в ужасе содрогался, изумление и жалость переполняли его. Было, помимо его воли, в этой реакции и отвращение. Его всего передергивало, когда он вспоминал объятия Кэтрин. В то же время он корил себя, переживая, что не догадывался или не пытался догадаться о том, что на самом деле происходит у Кэтрин на душе, и что теперь, когда это несколько прояснилось, сделать он почти ничего не может. Свою мысль о ней он старался обратить в непрестанную молитву.

В том, что Кэтрин любила и любит его, в любом случае было нечто противное природе. Майкл не знал, как это для себя определить, обычные слова тут, казалось, совсем не подходят. Он говорил себе — только почувствовать не мог, — отчего бы, собственно говоря, Кэтрин не привязаться к нему так же, как к любому другому, говорил и что привязанность эта, хоть и неуместная, означает честь быть избранным. Он не был уверен: хуже будет или лучше, если предположить, что, раз уж Кэтрин оказалась душевнобольной, любовь ее становится как бы недействительной.

Теперешнее ее состояние и впрямь внушало глубокие опасения. Днем она частью спала. Остальное время лежала в постели, плакала, обращалась — вне зависимости от его присутствия — к Майклу, кляла себя за разные преступления, которых, возможно, и не было, бредила о колоколе. Ник, которого известили Стрэффорды, пришел к ней вскоре после того, как ее принесли. Там был доктор, и ему пришлось подождать. Когда его впустили, он безмолвно сел рядом с сестрой и сидел, держа ее за руку с ошеломленным, убитым лицом, не находя, что сказать. Она же почти автоматически цеплялась то за его руку, то за рукав, но прямым вниманием не выделяла, обращаясь к нему только с немногими своими здравыми замечаниями, когда просила открыть или закрыть окно или принести подушку. Наверно, он был настолько частью ее самой, что не мог быть ей в то же время опорой или угрозой. Он провел с ней почти весь день, отлучаясь, лишь когда она спала или когда ее навещал кто-нибудь еще — тогда бродил в одиночестве по саду. Выглядел он сильно удрученным, но ни с кем не разговаривал, да ни у кого и времени-то не было в сутолоке этого безумного дня поговорить с ним. Майкл несколько раз проходил мимо и в первый раз выдавил из себя какие-то слова соболезнования. Говорить с Ником было страшно — Кэтрин, казалось, лежала между ними, как труп. Ник в ответ на слова Майкла кивнул и пошел своей дорогой.

Только поздно ночью были наконец закончены все приготовления к отправке Кэтрин в Лондон. Миссис Марк должна была ехать вместе с ней и погостить у живших поблизости друзей, чтобы ежедневно, если это сочтут желательным, навещать ее в клинике. Она обещала звонить в Имбер, как только появятся какие-то новости. Когда выяснилось, что Кэтрин действительно лучше уехать, у Майкла малодушно отлегло от сердца. Он сейчас больше чего бы то ни было хотел, чтобы Кэтрин могла уехать и чтобы за ней ухаживали где-нибудь в другом месте. Ее присутствие рядом вселяло в него страх и чувство вины, смутное, угрожающее — точно не оглашенный еще обвинительный акт.

Изнеможенно рухнув в постель, Майкл скоро обнаружил и другие причины, гнавшие сон. На следующее утро Имбер будут склонять газетные заголовки. Как бы ни была подана эта история, Майкл не обольщался иллюзиями относительно того, чем обернется она для общины. После такого катастрофического поворота событий обращаться за денежной помощью в ближайшем будущем просто невозможно. Не рухнуло ли все предприятие в целом — этим вопросом Майкл старался не задаваться. Время покажет, что можно спасти, и Майкл не терял надежды. Что более всего занимало его теперь — настолько, что он даже умудрился отодвинуть несколько в сторону неотступную мысль о Кэтрин, — так это неотступная мысль о Нике.

Питер Топглас первым заподозрил, что падение колокола в озеро было не случайным. Он все сам осмотрел, затем обратил внимание Майкла на то, каким образом повреждены деревянные опоры. Майкл с Питером ни с кем своим открытием не делились, но репортеры, похоже, каким-то образом пронюхали про это. Майкл был изумлен тем, что показал ему Питер, и, едва убедившись, что все действительно произошло не случайно, уже знал наверняка, кто за это в ответе. Он даже смутно, благодаря интуиции, сопутствовавшей его теперешнему шоковому состоянию, догадывался о мотивах Ника. Если Ник хотел воспрепятствовать призванию сестры, он преуспел в этом, вероятно, куда больше, чем предполагал.

Мысль о Нике, раз уж она завладела им, начала поглощать его сознание; и часов около трех ночи он едва не встал, чтобы отправиться в сторожку. Он решил увидеться с Ником в самом начале следующего дня. С некоторым облегчением, которое на подсознательном уровне было скорее удовольствием, он чувствовал, что несчастья последних дней как бы проложили меж ним и Ником тропу. Временами ему едва ли не чудилось, что несчастья эти для того и задуманы были. Дарованная ему теперь возможность считать Ника разом и преступником и страдальцем делала просто необходимым разрушение барьера между ними. Молясь теперь за него, Майкл вновь испытывал то трудноуловимое чувство, будто их обоих не отпускает Господь, будто каким-то непостижимым образом Он переплетает нити их участия друг к другу. Теперь Майкл знал: он должен поговорить с Ником. В такой отчаянной ситуации он должен сполна сыграть роль того, кем и был на самом деле, — единственного друга Ника в Имбере. Вреда от этого — после всего столь ужасного — не будет, простая обязанность откровенно и напрямик поговорить с Ником наконец-то вменяется ему. Майкл с беспокойством спрашивал себя: а не вменялась ли и раньше ему эта обязанность, не закрывал ли он на нее глаза, но оставлял этот вопрос без ответа, и, внезапно обретя покой, с чувством облегчения и явной радости при мысли о том, что будет говорить завтра с Ником, он сладко уснул.

Следующее утро открылось по полной программе забот и треволнений. Майкл оставил отправку Кэтрин на Стрзффордов, при помощи Джеймса, а сам тем временем расправлялся с продолжавшимися телефонными звонками, один был и от епископа — тот читал в это время утренние газеты и горел желанием, чтобы Майкл составил письмо для «Тайме» для опровержения столь явно извращенных фактов. Было уже около одиннадцати, когда Майкл смог на минутку оторваться от дел. Почувствовав, что наконец-то можно уйти, он вышел из конторы, спустился по ступенькам на площадку. Ник вместе с Кэтрин ехать отказался. Но Маргарет Стрэффорд особо и не настаивала, поскольку держалась мнения, что Кэтрин в эту пору лучше будет без брата; да он и сам довольно-таки туманно объявил, что вскоре последует за ней. Майкл предполагал застать его в сторожке — по всей вероятности, в компании с бутылкой виски. Он не представлял себе, чтобы у Ника достало решимости, да и попросту сил для того, чтобы организовать скорый отъезд из Имбера.

Выйдя на площадку и увидев, каким голубым еще раз стало небо, как приветлив и ярок солнечный свет, он почувствовал, как затеплилась в нем надежда: ужасы, через которые все они прошли, растают, померкнут. Может, все еще и будет к лучшему. И когда нашло на него это чувство надежды, целительного провидения, он без огорчения или дурного предчувствия узнал его — оно всегда труднообъяснимым образом примешивалось к его старой-престарой любви к Нику, к острой радости вновь очутиться на пути, который ведет к нему.

— Эй, Майкл, погодите минутку, — раздался позади голос Марка Стрэффорда.

Майкл остановился, оглянулся и увидел Марка, который свешивался к нему с балкона.

— Джеймс хочет вас видеть, — сказал Марк, — он у себя в конторе.

Майкл повернул обратно. Особого желания видеться с Джеймсом у него сейчас не было, но он почти автоматически первоочередным делом признал зов Джеймса. Все прочее уже казалось ему потаканием собственным желаньям и в конечном счете частью его личных забот. Он пошел обратно, вверх по ступеням. Взбираясь по лестнице к конторе Джеймса, Майкл думал о том, как не похоже это на Джеймса — вызывать его таким вот образом. Когда Джеймс хотел его видеть, он обычно сам разыскивал его и, где бы ни находил, при всех излагал свое дело. Майкл подошел к двери, постучал и вошел.

Комната была небольшая и почти совсем пустая. Конторкой Джеймсу служил расшатанный дубовый стол во многих зазубринах, по обе стороны которого стояло по парусиновому садовому стульчику. Письма и бумаги горой лежали в ящиках на полу. Позади стола на стене висело распятие. Пол был некрашеный и ничем не покрытый, потолок — в паутине трещин. Звонкий осенний солнечный свет подчеркивал обилие пыли.

Когда Майкл вошел, Джеймс стоял позади стола и ерошил темные всклокоченные волосы. Майкл сел напротив него, Джеймс плюхнулся в свой парусиновый стульчик, тот охнул и провис.

— Кэтрин отправили нормально? — спросил Майкл.

— Да.

Джеймс старался не смотреть Майклу в глаза и перекладывал что-то с места на место на столе.

— Вы хотели меня видеть, Джеймс? — спросил Майкл. Он был поглощен своими мыслями и спешил.

— Да, — Джеймс помолчал, переложил все на прежнее место. — Простите меня, Майкл, это очень трудно.

— В чем дело? У вас такой расстроенный вид. Что-нибудь еще случилось?

— И да, и нет. Послушайте, Майкл, я говорить обиняками не умею, да вы бы и сами этого не захотели. Тоби все рассказал мне.

Майкл глянул в окно. Опять у него это странное ощущение deja vu. Где прежде все это уже случалось? В наступившем молчании мир, похоже, давал вокруг него слабую трещину — с виду он еще не менялся, но готов был вот-вот разлететься на куски. Беда постигается не сразу.

— И что же он рассказал?

— Ну, вы же знаете, что произошло между вами. Прошу простить меня.

Майкл глянул на распятие. Он еще не мог заставить себя смотреть на Джеймса. Глухое раздражение, странно сопутствовавшее ощущению полного краха, удерживало его в состоянии спокойствия и здравого смысла. Он сказал:

— Почти ничего не произошло.

— Это с какой стороны посмотреть, — сказал Джеймс.

В осенней дали прогремел ружейный выстрел. Мысли Майкла изумленно вернулись к Пэтчуэю и голубям. Тот реальный мир был теперь так далек. Он подумал: есть ли смысл давать Джеймсу свою версию этой истории? Решил, что нет. Оправдания и объяснения будут тут неуместными, к тому же у него и нет оправданий. Он сказал:

— Ладно. Теперь вы узнали обо мне кое-что, не так ли, Джеймс?

— Мне очень жаль, — сказал Джеймс и снова начал перекладывать все на столе, разглядывая то и дело свою руку.

Теперь Майкл глянул на Джеймса. Несмотря на свою комнату-келью, славный Джеймс на роль Главного Инквизитора явно не годился. Любой на его месте извлек бы для себя из этой сцены некую толику удовлетворения или интереса. Но не Джеймс. Наблюдая за проявлениями его боли, его страдания, за нервозными его движениями, Майкл на миг представил себе, каким он должен видеться Джеймсу: чудовищность преступления и отвратительные противоестественные наклонности, которые оно обнажает. Джеймс, конечно, прав. Многое произошло.

— И когда же Тоби вам исповедовался? — сказал Майкл. Он старался успокоиться, думать о Тоби, а не о себе. Думать о своей жертве.

— Позапрошлой ночью. Он пришел ко мне в комнату после одиннадцати. Он бродил под дождем, был ужасно расстроен. Мы проговорили с ним много часов кряду. Он рассказал мне все и о затее с колоколом — я имею в виду тот другой колокол, — и о том, как они все спланировали с Дорой, и о том, как вытаскивали колокол из озера. Но до этого мы добрались только к самому утру. Столько времени проговорили мы о вас.

— Как это мило с вашей стороны, — сказал Майкл. Раздражение его мало-помалу обретало почву. — И что же вы сказали Тоби?

— Я был с ним достаточно серьезен, — сказал Джеймс. Он искоса глянул на Майкла. Короткая вспышка враждебности мелькнула меж ними в воздухе и погасла. — Я думал, что он вел себя глупо, даже в каком-то смысле дурно, — и по отношению к вам, и по отношению к Доре, так я ему прямо и сказал. В конце концов, он и сам чувствовал, что это дурно — раз уж решился на такой довольно-таки крутой шаг, как исповедь, и должен сказать, это было самое разумное и замечательное, что он мог сделать. Потому и отнестись к этому следовало со всей серьезностью, подобающей случаю. Иначе не было бы толку.

— И где же сейчас Тоби?

— Я отправил его домой.

Майкл вскочил со стула. Ему хотелось крикнуть, стукнуть кулаком по столу. Он спокойно сказал Джеймсу:

— Ну и глупец же вы.

Он подошел к окну и стал смотреть наружу.

— Когда он уехал?

— Он уехал сегодня утром. Я отправил его с первым поездом. Машина с Кэтрин подобрала его у сторожки. Извините, что не смог обговорить с вами все вчера, но тут столько всего навалилось. Я должен был принять решение. И я решил, что лучше ему с вами не видеться больше. Он явно чувствовал, дело это — ну, вы знаете — грязное и нечистое. Он попытался очиститься — хотя бы перед самим собой — тем, что рассказал обо всем. И я подумал, что лучше ему уехать, пока он чувствует, так сказать, что в какой-то мере он вернул себе невинность. Останься он и поговори с вами, он бы снова упал в эту грязь — если вы понимаете, что я имею в виду.

Майкл барабанил пальцами по окну. По-своему Джеймс прав. Но сердце у него страшно болело за Тоби — ведь его отправили отсюда, взвалив ему на плечи его несовершенства, обременив виной, втянув — благодаря напущенной Джеймсом суровости — в механизм греха и покаяния, с которым ему, может, и обращаться-то не дано. Как это типично для Джеймса — делать что-то простое и достойное и в то же время чертовски безмозглое. Отправив Тоби домой, он запечатлел в его душе все случившееся как нечто ужасающее. Да любой иной выход из положения был бы предпочтительнее. В то же время, думая о том, что он бы дорого дал за возможность на свой лад окончить эту драму, он вовсе не был уверен, что его способ оказался бы лучшим.

— Отчего же я глупец? — спросил Джеймс.

— Не было никакой нужды напускать эту чертову суровость, — сказал Майкл. — Настоящая-то вина на мне. Отправив Тоби домой, вы заставили его чувствовать себя преступником и обратили все происшедшее в страшную катастрофу.

— Не понимаю, отчего бы ему не нести полную меру ответственности, — сказал Джеймс. — Он ведь уже не маленький.

Майкл глянул в окно на великолепную аллею, ведущую к сторожке. И сказал:

— Интересно, почему это ему взбрело в голову идти к вам с исповедью?

— А почему бы и нет? Он был очень обеспокоен. Думаю, натолкнуло его на эту мысль кое-что, сказанное Ником Фоли. Видимо, Ник знал об этом, он пристыдил Тоби и сказал, что тот должен пойти и во всем сознаться. На мой взгляд, это первое разумное дело, которое сделал Ник со дня своего приезда в Имбер.

Майкл продолжал барабанить по стеклу. От слепящего блеска озера у него защипало в глазах. Он повел головой вперед, потом назад, словно помогая своему сознанию вобрать в себя то, что он только что услышал. Он был сражен и говорить не мог. «Так Ник знал об этом». Месть его не могла быть более совершенной. Соблазнить Тоби — это было бы грубо. Вместо этого Ник заставил Тоби сыграть ту же роль, которую сыграл сам тринадцать лет назад. Тоби действительно был его дублером. Майкл надеялся спасти Ника. А Ник просто погубил его во второй раз — ив точности тем же способом.

Майкл повернулся к конторке и посмотрел сверху на Джеймса, который опять принялся ерошить волосы.

— Да, похоже на то, — сказал он Джеймсу. — Прошу меня простить, если сказал что со зла. Уверяю вас, я считаю себя во всем виноватым. И нет смысла сейчас вдаваться в это. Конечно, я сложу с себя все полномочия — или как там это делается — и уеду из Имбера.

Джеймс начал было возражать.

Тут раздался сильный стук в дверь, и вошел Марк Стрэффорд. Бледный, расстроенный, он испуганно выглядывал из своей бородки.

— Простите, что вламываюсь так. Я был у переправы и слышал в сторожке какой-то непонятный шум. Думаю, это Мерфи, только он как-то очень странно воет. Уж не случилось ли там чего?

Майкл отпихнул его и, перемахивая через три ступеньки разом, слетел с лестницы. Едва касаясь земли, миновал площадку и побежал по тропинке к переправе, в полнейшей панике шумно хватая ртом воздух. Позади слышался дробный топот Марка с Джеймсом. Он добрался до переправы намного раньше их, прыгнул в лодку и отчалил один. Переправа, похоже, займет уйму времени — лодка катилась лениво, тычась носом то вправо, то влево, поскольку вперед ее толкало всего лишь одно весло, и, когда Майкл яростно вонзал его в воду, его подернутым пеленой глазам виделись мерцающие, словно в зеркале, фигуры Джеймса и Марка, которые остались позади на пристани. Он добрался до противоположного берега, выпрыгнул, и лодка тут же умчалась, с силой утянутая обратно к дому.

Майкл, спотыкаясь, побежал по траве, по-прежнему хватая ртом воздух. До чего же далеко еще сторожка… Теперь он уже совершенно отчетливо слышал непрерывный вой Мерфи. Вой был жуткий. Он побежал быстрее, но у деревьев вынужден был перейти на шаг. Дыхание не налаживалось. Скрючившись от мучительного страха, он едва не падал. Последние сто ярдов он еле плелся.

И вот он почти у сторожки. Дверь открыта. Майкл окликнул Ника. Ответа не было. Прямо перед дверью он остановился. В проеме что-то лежало. Глянул пристальнее и увидел, что это протянутая рука. Майкл переступил порог.

Ник застрелился. Разрядил дробовик себе в голову. Чтобы бить наверняка — вложил дуло в рот. Дело он, несомненно, довел до конца. Майкл отвернул лицо и отступил назад. Стоявший над телом Мерфи, скуля, последовал за ним.

Джеймс с Марком бегом приближались по аллее. Майкл крикнул им:

— Ник покончил с собой.

Марк сразу остановился и рухнул в траву у обочины. Джеймс пошел дальше. Он заглянул в сторожку и вышел.

— Вы ступайте, звоните в полицию, — сказал Майкл. — Я останусь здесь.

Джеймс повернулся и пошел обратно к озеру. Марк поднялся и последовал за ним.

Майкл порывался пройти в дверь — и не мог. Он постоял немного, глядя на руку Ника. Руку эту он знал хорошо. Он отступил назад и сел в траву, прислонившись спиной к теплым камням стены. Он-то думал, что месть Ника не могла быть более совершенной. Он был не прав. Вот теперь она совершенна. Горячие слезы подступили к глазам, рот, дрожа, раскрылся.

Мерфи, тоже дрожа и поскуливая, стоял рядом и не спускал с него глаз. Он подошел к Майклу, и Майкл нежно погладил его. Перед глазами у него все померкло.

Глава 26

Минуло больше четырех недель, и в Имбере никого, кроме Доры и Майкла, не осталось. Стоял поздний октябрь. Тучи всевозможных тонов огромными полосами тянулись без конца по небу, и солнце временами пламенело на сплошной толще желтых или медно-красных деревьев. Дни стали холоднее, занимались обычно туманом, и вечная дымка лежала на поверхности озера.

Джеймс с настоятельницей распорядились всем очень быстро. Общину решено было распустить. Джеймс уехал обратно в Ист-Энд Лондона. Стрэффорды решили разделить судьбу общины ремесленников при монастыре в Камберленде. Питер Топглас, по настоятельной просьбе Майкла, присоединился к экспедиции натуралистов, которая как раз отправлялась на Фарерские острова. Пэтчуэй без лишних слов снова стал батрачить в близлежащем поместье. Майкл остался завершать дела с огородом, и Дора осталась с ним.

Маргарет Стрэффорд по-прежнему находилась в Лондоне с Кэтрин. Кэтрин получала курс лечения инсулином и все время была под воздействием наркотиков. Ей пока не говорили о смерти брата. Маргарет писала, что смысла приезжать к ней сейчас нет. Она даст знать Майклу, когда наступит улучшение и визит его будет желательным. А пока дела у Кэтрин идут неплохо. Врачи не теряют надежд на полное выздоровление. От инсулина она полнеет.

Дора, которая собиралась было уезжать, вдруг объявила с несвойственными ей достоинством и решительностью, что она останется, пока от нее будет хоть какая-то польза. Она невозмутимо относилась к частым, а теперь уже реже повторяющимся телефонным звонкам. Поначалу все были слишком расстроены и заняты и никто не предложил ей уехать, а потом она сделалась незаменимой. Она за чем-то бегала, что-то приносила, ездила на велосипеде в деревню с разными поручениями, безропотно мыла полы, вытирала пыль, прибирала в доме. Настало время, когда с постепенным отъездом остальных она начала делать и больше того. К той поре, когда они с Майклом остались одни, она уже и готовила, и занималась закупкой провизии, и исполняла секретарские обязанности. Выяснилось, что она сносно печатает на машинке, и под конец она взяла на себя всю текущую переписку, составляя письма по формам, заготовленным Майклом.

Одни они оставались уже около двух недель. Питер уехал последним, и даже его отъезд был облегчением для Майкла. Что до остальных, то отношения с ними были безвозвратно испорчены и тягостны. Марк относился к нему с неуклюжей добротой, но не мог удержаться и не проявлять любопытства и снисходительности, Джеймс же тенью ходил за ним с видом такого отчаянного сострадания, что Майкл был просто рад за него, когда тот уехал. Хотя ни Джеймс, ни Марк не знали подробностей истории Майкла, воображение их сработало, да он и не в силах был скрыть от них бурных проявлений своего горя в дни, последовавшие за смертью Ника. Их странные взгляды показывали, что они сделали для себя кое-какие выводы, и ко времени их отъезда присутствие их стало для Майкла сущей пыткой. Дора же никоим образом не досаждала ему. Она была полезна, она ничего не знала, ни о чем не догадывалась и не осуждала.

Дора, раз уж она решила остаться, роль свою играла энергично, хотя и тогда позволила себе все же кое-какие выходки. Начало октября принесло на короткое время жаркую погоду, и Дора объявила, что намеревается научиться плавать. Пока додумались остановить ее — присматривать за ней некогда, а одной забираться в воду нельзя, — она уже практически научилась сама. Она оказалась, когда занялась этим, прирожденной пловчихой и на воде держалась преспокойно. Питер, а позднее Майкл порой приходили поглядеть на ее старания и давали кое-какие советы, и она еще до того, как испортилась погода, освоила это искусство в совершенстве.

После отъезда Маргарет Марк Стрэффорд взялся за стряпню. Вскоре Дора, однако, вытеснила его с кухни и усердием возмещала нехватку дарования. Ее старания были оценены, и она явно наслаждалась тем, что делала. Но дни полного блаженства наступили для Доры, когда все остальные уехали и она беспрекословно воцарилась в Имбере. Особое удовольствие доставляла ей полная беспомощность Майкла в домашних делах, и она как-то сказала ему, что ей нравится готовить для мужчины, который не считает, что умеет готовить лучше, чем она. Она держала дом в отменной чистоте, в конторе был порядок. Обойдя весь сад, она нашла в заброшенных уголках одичавшие осенние цветы и уставила холл и гостиную большими букетами росистых осенних маргариток и душистых хризантем, которые бередили в Майкле воспоминания о детских каникулах, проведенных в Имбере.

Мало-помалу поместье приходило в разор. Огород продали на корню соседнему фермеру, и добрая доля урожая была сразу снята и увезена. Из дому потихоньку исчезала мебель — какая возвращалась в грузовиках людям, одолжившим ее, какая решительно увозилась сестрой Урсулой в ручной тележке в монастырь. Дамбу восстановили. Новый колокол краном извлекли из озера и без всяких церемоний ввезли на территорию монастыря. Теперь он был установлен на старой башне и чистым голосом возвещал о своем вознесении, что и услышали однажды поутру Майкл с Дорой, когда сидели за завтраком.

Странный, похожий на сон покой опустился на Имбер. Дни мало чем отличались друг от друга. За стол садились, когда придется, и часто засиживались подолгу. Когда светило солнце, двери распахивали и выносили на площадку тяжелый стол. Утра стояли туманные, днем воздух был влажный, мягкий, и в саду, испещренном темными полосами вскопанной земли, было тягостно-тихо. По ночам было холодно, небо было ясное, стылое, предчувствующее заморозки. Совы ухали рядом с домом. Камышевки улетели. И, возвращаясь вечерами из часовни, Майкл видел мерцающий свет на балконе, и через озеро доносилась до него музыка Моцарта — это ставила пластинку Дора, проявившая неожиданный вкус к классической музыке.

Странные отношения установились в это время между Дорой и Майклом — какие-то неопределенные, томительные, они даровали Майклу покой и douceur [Сладость (франц.).]. Может, так было оттого, что оба они знали, что время на исходе. Среди прочих размышлений Майкл умудрился подумать и о будущем Доры, и немного погодя он спросил, не стоит ли ей возвратиться в Лондон.

Дора, едва только он затронул эту тему, сразу же проявила страстное желание поговорить с ним обо всем, и они поговорили. Она сказала ему, что не видит смысла в возвращении к Полу, во всяком случае сейчас. Она ведь опять сбежит от него. Да и Пол непременно будет изводить ее — так она и будет мыкаться, не зная, то ли ей покориться из страха, то ли дать отпор из чувства обиды. Она не скрывает, что сама во всем виновата, что ей вообще не надо было выходить за Пола. Она чувствует — по тому, как обстоят дела, — что не сможет жить с Полом, пока не сможет быть в каком-то смысле равной ему, а желание укрепить свои позиции, став опрометчиво, да еще в теперешнем расположении духа, матерью его детей, у нее нет. Она испытывает потребность, а теперь и способность, жить и работать самостоятельно, стать наконец тем, кем никогда не была, — независимым взрослым человеком. Такие соображения, заметно волнуясь и оправдываясь, она изложила Майклу, явно ожидая, что он скажет, будто она должна вернуться к мужу.

Задумавшись, насколько было для него возможно, над проблемами Доры, Майкл не почувствовал в себе склонности сурово призвать ее к исполнению супружеского долга. Он понимал, что теперешние его взгляды еретичны, представления искажены, а право судить других подорвано. Но он подумал еще раз и пришел к тому же. Когда Дора с дрожью в голосе сказала, что возвращение к Полу смерти подобно, Майкл с печальной ясностью представил себе, что будет, если она и впрямь к нему вернется. Пола, конечно, было за что пожалеть, но человек он неистовый и грубый, и, коли верно, что Дора не должна была за него выходить, верно и то, что он не должен был жениться на Доре. Майкл ограничился тем, что указал Доре на то, что она все-таки в какой-то мерс действительно любит Пола и замужество ее — вещь очень серьезная. Важно и то, что Пол любит ее и нуждается в ней. Какие бы планы на ближайшее будущее она ни строила, она должна лелеять надежду на то, что может вернуться к Полу, если он по-прежнему будет желать этого. Все эти побеги ничего не дадут, пока она не обретет для себя достойной и независимой жизни, которая вдохнет в нее силу, необходимую для того, чтобы держаться с Полом на равных и перестать его бояться.

Какой может быть эта жизнь, они обсудили досконально. Дора в полуизвинительном тоне рассказала Майклу о своем мистическом опыте в Национальной галерее. Майкл предложил ей вернуться к занятиям живописью, и Дора согласилась, твердя, правда, при этом, как и ожидал Майкл, что способностей у нее ни на грош. Может, ей найти преподавательскую работу, которая оставляла бы и время для посещения художественного училища? Может, ей вернуться к учебе, которую она оставила, выйдя замуж за Пола? Проблема, где и на что ей жить, тоже затрагивалась. Майкл советовал ей оставить Лондон. Дора поначалу заявила, что не мыслит жизни без Лондона, но потом ухватилась за эту идею и даже нашла ее увлекательной. Когда обсуждение вступило в эту стадию, пришло, ниспосланное провидением, письмо от Салли, подруги Доры, сообщавшее, что та получила хорошее место — вести уроки рисования в одной из школ в Бате, напала на очень приличную квартирку на двоих и теперь спрашивает: нет ли у Доры знакомых в Бате, которые помогли бы ей подыскать соседку по квартире? Тут и стало ясно, что Дора должна ехать в Бат, и Майкл отправил несколько писем, чтобы помочь ей получить стипендию для завершения учебы в этом городе. Очень маленькая стипендия была обещана, а вместе с ней Доре предложили преподавать в начальной школе. Это как нельзя лучше ее устраивало, и между ней и Салли шли восторженные телефонные переговоры.

По более позднем размышлении Майкл диву давался, как ловко помог он Доре устроить свою далекую от общепринятой будущность, ведь он почти не задумывался над сутью этого дела. Может, полнейшая его отчужденность от Доры да вызванная собственным его душевным состоянием странная, сломленная свобода и позволили ему действовать в ситуации, в которой обычно он бы колебался или действовал иначе. Мудро ли он распорядился? Впрочем, может, и время этого не покажет. Но он верил, что теперь чуточку знает Дору. Она много говорила о себе, и по ее рассказам, без капли горечи, о неприкаянном детстве Майкл догадался о некоторых причинах теперешней ее сути. Никто не внушал ей, что нужно хоть сколько-нибудь ценить себя, поэтому она до сих пор и чувствовала себя непригодным для общества беспризорным существом, и то, что делало ее непритязательной, делало ее и безответственной, необязательной. Пол с его абсолютными требованиями, с его уничтожающими вспышками презрения и гнева был наихудшей парой, которую она могла для себя выбрать. Тем не менее Дора не оставляла надежды вернуться к Полу, надеялся на это и Майкл, хотя и прекрасно знал, что Джеймс, называя ее сукой, был прав и не похоже, чтобы ее кривая дорожка была близка к концу.

Дора по собственной воле вызвалась поговорить с матушкой Клер. Она виделась с матушкой Клер трижды и, кажется, осталась довольна, хотя и умалчивала, о чем они говорили. Говорили они, ясное дело, о происшествии на озере, после которого Дора стала безмерно восхищаться отважной монахиней-амфибией. Говорили они, как догадывался Майкл, и о будущем Доры. Он был рад, что монастырь вроде бы не ставил палки в колеса его планам относительно Доры и что ей явно не приказали немедленно возвращаться без всяких разговоров к мужу. Он и в случае с Дорой не видел смысла в том, чтобы силком втягивать ее в механизм греха и покаяния, который был чужд ее природе. Может, потом Дора и покается по-своему; может, по-своему и будет спасена.

Когда они побыли немного вдвоем, Майкл начал догадываться, что Дора чуточку влюблена в него. Было в ее взглядах, расспросах, манере обхаживать его нечто наводившее на эту мысль. Майкла это трогало, слегка раздражало, но никаким образом не пугало и не отталкивало. Он был благодарен Доре, потому что чувствовал, что она тот человек, которому он не может принести вреда. В ее любви было нечто смиренное и безнадежное, и это наверняка ей было внове. Майкл наблюдал за этой любовью почти что с нежностью и не делал ничего, чтобы сократить дистанцию между ними. Он делал так, чтобы она говорила о себе, и спокойно уклонялся от ее неуклюжих попыток перевести разговор на него. Ее неподозрительный и неискушенный ум, конечно, не таил мысли о его наклонностях, и, хотя Майкл догадывался, что Дора из тех женщин, которые относятся к гомосексуалистам с заинтересованной симпатией, открываться ей не намеревался. Чуть позже он начал понимать, что она воображает, будто он любит Кэтрин. Это было более удручающим. Майкла раздражали и мучили ее постоянные наводящие вопросы о Кэтрин, ее предположения, будто он ждет не дождется, когда его призовут ухаживать за ней. Но опять-таки лучше оставить при ней эти иллюзии.

Так и существовали они в полном согласии. Майкл знал, что Дора немного.страдает из-за него, но чувствовал, что для нее это еще не изведанное и явно безвредное разнообразие.

Несмотря на все, а может, и именно поэтому Дора за последние дни удивительно изменилась и расцвела. Майкл особенно почувствовал это ближе к концу, когда в конторе делать было уже нечего и он часто заставал Дору на озере, где та, сидя за старым пюпитром из Длинного зала, служившим ей мольбертом, делала акварельные наброски Корта — до отъезда она написала дюжины три-четыре акварелей. Теперь уже становилось холодно, и небо, хотя и по-прежнему облачное, часто прояснялось. На картинах Доры небо за серебристым фронтоном Корта было сизо-серым и крапчатым, лимонно-желтым в полоску, тревожно-багряным и прозрачно-зеленым. Как чудесно перенесла все Дора, думал Майкл. Она, как обжоpa, поглотила все несчастья Имбера, и они только добавили ей плотности. Из-за того, что случились все эти ужасные события, ее, Доры, стало больше. Майкл со слегка презрительной завистью смотрел на это простое и здоровое созданье, но тут вспомнил, как и сам в то последнее утро, когда собирался идти к Нику, цвел на чужом несчастье, пока не был сражен насмерть.

Однажды пришло письмо от Тоби. Он теперь совсем обосновался в Оксфорде. Майкл читал его письмо с облегчением. В неуклюжих фразах Тоби извинялся за свой поспешный отъезд, за неблагоразумные поступки, которые, как он надеялся, не причинили много бед. Он благодарил Майкла за его доброту, писал, как много значило для него пребывание в Имбере, писал, что очень огорчился, узнав из газет, что все они разъезжаются, но надеялся, что все устроится так же хорошо где-нибудь в другом месте. Но главное, что явствовало из письма, и это успокаивало Майклу душу, — для Тоби действительно вся эта история была закончена. Никаких намеков на муки вины, ни тревожных дум, ни размышлений о душевном состоянии Майкла. Полный смысл случившегося в Имбере, по счастью, не дошел до Тоби, не мучило его сейчас и любопытство к тому, что минуло. Он был в новом чудесном мире, а Имбер стал для него уже историей. У него в «Корпусе Кристи»[«Корпус Кристи» — колледж в Оксфорде, основанный в 1516 г.] замечательная старинная комната, отделанная панелями, сообщал он Майклу. Он ее украсил изображениями средневекового колокола, которые вырезал из «Иллюстрейтед Ландон ньюс». Тьютор его был просто поражен, когда он рассказал ему, как он обнаружил колокол. Мерфи, между прочим, живется очень хорошо, он прекрасно освоился у его родителей. Здорово, не правда ли, придумал Питер — забрать Мерфи? А как ужасно печально и поразительно то, что случилось с Ником, — он до сих пор с трудом верит, что это правда. Майкл должен навестить его в колледже, если окажется как-нибудь в Оксфорде, и выпить с ним стаканчик шерри. Майкл улыбался, читая письмо, он был рад ему. Может, он и впрямь заедет когда-нибудь к Тоби, доставит тому удовольствие покрасоваться покровительственным отношением и сказать потом своим друзьям, что это, мол, и есть тот самый старый хрыч, про которого он им рассказывал, тот самый, что приставал к нему — ну, там, где он нашел колокол.

* * *

Все эти мысли о Доре и Тоби лишь попеременно мелькали на поверхности сознания Майкла. В глубине души он был постоянно сосредоточен на другом. Боль, которую он ощутил, когда узнал, что Ник мертв, была такой невыносимой, что он поначалу думал, что не перенесет ее. В первые дни его утешало только сознание того, что он еще может покончить с собой. Такая боль не должна длиться. Он мог заниматься только тем, что касалось Ника, говорить только о Нике — когда вообще говорил. Он несколько раз перевернул все вверх дном в сторожке, искал хоть что-нибудь — письмо, дневник, — что мог бы истолковать как послание к себе. Он не мог поверить, что Ник ушел, не оставив ему ни слова. Он ничего не нашел. В печке лежали обугленные бумаги — останки, вероятно, последней корреспонденции, которую сжег Ник, — но они прогорели, и собрать их было нельзя. Дом ничего не открыл Майклу, пока он в отчаянье, слепой от слез, которые теперь то и дело сами собой набегали на глаза, рыскал по шкафу, чемоданам и карманам пиджаков Ника.

За это время любовь его к Нику выросла каким-то дьявольским образом до невероятных размеров. Временами эта любовь казалась Майклу огромным деревом, которое прорастает из него, и его мучили страшные сны о раковых опухолях. Теперь образ Ника постоянно стоял у него перед глазами, часто он видел его мальчиком: вот он летает по теннисному корту, ловкий, сильный, скорый, и ощущает на себе взгляд Майкла. Временами Майклу казалось, будто Ник умер в детстве. Вместе с этими виденьями приходило и нестерпимое физическое желание, а за ним и страстное стремление — столь всеобъемлющее, что казалось, оно исходит из всего его существа, — вновь обнять Ника.

Майкл несколько раз ходил к настоятельнице. Теперь, когда было уже слишком поздно, он рассказал ей все. Но сделать для него она уже ничего не могла, и они оба знали это. Майкл чувствовал себя настолько виновным в смерти Ника, как если бы нарочно переехал его грузовиком. Настоятельница не пыталась снять с него это чувство вины, но не могла и помочь ему жить с этим чувством. Он уходил, корчась от угрызений совести, раскаяния и снедавшей его изнутри любви, выразить которую теперь уже не было способа. Теперь, когда было уже бесполезно, он вспомнил, как настоятельница говорила ему, что путь этот всегда вперед.

Ник нуждался в любви, и он должен был дать ему ту, которую мог предложить, не страшась ее несовершенства. Будь в нем больше веры, он бы так и поступил, а не высчитывал бы изъяны Ника да свои собственные. Припомнил Майкл и то, что с Тоби он был куда смелее, а поступал, видимо, все же неверно. Правда, никакого серьезного вреда Тоби он не причинил; к тому же и не любил он Тоби, как любил Ника, и не был за него в ответе, как за Ника. В такой великой любви должна быть крупинка добра, нечто, что, на худой конец, могло хотя бы привязать Ника к этому миру, дать ему какой-то проблеск надежды. Майкл с горечью принуждал себя вспоминать, как Ник, приехав в Имбер, обращался к нему и как всякий раз он отворачивался от него. Майкл боялся замарать руки, пекся

о себе и своем будущем, тогда как вместо этого должен был открыть свое сердце, должен был пылко, самозабвенно, невзирая ни на что, разбить алавастровый сосуд мира драгоценного [Имеется в виду эпизод, описанный в Евангелии от Матфея (26:6-13), когда к Иисусу за два дня до распятия в доме Симона прокаженного подошла женщина с «алавастровым сосудом мира драгоценного» и возлила ему на голову. Ученики начали упрекать ее за эту трату, Иисус же сказал, что она сделала доброе дело, приготовив его к погребению.]. С течением времени Майкл попытался думать и о Кэтрин, бедняжке Кэтрин, которая лежала где-то в Лондоне, напичканная лекарствами, и не ведала об ожидающем ее ужасном пробуждении. Он думал о ней с огромной жалостью, но все же не мог избавиться от отвращения, которое вызывала мысль о ней. Он страшился письма, которое должно было призвать его к ней. Видимо, он с самого начала считал ее существование чем-то оскорбительным. Может, когда Ник впервые заговорил о ней, он почувствовал ревность? Он пытался припомнить. Он неожиданно обнаружил в себе самые дикие мысли: то желал, мечтал, чтобы Кэтрин умерла вместо Ника, то странным образом воображал, будто это она в каком-то смысле погубила брата. И все же жалел ее, сознавая с холодной печалью, что до конца своих дней будет заботиться о ней и чувствовать себя в ответе за ее благополучие. Ника больше нет, и, чтобы довершить его страдания, остается Кэтрин.

Прошла первая боль, и Майкл обнаружил, что он еще существует и мыслит. Боясь поначалу страдать слишком сильно, он после боялся страдать слишком мало или как-то не так. Как магнитом тянется человеческое сердце к утешению, и даже сама печаль под конец становится утешением. Майкл говорил себе, что не хочет жить дальше, не хочет пресытиться смертью Ника. Он тоже хочет умереть. Но смерть нелегка, и жизнь, подделываясь под нее, может победить. Он прикидывал: как бы думать о том, что произошло, так, чтобы не оставалось ему под конец ни спасения, ни облегчения. Ни на минуту не хотел он забывать того, что случилось. Этому хотел отдать свой ум. Он вспоминал о душах у Данте, которые нарочно остаются в очистительном огне. Вот оно покаяние — думать о грехе, не превращая сами думы в утешение.

После смерти Ника он долгое время был совершенно не способен молиться. Действительно, у него было такое чувство, будто вера его одним-единственным ударом разбита или будто он и не верил никогда. Он так самозабвенно и отчаянно отдался мыслям о Нике, что мысль о Боге казалась ему насильственной и нелепой. Постепенно он немного отошел, но возрождать веру смысла не было. Он думал о религии как о чем-то далеком, во что он никогда особо не вникал. Смутно припоминал, что были некогда у него чувства, переживания, надежды, только истинная вера в Бога ничего общего с этим не имеет. Он это понял наконец и бесстрастно ощущал это различие. Образец, к которому он стремился в своей жизни, существовал лишь в его романтическом воображении. На человеческом уровне образца нет вообще. «Как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших» [Книга Пророка Исайи, 55:9.]. И когда он с горечью проникся беспощадностью этих слов, он сказал себе: Бог есть, но я в него не верю.

В конце концов на него снизошел некий покой. Так затравленный зверь, затаиваясь надолго в укрытии, впадает потом в некую спячку. Тихие дни проходили как сон. Закончив с делами, он усаживался с Дорой в трапезной, они без счета пили, чашку за чашкой, чай — на стол падали, источая сладкий томительный аромат сухих духов, лепестки вянущих роз — и говорили о планах Доры. Он наблюдал за Дорой, повернувшейся к жизни и счастью, словно сильное растение к солнцу, впитывающей все, что встречается ей на пути. И все время думал о Нике, пока не стал в мыслях как бы обращаться к нему с непрерывной, умоляющей, бессловесной речью, похожей на молитву.

Очень медленно возвращалось к нему чувство собственной индивидуальности. Уничтожающее чувство полной вины влекло за собой более вдумчивые и придирчивые воспоминания. Действительно, от него теперь мало что осталось. И уже не надо бояться, что он поднимется, зацветет на этом несчастье. Его подкосили под корень. Рефлексия, что находит оправдания и сочиняет надежды, теперь уже не могла прийти на помощь. Он вяло размышлял о себе самом: что он такое, со своей общей обидой на природу и исключительно неверным выбором? Когда-нибудь это, без сомнения, вновь станет иметь огромное значение, и он еще раз попытается найти истину. Когда-нибудь он снова испытает, откликнувшись сердцем, ту безграничную потребность, которую одно человеческое существо испытывает в другом. Отвлеченно сознавая это, он спрашивал себя: удастся тогда ему это лучше или нет? Только, похоже, это совершенно ни к чему. Прошлого ничем не поправишь.

Никакой острой внутренней необходимости в молитве он не ощущал. Думал о себе со спокойствием конченого человека. Но что еще оставалось ему от прежней жизни, так это месса. По прошествии первых недель он вернулся к ней и по зову колокола ранним утром ходил через дамбу сквозь белый туман, осторожно ступая по кирпичам, которые, казалось, горели у него под ногами в свете неразличимого солнца. Месса оставалась — не утешала, не поднимала духа, но была хоть чем-то реально существующим. Она более не была для него гарантией того, что все обернется к лучшему. Она просто существовала как некая чистая реальность, отдельно от его собственных мыслей. Он присутствовал на ней почти как зритель и с удивлением вспоминал: ведь было время, когда он думал, что настанет день и он сам отслужит мессу, и в день этот, казалось ему тогда, он умрет от счастья. День этот никогда не наступит, и чувства те ветхие, мертвые. Но кто бы ее ни служил, месса существовала, и Майкл существовал рядом с ней. Он теперь ничего не предпринимал, не тянулся ни к чьей руке. Пусть его найдут и извлекут — иначе ему не помочь. А может, ему вообще не помочь. Он думал о тех, перед кем провинился, и без конца, а может, и без смысла окружал их своим вниманием. И на грани, так сказать, полного неверия в нем вновь рождался самовлюбленный и беспомощный вопль из «Dies Grae»:

Quarens me, sedisti lassus;

Redemisti, Crucem passus;

Tantus labor поп sit cassus.

[«Тот день, день гнева» — начало средневекового церковного гимна, которым открывается вторая часть заупокойной мессы.

Взыскуя меня, ты сидел изнуренный.

Искупил, претерпев крест.

Пусть же этот труд не будет тщетным (лат.).]

* * *

Они вышли из такси, Майкл оплатил водителю дорогу туда и обратно, попросив его подождать и отвезти Дору обратно в Корт. Они прошли на станцию.

Накануне утром пришло то самое письмо, которого ждал Майкл. Миссис Марк сообщала ему, что Кэтрин намного лучше. В общем-то она кажется более или менее нормальной, хотя на этой стадии судить пока трудно. Конечно, он должен быть готов к тому, что она сильно изменилась. О брате она еще не спрашивала, и сочли, что лучше будет Майклу первым сообщить ей о смерти Ника. Посему присутствие его в Лондоне срочно необходимо.

Майклу сразу захотелось уехать. Дел у него в Корте больше не было. Ничто его не удерживало. День он провел за сборами и телефонными разговорами и приготовился к отъезду ранним поездом на следующее утро. Дора должна была уехать попозже, поездом, на котором она могла с одной лишь пересадкой добраться до Бата. Она позвонила Салли, чтобы та ждала ее поздно вечером.

Дора, с тревогой наблюдавшая за приходом каждого письма от миссис Марк, поняла по возбужденному состоянию Майкла — еще до того, как он что-либо сказал, — что письмо это то самое. Она печально, но с чувством неизбежности ожидала, когда кончится ее житье с Майклом. Она любила его с тихой, безропотной безнадежностью. После стольких страданий и жестокостей сама недосягаемость его утешала. И она не могла заставить себя испытывать ревность к такому странному и несчастному существу, как Кэтрин.

Она не сожалела, что решила не возвращаться к Полу. И оттого, что Майкл ее в этом поддержал, испытывала огромное облегчение — у нее будто камень с души упал. Полу она писала длинные объяснительные письма. Пол отвечал сердитыми разглагольствованиями, ультиматумами в телеграммах и телефонными звонками, которые оканчивались всегда тем, что кто-то из них швырял трубку. По каким-то причинам, может быть, связанным с Майклом, он избавил ее от приезда собственной персоной. Он изложил ей — гораздо откровеннее, чем когда-либо прежде, — свою философию. Толковать ее двояко не приходилось. Дора относится к тому типу женщин, которым суждено то дразнить, то покоряться. Подразнила она его предостаточно, пора и покориться. Именно этого она и хочет, и она должна понять, что в этом ее истинное счастье. Независимость — это химера. Все, что произойдет, — она лишь заведет новую любовную интрижку. И стоит ли — раз она знает, что он без конца будет ждать ее, — обрекать его, а в общем-то и их обоих на эти непрестанные и бессмысленные страдания? Он прекрасно понимает, что, когда она забьет себе голову какой-нибудь очередной фантазией, она холодна и безжалостна, но все-таки он взывает к ее здравому смыслу и к тем остаткам воспоминаний о том, как сильно она его любила. И кстати — может он теперь получить обратно те два письма, которые он ей давал?

Дору трогали, но не пронимали эти сообщения. Она обдумывала их и отвечала неуклюжими опровержениями. Она также пространно ответила на письмо Ноэля. Ноэль извинялся за то, что побеспокоил ее своим появлением в Имбере. Теперь он понимает, что это было глупо. Жаль — если и ей жаль, — что газеты выставили Имбер на посмешище. Но ничего — правда свое возьмет. Его-то статья была подобающе сдержанной. Жаль ему — с той же оговоркой, — что Имбер закрывается. Однако это и хорошая весть — ведь, значит, Дора вскоре вернется в Лондон, и когда, ох, когда же они встретятся? За ней должок — ланч. Это он и имел в виду, когда говорил, что скучает по ней. Скучает он по ней и сейчас.

Дора ответила, что в Лондон не приедет. Когда-нибудь после она заглянет к Ноэлю. Теперь же она хочет побыть одна. Ей не хватает легкости его компании, но лихорадочного желания укрыться в его мирке она больше не испытывает. Она пыталась отвратить свои мысли и от Пола, и от Ноэля, и от Майкла. Это было нелегко. Она упаковала вещи, собрала все акварели, которые написала за последние несколько недель. Легла в постель, совершенно обессилев. Представила себе — как представляла каждую ночь — Пола, сидящего в одиночестве в своей роскошной квартире на Найтсбридже у белого телефона и ожидающего ее возвращения. Но последним ее воспоминанием было то, что утром Майкл уедет и, когда они встретятся вновь, он, по-видимому, будет женат на Кэтрин. Она уснула в слезах, но то были тихие, утешающие слезы.

Утро, как всегда, было туманное. Они прошли по платформе и сели на лавку. Туман медленными высокими бурунами клубился по полотну, и полей напротив видно не было. Воздух был сырой и холодный.

— А пальто зимнее у вас с собой? — спросил Майкл.

— Нет. Осталось на Найтсбридже. Ничего страшного — я не мерзлячка.

— Надо бы все-таки купить. Не можете же вы проходить всю зиму в этом плаще. Дора, ну позвольте мне одолжить вам немного денег. У меня ведь есть.

— Ну что вы, не надо! Я прекрасно проживу на стипендию, к тому же теперь у меня будет еще и временная работа в школе. Как не хочется, чтобы вы уезжали. Во всяком случае, поезд из-за тумана опоздает.

— Надеюсь, он опоздает ненамного. Маргарет встречает меня в Паддингтоне. — Майкл глубоко вздохнул.

Дора тоже вздохнула.

— А мои акварели уместились?

Она отдала ему три своих наброска Имбера.

— Я их положил развернутыми на дно чемодана. Они мне очень нравятся. В Лондоне отдам их вставить в рамки.

— Они того не стоят. Но я рада, что вам они нравятся. Рисовать-то я, по правде, не умею.

Майкл не стал ее разуверять. Они посидели немного молча, вглядываясь в туман и прислушиваясь, не идет ли поезд. День был как ватой обложенный.

— Не забудьте отдать ключ сестре Урсуле перед отъездом, — сказал Майкл.

— А что, кстати, будет с Имбером? — спросила Дора. — Кому он принадлежит? Забавно, раньше меня это как-то не интересовало. Мне казалось, он просто принадлежит нам, и все.

— Вообще-то принадлежит он на самом деле мне.

— Вам?

Дора обернулась к Майклу. Она была изумлена. И в мгновение ока ее быстрое воображение представило Корт преображенным: пестрящий цветами сад, украшенный и устланный коврами Длинный зал, полный, согретый, людный дом, превратившийся в очаг для Майкла, Кэтрин и их детей. Видение было мучительным.

— Это наше старое родовое поместье. Правда, многие годы мы не могли жить в нем. А что будет с ним? Оно будет в бессрочной аренде у монастыря.

— У монастыря? — у Доры вырвался вздох облегчения. — И что же они с ним будут делать?

— Жить в нем. Им давно не хватает места.

— Так что — Имбер-Корт окажется на территории монастыря? Дом, озеро — все-все?

— Да, полагаю, что так.

— Но это же совершенно ужасно! Майкл засмеялся:

— Они просто поменялись ролями. В былые времена монастырь был диковиной на землях Корта. Теперь Корт будет диковиной на землях монастыря.

Дора встряхнула головой. Она представить себе не могла — как это Майкл может вытерпеть, чтобы не жить там, пусть даже место рушится у него на глазах. Туман прорезал далекий шум поезда.

— О Господи, вот и ваш поезд.

Они поднялись. Поезд подъехал к платформе.

Народу в нем было мало, и Майкл сразу нашел пустое купе. Он поставил чемоданы, открыл окно и, выглянув из него, смотрел на Дору. Она, казалось, вот-вот расплачется.

— Ну-ну, — сказал Майкл, — выше голову!

— Я знаю, я глупая, но я буду так скучать о вас. Ведь вы мне напишете и сообщите свой адрес?

— Ну конечно. До января я буду в Лондоне, а потом, до лета, в Нориче. Как бы там ни было, я сообщу, где буду.

Майкл нашел временную работу в общеобразовательной средней школе на весенний и летний семестры.

— Я напишу, — сказала Дора. — Можно я буду писать вам?

— Конечно.

— Передайте от меня привет Кэтрин. Я так надеюсь, что у нее все будет в порядке.

— Конечно, передам.

Они стояли, глядя друг на друга и силясь придумать, что сказать. Дора видела, что на оконной рамке лежит его рука. Ей так хотелось накрыть ее своей, но она этого не сделала. Интересно, осмелится ли она его поцеловать, когда поезд тронется.

— Я ведь толком не поблагодарила вас за Бат. Если бы не вы, мне бы никогда это не удалось.

— Ну что вы. Я очень рад, что так вышло. Передайте от меня поклон Салли!

— Конечно! Вы знаете, мне просто не терпится попасть туда. Я никогда не бывала в западных графствах. Интересно, как я там приживусь… А что там пьют?

Лицо у Майкла вытянулось.

— Сидр западных графств.

— А он вкусный?

— Вкусный, только очень крепкий. Я бы на вашем месте не увлекался им излишне.

— Позвоню Салли — пусть заготовит большущий кувшин, и сегодня вечером мы будем пить за ваше здоровье сидр западных графств!

Дали свисток, поезд дернулся. Отчаянно вспыхнув, Дора привстала на цыпочки, нежно наклонила голову Майкла и поцеловала его в щеку. Похоже, он удивился. Потом поцеловал ее в ответ в лоб. Поезд тронулся, и через мгновение все еще машущий ей рукой Майкл скрылся в тумане.

Дора вытащила носовой платок и медленно пошла к такси. Она всплакнула, и сладкая печаль пронзила ей сердце. Как бы то ни было, с поцелуем все обошлось. Она села в такси и попросила шофера отвезти ее к входным воротам.

Пока она шла по аллее, туман начал рассеиваться, и впереди стал проглядывать Корт: колонны и купол его на солнечном свету были четко очерченными, величественными, а серый свет на фоне бегущих по небу более темных облаков лучился, поднимаясь из затуманенной еще глади озера. Только окна казались Доре какими-то темными и пустыми, как глаза у того, кто вскоре умрет.

Она подошла к переправе — лодка по-прежнему оставалась на другом берегу, и в тумане ее видно не было. Дора потянула за веревку, чувствуя, как лодка тяжело, лениво движется к ней. Она выскользнула из тумана и ударилась о мостки. Дора села в нее и собралась было переправляться — Майкл научил ее управлять одним веслом, — но тут в голову пришла новая идея. Второе весло всегда лежало на всякий случай на пристани. Дора подняла его. Вставила оба весла в уключины, затем развязала фалинь, которым лодка крепилась к обеим сторонам переправы. Больше никто так переправляться не будет.

Она села в лодку, осторожно взялась за весла. Когда-то она умела грести. Ударив несколько раз с всплесками по воде, она обнаружила, что умеет и сейчас. Весла погрузились в воду, и лодка медленно заскользила по воде. Довольная, Дора дышала полной грудью, наслаждаясь гладким скольжением лодки, тишиной затуманенного озера, которую нарушали лишь струйки воды, стекавшей с лопастей. Туман становился золотистым. Он начал рассеиваться, и Доре были видны и Корт, и высокие стены монастыря, к которым она плыла. Над Кортом непрерывно тянулись облака, но в зените небо было ясное, и солнышко стало согревать Дору. Она сбросила сандалии и свесила одну ногу в воду. Глубина больше не страшила ее.

Она смотрела на Корт. И не могла не радоваться, что Майкл с Кэтрин не будут жить здесь, и дети их тоже, и дети их детей. Скоро все это станет территорией монастыря, и больше никто этого не увидит. Этот зеленый камыш, эти зеркальные воды, эти недвижные отражения колонн и купола — все уйдет навсегда. Будто и впрямь — и мысль эта утешала, — когда она уедет отсюда, Имбер перестанет существовать. Но в этот миг — и он был последним — Имбер принадлежал ей. Она выстояла.

Она вынула ногу из воды и начала медленно грести вдоль озера. Колокол на башне зазвонил к Nones. [Служба в 3 часа пополудни.] Дора едва слышала его. Для нее он уже звонил из иного мира. Сегодня вечером она будет рассказывать всю эту историю Салли.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

29.07.2009

notes

Примечания

1

Школа Слейда — художественное училище при Лондонском университете; основано в 1871 г.; названо в честь Ф. Слейда (1790-1868), филантропа и коллекционера произведений искусства.

2

Галерея Куртолда (Courtauld Institute Galleries) основана в Лондоне в 1932 г., славится ценным собранием картин; названа в честь фабриканта С. Куртолда, принесшего галерее крупный дар.

3

Молодой, слегка безрассудной девушкой (франц.)

4

Палладианство — направление в европейском (прежде всего английском) зодчестве XVII-XVIII вв., развивавшее, в рамках классицизма, принципы, заложенные в творчестве итальянского архитектора А. Палладио (1508-1580).

5

Путь мой — любовь (лат.).

6

Иниго Джонс (1573-1652) — английский архитектор, крупнейший представитель палладианства.

7

Совместной молитве (здесь и далее упоминаются службы католической и англиканской церквей).

8

Службе, совершаемой в шесть утра или с восходом солнца.

9

Движение за обновление жизни в церкви, начавшееся с выступления оксфордского богослова Дж. Кибла в 1833 г. против вмешательства государства в дела церкви. В дальнейшем приобрело большой размах и оставило след не только в церковной жизни Англии, но и в западном христианстве в целом.

10

Уильям Кент (1685-1748), английский художник и архитектор, представитель палладианства.

11

Бронзовая статуя работы итальянского скульптора эпохи раннего Возрождения Донателло (ок. 1386-1466). Находится в Национальном музее Флоренции.

12

Евангелие от Матфея, 10:16.

13

Тоской (франц.).

14

Рабочий, относительно бедный район Лондона.

15

Благодарение Господу! (лат.)

16

Гилберт Уайт (1720-1793) — английский священник и натуралист, автор популярной книги «Естественная история и древности Селборна» (1789). В честь признания его вклада в историю изучения края в 1885 г. было основано Селборнское общество охраны птиц и животных.

17

Строки из лимерика английского поэта Эдварда Лира (1812-1888):

Жил в Фермопилах старикан,

Во всех делах он был профан.

«Иль брось яйцо варить в туфле, — его предупредили,

— Иль навсегда забудь-прости про наши Фермопилы».

18

Сокрытие правды… утверждению лжи (лат.).

19

Безрассудствами (франц.).

20

Евангелие от Матфея, 18:6.

21

Old Nick — дьявол, сатана (англ).

22

Расслабление (франц.).

23

Шекспир У. Мера за меру (III, 1). Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

24

Герой «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера (1340?-1400). Появляется в «Общем прологе».

25

Строфа из мадригала Орландо Гиббонса (1583- 1625) из сборника "The First Set of Madrigals and Motets of Live Parts" (1612). Перевод Т. Гущиной.

26

Ловкости, сноровистости (.франц.).

27

Гобеленами из Жюйи (франц.).

28

Произведениями искусства (франц.).

29

Стих указан неточно: нужно 18:7.

30

Неловкости (франц.).

31

Молитве к Пресвятой Богородице.

32

Джеймс, герцог Монмутский (1649-1685) — побочный сын английского короля Карла II, претендовавший после смерти отца на престол. В июне 1685 г. поднял восстание против Иакова II, был разбит при Седжмуре и спустя несколько дней — во время бегства — взят в плен и казнен в Лондоне.

33

Юлиана Норичская (1343-1443) — отшельница, монахиня бенедиктинского монастыря в Кэрроу (близ Норича), автор сочинения «XVI откровений Божественной любви».

34

Просто-напросто (франц.).

35

Чувство уже виденного (франц.).

36

Церковная служба в 12 часов дня.

37

Паштет (франц.).

38

Сусанна Фаурмент (1599- 1643) — свояченица Питера Пауля Рубенса (1577-1640), которая изображена на многих его полотнах. В Национальной галерее хранится ее портрет, именуемый «Соломенная шляпка» (1622- 1625).

39

Маргарита Трип (1583-1677) — жена фламандского купца, изображенная на двух картинах Рембрандта ван Рейна (1606- 1669), хранящихся в Национальной галерее.

40

Пьеро делла Франческа (ок. 1420-1492) — итальянский живописец эпохи Раннего Возрождения.

41

Карло Джованни Кривелли — итальянский живописец второй половины XV века, писавший в традициях венецианской школы.

42

Томас Гейнсборо (1727-1788) — английский живописец. Имеется в виду картина «Дочки художника, бегущие за бабочкой».

43

Беспечностью (франц.).

44

Народные танцы, завезенные в Англию в XV веке предположительно из Франции или Испании; исполнялись на деревенских празднествах, причем плясуны часто выступали в костюмах героев легенд о Робин Гуде.

45

Букв: малого из Дижона, который не исповедует никакой религии (франц.).

46

не подарок (франц.).

47

Слова эти перекликаются с изречением Иоанна Богослова: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся несовершенен в любви» (Первое послание Иоанна, 4:18).

48

Франсуа де Сале (1567-1622) — епископ, канонизирован в 1665 г.; автop многочисленных богословских сочинений.

49

«Мертвых оплакиваю, живых призываю, молнии ломаю» (лат.). Слова эти почти точно воспроизводят надпись на колоколе в Шаффгаузене, отлитом в 1486 г.: "Vivos voco. Mortuos plango. Fulgura frango". Ф. Шиллер поставил эту надпись эпиграфом к «Песне о колоколе» (1799)

50

См.: Ветхий Завет, 3-я и 4-я Книги царств.

51

Название многих английских литературных и научных обществ и клубов. Наиболее известен клуб, существующий в Лондоне с 1824 г.; в числе его основателей были Вальтер Скотт и Томас Мур.

52

Краткая молитва.

53

«Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега» (лат.) (Псалтирь, псалом 50).

54

Глупый смех (франц.).

55

Книга Пророка Исайи, 55:6.

56

Счастливая вина! (лат.)

57

«Посему, отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему; потому что мы члены друг другу» (Послание к Ефесянам, 4:25).

58

Против своей воли (франц.).

59

Организация, объединяющая девочек от 11 до 16 лет, близкая, по сути, к бойскаутам.

60

Перевод Т. Гущиной.

Table of Contents

Fiction Book Description Айрис Мердок

Колокол

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60