Annotation

Книги знаменитого писателя Ивана Шевцова популярны у читателей свыше сорока лет. О его романах шли яростные споры не только дома, на кухне, но и в печати. Книги Шевцова никого не оставляют равнодушными, потому что в них всегда присутствует острый сюжет, яркие сильные характеры, а самое главное - то, чем живут его герои, волнует всех именно сейчас, сегодня.

В новом остросюжетном романе "Набат" Иван Шевцов рассказывает о работе наших разведчиков за рубежом, о том, как иностранные разведки, используя высших руководителей КПСС, готовили почву для развала СССР, что им в конце концов и удалось сделать. Иван Шевцов сам бывший полковник КГБ и очень хорошо знает то, о чем пишет в романе.

- Иван Михайлович Шевцов

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

Иван Михайлович Шевцов

Набат

Книга опубликована в авторской редакции

Автор сердечно благодарит спонсора-предпринимателя Ольгу Крылову, материальная помощь которой позволила этой книге увидеть свет.

Иван Шевцов

Глава первая

Казалось, ничто не изменилось за этот бурный трудный военный год в замке графа Кочубинского. Как и в прошлый май, духмяно и сочно цвели пионы на клумбах, а на аллее, бегущей к озеру, буйствовал жасмин. По-прежнему в озере плавала пара лебедей, а по ночам у криницы, укутанной черемухой, пел соловей.

Природа оставалась неизменной, и ни соловью, ни лебедям не было дела до того, чем занимался в лесной тиши новый хозяин замка, тридцатичетырехлетний доктор Артур Хассель, биолог и врач-психиатр.

В мрачноватой большой комнате нижнего этажа, казалось, тоже ничего не изменилось, лишь над камином, где еще год тому назад громоздился портрет диктатора Юзефа Пилсудского, теперь висел портрет Адольфа Гитлера. Артур Хассель не любил каминную, особенно летом, за ее мрачный вид. Зимой она казалась светлей, особенно когда за окном сверкает снег, а здесь, в камине, потрескивают сухие березовые дрова. Но летом Хассель редко заглядывал сюда. И своего гостя - оберфюрера Шлегеля он принимал в беседке, сооруженной на искусственном островке, в самом центре озера. Крепкий мускулистый человек, круглолицый, с крупным подбородком и большими серыми глазами, настороженно посматривающими из-под широких полей шляпы, доктор Хассель скорее был похож на жокея, чем на ученого. Впрочем, и одежда на нем была жокейская: галифе, заправленные в блестящие коричневые голенища сапог, замшевая куртка и стек, с которым Хассель не расставался. Он ходил по двору замка и парку широко, горделиво вскинув голову, и похлестывал по голенищу стеком. Отведали его стека и подопытные пациенты из числа военнопленных из лагерей смерти и гетто. Их доставляли сюда в закрытых автомашинах в полное распоряжение доктора, как доставляют в лаборатории подопытных кроликов и собак. Содержали их под усиленной охраной в цементированных подвалах, где раньше граф Кочубинский хранил всевозможную снедь.

Свои эксперименты над людьми доктор Хассель хранил в строжайшей тайне. Только самым близким друзьям он доверительно сообщал, что работает над проблемой, одобренной и горячо поддержанной самим фюрером, что его открытия связаны с будущим великой Германии. Лаборатория доктора Хасселя имела кодовое название "Д-333" и подчинялась, как ни странно, не службам Гиммлера, а ведомству адмирала Канариса, короче говоря, военной разведке, так называемому абверу. Конечно же, и руководитель СД Вальтер Шелленберг, и его непосредственный начальник Эрнст Кальтенбруннер были осведомлены о целях и направлении опытов Артура Хасселя. Однако тот факт, что такие важные, ответственные исследования ведутся под эгидой абвера, настораживал службу имперской безопасности, порождал некоторую ревность. И чем строже Хассель держал свои опыты в тайне, тем сильнее разгоралось любопытство руководителей СД: им хотелось хотя б одним глазом заглянуть в лабораторию, расположенную в замке графа Кочубинского. Само собой разумеется, что удобней всего это было сделать через тамошнего, то есть беловирского, начальника СД, который находился если и не в дружбе, то, во всяком случае, в добрых, даже приятельских отношениях с доктором Хасселем. В обязанность оберфюрера Шлегеля не только входила охрана замка Кочубинского, но и поставка доктору Хасселю живого "товара" для его "научных" экспериментов. И хотя самоуверенный доктор в душе с некоторым высокомерием и даже пренебрежением относился к эсэсовцам, все же обстоятельства вынуждали его если и не сближаться на короткую ногу, то уж, во всяком случае, не портить отношения с местным руководителем СД и полиции. Тем более что сам оберфюрер, несмотря на свой надменный характер и крутой нрав, проявлял особое расположение к герру доктору. То пришлет охотничий трофей - сам Хассель не увлекался охотой и от приглашения Шлегеля составить ему компанию категорически отказался, - то сам пожалует с очередной партией "полуфабрикатов", как он называл "живой товар", поинтересуется, не нуждается ли в чем-либо герр доктор. Через полгода они уже были на "ты", правда, после нескольких рюмок шнапса, притом инициатива дружеских возлияний всегда исходила от оберфюрера, который был на несколько лет старше Хасселя.

Сегодня, доставив в замок очередную партию "живого товара" в количестве шести человек - пять девушек и один мужчина: таков был заказ доктора, - Шлегель решил попытаться заглянуть в "святая святых", в лабораторию. Неделю тому назад оберфюрер приглашал доктора присутствовать на очередной карательной операции против партизан в деревне Влоснево. Хассель вначале дал согласие, хотя и без особого энтузиазма, и потому Шлегель, желая блеснуть перед коллегой, собственноручно составил сценарий жуткой трагедии, разыгравшейся потом во Влоснево. Но когда накануне операции он позвонил доктору, чтобы напомнить, что завтра придет за ним специальная бронированная автомашина, Хассель вдруг наотрез отказался ехать, даже не выставив никакой мало-мальски убедительной причины: просто его подобные зрелища не интересуют. Шлегель выразил сожаление, но не обиделся, а проведение операции поручил гауптману.

На остров они плыли вдвоем на небольшой лодке. Хассель сидел на веслах, Шлегель - на корме. Лодка плавно скользила по спокойной, зеркальной глади озера, в которой отражалось синее-синее небо и величавые вершины прибрежных сосен да сверкали золотистые блестки лучей. Хассель как всегда был строг и сосредоточен. Он греб молча, легко, бесшумно погружая весла в воду. А Шлегель не хотел молчать, не за этим он сюда приехал. Заговорил, щуря маленькие свинячьи глазки:

- Напрасно герр доктор отказался поехать на расправу с партизанами. Вы бы получили удовольствие.

- Вы думаете? - отозвался Хассель так, словно спугнули его мысли, и коротко скользнул равнодушным взглядом по розовому упитанному лицу оберфюрера.

- Великолепное было зрелище. Эту акцию поляки запомнят надолго.

- Вы думаете? - теперь уже как будто даже машинально повторил Хассель, но в этой реплике таился глубокий подтекст.

Шлегель с воодушевлением начал рассказывать подробности жестокой расправы над жителями Влоснева. Хассель слушал рассеянно, без всякого интереса, а когда лодка мягко ткнулась бортом о деревянный причал, он негромко оборвал оберфюрера:

- Достаточно.

"Что-то он сегодня не в духе. Чем-то расстроен", - подумал Шлегель не без огорчения. Настроение окружающих, кроме, конечно, начальства, оберфюрера ничуть не волновало: он привык считаться со своим настроением.

Они вошли в зеленую беседку с круглым плетеным столом в центре и полдюжиной таких же плетеных кресел вокруг стола. Хассель подошел к стоящему на маленьком столике телефону, распорядился:

- Фрейлейн Герта, прошу вас. На две персоны.

Когда Хассель положил трубку, Шлегель продолжал прерванный рассказ о расправе над крестьянами деревни Влоснево. Хассель недовольно поморщился и сказал уже с явным раздражением:

- Я же просил вас, оберфюрер, не надо об этом.

Шлегель недоуменно уставился на доктора оторопело-вопросительным взглядом.

- Я не разделяю подобных методов, - уже мягче, спокойно пояснил Хассель.

- Вот как?! Для меня это полная неожиданность, - с подчеркнутым изумлением сказал Шлегель. - Выходит, у нас с вами разные взгляды.

Хассель улыбнулся мягко, снисходительно, без демонстрации своего превосходства:

- Нет, оберфюрер, у нас одна цель, но разные методы. Я противник неоправданных жестокостей. Впрочем, в этом, вероятно, повинна моя профессия: не забывайте., что я врач. Потому я и сторонник гуманных методов.

- Вроде доктора Альфреда Розенберга, - беспристрастным тоном заметил Шлегель. - Но ведь рейхсминистр родился в России. Его можно понять. А вы, если не ошибаюсь, родились в Бреслау.

- Немножко… ошибаетесь: я из Лигница.

- Это почти одно и то же - рядом.

- Значит, доктора Розенберга вы понимаете, а меня, как врача, не хотите понять?..

Хассель явно кокетничал: ему, снискавшему покровительство самого фюрера, никакие Шлегели не представляли опасности. Его непосредственный начальник - маленький, робкий на вид, необщительный адмирал, такой неприветливый и мрачный обершпион, пользовался в государстве такой же властью и влиянием, как всесильный оберпалач рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.

- Я вам не верю, доктор, не верю вашему гуманизму. Вы такой же, как и я. Как все мы, солдаты фюрера. И знаю, убежден: если интересы Германии потребуют уничтожить миллион, десять, пятьдесят миллионов наших врагов - вы не задумываясь исполните свой долг. Рука у вас не дрогнет. И совесть вас не будет мучить. Верно я говорю? - Хассель смолчал. Он был задумчиво серьезен. А Шлегель продолжал: - Я считаю, что всякий гуманизм, либерализм мы должны искоренять как заразу, которая недостойна истинного немца. Гуманизм ведет к предательству, к измене фюреру и Германии. Сколько было таких примеров! И здесь, у нас. У меня в подчинении служил некий Дельман. Открыто не высказывал, но я чувствовал, что ему не по нутру наша твердость в наведении порядка, в обращении с этим скотом - поляками, евреями, русскими. И что в результате? Изменил присяге, ушел в лес к бандитам и теперь служит у так называемого Яна Русского. Вот к чему ведет гуманизм, либерализм и тому подобное слюнтяйство.

Он говорил резко, безапелляционно, и каждую фразу сопровождал грозным жестом. Потом, после паузы, понизив голос:

- Кстати, этот Дельман был из ваших.

- Что значит из наших? - Хассель вскинул настороженный взгляд на стоящую напротив тучную фигуру оберфюрера.

- Из ведомства адмирала Канариса. А точнее - из отдела полковника Гелена.

- Рейнгарда Гелена? - оживленно переспросил Хассель. - Вы с ним знакомы? - упоминание о Гелене сделало Хасселя словоохотливым.

- Не имел чести.

- Рейнгард родился в Бреслау. Отец его отставной оберлейтенант Вальтер Гелен. Между прочим, его супруга фрау Шарлотта Агнесса Хелена фон Зейдлиц-Курцбах доводится мне дальней родственницей. С Геленом я познакомился в тридцать восьмом году у нас в Лигнице. Рейнгард тогда командовал батареей в восемнадцатом артиллерийском полку. В первую встречу на меня он произвел весьма приятное впечатление. По крайней мере, мне он показался человеком гибкого ума и твердых убеждений. В нем чувствовался характер. В сороковом году я снова встретился с Рейнгардом уже в Берлине. В то время он был адъютантом начальника штаба сухопутных войск генерал-полковника Гальдера. Фортуна ему улыбалась. И он заслужил ее улыбку. Я убежден: такие, как Рейнгард Гелен, судьбой предназначены для больших государственных дел.

Но судьба тогда еще малоизвестного разведчика не очень интересовала оберфюрера Шлегеля. Тем более что к беседке причаливала лодка с улыбчивой румянолицей фрейлейн на борту, выполнявшей в хозяйстве Хасселя обязанности экономки, секретаря, прислуги и так далее и тому подобное. Она была из тех, о которой поэт сказал "стройна, румяна, круглолица", пышущая задорной молодостью, здоровьем и самыми искренними пылкими чувствами к своему патрону, которого она откровенно боготворила. Герта молча кивнула оберфюреру, одарив его слегка смущенной улыбкой, с привычным изяществом и быстротой накрыла стол, расставив закуски и бутылки с напитками: коньяк, вино, водку, - вопросительно посмотрела на Хасселя.

- Спасибо, Герта, вы свободны, - кивнул доктор и предложил оберфюреру, провожающему прилипчивым взглядом фрейлейн, садиться за стол.

- У вас, доктор, отличный вкус, - потирая руки и облизываясь, сощурил масленые глазки Шлегель.

- О вкусах не спорят, - вяло, не поддержав игривого тона, ответил Хассель, потянувшись к бутылкам. - Что будем пить?

- Коньяк? Французский? Великолепно!.. Хассель налил гостю коньяку, себе рейнского вина. Поднял бокал, изучающе уставился на Шлегеля, сказал:

- Ваше здоровье, оберфюрер. Желаю в следующий ваш приезд видеть вас бригаденфюрером.

И хотя слова Хасселя содержали увесистую долю иронии, тщеславный оберфюрер принял их за чистую монету и был приятно польщен.

- Благодарю, сердечно благодарю, герр доктор. Будем надеяться: уже сделано представление на бригаденфюрера. Я очень польщен, но мне хотелось бы первую рюмку выпить за нашу победу там, на Востоке, за победу в новой летней кампании, которую готовит наш фюрер. - Шлегель сделал многозначительное лицо, стараясь показать, что ему кое-что известно о готовящемся генеральном наступлении немецких войск. Прибавил с хвастливым намеком: - Это будет жестокая расплата за Сталинград.

- Дай бог, - сказал Хассель и не спеша осушил свой бокал. Доктор не был поклонником Бахуса, из всех спиртных напитков предпочитал сухие вина. Впрочем и в них не находил особого наслаждения. Зато гость олицетворял собой полную противоположность хозяину. Второй тост он уже пил не из маленькой коньячной рюмочки, а из винного фужера, пил с жадностью и наслаждением, не забывая при этом помянуть недобрым словом французов, чей коньяк, по мнению Шлегеля, недостаточно крепок и не имеет настоящего аромата.

После второго фужера коньяка Шлегель, казалось, начал трезветь. Но доктора называл на "ты" и просто по имени. Свой тост он говорил стоя, уверенно держась на ногах:

- Я пью за тебя, дорогой Артур, за твой талант, за твой ум. Тебя любит Германия, тебе доверяет фюрер! К черту всякий гуманизм и совесть. Да здравствует долг гражданина перед Отечеством!..

Хассель дружески улыбался, фужер за свое здоровье выпил до дна и, как многие умеренно пьющие, быстро захмелел. А будучи слегка навеселе, он становился общительным, разговорчивым, впадал в состояние раскованной доверчивости, совершенно чуждой ему в трезвости. Он уже не задавал себе вопроса: "Зачем пожаловал этот подручный Шелленберга и что ему здесь нужно?" Наплевать ему на всех - и на гестапо, и на СД. В конце концов, он честно исполняет свой долг, и этот оберфюрер сказал правду по его адресу. Долг превыше всего, а он, Хассель, человек долга. И Шлегель показался ему не таким уж примитивным и ограниченным, какими считал всех эсэсовцев доктор Хассель, а даже, напротив, человеком, не лишенным трезвого ума и преисполненным чувства долга. Ведь работа у него, у этого оберфюрера, мечтающего о, как там по-ихнему, бригаденфюрере, - работа у него - грязная, кровавая. Впрочем, если трезво смотреть на вещи, то и у Хасселя нисколько не чище, и Шлегель это знает, не может не знать от своих агентов, которые охраняют замок графа. И наверно, находят на Шлегеля минуты нестерпимой хандры - Хассель это знает по себе. Потому и приехал он к своему коллеге, чтоб развеять хандру, излить душу.

Теперь Хассель смотрел на своего гостя даже с некоторым участием. И захотелось сказать этому грубому, жестокому оберфюреру что-то приятное. Но Шлегель сам опередил его. Глядя на отражение замка в озере мутными хмельными глазами, он заговорил:

- Вот кончится война, Артур, и фюрер подарит тебе этот прелестный уголок. А, доктор, хочешь иметь такой рай? Ну, признайся? Ведь хочешь…

- Нет, Курт, не хочу. Я люблю солнце, юг. Мне нужны пальмы, олеандры и теплое море.

- И будет, обязательно будет, мой доктор. Когда мы победим. Главное - одолеть русских. А там - весь мир у наших ног. Англия падет через два дня после победы над русскими. Индия, Китай, Австралия, Африка - все будет принадлежать фюреру. Впрочем, Австралию мы отдадим японцам, а часть Африки - Муссолини. Останется Америка. Ее мы завоюем напоследок.

- И ты думаешь, это будет легко - завоевать Америку? Окруженную океаном?

- Нелегко. Потребуются жертвы. Мы будем жертвовать. Китайцами, неграми. Мы их заставим воевать с Америкой. Мы построим невиданный в истории флот. Тысячи военных кораблей, десятки тысяч транспортных судов. Посадим на них экспедиционную армию. Две армии. В первых эшелонах пошлем китайцев и негров, во вторых - наших союзников, разных там итальянцев, турок, испанцев, японцев. В третьем эшелоне пойдут доблестные ветераны фюрера. Одна армада высадится в Канаде, другая - в Южной Америке. А потом сразу, одновременно, с севера и юга пойдут на США. И никакая сила не устоит. Мы сбросим их статую Свободы в океан, а на ее месте воздвигнем памятник фюреру.

Он увлекся. Щелочки его глаз хищно расширились. С пафосом великого стратега он строил глобальные планы невиданных в истории сражений, запросто решал судьбы многих стран и народов.

- А всех славян, евреев, коммунистов, цыган, всех этих французов, англичан и разных шведов мы просто истребим, уничтожим. Подчистую… Под корень.

- Их наберется миллиард, - заметил Хассель, со снисходительной улыбкой слушавший бредовые разглагольствования вошедшего в словесный раж оберфюрера.

- Ну и что же. Пусть миллиард. И миллиард истребим!..

- Каким образом? Через газовые печи можно пропустить миллионов пять в год. Да если даже и десять миллионов - и то потребуется сто лет, - с холодным расчетом, словно речь шла о кубометрах древесины или тоннах угля, заметил Хассель. - А потом, уважаемый Курт, если мы хотим оставаться хозяевами мира, господами, то мы должны будем устранить не миллиард, а все полтора миллиарда этого скота, населяющего землю, как совершенно ненужного, опасного для нас. Излишек рабов - вовсе не благо, а несчастье для господ. Рабы погубили Римскую империю. Это мое убеждение. Я знаю историю. И ее уроками мы не должны пренебрегать. - Хассель "завелся". И то, что Шлегель внимательно, с неподдельным интересом слушает и не перебивает, поощряло доктора, делало его словоохотливым, подбивало на откровенность. И он продолжал, все больше увлекаясь:

- Ты говорил о совести, о долге, строил планы, армады кораблей. Но извини меня, Курт, ты рассуждаешь, как дилетант. Да, история повелевает нашему народу владеть миром. И мы будем им владеть, если положимся на силу разума и не отдадим себя во власть стихии инстинктов и эмоций. Чтобы владеть миром, недостаточно покорить его и обложить низшие расы данью или превратить их в своих рабов. Рано или поздно рабы взбунтуются и меч возмездия опустят на головы своих господ. Они подавят нас своим числом, растопчут, сметут, они пойдут на нас, как стада диких буйволов, как стаи саранчи. Но как быть? Устранить, как предлагаешь ты? Да, значительную часть придется устранить. Славян, евреев и еще кой-каких. Но не твоим методом, не пилой, не газовыми камерами. Практически это невозможно: они будут сопротивляться с ожесточением обреченных.

Он вдруг умолк, передохнул, насупился, словно что-то припоминая. Казалось, он потерял нить своей мысли и теперь пытается ее найти. Продолжал, не глядя на оберфюрера, уже другим, более спокойным тоном:

- Есть два способа избавления от излишков человеческого хлама. Первый - вызвать эпидемию совершенно новой, ранее неизвестной людям болезни, которая за какой-нибудь месяц унесет в могилу почти все население целой страны или целого континента. Уцелеют немногие, самые выносливые и сильные. Но это не беда, это даже хорошо: они составят отряд отборной рабочей силы.

- Но ведь эпидемия может обрушиться и на нас, - с беспокойством зашевелился Шлегель. Он жадно внимал каждому слову доктора.

- Погоди, я не закончил. Прежде чем дать ход смертоносным вирусам, мы сделаем прививки антивируса всему населению Германии и наших союзников. И если исходить из гуманности и совести, то это была бы жестокая акция, но не более жестокая, чем те, которые проводишь ты,

- К черту гуманность, - сквозь сжатые зубы процедил Шлегель, глядя на фужер теперь уже сощуренными, заплывшими жиром глазками. - Не жестокость меня смущает, а ненадежность этого метода. Есть ли полная гарантия, что ваша вакцина антивируса надежна на все сто процентов?

- Пока что такой гарантии я не могу дать. Но эксперименты продолжаются, - сказал Хассель, пытливо наблюдая за оберфюрером.

Шлегель похолодел: здесь, в этом райском уголке, среди пионов, жасмина, среди белых лебедей, изобретаются вирусы страшной смерти!.. Проницательный Хассель понял состояние гостя. Это забавляло доктора, наводило на мысль: вот он мучает и убивает людей ежедневно, готов уничтожить половину человечества земного шара, а сам смерти боится, содрогается от одной мысли о ней. Доктор давно замечал, что палачи и садисты пуще всех других боятся смерти, дрожат за свою шкуру. Отсюда он делал заключение: те, кто ни во что не ценят жизнь других, сами ничтожные, обыкновенные трусы. Себя он, разумеется, исключал. Заскрипело плетеное кресло под Шлегелем. С каким-то растерянным видом он спросил:

- А другой вариант?

- Да, возможен еще второй способ избавиться от излишнего людского балласта. И способ этот совершенно гуманный. Посредством вирусов воздействовать на половые органы. Лишить людей способности деторождения. Мужчин и женщин. Пораженная таким вирусом нация постепенно вымирает. Правда, этот процесс длительный, он растянется на несколько десятилетий, но зато совершенно гуманный.

- Но опять же вирусы, опять-таки нужна гарантия, - перебил его Шлегель, возбуждаясь. Хассель его поразил. Оберфюрер знал, что засекреченный доктор изобретает какое-то сверхмощное оружие, но только сейчас понял, что это за оружие. Вирусы его пугали. А Хассель все так же спокойно продолжал:

- Но ты, конечно, понимаешь, что устранить нужно всего-навсего излишки двуногого скота. - Он избегал слов "уничтожить", "убить", "истребить", он находил удобным заменить их более мягким глаголом: "устранить". Повторил: - Только излишки. Рабочих рук нам потребуется много. На одного немца, по меньшей мере должны работать двадцать человек. Впрочем, слово "человек" тут неуместно. Это уже будут не люди, а в подлинном смысле двуногий рабочий скот. Они будут лишены способности думать, рассуждать, им чужды будут всякие эмоции, какие бы там ни было запросы, кроме грубой пищи. Такие рабы абсолютно безопасны для хозяев. Чтоб привести их в послушание, достаточно будет простого примитивного кнута. А пистолет - это уже крайний случай. Сделать их такими, то есть вернуть их к доисторическим предкам, - сложная научная проблема. Впрочем вполне разрешимая. По крайней мере, первые опыты дали обнадеживающие результаты.

- Этто оч-чень интересно, - растягивая слова, медленно произнес Шлегель. - Это шикарно! Теперь я понимаю… - он не закончил фразы, решив не уточнять, что именно он понимает. Спросил после вдумчивой паузы:

- А как насчет потомства? Ну, у этих идиотов каково будет потомство?

- Нужно добиться полной наследственности. Я повторяю: задача эта весьма сложная. Кстати, Курт, ты почему-то присылаешь мне главным образом евреев.

- Как ты и просил, - и лиц женского пола. Помоложе и поинтересней. - Шлегель дьявольски сощурил глазки. Хассель не принял его намека, сказал с явным раздражением:

- Мне нужны разные национальности и расы. В том числе желтые и чернокожие. К сожалению, у тебя их нет. Давай славян.

- Сегодня ты получил прекрасных полек, очаровательных фрейлейн. Надеюсь, ты останешься доволен.

Захмелевший оберфюрер заходил слишком далеко, и это не понравилось благовоспитанному доктору.

- Как правило, развратные люди дурно думают о других, - уколол Хассель, но такой "укол" нисколько не смутил Шлегеля. Напротив, он был польщен.

- А, брось, доктор, играть в целомудрие: все мы из одного полена сделаны, исключая евнухов и безнадежных импотентов. Надеюсь, ты к их числу не относишься, - с грубоватой развязностью ответил оберфюрер и продолжал: - Кстати, тебе не приходилось иметь дело с еврейками? А я имел. И скажу тебе откровенно - среди них попадаются экземпляры, что не уступят француженкам. Нет, не уступят. Ты евреек не опасайся. Польки опасны. Учти, между прочим, те, что сегодня тебе доставили, - террористки. С этими будь осторожен. А евреек я даже использую как своих агентов. Одну заслал в банду к Яну Русскому, и, представь себе - проникла и назад вернулась. Я хотел ее повесить, но пощадил: талант. Она все может. Она мне еще послужит. Артистка. Легко перевоплощается. Может быть кем угодно - ангелом или дьяволом. - Он лихо наполнил фужеры. - Давай выпьем за фрейлейн Герту. Она очаровательна. Где такое сокровище раздобыл?

Хассель не ответил. Он молча и как бы машинально поднес к губам фужер с вином, отпил несколько маленьких глотков, задумчиво глядя мимо Шлегеля на пару лебедей, беззаботно и неторопливо проплывающих невдалеке от беседки. Он любовался не лебедями, а их отражением в зеркальной воде и с досадой пожалел о том, что посвятил этого жирного олуха в цели своих экспериментов. Хотя ничего особенного, никакой такой тайны он не раскрыл. Просто Шлегель становился ему неприятен своей грубой бесцеремонностью и тупым цинизмом. Хассель опасался, что оберфюрер сейчас продолжит разговор о Герте, и это окончательно выведет доктора из равновесия. Чтоб увести разговор в сторону, Хассель, не сводя прикованного взгляда с лебедей, тихо произнес:

- Изящная птица.

Но Шлегель готов был поддержать любой разговор.

- А тебе не приходилось, доктор, есть жареных лебедей?

Вопрос удивил Хасселя. Он только пожал плечами, но ответом не удостоил.

- А я ел. Во Франции. Ресторан был на берегу пруда в роскошном парке, - продолжал Шлегель приятное воспоминание. - В пруду лебеди плавали. И среди них один черный. Как негр среди белых. Мы пили не помню по какому случаю. Кажется, по случаю производства в новый чин штурмбанфюрера. Да, именно: штурмбанфюрер Бирренбах. Сколько было выпито! А потом я пожелал лебедя. Черного. Потому как нечего ему среди белых… Хозяин ресторана, француз, хотел провести нас: мол, не могу поймать, никак не дается черный дьявол. Я помог ему. Собственноручно из парабеллума с первого выстрела: пуф! И лебедь готов. Здоровый, жирный, как поросенок. А белого Бирренбах пристрелил. С третьего выстрела. Первые два промазал. И вообще, потом мы подняли такую пальбу по лебедям… Но зверски мазали, позорно мазали. Убитых лебедей нам достали и зажарили. Божественное блюдо, Артур. Тот, кто не пробовал жареного лебедя, тот много потерял. Уверяю тебя, Артур. Тот жизни не знает!..

- Скажи, Курт, у тебя есть жена? - неожиданно спросил Хассель.

- Да, конечно, Шарлотта. Она в Штеттине. А что?

- И дети есть?

- Двое. - Шлегель насторожился, глаза его округлились, как у хищной птицы. - А в чем дело?

- Да так, - равнодушно ответил Хассель.

- Ну нет, ты что-то хотел сказать. Что ты имел в виду? Ну признайся.

- Совершенно ничего. Просто спросил.

Шлегель несколько минут молчал, соображая. Потом неожиданно громко расхохотался и хлопнул Хасселя по плечу:

- Понял!.. Я понял тебя, Артур. Ты хотел отвлечь меня от лебедей. Хитрый доктор, ой какой хитрый. А я не отстану. Я твой гость - уважь. Ну позволь. Я сам его, только одного стрельну. Один выстрел. Всего один. Если промажу - то все, баста, больше не стреляю. Фрейлейн Герта нам зажарит. Не пожалеешь. Божественно! И мы разопьем с тобой еще по бутылочке. А потом пойдем посмотрим полек, тех, что сегодня доставили. После лебедя.

- Нет, оберфюрер. Стрелять лебедей не будем. По крайней мере сегодня.

- Почему? Жалеешь?.. Для офицера фюрера ты жалеешь польскую птицу, какого-то гадкого лебедя. Эх вы, патриоты, - сквозь зубы процедил Шлегель.

- Патриотизм офицеров фюрера проявляется не в стрельбе по лебедям… - в голосе Хасселя прозвучала едкая ирония.

- А в чем, позвольте вас спросить? - с вызовом произнес оберфюрер, уставившись на Хасселя тупым мутным взглядом. - Ну, доктор, договаривай.

- Если вы не в состоянии сами ответить на свой вопрос, что ж - извольте, оберфюрер, - с ожесточением принимая вызов, ответил Хассель. - Патриотизм истинного немца проявляется в борьбе с врагами Германии, прежде всего там, на Восточном фронте.

- Что вы этим хотите сказать?.. Что здесь, в тылу нашей армии, нет врагов фюрера? Что здесь сидят бездельники и дармоеды? Вы это хотели сказать, герр доктор? - Шлегель встал. Голос его дрожал от волнения и гнева. Розовые щеки надулись и покрылись бледными пятнами. Хассель также поднялся. Отчеканил холодно и отчужденно:

- Я сказал все, что хотел сказать. Больше мне добавить нечего. А комментировать свои слова я не привык.

- Благодарю вас, доктор, за любезность, - Шлегель щелкнул каблуками. - Я сожалею о финале нашей весьма приятной беседы. Позвольте откланяться.

Хассель молча опустил голову. Получилось это у него несколько театрально. Теперь ему вдруг захотелось рассмеяться над поведением оберфюрера. В лодке до самого берега они молчали. Простились у ворот и тоже молча. Шлегель изображал незаслуженно обиженного и в уме грозил доктору подлостью, которую еще не успел придумать. Хассель спешил быстрее отделаться от беспокойного гостя, встреча с которым его расстроила. Он считал, что во всех неудачах гитлеровских войск на Восточном фронте повинны вот такие идиоты, как этот индюкообразный, свиноликий, звероподобный оберфюрер. Он опасался, что такие кретины могут погубить Германию.

Себя Артур Хассель, как и Рейнгарда Гелена, относил к той породе подлинных арийцев, которым суждено владеть миром.

Глава вторая

Подполковник Бойченков Дмитрий Иванович, как и многие сотрудники органов государственной безопасности, в то суровое военное время редко ночевал дома. В его рабочем кабинете в доме номер два на площади Дзержинского стоял кожаный диван с высокой спинкой, к которой была приделана застекленная полка для книг. Она не пустовала: Бойченков любил читать, и, пожалуй, не было случая, чтоб он перед сном не прочитал сотню, а иногда и больше страниц. Разные книги стояли на полке за узорчатым зеркальным стеклом: русская и зарубежная классика, два сборника Ленина и Сталина, учебник политэкономии, томик Тимирязева, томик Вильямса, сборник статей Белинского, "История Государства Российского" Карамзина.

В большом, вделанном в стену шкафу висели военный китель и штатский костюм, шинель и пальто. Там же лежали подушка, простыни, одеяла, полотенца.

Двадцатишестилетний подполковник занимал довольно высокий и ответственный пост в Министерстве государственной безопасности. Подчиненные ему чекисты-разведчики действовали в тылу немецких войск на оккупированной Гитлером территории.

В этот день Бойченков лег спать тоже в своем кабинете в третьем часу ночи. Собственно, это было уже утро: над притихшей Москвой струился розовый рассвет. Перед тем как лечь на пузатый, неудобный для сна диван, Бойченков снял с полки томик Чернышевского, зачитался. Особо понравившиеся места подчеркивал красным карандашом, чтоб затем выписать их в толстую в черном переплете тетрадь. Двумя жирными линиями и восклицательным знаком на полях отметил такие строки: "Народность, как знамя, как боевой крик… окружается ореолом, когда народ борется за независимость, когда свергает иноземное иго". "Русский народ уже показал себя, на что он способен; он уже много сделал, и это несмотря на цепи, в которые были закованы его руки; факт странный, но верный, как верно и то, что другие народы потратили целые века и ничего не сделали, несмотря на полную свободу… Он двигался и заявил себя в блиндажах Севастополя и на его стенах. Разве слабые народы дерутся так?.. Во имя любви к русскому народу я готов принести огромную жертву".

Отложил книгу, задумался. Во имя любимой родины люди наши сейчас на огромном фронте и во вражеском тылу ежедневно, ежечасно приносят невиданные жертвы, проявляя легендарный героизм.

И снова мысли Бойченкова возвращались к тому, что тревожило его весь вчерашний день и сейчас отдается все нарастающим волнением: от Разина нет никаких вестей. Прошлой ночью разведывательная группа Егора Разина была сброшена на парашютах на территории оккупированной Белоруссии, недалеко от Бреста. Днем Разин должен был передать первую радиограмму о прибытии на место. Разин молчит. Почему? Сколько всяких мыслей, предположений приходит на ум: попали в засаду, вышла из строя рация, погиб во время приземления (или боя) радист. Да мало ли что могло случиться. Из отряда Орловского сообщают, что Кирилл Прокофьевич уже поправился и его можно эвакуировать на Большую землю. Просят выслать самолет. Кирилл Прокофьевич Орловский - командир разведывательно-диверсионного отряда, действующего на территории Барановической области, еще зимой, во время нападения чекистов на гитлеровского гаулейтера был тяжело ранен и все эти пять месяцев находился в партизанском госпитале, где ему ампутировали правую руку, а также кисть левой.

Бойченков вспоминает командиров отрядов и групп, действующих в тылу врага. У Юдичева дела идут успешно, Ботев просит прислать питание для рации. А на очереди - отправка в район польского города Беловира группы Алексея Гурьяна с очень ответственным заданием. Впрочем, слово "ответственное" всегда коробит Бойченкова: как будто можно посылать в логово врага своих людей с безответственным или не очень ответственным заданием. Сначала предполагалось послать в Польшу Разина, который в годы своей юности участвовал в легендарных операциях бесстрашного Камо. Но группа Разина состояла из девяти человек, а в район Беловира требовалось всего четыре человека, притом один из них должен быть поляк, хорошо знающий Беловир и его окрестности. Группа же Разина состояла в основном из москвичей, плюс два испанца. Тогда выбор пал на Алексея Гурьяна, всего месяц тому назад возвратившегося из-под Львова после ранения. Сейчас Алексей отдыхал в Москве и уже тяготился бездействием, не однажды звонил Бойченкову, напоминая о себе, но тот всякий раз говорил: "Не спеши, набирайся сил, окрепни. Как нога?" (Гурьян подо Львовом был ранен в ногу.) "Отлично, Дмитрий Иванович, как ни в чем не бывало!" - отвечал Алексей.

И вот настал его черед.

Вчера Бойченков вместе с Гурьяном ездил в сосновый бор, где теперь располагались отряды. У подполковника были кое-какие вопросы, которые желательно было выяснить на месте. Речь шла о дисциплине в отряде Куприянова. Заодно Бойченков решил познакомить Гурьяна с его будущими подчиненными - радистом Николаем Софоновым, снайпером Аркадием Кудрявцевым и польским гражданином Адамом Куницким. Куницкого в отряде не застал. Куницкий накануне получил увольнение в Москву и должен был возвратиться в отряд после полудня. Гурьян познакомился с радистом и снайпером и остался дожидаться поляка, а Бойченкову пришлось разговаривать с командиром. Высокий добродушный полковник пограничных войск, уже пожилой, с усталым серым лицом и воспаленными глазами признал, что с дисциплиной в отряде Куприянова не все благополучно. Перед отправкой в тыл ребята, мол, хотят "повеселиться", потому что там, за линией фронта не до веселья будет. Объяснения полковника показались не очень убедительными.

- Но ведь другие отряды тоже не для свадебных прогулок готовятся, - сказал Бойченков. - Помните, какая дисциплина была в отряде Кирилла Орловского?

- Дмитрий Иванович, все это верно, - Тихонов вздохнул.

Бойченков протянул полковнику руку и направился к машине. Это было вчера.

Бойченков встал с постели, подошел к письменному столу, открыл толстую черную тетрадь. Вчитался в последние записи:

"Огромна наша мать Россия!.. Изобилие средств ее уже дорого стоит многим народам, посягавшим на ее честь и существование, но не знают еще они всех слоев лавы, покоящейся на дне ее… Россия еще не поднималась во весь исполинский рост свой, и горе ее неприятелям, если она когда-нибудь поднимется. Денис Давыдов".

Что-то могучее, горделивое дохнуло от этих строк. Радостная, почти восторженная улыбка осветила молодое лицо. Подумалось: "Поднялась Россия во весь свой исполинский рост. Поднялась!.."

Засыпал Бойченков с книгой в руках. А в семь утра его разбудил телефонный звонок, - от Егора Разина получена первая радиограмма: приземлились благополучно, приступаем к выполнению задания.

И словно тяжелый камень сбросил с сердца. Он считал, что момент приземления на парашютах самый ответственный, ибо здесь люди, в сущности беспомощные, подвергают себя серьезному риску.

Адама Куницкого он вызвал к одиннадцати часам, майора Гурьяна к десяти тридцати. Алексей начал войну на рассвете двадцать второго июня сорок первого года в должности начальника заставы. Потом уже дважды побывал за линией фронта с особым заданием. Бойченков любил Гурьяна как брата, ценил в нем качества прирожденного разведчика, восхищался его беззаветной храбростью. Они были одногодки, но живой, подвижный Бойченков казался моложе седовласого, коренастого крепыша Гурьяна.

Войдя в кабинет своего начальника, Алексей, прежде чем поздороваться, спросил:

- От Разина есть?..

- Да, получена радиограмма. Все в порядке. Здравствуй, Алеша. Как самочувствие? Со своими ребятами встречался? Ты присаживайся.

Бойченков одет в штатский серый костюм, как всегда чисто побрит, пострижен, темные волосы аккуратно уложены на боковой пробор. Следит за своей внешностью, - в который раз отмечал про себя Гурьян. Сам он был одет тоже в штатский костюм, который плохо, как-то неуклюже сидел на его крепкой и нескладной фигуре.

- Самочувствие хорошее, с ребятами встречался.

- Ну и как ты находишь? - по своему обыкновению растягивая слова, но стремительно спросил Бойченков, подойдя к окну, возле которого стоял Гурьян и хмуро смотрел на площадь Дзержинского. Алексей обернулся, ответил не спеша:

- А что ребята - Кудрявцева я знаю так же, как и ты. С ним можно хоть в ставку Гитлера. Софонов тоже вполне подходит… - Он сделал выразительную паузу и снова посмотрел на залитую солнцем площадь, через которую, громыхая на стыках, бежал вниз, на Театральный проезд трамвай № 23.

- Ну, а Куницкий?.. - не выдержал Бойченков с некоторым беспокойством.

- Как тебе сказать? - не сразу заговорил Гурьян. - Не нравится он мне.

- Чем?

- Какой-то он… Ну как тебе сказать… интеллигент.

- Ну, знаешь ли - это не мотив. Ленин тоже был интеллигентом. И Дзержинский Феликс Эдмундович, даже стихи писал. Кстати, он ведь земляк Дзержинского - Адам Куницкий.

- А хоть бы и однофамилец: разве в этом дело?

- Что тебя смущает в Куницком?

- Понимаешь, Дмитрий Иванович, хлипкий он какой-то, слаб характером.

- Это другое дело. Но хлипкие бывают не только среди интеллигентов. А известна ли тебе такая сила, как священная ненависть? Всесокрушающая сила. А в нем, в Куницком, она есть, не может не быть, должна быть. Ты знаешь, Алеша, что гитлеровцы сгубили его мать, отца и сестру? Он один из всей семьи спасся. И он будет мстить, обязан мстить. Тут уже вступает в силу принцип: кровь за кровь.

Бойченков говорил, чеканя слова и напрягая кулаки. Тонкое бледнокожее лицо его побагровело, в голосе звучала глубокая убежденность. Кажется, он поколебал Гурьяна: Алексей отошел от окна, достал портсигар, попросил разрешения закурить. Бойченков кивнул, - сам он не курил. Алексей сел на диван, поймав на себе вопросительный взгляд подполковника. Как бы отвечая Бойченкову, проговорил в размышлении:

- Мм-да, "должен", "обязан"… Теоретически твои аргументы неотразимы… Но я, Дмитрий Иванович, привык больше полагаться на опыт.

- Неисправимый практик, - улыбнулся Бойченков и подошел к висящей на стене карте. - Пойми, Алеша, задание очень серьезное. Можно сказать - чрезвычайное. Вот посмотри. - Алексей стал рядом. - Польский город Беловир. А здесь, в лесу, в замке графа Кочубинского, расположилась засекреченная служба доктора Хасселя, который проводит какие-то эксперименты. Возможно, над людьми. И, надо полагать, в военных целях. Несомненно, в военных. Хассель - врач-психиатр. И к тому же биолог. Имеет серьезные научные труды. Молодой, способный. Пользуется покровительством гитлеровской верхушки. Замок окружен сильной охраной. Что происходит в замке за колючей проволокой - мы не знаем. Это загадка, которую и требуется разгадать. Дело трудное, не скрою, да ты и сам понимаешь - рискованное. Но надо. Непременно. Думаю, что Куницкий поможет тебе. Он знает Беловир, учился на третьем курсе Варшавского университета, потом - два года в МГУ, и главное - биолог. Понимаешь? Владеет немецким и, конечно, польским. Нам его рекомендовал товарищ Серов.

- М-да, - снова задумчиво промычал Гурьян и почесал затылок. - Меня, конечно, меньше всего интересует, кто рекомендовал: Серов, Белов, Чернов или Рыжов.

- У нас нет выбора, Алексей.

- Я понимаю.

- Слушай дальше. Вот здесь, - Бойченков обвел большой овал тупым концом карандаша, - действует партизанский отряд "Пуля", который входит в состав бригады имени Яна Матейки. Здесь отряд "Грюнвальд", здесь - отряд "Звыченство". Между прочим, "Звыченство" состоит в основном из бывших советских военнослужащих, бежавших из плена, и командует им Павло Сидорчук. Но тебя должен интересовать отряд "Пуля", поскольку он ближе всего к Беловиру. Командует им тоже наш человек, бывший пограничник Ян Русский. Это его псевдоним. Настоящее имя Иван Слугарев. У нас есть радиосвязь со штабом бригады. Сбросим вас в расположении "Пули", в условленном месте в определенное время. Встретит вас сам Ян Русский и, возможно, представители из штаба бригады. Поживете среди партизан какое-то время, осмотритесь. Затем Ян Русский даст верного человека, который проведет вас в Беловир и свяжет с подпольщиками. Они вам окажут содействие.

Вошла секретарша, сказала, что прибыл Куницкий.

- Пусть зайдет минут через пять. А ты, Алеша, оставь нас наедине. - Бойченков дружески улыбнулся Гурьяну. - Я с тобой не прощаюсь. Потом зайдешь ко мне.

Адаму Куницкому шел двадцать пятый год. Долговязый, худой, с отпечатком скорби и смирения на вытянутом лице и манерами мягкой учтивости, он показался Бойченкову человеком, который уже побывал в когтях у жизни и сделал для себя определенные выводы. Дмитрий Иванович попросил Куницкого коротко рассказать о себе. Тот начал негромко и неторопливо, но довольно лаконично излагать свою еще не очень богатую биографию. Собственно, ничего нового, неизвестного Бойченкову он не сообщил.

- Вы хорошо знаете Беловир? - спросил подполковник, когда Куницкий закончил свой рассказ.

- Не могу сказать, чтоб хорошо, но и не плохо, - скромно ответил тот и пояснил: - Сам я варшавянин, а в Беловире жил мой дядя, и я много раз приезжал к нему во время летних каникул. Окрестности Беловира прекрасны.

- Леса, старинные замки?

- Да, леса богатые. Они принадлежали графу Кочубинскому. Так и называется лес - Графский.

- А сам граф где жил?

- В Беловире имел дворец и за городом имение на берегу озера.

- Вы там бывали? В загородном имении?

- Нет, конечно, в самом замке не был. Но поблизости как-то один раз приходилось,

- Вы ведь биолог? - после паузы спросил Бойченков.

- Да. Один из интереснейших разделов науки. - Глаза Куницкого загорелись.

- Вы правы: биология перспективная наука, - согласился Бойченков.

- С большим будущим, - оживленно подхватил Куницкий. - Интереснейший предмет.

- Я немножко знаком, - кивнул Бойченков. - Изучал в Сельскохозяйственной академии.

- Вы аграрий по образованию? - откровенно удивился Куницкий.

- Да, представьте себе. Работал секретарем райкома партии и заочно учился в сельхозакадемии. А война видите куда меня забросила. Далеко не по профилю. Верно?

- Мм-да, - покачал тяжелой головой Куницкий.

- Война нам диктует, приказывает. И мы не вправе противиться ее воле. Всеми нами командует его величество Долг. Думаю, что и вы находитесь здесь, вот в этом доме, по велению долга. Я не ошибаюсь?

- Нет, не ошибаетесь, - ответил Куницкий поспешно.

- А кончится война, и мы с вами займемся каждый своим профилем: вы биологией, я сельским хозяйством. Буду ждать помощи от вас. Работы будет у нас уйма. Сельское хозяйство разорено войной. Так что нам с вами придется, засучив рукава… А пока будем заниматься тем, чего требует от нас долг. Кстати, ваш дядя чем занимается?

- Он домовладелец. В Беловире есть улица, которая так и называется - улица Куницкого.

- Вот даже как? - Об этом Бойченков не знал. - И где ж он сейчас, ваш дядя?

- Ему удалось бежать на Запад. Куда именно, не знаю.

- У вас есть в Беловире другие родственники?

- Нет.

- А знакомые?

- Были… Но не близкие.

- Как у вас с тренировочными прыжками с парашютом?

- Прыгал дважды.

- Удачно?

- Как видите - цел и невредим.

Куницкого удивляет манера подполковника вести беседу: он как бы сам себя перебивает, уводит неожиданно разговор в сторону и затем снова к нему возвращается. И, словно в подтверждение такой мысли, Бойченков спрашивает:

- Вы когда последний раз были в Беловире?

- Летом сорокового.

- За три года много воды утекло. Ваши беловирские знакомые, если встретят на улице, пожалуй, не узнают.

Бойченков смотрит на пего пытливо, изучающе.

Куницкий понимает, куда клонится разговор и к чему сказана последняя фраза. Ждал, что за ней последует главное, то, ради чего его из университета перевели в отряд особого назначения. По его просьбе. Ответил, изобразив нечто вроде неловкой улыбки.

- Думаю, что не узнают.

Куницкий иногда тушевался, тогда он начинал заикаться.

- Хотите побывать на родине?

- Я давно жду этого дня. - Куницкий поежился, отчего неуклюжие плечи его перекосились. Продолжал, глядя на Бойченкова: - Когда начала формироваться дивизия имени Костюшко, я в числе первых обратился с просьбой. Но мне предложили к вам, и я согласился.

- Может, за это время вы передумали? Дело добровольное.

- Нет. Я твердо решил. У меня с фашистами крупные счеты.

Длинные тонкие пальцы Куницкого беспокойно шевелились, не находя себе места. Бойченков обратил внимание на черные ободки под ногтями. Неряшливость не понравилась. Да и одежда на Куницком не отличалась опрятностью: густо засаленный воротник гимнастерки с грязным подворотничком, пятна на брюках - все это, по мнению Бойченкова, характеризовало Куницкого не с лучшей стороны и не свидетельствовало об интеллигентности. Он думал: что ж все-таки не понравилось в нем Гурьяну? Запущенный внешний вид? Или странная изменчивость в глазах, какие-то резкие переходы от скорбного смирения и мягкой учтивости до преувеличенной самоуверенности, этакого жестокого блеска мести в глазах? Что-то было нетвердое, неустановившееся в его характере и даже в голосе.

- Вы представляете себе всю сложность и опасность работы в подполье? - спросил Бойченков.

- Да, конечно. - Куницкий приосанился. - Опасность меня не страшит. Я знаю, под Беловиром, как и во всей Польше, действуют партизанские отряды. Мои земляки. Чем я хуже их?

- Вам предстоит работать в более сложных условиях, чем партизанские. Придется ежеминутно рисковать… жизнью.

- Я готов. Я дал себе клятву с лихвой отплатить за смерть моих родных, за муки народа моего.

- Хорошо, товарищ Куницкий, будем считать вопрос решенным. - Бойченков встал. Поднялся и Куницкий.

- Вы сидите, сидите. Нам нужно будет договориться по поводу вашей биографии. Новой, не настоящей. Нужно сочинить о вас легенду, о вашем происхождении. С командиром группы познакомились?

- Да, мы разговаривали.

- Алексей - опытный разведчик… Ну, а что касается задания, то вы получите на месте, в районе Беловира.

…В самолете шесть человек: пилот, штурман и четверо пассажиров. Коротка летняя ночь - темного времени едва-едва хватает на "туда и обратно". Это для экипажа. Пассажирам нужно только "туда".

Москва осталась позади. Молчат пассажиры. Даже Коля Софонов, уж на что говорун, и тот притих, сидит, обняв свою рацию, будто боится, что ее здесь украдут. Рядом с ним чернявый, сильно смахивающий на турка Аркадий Кудрявцев зажал между колен карабин и, кажется, дремлет. Но это только видимость, его никакими снотворными не усыпишь: выспался перед отлетом на двое суток вперед. Карабин у него не простой, особенный: с оптическим прицелом и глушителем звука. Это наша новинка. Стреляет почти бесшумно. Так, легкий щелчок. Аркадий рассчитывает славно "поработать" с такой штукой. За линию фронта он летит во второй раз. Правда, предыдущее задание было намного проще, да и действовать приходилось на родной, советской земле. Но он спокоен и как всегда собран.

Коля Софонов летит впервые. Волнуется и всячески пытается скрыть свое волнение. От товарищей и от самого себя. Больше всего его беспокоит перелет линии фронта и приземление.

Напротив них по правому борту Гурьян и Куницкий. Алексей спокоен и даже как будто беспечен. Слишком будничный у него вид. Он знает, что нервы ребят - натянутые струны. А это нехорошо: нервы надо беречь, - спокойствие, выдержка и хладнокровие - лучший помощник в самой сложной ситуации. Взвинченный человек не способен к быстрой и точной реакции и правильному решению, - как правило, он теряется. И Гурьян хочет разрядить атмосферу. Говорит:

- Аркадий, расскажи нам, что ты там видишь?

- Где? - лениво отозвался Кудрявцев, не меняя позы, лишь приоткрыв один глаз.

- Во сне.

- Приснилось мне, будто Коля наш рацию в самолете забыл. - Кудрявцев выпрямился, открыл озорные восточные глаза. - Приземлились, а рации нет.

- Ну и что ж мы делали? Без рации как же? - интересуется Алексей.

- Приказал ты ему найти рацию.

- Где? - всерьез спросил Софонов. - Самолет же улетел.

- А где хочешь, - ответил Кудрявцев. - Потом, такое только в снах бывает, оказалось, ты ее дома у тещи оставил.

- Врешь. Нет у меня тещи, я ж еще хлопец. - И вдруг спохватился: - Това-а-ри-щи!.. Мы ж над нашей деревней будем пролетать. Честное пионерское.

- Может, приземлимся на полчасика, чайку попьем? - опять Кудрявцев.

- У них чай не пьют, у них самогонка, - улыбается Гурьян.

- Еще лучше: больше можно выпить, - подтрунивает Кудрявцев и продолжает: - А как деревня называется?

- Окоемово. Недалеко от Америки.

- От какой Америки? От США или от Латинской? - интересуется Гурьян.

- Деревня так называется: Америка, - всерьез отвечает Софонов и для пущей убедительности клянется: - Вот истинный бог - так и называется: деревня Америка. Честное пионерское. Пойдите к штурману, посмотрите на карте.

- Это где ж такая? - похоже, что Кудрявцев поверил.

- Недалеко от Левков, - серьезно отвечает Софонов.

- А Левки - это что, город?

- Нет, зачем, тоже деревня. Ты разве не слышал? И не читал? Стихи Янки Купалы не читал? Там под каждым стишком написано: "Оршанщина, Левки, такой-то год". Дача у него там - в Левках, на берегу Днепра. А места, скажу я вам, - закачаешься. Нигде на свете такой красоты не найдешь. Когда я пионером был - ходили в гости к Купале всей школой.

- В каком же это месте? Город поблизости какой? - интересуется командир.

- Как какой? Самый настоящий. Ну - Орша. Это недалеко, верст двадцать. Мы туда на базар ездили.

Куницкий не прислушивался к пустому, как считал он, разговору и все это время в молчаливом напряжении смотрел в иллюминатор. Самолет качнуло, и Куницкий первым оповестил:

- Внизу стреляют зенитки. Видны вспышки.

- Значит, перелетаем линию фронта, - так же просто сказал Гурьян и добавил: - Только и всего.

"Странные люди, удивительные, - думает Куницкий. - По самолету бьют зенитки, в любую секунду можем полететь вниз тормашками, а они про какую-то дурацкую деревню Америку разговор ведут, шуточки шутят. Им не страшно. Или делают вид, что не страшно". Он поднимает руку и трогает вытяжную фалу парашюта. Просто так, машинально, от волнения. Пусть думают, что хотят, а он не стесняется спросить:

- А что, если попадут в самолет и самолет загорится? Мы будем прыгать?

- Будем. Обязательно. Прямо на голову фашистским зенитчикам, - отвечает за командира Кудрявцев.

Куницкий смотрит на него с досадой и робким укором и отворачивается к иллюминатору. Земля плюется в небо трассирующими пулями. Зенитный огонь набирает силу. А самолет, как на грех, еле тащится и скрипит, кажется, вот-вот развалится. Не самолет, а какая-то колымага.

Куницкий пожалел, что не остался в дивизии имени Костюшко, все-таки в пехоте не так опасно, - там можно в землю зарыться, в канаве залечь, за дерево, за бугорок спрятаться. Там если и попадет в тебя пуля или осколок - ну убьют или ранят. Это совсем не то, что падать с такой высоты в горящем гробу. А в общем - один черт, - лучше об этом не думать и не хоронить себя заживо. А мысли наседают, их не прогонишь. "Нет, не солдат я, и тем более не разведчик. Не гожусь я для героя. Каждому свое: я ученый. Глупо было уходить из университета с предпоследнего курса. Предложили. Но я мог отказаться".

Погасли зловещие вспышки на земле. Гурьян объявляет:

- Прошу внимания. На случай, если кто-нибудь из нас отобьется от группы. Нас должны встретить польские партизаны из отряда Яна Русского. Запомните пароль: "Из какого царства-государства, панове?" - спрашивают они. Наш отзыв: "Мы ангелы, дети Солнца. А вы?" Они отвечают: "Мы странники. Дети Луны". Давайте повторим и запомним. По-польски тоже. Переведи, Адам. И еще напоминаю: в Польше действуют подпольные группы и партизанские отряды разных политических окрасок, часто враждуют друг с другом. Кроме Гвардии Людовой, есть отряды Армии Крайовой, батальонов хлопских, НСЗ. Последние - народове силы збройне - это польские фашисты. К ним лучше не попадаться.

- Знаем, - отозвался Кудрявцев. - Лучше повтори еще раз по-польски пароль.

Пока заучивали пароль, из кабины вышел штурман, сообщил, что самолет приближается к цели и видны сигнальные костры. Гурьяна пригласил в кабину. Тот вернулся не сразу и чем-то обеспокоенный. Объясняться не стал. Дело в том, что горели костры не в одном, а в двух местах, примерно километрах в семи, а может, и того меньше друг от друга. По договоренности с партизанами костер должен гореть в одном месте. Второй костер настораживал.

- А может, они для большей надежности - продублировали на всякий случай, - высказал предположение летчик, но больше для успокоения Гурьяна.

Алексей не ухватился за такую мысль: он знал случаи, когда гитлеровцы устраивали ловушки нашим разведчикам, зажигая сигнальные огни. Перспектива угодить в когти врага не радовала. Самолет сделал большой круг над кострами. На северо-востоке наклевывалась заря. Летчики спешили.

- Что решил, командир? - спросил пилот Гурьяна. - На какие костры будете выходить?

- Не на какие, - ответил Гурьян довольно спокойно. - Давай в промежутке, промеж костров. А там, на земле, попробуем разобраться, которые из них свои.

Глава третья

В отряде "Пуля" группа Гурьяна жила четыре дня. Можно было бы и больше, но Алексей торопился: ему побыстрей хотелось попасть в Беловир и установить связь с подпольщиками. При их содействии и активной помощи он рассчитывал проникнуть в тайны замка графа Кочубинского.

С подпольщиками Гурьяна связала Ядзя. Она отвела их в Беловир, где для них была приготовлена по распоряжению Секиры конспиративная квартира, и сама на первое время осталась в группе Гурьяна: Бойченков просил Слугарева прикомандировать к группе надежного человека. Ядзя сама изъявила желание, хотя Слугарев и возражал, - он не хотел отпускать ее из отряда, опасаясь, что ищейки Шлегеля могут опознать ее, поскольку и фотография Ядзи, и ее подпольная деятельность были известны СД по донесениям Захудского, Ханны и других агентов.

Когда Гурьян спросил Табаровича, как руководителя разведки и контрразведки партизанской бригады, кого бы он лично порекомендовал в их группу, Игнаций не задумываясь назвал имя Ядзи Борецкой и дал ей полную характеристику, заметив при этом, что, возможно, командир отряда будет возражать. Вернее, он знал определенно, что Слугарев будет возражать против кандидатуры Ядзи, так как предварительный разговор между ними состоялся еще до прибытия группы Гурьяна в отряд. Алексей пожелал лично познакомиться с Ядзей. Она произвела на него приятное впечатление, и он хотел, чтоб именно она провела их в Беловир и осталась в группе в роли связной с отрядом и с подпольным комитетом. Но Слугарев колебался. За два дня до ухода группы Гурьяна в Беловир между ним и Ядзей произошел довольно острый разговор по поводу того, кто все-таки поведет в город "москвичей".

- Не пойму я тебя, Янек, - горячилась Ядзя, - Москва просит тебя ввиду особой важности задания дать товарищам надежного человека, хорошо знающего Беловир и работу в подполье. Ты что, мне не доверяешь? Тогда так и скажи: я тебе не доверяю. Зачем искать или выдумывать какие-то другие причины. Игнаций не видит другой подходящей кандидатуры, Алексей тоже за меня, а ты один упрямишься.

- Это не упрямство, Ядзя, а здравый смысл, - урезонивал Слугарев. - Ты рискуешь не только собой, ты рискуешь всей группой. Что, у нас кроме тебя нет людей?

- У меня - опыт. Скажи прямо: ты просто не хочешь меня отпускать от себя. Боишься потерять.

- Да, боюсь. Боюсь, дорогая. Пока ты будешь там, в Беловире, я ни на одну минуту не буду спокоен, - признался Слугарев. В этом крылась главная причина его возражений.

В Беловире они только-только начали осматриваться, прощупывать всевозможные стежки-дорожки в замок графа Кочубинского. В городской полиции по заданию Секиры работали два польских коммуниста. Один из них теперь поступал в полное распоряжение Алексея Гурьяна.

Первую радиограмму в центр Алексей передал из Графского леса. Вторую решил передавать из Беловира, а конкретно, из развалин на улице Куницкого. Радиста Софонова к развалинам сопровождали Кудрявцев и Куницкий. На них лежала обязанность прикрыть Софонова на случай появления эсэсовцев. На связь с центром они должны были выходить либо в одиннадцать вечера, либо в одиннадцать дня. На этот раз они решили передавать радиограмму вечером.

Им не повезло: их запеленговали сразу же, как только они вышли в эфир, и уже через четверть часа в район улицы Куницкого на мотоциклах мчались эсэсовцы. Кудрявцев приказал Софонову уходить, а мы, мол, постараемся задержать немцев, отвлечь на себя.

Вечер был душный; после знойного дня нагретые кирпичи разрушенного дома дышали теплом. Притаясь у развалины стены, Кудрявцев увидел в вечерних сумерках, как двое эсэсовцев с собакой ринулись в ту сторону, куда ушел Софонов: должно быть, собака взяла след. До них было совсем недалеко, метров двадцать. Кудрявцев прицелился и нажал на спуск. Куницкий услыхал слабый щелчок и увидел, как овчарка закружилась на месте, взвизгнула и вытянулась на земле. Недоуменные эсэсовцы остановились в растерянности: не звучный выстрел, а слабый хлопок их удивил. Кудрявцев выстрелил снова - теперь уже по эсэсовцу, тот упал как подкошенный, и в это же самое время Аркадия оглушил выстрел рядом. Это стрелял Куницкий из пистолета по второму штурмовику. Похоже, что второй был ранен: он схватился за живот и, повалившись на землю, начал кататься. А потом вдруг разрядил длинную очередь из автомата. Кудрявцев поморщился от досады: не нужно было стрелять Куницкому и демаскировать себя. Но что теперь об этом - дело сделано. Он кивнул Куницкому головой и негромко приказал:

- Пошли…

Они быстро удалялись в сторону, противоположную той, где скрылся Софонов. Проходным двором выскочили в узкий глухой переулок, пробежали метров пятьдесят по мощенной цементными плитами панели, прижимаясь к двухэтажным домишкам, юркнули в первую же арку ворот. Осмотрелись на миг. Похоже, двор тоже проходной.

- Нужно выйти к разбомбленному костелу. Тут недалеко, - переводя дыхание, проговорил Куницкий. Появление эсэсовцев поразило его, как удар молнии. Он не ожидал, что это произойдет так сразу, в первый же выход в эфир.

- Давай - вперед. На оклик немцев не отзывайся и не останавливайся: в крайнем случае - стреляй, - сказал Кудрявцев, и они пошли.

Прошли через дыру забора и вышли на пустынную улицу. Она, как и многие другие улицы Беловира, не освещалась. Только вдали, на перекрестке, тускло мерцал фонарь. Слышалось, как тарахтят и кашляют с надрывом и визгом моторы мотоциклов. Тревожно прозвучал сигнал сирены. Выстрелов не было слышно - значит, след Софонова потерян ищейками.

Им надо было перейти на другую сторону и таким же манером сигануть во двор. Они осмотрелись, - поблизости - никого. Улица узкая, мощенная булыжником. Каких-нибудь пять шагов - и они на той стороне. Ткнулись в одни ворота - заперты. Пошли, прижимаясь к домам и стараясь ступать на носки. Обувь на резиновой подошве делала их шаги бесшумными. Вскоре на фоне меркнущего неба встала однорогая громада костела, - вторая пика ее была снесена взрывной волной разорвавшейся бомбы. Именно там, в развалинах храма, Куницкий надеялся найти убежище. До костела оставалось метров сто с небольшим. Они завернули за угол. Здесь улица была пошире и вся в густой зелени. Терпко пахло отцветающей липой, и этот запах как-то смягчал напряженность и тревогу. И вдруг из-за поворота ударил мощный луч от мотоцикла. Шедший впереди Куницкий шарахнулся в нишу парадного входа, а Кудрявцев спрятался за дерево. Но его метнувшуюся фигуру заметили, и сноп света от остановившегося мотоцикла осветил дерево, не очень толстый ствол которого не мог укрыть Кудрявцева. На мотоцикле было двое: один за рулем, другой, с выставленным вперед автоматом, в коляске.

- Хальт!.. - закричал патруль и дал очередь по человеку, стоящему за деревом. Кудрявцев ответил выстрелом и попал в фару. Свет погас. Мотоцикл стоял как раз напротив того парадного, в нише которого укрылся Куницкий. Их разделяли каких-нибудь пять шагов. Куницкий быстро оценил все преимущество своей позиции, и не воспользоваться этим преимуществом было бы глупо с его стороны. Он стрелял в мотоциклистов почти в упор, тремя выстрелами из пистолета уложил обоих. Потом бросился к товарищу.

Кудрявцев стоял на прежнем месте. Правой рукой, в которой был крепко стиснут карабин, он обнимал дерево, левой зажал грудь.

- Что с тобой?.. Ты ранен? - с дрожью в голосе спросил Куницкий.

- Да, - тихо ответил Кудрявцев.

- А я их обоих прикончил. В мотоцикле, - с волнением и тревогой сообщил Куницкий. - А теперь - бежим.

- Помоги мне, - слабеющим голосом ответил Кудрявцев.

С огромным усилием они добрались до развалил костела. Последние десятки метров Куницкому пришлось нести Кудрявцева. Спотыкаясь о груды кирпича, он спустился в подвал. Куницкий посадил Кудрявцева на холодный каменный пол, прислонив спиной к такой же холодной стенке. От нервного напряжения и усталости - видно, ноша была для него непосильной - он растерялся и не знал, что делать дальше. Только спрашивал совсем приглушенным шепотом:

- Куда тебя?

- В грудь…

- И сильно?.. Тебе больно?.. Я схожу за Ядвигой. Нужен доктор… Я вернусь. Ты только лежи тихо, - торопливо и сумбурно лепетал он и с необычной поспешностью скрылся.

Он спешил побыстрее покинуть вдруг ставшее совсем ненадежным убежище, теперь уже превратившееся в ловушку. Где-то в тайниках души Куницкий догадывался, что никакой доктор Кудрявцеву уже не поможет. Ранение в грудь, потеря крови - нет, не жилец снайпер на этом свете. Что-то неприятное, похожее на легкое угрызение совести укололо Куницкого: надо было перевязать товарищу рану. Почему ж он этого не сделал? Ответ нашелся быстро, почти мгновенно, обстоятельный, вполне логичный и, главное, убедительный для самого Куницкого: он торопился, перевязка раны отняла бы лишнее время, а в создавшейся ситуации каждая минута могла стоить жизни. Прежде всего самому Куницкому, но это он отметал, мол, как не столь существенное. Он думал о жизни Кудрявцева и потому спешил за врачом, - в то же время отлично понимая, что врач не потребуется, да и где его найдет Ядзя? И все же он убежал во имя спасения товарища. И не только Кудрявцева. Он думал о жизни остальных: Алексея, Ядзи и хозяина квартиры - оберполицая Веслава Качмарека. Их надо немедленно предупредить, - эсэсовцы могли напасть на след радиста, могли живым захватить Кудрявцева. Нет, совесть его чиста, поспешность, с какой он покинул развалины костела, оправдана высокими целями.

А Кудрявцев на этот счет был совсем иного мнения. "Сволочь, трус, шкурник", - так он думал о Куницком.

Кудрявцев знал, что ранение тяжелое, но мысль о смерти решительно гнал от себя; он понимал, что такая мысль способна парализовать волю. Ему нужны были силы, чтобы прежде всего перевязать свою рану. А еще - чтоб не потерять сознание и не попасть живым в лапы врагу. Он чувствовал, как тают, покидают его физические силы, но разум оставался ясным.

В сыром прохладном подвале было темно, и Кудрявцев каким-то необъяснимым чутьем понял, что он здесь не один, что здесь присутствует кто-то невидимый, притаившийся и что он, этот невидимый, вот-вот даст о себе знать. Слабеющей рукой Кудрявцев достал из кармана брюк гранату-лимонку с грубой насечкой кожуха. И в это время он услышал полушепот по-русски:

- Товарищ, а товарищ… Ты меня слышишь? Не бойся: я твой друг.

Голос раздавался откуда-то сзади, с противоположной стороны входа. Кудрявцев не очень ему удивился, больше обрадовался. Спросил негромко:

- Кто вы? Подойдите. - Он был уверен, что с ним говорит русский, и совсем его не занимала мысль, как он оказался в подвале разбомбленного костела.

- Говори, браток, шепотом: нас могут услышать, - сказал незнакомец, приблизившись к Кудрявцеву. - Я слышал ваш разговор с приятелем, который пошел за врачом. Что с тобой стряслось? Ты ранен? Может, я тебе чем-нибудь помогу?

- Перевяжи меня, - совсем упавшим голосом попросил Кудрявцев. - Здесь, в грудь… Я много крови потерял.

Он с трудом извлек из кармана индивидуальный пакет первой помощи и подал его незнакомцу. Тот довольно быстро, хотя и не очень умело, сделал перевязку. Делал молча, ни о чем не расспрашивая. Только сказал, когда закончил:

- А твой приятель, видно, не придет.

- Как тебя звать? - вместо ответа прошептал Кудрявцев.

- Тихоном на родине звали. Тихон Морозов. А тут я без имени. Безымянный мститель. Одиночка.

- Кому мстишь? - после продолжительной паузы спросил Кудрявцев. Ему трудно было говорить: он умирал. У него уже не хватало силы воли, чтоб отгонять мысли о смерти. А они наседали, приставучие, унылые.

- Фашистам, - ответил Морозов. - Я их, браток, уже девять штук на тот свет отправил.

- Стреляешь?

- Зачем: мы их по-тихому, ножиком. Культурненько. И всё - шито-крыто… Это вы вот стрельбу подняли, переполоха наделали, неосторожно. Теперь надо ожидать - заявятся… - Он осекся, прислушался. Где-то наверху надрывались и тарахтели моторы. - Вона, слышь, легки на помине.

- На вот… возьми, - затухающим голосом выговорил Кудрявцев, подавая Морозову свой карабин. - Удобней ножика… Стреляет без звука. Так, легкий хлопок… Возьми, пригодится. Ты и за меня постреляй… Мне не повезло…

- Да что ты, браток, а как же ты?..

- Я… уже… - выдохнул снайпер и умолк.

Морозов подосадовал, что не успел расспросить земляка, кто он, откуда и как сюда попал. Даже имени не узнал. Но что теперь делать? Придется похоронить его здесь, в подвале, а затем, возможно, и самому менять убежище. Но это потом, завтра, когда все уляжется, утихнет. А сейчас… Он взял карабин и вышел из подвала. Уже стемнело. На улице горели фары автомашин и мотоциклов, слышалась нервозная немецкая речь. Пробираясь только ему известными извилистыми ходами в руинах костела, карабкаясь по разрушенной стене, цепляясь за железную арматуру, он подтянулся на руках и забрался на высоту - укромную площадку, откуда хорошо было наблюдать и слушать. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Едва ли кому придет в голову мысль карабкаться вверх по держащейся на честном слове, со многими трещинами красной кирпичной стене. В эти душные ночи Тихон Морозов не однажды поднимался сюда из мрачного подземелья, ложился на им же принесенную рогожу и засыпал.

Куницкому так и не удалось дойти до дома, в котором жил Веслав Качмарек. Его схватили недалеко от разрушенного костела и сразу доставили в СД. На его костюме обнаружили пятна крови, о чем было немедленно доложено самому оберфюреру, и Шлегель понял, что на сей раз попалась крупная птичка, решил сам допросить задержанного. Пистолет Куницкий незаметно выбросил в темноту, когда понял, что сопротивляться бесполезно. Он решил прибегнуть к легенде: он Лявукас Давидонис из Вильно. Он не знал о пятнах крови, и когда в СД его спросили, откуда кровь, он растерялся, ответил глупо:

- Не знаю.

И сам понимал, что ответ получился глупым. А уж потом, в камере пыток, увидя всевозможные орудия новейшей инквизиции, столкнувшись с хищным кровожадным взглядом Шлегеля, он понял, что не выдержит, что героизм, бессловесная смерть не для него. Он сжался в комок, как пружина, почувствовал себя маленьким, беспомощным, ничтожным. Его усадили на одинокий стул, стоящий посредине комнаты. Шлегель подошел к нему сзади, крепко схватил за волосы и повернул голову лицом кверху. Было больно, но Куницкий смолчал, он смотрел остекленелыми от ужаса глазами на Шлегеля и видел его жирный розовый подбородок. Оберфюрер тоже молчал, - он смотрел на свою жертву, как смотрит кобра на кролика. Долгой, как вечность, показалась Куницкому эта пауза, думал, что не выдержит. Наконец Шлегель произнес:

- Юде?

- Да, - тихо выдавил из себя Куницкий, и собственный голос показался ему чужим и далеким.

Большой опыт "работы с людским материалом" приучил Шлегеля почти безошибочно определять характер человека на духовную и физическую прочность. Куницкого он постиг сразу. Разжал кулак, отпустил волосы и отошел на шаг.

- Итак, с чего начнем? - спросил оберфюрер, глядя то на Куницкого, то на переводчика, здоровенного немца из Вроцлава, выполняющего по совместительству еще и обязанности палача. - С физических упражнений, - дьявольская улыбка в сторону свисающих с потолка ремней, на которые подвешивались истязаемые, - или с откровенного признания и чистосердечного раскаяния?

- Я все расскажу, - по-немецки молвил Куницкий. - Только об одном прошу: потом вы меня сразу же расстреляйте. Очень прошу.

Угловатые плечи Куницкого перекосились и мелко дрожали. Он пытался совладеть с этой дрожью, но никак не мог.

- Значит, мы можем без переводчика, Отлично! - наигранно воскликнул оберфюрер. - О легкой смерти не мечтай, ее я тебе не обещаю. Либо я сохраню тебе жизнь, и ты будешь работать на меня, либо я брошу тебя в ад. Не Дантов, нет. Итальяшка обладал примитивной фантазией. Итак, я слушаю.

Куницкий рассказал все. Состав группы и задание. О том, как попали к Мариану Кочубинскому и как их выручил Ян Русский. О раненом Кудрявцеве, который сейчас лежит в подвале разрушенного костела и ждет помощи. О радисте, который сейчас пробирается на конспиративную квартиру, и о тех, кто его там ждет. К концу рассказа он весь обмяк, почувствовал себя совершенно опустошенным, отрешенным от всего реального, земного, и ему действительно захотелось умереть. Но только сразу, без мучений, уснуть бы и не проснуться.

Шлегель не задавал лишних вопросов: он был убежден, что Куницкий говорит правду, и не хотел терять времени. Две группы гестаповцев выехали одновременно по двум адресам: одна на квартиру к оберполицаю Качмареку, другая - в подвал костела.

Арестованных Алексея Гурьяна, Николая Софонова, Веслава Качмарека и Ядзю посадили в одиночки, допрашивали каждого в отдельности, пытали, но никаких сведений не добились.

На другой день Шлегелю звонил из Варшавы его старый приятель майор Баум - руководитель особо засекреченной службы абвера под кодовым названием "Валли". Спрашивал, как там поживает Артур Хассель, дружески советовал Шлегелю не ссориться с влиятельным доктором, а произошедший между ними инцидент-размолвку постараться незаметно уладить.

- Я тебя понял, Баум, - возбужденно кричал в телефонную трубку оберфюрер. - Все понял и постараюсь уладить… Кстати, у меня есть отличный предлог для визита к Хасселю.

И он вкратце сообщил, как сенсацию, о задержании группы московских агентов, которая интересуется замком графа Кочубинского. Один из участников группы, некто Адам Куницкий, он же Лявукас Давидонис, "раскололся" на все сто. Новость эта как гром поразила Баума.

- Послушай, Курт, это чрезвычайно важно, - кричал майор. - Чрезвычайно!.. Я сейчас же сообщу оберфюреру Гелену. Или доложу адмиралу Канарису… Нет, нет, не возражай: твоему Шелленбергу эти люди ни к чему. Они в компетенции абвера. Я прошу тебя сохранить им жизнь и не допустить между ними общения. Изолируй каждого и жди нашего представителя.

Шлегель было уже пожалел, что проболтался: теперь из-за этих русских начнется торг между руководителем СД бригаденфюрером Вальтером Шелленбергом и руководителем абвера всемогущим адмиралом Вильгельмом Канарисом - этим хитрым и коварным полунемцем-полугреком. Вмешается Кальтенбруннер, а может, и сам Гиммлер, и тогда как бы не затрещал чуб у самого Шлегеля. Этого-то и боялся начальник беловирской СД и полиции.

Алексей Гурьян сидел в одиночке. Его только что привели после очередного допроса, избитого в кровь, и бросили на цементный пол. На допросе он упорно отрицал все - и что он руководитель группы, и все другие подробности. Все это он называл провокацией, чьей-то глупой выдумкой и твердил заученную легенду о себе. Хотя и знал, что ему не верят. Но твердил, чтоб вызвать сомнение у фашистов в подлинности показаний предателя. А он так и считал: в группе кто-то завалился и предал всех, спасая свою шкуру. Он, Гурьян, не допускал, что кто-то просто не выдержал пыток. Он гадал, кто из трех мог "расколоться", а скорее всего - просто предать: Кудрявцев, Софонов или Куницкий? А впрочем, почему эти трое, а не кто-нибудь другой? Скажем, тот же хозяин конспиративки Качмарек? Да мало ли кто - возможно, в отряде Яна Русского сидит агент гестапо. Мало ли кто.

Но тут он ловил себя на мысли, что он напрасно уводит следы в сторону от своей группы: предал их кто-то из своих: тот, кто знает и Бойченкова, и дачи Совнаркома, где размещается ОМСБОН, и другие детали, о которых не знает ни Веслав Качмарек, ни даже сам Ян Русский. И выходило, что предатель оказался кто-то из троих, ушедших передавать радиограмму. Кудрявцев? Софонов? Нет, этих Гурьян исключал. Оставался Куницкий.

Гурьян не страшился врагов, но всегда боялся предателей. Ему хотелось знать, как ведут себя на допросе другие - Кудрявцев, Софонов и Куницкий, если они арестованы, а также Ядзя и Качмарек. Впрочем, последние ничего особенного об их группе не знают. Было страшно обидно, что "влипли" сразу же, едва сделав первые шаги. Он считал себя в чем-то виноватым перед "Центром", перед Бойченковым, который болезненно будет переживать их провал. "Ну что ж, Дмитрий Иванович, ты отлично понимаешь, что и в нашем деле бывают не только победы, но и поражения, а мы знали, на что шли", - размышлял Алексей.

А в это время уже не в камере пыток, а в просторном светлом кабинете, залитом солнцем, Куницкого допрашивал сотрудник абвера гауптман Штейнман. Допрашивал с пристрастием, оставляя на лице и теле следы кровавых подтеков и синяков. Куницкий опять просил расстрелять его. Но Штейнман с изысканной любезностью отвечал:

- Зачем так спешить на тот свет, пан Куницкий? Вы молоды, вы будете долго жить. Вы умный человек, а потому я уговорил оберфюрера сохранить вам жизнь. Вы мне нужны, пан Куницкий, лично мне. И абверу. Вы знаете, что такое абвер? - Куницкий кивнул. Какой-то неожиданный и светлый луч надежды пронзил его сознание и вспыхнул во взгляде. - Вы будете с нами сотрудничать. Вы меня поняли? Надеюсь, вы согласны? В обмен я вам обещаю жизнь. Полагаю, что цена для вас сходная. Остальное будет зависеть от вас. Мы умеем ценить добросовестных и толковых работников.

Штейнман - молодой, подтянутый, невысокого роста подвижный армейский капитан с манерами аристократа - с холодной любезностью улыбнулся и подал Куницкому чистый лист бумаги, затем листок, отпечатанный на машинке, - образец добровольного согласия сотрудничать с немецкой разведкой, - приказал собственноручно переписать его и расписаться.

Куницкий молча, без вопросов сделал все, что от него требовали.

- Поставьте число: четвертое августа тысяча девятьсот сорок третьего года, - подсказал гауптман. - Вот так, очень хорошо. Теперь вам предстоит пройти небольшую проверку на верность фюреру. Процедура не очень приятная, но обязательная. Мы должны окончательно убедиться в вашей преданности великой Германии.

Куницкий согласен на все: главное, что страхи остались позади, - он купил себе жизнь. Какой ценой - это уже неважно. Важно лишь то, что его больше не будут пытать, что он будет жить, ходить по земле, пить, есть, возможно, развлекаться, А если подвернется удобный случай - он убежит: от оберфюрера, от гауптмана, от всех этих ненавистных ему фашистов, убежит на этот раз уже не на восток, а на запад, куда убежал его дядя. Он поменяет фамилию и начнет новую жизнь. Главное - жизнь. И тогда он наплюет на листок бумаги, который только что подписал.

Но вздох облегчения оказался преждевременным: он не ожидал, что испытание на верность фюреру будет равносильно прохождению через круг ада, - нравственного ада.

Его вывели во двор тюрьмы - квадратный каменный мешок - и дали пистолет. Ему сказали, что он должен расстрелять четырех преступников, восставших против нового порядка. Обреченные на смерть жертвы - трое мужчин и одна женщина - стояли у глухой стены, раздетые до нижнего белья. У противоположной стены с автоматами на изготовку стояли эсэсовцы. Но стрелять должен был Куницкий, с расстояния десяти шагов, - место, откуда он должен стрелять, помечено на асфальте кругом. Ему вручили заряженный пистолет и приказали идти вперед не оглядываясь, остановиться в круге и стрелять. Если же он попытается обернуться или выстрелить, то немедленно получит пулю в спину. А он не хотел умирать, - в кабинете капитана Штейнмана он дал подписку на жизнь.

От шеренги эсэсовцев до рокового круга он шел неторопливо, выставив вперед дуло пистолета и не поворачивая головы. В круге остановился и начал медлительно целиться в худую, впалую грудь давно не бритого черноволосого соотечественника, стоящего на правом фланге рядом с женщиной, довольно молодой брюнеткой с растрепанными волосами. Женщина крикнула:

- Стреляй же. Иуда!

Он нажал на спуск. И вздрогнул. Его напугал звук, точно он не ожидал выстрела. Черноволосый человек схватился обеими руками за грудь и опустился на колени. Из открытого окошка тюрьмы щелкнул фотоаппарат. Куницкий начал целиться в женщину. Снова щелкнул фотоаппарат. Куницкий целился в сердце: пусть будет легкая смерть. Подумал: "Прости меня, не Иуда я, нет, не Иуда. Разве не видишь? Меня заставили". Как бы в ответ на его мысли женщина безумно хохотала: вероятно, она лишилась рассудка, и Куницкий нажал на спуск. Но выстрела не последовало. Он снова нажал, и опять то же самое: пистолет был заряжен одним патроном.

Уже потом, когда Штейнман показал ему фотографии, на которых Куницкий увидел упавшего на колени с простреленной грудью мужчину и себя, целящегося в женщину, у него потемнело в глазах и его затошнило, голова закружилась, и четко пронеслась мысль: "Какой же я подлец. Подлец, подлец, тысячу раз подлец". А гауптман, рассматривая любовно фотографии, говорил весьма довольным тоном:

- Поздравляю, отличная работа. Это мы покажем фюреру.

"Издевается", - подумал Куницкий и криво усмехнулся. Штейнман поймал и разгадал смысл его ухмылки, прибавил необходимое уточнение:

- Да, да, покажем эти фотографии обергруппенфюреру. А теперь, Куницкий, слушайте меня внимательно. Сегодня ночью мы посадим вас и всех ваших коллег в закрытую машину и повезем в замок графа Кочубинского, куда вы так стремились попасть. В пути на вашу машину нападут бандиты, именующие себя Армией Крайовой. Разумеется, это будут наши люди. Вы, лично вы, Куницкий, должны воспользоваться суматохой и бежать. Вместе с фрау Ядвигой. Только вместе с ней, иначе вам не поверят. Бегите в лес, а там она вас проводит в отряд Яна Русского. Мы вас преследовать не будем. Мы дадим счастливую возможность вам и Борецкой спастись. Остальные ваши бывшие коллеги будут убиты. В живых из них никто не останется. Об этом происшествии мы объявим в печати и будем вас разыскивать. Разумеется, условно. Ядвига Борецкая знает о вас то, что вам случайно удалось бежать. Вас, конечно, отправят в Москву. Возможно, сделают вас героем. По крайней мере, орден вам обеспечен. Ну, а мы вас побеспокоим в случае необходимости. Когда сочтем нужным. Первая встреча может состояться не раньше семнадцатого января девятьсот сорок четвертого года. Надеюсь, к этому времени вы уже будете в Москве. Постарайтесь остаться работать в органах государственной безопасности. Вы можете там сделать неплохую карьеру.

- Но это от меня не зависит, - сказал Куницкий. - Меня могут послать и на учебу, и на другую работу.

- Возможно. Но где бы вы ни были, вы остаетесь нашим агентом и будете выполнять наши задания. Итак, начиная с января, каждый месяц семнадцатого числа, ровно в восемь часов вечера вы в течение пяти минут находитесь на лестнице Центрального телеграфа на улице Горького. В руках держите книгу, тетрадь либо сверток синего цвета. К вам подойдет наш сотрудник, указания которого для вас обязательны. Он спросит: "Вы ждете товарища Петрова?" Ответ: "Нет, я жду Павлова". Он: "Павлов не придет. Он в командировке". Запомните пароль.

Днем Штейнман выехал с Куницким в сторону замка Кочубинского и показал место, где на них нападут "партизаны". Куницкий должен запомнить, куда лучше бежать, - разумеется, в сторону, где базировался отряд Яна Русского. Главное - прежде всего углубиться в лес хотя бы метров на пятнадцать. А там Ядзя поведет, найдет стежку-дорожку.

Все шло по заранее составленному сценарию. В полночь их вывели из одиночек, и они впервые увидели друг друга после того злосчастного дня, когда их схватили. Не было только Кудрявцева.

- Где Аркадий? Что с ним? - спросил Гурьян, испытующе и тревожно глядя то на Куницкого, то на Софонова. Куницкий недоуменно пожал плечами, давая понять, что сам хотел бы слышать ответ на подобный вопрос. Он, конечно, знал еще со слов Шлегеля, что снайпер умер от ран в подвале костела. Но у него уже была заготовлена на этот счет "легенда": во время стычки с эсэсовцами они с Кудрявцевым разошлись в разные стороны, и больше Куницкий его не видел.

- Не исключено, что он нас предал: я это понял. На допросе, - сказал Софонов.

- Молчать! - был окрик охранника.

Говорить им не дали. Но на допросах Штейнман очень тонко намекал, что выдал их именно Кудрявцев. Тем самым он отводил подозрение от Куницкого. Их выстроили возле специального автобуса, в котором возят заключенных. Подошел Штейнман. Стал перед строем, широко расставив ноги. Ироническая ухмылочка шевелится в уголках тонких губ. Заговорил:

- Итак, что мы с вами установили? Многое. Прежде всего - цель вашего прибытия в район Беловира. Вы имели задание побывать в прекрасном замке графа Кочубинского. Желание похвальное, и мы любезно предоставим вам такую возможность, покажем вам замок. Но должен вас предупредить: у замка есть много тайн. Одну из них я вам сообщу сейчас. Суть ее вот в чем: всякий недруг великой Германии, попав в замок, обратно не возвращается.

Потом их посадили в автобус, под охраной четырех автоматчиков. Сам Штейнман с тремя вооруженными солдатами сел в "опель-капитан", и машины тронулись в путь. Куницкий сидел рядом с Ядзей. Молчали. Ядзя не могла сосредоточиться: мысли плыли скачками, клочковатые, разорванные. Кто все-таки их предал, куда и зачем везут? Туда, откуда не возвращаются? Ну конечно, это их последний путь. Возможно, в "овраг смерти". Но по времени "овраг смерти" уже, должно быть, проехали. Значит, куда-то дальше. А что, если и в самом деле в замок? Ядзя начала мечтать: Янек каким-то чутьем догадался, что они попали в беду, и устроил на дороге засаду. Наивная фантазия согревала душу и немножко успокаивала. Нет, Ядзя не раскаивалась, что сама напросилась сопровождать группу Гурьяна в Беловир. Ей было жалко Янека: она представляла, как он будет переживать ее гибель. Он станет мстить с остервенением отчаявшегося, и она опасалась, как бы в запале мести не сделал безрассудного шага и не погубил отряд. Иногда в ее мысли врывался жестокий вопрос: что с нами сделают - расстреляют, повесят, сожгут или придумают еще какую-нибудь более мучительную смерть?

Вдруг ухнули три взрыва гранат и застрочили автоматы. Машина резко затормозила и остановилась. Кто-то из охранников панически закричал:

- Партизан!

Стрельба поднялась бешеная, выстрелы смешались со взрывами гранат. Охранники выскочили из машины. Куницкий схватил изумленную, растерявшуюся Ядзю за руку, вытащил из машины и, увлекая ее за собой, бросился в сторону леса, который близко подступал к шоссе. Ядзя слышала, как над головой свистели пули. Вероятно, стреляли в них. А они, крепко держась за руки, уходили все дальше и дальше в лес… Шли молча. Только когда шоссе осталось далеко и утихла стрельба, Ядзя, переведя дыхание, сказала:

- Постой, дай передохнуть. Я никак не могу опомниться - что произошло?

- Я сам ничего не понимаю, - растерянно отвечал Куницкий. - Нас куда-то везли. Кто-то напал.

- Это наши, Янек напал. Я предчувствовала. Ты не поверишь - за несколько минут до того, как это случилось, я подумала: наши где-то рядом. И возможно, они уже знают, что нас арестовали, и пойдут выручать. Только было так подумала, размечталась, и - на тебе, трах-бабах! С этой минуты я начинаю верить в предчувствия.

- Неужели наши? - сказал Куницкий. - А может, люди Мариана Кочубинского? Я почему-то о них подумал.

- Нет, это все подстроил Ежи. Подпольный комитет партии, - решительно предположила Ядзя. - Они и переправу нашу в замок организовали, чтоб только нас освободить.

- Невероятно. Как бы то ни было, а мы на свободе. Теперь главное - побыстрей найти отряд Яна Русского.

- А как же остальные? - озадаченно проговорила Ядзя. - Надо их подождать.

- Это бессмысленно. Они могли бежать в другую сторону. Их могли убить. Они могли растеряться и не убежать из машины следом за нами. Наконец, если ты права, а твое предположение резонно, напасть могли скорее всего люди Яна Русского, тогда они и захватят с собой наших товарищей.

Ядзя нашла рассуждения Куницкого логичными и убедительными, и они решили, не теряя времени, пробираться в лагерь отряда "Пуля".

На другой день в "Беловирер цайтунг" было напечатано сообщение о том, что сбежали из-под стражи опасные преступники, московские агенты Адам Куницкий и Ядвига Борецкая. Там же помещены их фотографии. Кроме того, в Беловире и Старске были расклеены листовки с портретами Куницкого и Борецкой, подробно описаны их приметы и обещание крупной награды тому, кто поможет властям их поймать. Листовки эти были разосланы всем бургомистрам окрестных сел. А в следующем номере "Беловирер цайтунг" сообщалось, что полиции удалось обезвредить группу парашютистов, заброшенных советской разведкой. Все они - назывались фамилии Гурьяна, Кудрявцева, Софонова, Качмарека - казнены.

И газеты и листовки попали в руки Слугарева почти одновременно с прибытием в отряд Ядзи и Куницкого.

Глава четвертая

На подмосковном аэродроме Быково Куницкого и Ядзю встречал сотрудник органов государственной безопасности Зеленин. Он отвез их в гостиницу "Гранд-отель", расположенную в самом центре столицы, напротив входа в Музей В. И. Ленина, вручил им ключи от комнат, талоны на питание, деньги, а также пачку чистой писчей бумаги, попросил к завтрашнему дню изложить все, что произошло с группой Гурьяна с момента высадки с самолета и до момента прибытия в отряд "Пуля" после их бегства из фашистского плена. Ядзя же должна описать лишь вторую часть этой эпопеи, то есть начиная с прихода в Беловир, - ареста, допросов в СД и кончая побегом. Зеленин оставил номер своего телефона и уехал.

На другой день утром он зашел в гостиницу, забрал у Куницкого и Ядзи написанные объяснения, поблагодарил их и просил завтра с утра позвонить ему.

- А сегодня отдыхайте, сходите в музеи, в театр.

Зеленин был любезен и внимателен, и это несколько успокаивало Куницкого. Он предложил Ядзе свои услуги гида по Москве, и они весь день знакомились со столицей: побывали в Музее Ленина и в Третьяковской галерее, вечером собирались пойти в театр, но не достали билетов, и тогда Ядзя предложила просто погулять по вечерней столице.

Они пошли вверх по улице Горького пешком, не спеша, постояли у памятника Пушкину и так, не замечая времени, дошли до Белорусского вокзала. Сели в метро и вернулись снова в центр, к своей гостинице. Еще днем Куницкий водил Ядзю к университету, сказал, между прочим, что он хотел бы с нового учебного года продолжить занятия, если обстоятельства позволят ему, и советовал Ядзе последовать его примеру, остаться в Москве и поступить в университет. При этом обещал познакомить ее с интересными и влиятельными людьми, на помощь и покровительство которых она может рассчитывать.

Для Ядзи все это было слишком неожиданным, свалившимся на нее как волшебство, нежданно-негаданно - Москва, ошеломившая ее Третьяковская галерея, мраморные подземные дворцы, университет… Нет, все это похоже на сон. Она лишь улыбалась счастливой и рассеянной улыбкой на слова Куницкого. Только б затянулся этот приятный сон.

У Куницкого было достаточно времени на размышления, перед тем как попасть в кабинет подполковника Бойченкова. Усилием воли и холодного расчета он привел в порядок свои слишком путаные-перепутаные мысли и теперь был готов твердо и непреклонно держаться одной версии, сложившейся в силу разных обстоятельств. Держаться, чего бы это ни стоило. Коротко эту версию он изложил в своей записке, которую отдал Зеленину. Однажды - это было на аэродроме, когда их самолет сделал посадку на подмосковной земле, - его посетила робкая, несмелая мысль: а что, если прийти с повинной, рассказать Бойченкову не сочиненную легенду, а подлинную правду? Но он так испугался подобной идеи, что мысленно обозвал себя кретином: ведь расстреляют же, и только, ни за что не простят. Нет, надо действовать по инструкции Шлегеля, не проявляя при этом особого усердия. А вдруг Кудрявцев жив, каким-то чудом уцелел. Ведь Шлегель мог врать, говоря, что коллега их, по имени Аркадий, найден в подвале костела мертвым. А может, и не найден, может, кто-то помог раненому скрыться, и Шлегель наврал. Теоретически такой вариант вполне допустим, но практически у Кудрявцева почти не оставалось шансов. И все же, если он жив, тогда о предательстве Куницкого станет известно партизанам и, конечно, Бойченкову. Но поскольку такое предположение маловероятно, то и смущать им себя ни к чему. Главное - держаться одной версии, не спешить с ответами на вопросы, не сорить словами и не терять хладнокровия.

Бойченков внимательно прочитал объяснение Адама Куницкого, краткое, сдержанное, отмеченное немногословной деловитостью. Сомнений не было: группу кто-то предал. Объяснение Ядвиги Борецкой подтверждало такое предположение. Нужно было установить простое и основное. Кто предал? Кто-нибудь из состава группы Гурьяна или из партизан? Софонов, Кудрявцев или Куницкий? Но как установишь, когда нет никаких конкретных доказательств. Интуиции же, подозрениям Бойченков не доверял. Он верил лишь фактам, убедительным, неопровержимым. Он рассчитывал, что личная встреча с Куницким и Ядзей прольет свет или хотя бы немного прояснит причину провала группы Гурьяна. Он решил разговаривать с Куницким и Ядзей с каждым в отдельности, с глазу на глаз. Впрочем, с Ядзей беседовал через переводчика. Сначала пригласил Куницкого.

Бойченков, как всегда свежий, подтянутый, безукоризненно опрятный, встретил Куницкого приветливо, даже ласково, усадил в кресло за маленький круглый столик, сам сел напротив, спросил о самочувствии, на что у Куницкого вырвался вздох досады:

- Самочувствие у нас у всех невеселое, Дмитрий Иванович, все еще не можем опомниться…

Бойченков внимательно смотрел на Куницкого. Что-то глубокое, изучающее было в его терпеливом, сосредоточенном взгляде. Взгляд этот не понравился Куницкому, настораживал. Подумалось с тревогой: "Не доверяет? Или уже что-то знает?" Взял себя в руки, замолчал, с напряжением ожидая вопросов, тщательно избегая глядеть в глаза Бойченкову. Образовалась какая-то странная, неловкая и, возможно, рискованная пауза. Осторожный, не теряющий хладнокровия Куницкий боялся первым нарушить ее. И выдержал. Грубое широкое лицо его выражало деревянное упрямство.

- Расскажите, пожалуйста, все по порядку, начиная с приземления. - Голос у подполковника мягкий, полный искреннего сочувствия и дружелюбия. А взгляд прежний, неторопливый и сосредоточенный.

Такая просьба несколько озадачила Куницкого, он спросил с учтивой робостью:

- А вы не читали моего объяснения?

- Смотрел. Но у вас почерк не очень разборчивый. Я как-то лучше воспринимаю устный рассказ.

"Хочет поймать на слове, - подумал Куницкий, гася наступавшую на него тревогу. - Думает сбить меня и запутать вопросами. Надо быть осторожным". Куницкий начал спокойно, обстоятельно, с того момента, как зацепился парашютом за дерево и как был захвачен бандой Мариана Кочубинского. Речь его лилась легко и плавно, без усилий, потому что он говорил правду, ничего не убавлял и не прибавлял. И Бойченков не перебивал его попутными вопросами, а синие внимательные глаза его постепенно темнели, наливаясь горестной тоской и глубокой задумчивостью. Обратил внимание на маленькую деталь: у Куницкого дрожали пальцы. "Волнуется, - подумал Бойченков. - А прошлый раз, в нашу первую встречу был спокоен и самонадеян". Впрочем, этой детали Дмитрий Иванович не придал особого значения, хотя на всякий случай и запомнил ее, но Куницкий, поймав взгляд Бойченкова на своих пальцах, смутился и спрятал руки под стол. Бойченков не шелохнулся, ни один мускул не дрогнул на его спокойно-задумчивом лице. И только когда Куницкий начал рассказывать о роковом дне в Беловире, о том дне, когда они пошли на улицу его дяди Марка Куницкого передавать радиограмму в Москву, Бойченков как-то весь напрягся, что-то шевельнулось в нем, и он не выдержал, первый раз перебил вопросом:

- А почему вы с Кудрявцевым разошлись в разные стороны, почему не вместе пошли?

Вопрос не сложный и совсем не каверзный, но Куницкий не ожидал его и мысленно со странным удивлением повторил про себя: "А действительно, почему?" А вслух ответил:

- Получилось это в суматохе. Я знаю город, и поэтому Кудрявцев должен был следовать за мной, держаться возле меня. Когда появились немцы, уже после моих выстрелов, я быстро бросился за угол, в укрытие. Я был уверен, что Кудрявцев идет за мной. Остановился за домом, смотрю - его нет. Уже стемнело. Прислушался, жду. Слышу шаги. Ну, думаю, он. Я негромко окликнул его. В ответ - слабый свист, - на ходу сочинял Куницкий. - Я ответил тоже слабым свистом. И в это время сзади меня схватили двое эсэсовцев. Усадили в коляску мотоцикла и сразу в гестапо.

Куницкий умолк, словно выложил все и можно было на этом ставить точку. Плоское серое лицо его и бесцветные навыкате глаза выражали теперь усталость и глубокое уныние. Бойченков слушал его внимательно, не выражая, однако, ни малейшего волнения. Ему виделась на последней фразе Куницкого не точка, а всего лишь многоточие. Он спросил:

- А дальше?

- Сразу допрос. Отпираться было глупо - у них мой пистолет и граната. Я назвался Давидонисом из отряда НСЗ. Спросили имя командира отряда. Я сказал: Ярослав Ковальчик. Мне не поверили. Избили и бросили в одиночку, посоветовав подумать до утра. А утром на допросе мне сказали, кто я и что: Адам Куницкий из группы Алексея Гурьяна и все прочее, как и было в действительности. Даже назвали ваше имя. Сказали, где дислоцируется ОМСБОН. Я понял, что нас кто-то предал. Но продолжал все отрицать. Мол, не знаю никакого Гурьяна, никаких Ядвиги Борецкой и Веслава Качмарека - это хозяин нашей конспиративки. Твердил свое: я Давидонис из отряда Ковальчика.

- И тогда вам сделали очную ставку? - перебил Бойченков.

- Нет. Никаких очных ставок не было. Просто били. Мы встретились со своими уже во дворе тюрьмы, в ту последнюю ночь, когда нас сажали в автобус.

- В автобусе вам не удалось переговорить друг с другом?

- Пытались, но охранники заставили нас замолчать.

- Кто пытался?

- Радист. Он сказал, что уверен, что нас предал Кудрявцев. У него на этот счет были какие-то основания. Но договорить ему не дали.

Это была существенная деталь. Почему Куницкий не указал на нее в своей записке? Но Бойченков не стал заострять на этом внимания, спросил о другом:

- А вы как думаете?.. В отношении предательства? Куницкий скособочился, пожал угловатыми плечами, ответил с вдумчивой осторожностью:

- Думать можно и так и этак. Нужны улики, а их у меня нет.

- Но вы говорите, у радиста были улики?

- Возможно. Иначе не стал бы он зря оговаривать своего товарища. Я не допускаю, чтоб можно было бросить такое тяжкое обвинение без доказательств.

- А скажите, товарищ Куницкий, когда произошел взрыв, началась стрельба и остановилась машина, почему вы потащили за собой Борецкую?

- Не знаю… Возможно, потому, что мы сидели рядом, и потому, что она женщина. - Он сделал благообразное лицо и потупил скорбный взгляд.

- А другие товарищи бросились вслед за вами из машины?

- Не знаю: было темно. И потом, в такой суматохе все решали секунды. Раздумывать и осматриваться было некогда.

- В лесу вы ждали товарищей?

- Да, ждали. Но потом решили, что ждать бессмысленно. Да и рискованно: по нашим следам могли идти овчарки. Надо было уходить в глубь леса.

- А кто, по-вашему, напал на машину и помог вам бежать?

Вопрос этот для Бойченкова был одним из главных, беспокоящих его. Иногда казалось ему, что именно в этом вопросе кроется ключ к разгадке всех неизвестных.

- Сначала мы решили, что наши, партизаны. Потом выяснилось, что не наши.

Куницкий отвечал медленно, с какой-то вялостью, переходящей в безразличие.

- Тогда кто же? - Бойченков схватил его настороженным острым взглядом. Куницкий не выдержал этого взгляда, отвел глаза в сторону и снова пожал угловатым плечом:

- Трудно сказать. Было предположение, что на нашу машину напал отряд "аковцев". Но потом выяснилось, что в том районе "аковцев" нет. Не исключено, что это были люди Мариана Кочубинского.

- Вы думаете? - В голосе Бойченкова прозвучала ирония.

- Трудно сказать, - повторился Куницкий.

- А что из себя представляет Ядвига Борецкая? Вы раньше с ней не были знакомы?

- Нет, не был. Знаю ее немного. Больше по отзывам партизан. Очень храбрая. Коммунистка. Родителей ее немцы казнили. В отряде пользуется большим авторитетом. Вести нашу группу сама напросилась. И даже настояла.

- Вот как? Сама напросилась. А разве не Слугарев ее назначил? - Это была неожиданная для Бойченкова новость.

- Слугарев возражал. Во всяком случае, он не хотел, чтоб она шла.

- Откуда вам это известно?

- Гурьян говорил. Да и сама Борецкая рассказывала.

- Кстати, скажите, пожалуйста, партизанам были известны подлинные фамилии участников группы?

- Нет, конечно, мы строго придерживались инструкции и называли друг друга по именам.

"Это важно, - отметил про себя Бойченков, но решил не заострять на такой детали внимание Куницкого. Если этот факт достоверный, значит, группу предал кто-то из наших, московских".

На письменном столе у подполковника среди бумаг Куницкий увидел экземпляр "Беловирер цайтунг", в котором были напечатаны портреты сбежавших "преступников", "агентов НКВД" Адама Куницкого и Ядвиги Борецкой. Дмитрий Иванович взял газету и подал ее Куницкому, спросив:

- Видели?

Куницкий смиренно кивнул. Худощавый, шустрый Бойченков подошел к окну, задумался. Потом снова вернулся к столу, сел в кресло. Сказал с острым чувством огорчения:

- Жалко ребят… - и потом, после продолжительной паузы: - Ну, а вы, товарищ Куницкий, чем намерены теперь заниматься? Как вы понимаете, после этих фотографий ваше появление в оккупированной Польше нежелательно. Мы думаем откомандировать вас и Борецкую в распоряжение Союза польских патриотов.

- Я над этим еще не думал… Может, есть смысл вернуться в университет? - Он смотрел на Бойченкова доверчиво, вопросительным взглядом, осторожный, исполненный холодной логики, спрашивая совета.

- Пожалуй, - Дмитрий Иванович неопределенно повел тонкой бровью, прибавил: - Новой, освобожденной от фашизма Польше потребуются кадры ученых, специалистов, преданных интересам народа. Этот вопрос вам придется решать в Союзе польских патриотов. Я думаю, они положительно отнесутся к вашему желанию.

Эта фраза окрылила Куницкого, вывела из состояния тревоги и предельного напряжения. Глаза его вспыхнули светлой надеждой, в голосе прозвучали нотки откровенного облегчения:

- Борецкая тоже мечтает остаться на учебу в Советском Союзе. Она окончила в Польше гимназию.

- Я думаю, что она заслуживает того, чтоб мечта ее осуществилась, - ответил Бойченков, вставая. Куницкий понял, что беседа их подошла к концу, и тоже поднялся.

Выйдя на площадь Дзержинского, Куницкий облегченно вздохнул. Он испытывал удовлетворение от встречи с этим представительным симпатичным душевным подполковником. Гнетущее чувство тревоги прошло, теперь можно спокойно проанализировать весь ход их беседы и подвести предварительные итоги. Кажется, всего два момента вызвали подозрение подполковника: во-первых, как и почему разошлись в разные стороны с Кудрявцевым, и, во-вторых, почему только Куницкому и Ядзе удалось бежать, а конкретней, почему он буквально силой увлек из машины Ядзю? Моменты очень важные, именно в них кроется ключ к разгадке причины провала группы Гурьяна, тот самый ключ, который так настойчиво ищут органы государственной безопасности. Куницкий остался доволен собой: кажется, ему удалось убедительно ответить на эти два подозрительных вопроса и отвести подозрение от себя, направив его в другую сторону - на Кудрявцева и на Ядзю. Он-то понимает, что сказанная им как бы невзначай фраза "сама напросилась" вести группу Гурьяна в Беловир заинтриговала Бойченкова, заставила его подумать: за этим фактом что-то кроется.

Куницкий не ошибся: именно так и думал Бойченков накануне встречи с Ядзей. Сейчас его волновал вопрос достоверности трех фактов: говорил ли Софонов о предательстве Кудрявцева - раз, действительно ли, что сама Борецкая, вопреки желанию Слугарева, настояла на своей кандидатуре быть связной в группе Гурьяна - два, и знала ли Ядзя фамилии разведчиков - три.

Ядзя появилась в кабинете Бойченкова в белых туфельках-босоножках и пестром крепдешиновом платьице с короткими рукавами, обнажавшими ее тонкие, кофейные от загара руки. Платье это она купила в Москве в комиссионном магазине, оно хорошо сидело на ней, придавало ее фигуре что-то воздушное, легкое. И белые туфельки подчеркивали эту легкость. В бюро пропусков ее встретил капитан Зеленин - теперь он был одет в военную форму, - на нем же лежала обязанность переводчика. Веселая, улыбающаяся, она вошла свободно и независимо, без стеснительной робости, как входят в дом к старым и добрым друзьям. Бойченков поднялся навстречу, задержал в своей руке ее узкую, но крепкую руку и пристально посмотрел в глаза. Он представлял ее по фотографии в беловирской газете. Там она выглядела гораздо старше. Здесь же перед ним стояла прелестная девчонка и улыбалась родниковыми глазами.

- Так вот вы какая, панна Борецкая, - произнес Бойченков первую фразу. Потом, усадив ее в кресло и сев напротив, начал расспрашивать о здоровье, о том, как устроилась в гостинице, понравилась ли Москва. Ядзя отвечала весело, непринужденно, с присущей ее характеру искренней непосредственностью. Он слушал ее звонкий щебечущий голос, смотрел в глаза и убеждал себя: "Такие глаза не способны на предательство. Нет, только не она…" Сказал:

- Я хотел, товарищ Борецкая, познакомиться с вами, поблагодарить вас за помощь, которую вы оказываете советским людям, и попутно задать вам несколько вопросов… Прежде всего меня интересует, знал ли командир отряда "Пуля" фамилии Алексея и его товарищей?

- Это мне неизвестно, - ответила Ядзя, и в искренности ее ответа Бойченков не сомневался.

- А вы? Знали фамилии?

Ядзя покраснела, смутилась, улыбка исчезла с ее лица. Она вдруг почувствовала, что ее в чем-то подозревают. Ответила негромко, со сдержанным спокойствием:

- Я узнала от гестаповцев, на допросе. Гауптман называл имя и фамилию и требовал подтвердить.

Бойченков миролюбиво закивал головой, давая понять, что он удовлетворен ответом, и снова спросил:

- В машине, когда вас везли в Беловир, вы разговаривали друг с другом?

- Нам не разрешала охрана. Только Николай заговорил, и ему не позволили.

- О чем Николай заговорил? Что он успел сказать?

- Что он подозревает предателя в Аркадии.

- На каком основании, не сказал?

- Нет. Наверно, потому, что Аркадия не было среди нас.

- Доказательство весьма неубедительное.

- Я с вами согласна.

Потом Бойченков попросил Ядзю рассказать, хотя бы коротко, об отряде "Пуля", о наиболее интересных операциях, о людях отряда, о Яне Русском. Ядзя опять оживилась, заговорила с вдохновением. Вспомнила первую встречу с Иваном Слугаревым и Ермаком Михеевым, первые шаги отряда, бои с карателями, подвиги партизан, смерть боевых товарищей. Ей казалось, что она торопливо листает страницы толстой, объемной, но увлекательной книги. Она видела, что слушают ее внимательно, с неподдельным интересом, это воодушевляло ее, и она старалась не упустить ни одного значительного события из истории отряда. Она спешила, боялась, что ее прервут, не дослушав до конца. А это было так важно, так интересно. Это было главное в ее жизни. Ее не прервали ни единым словом, она выговорилась до конца. А когда кончила, Бойченков сказал:

- Вот бы застенографировать ваш рассказ да издать книгой. А? Думаю, что миллионы патриотов читали бы с удовольствием и наслаждением. Скажите, товарищ Борецкая, почему Ян Русский именно вас прикомандировал к группе Алексея, а не кого-нибудь другого? Разве в отряде нет мужчин, знающих Беловир?

Вот так, невзначай, Бойченков подбросил свой третий, важный для выяснения дела вопрос.

Ядзя не заметила в вопросе Дмитрия Ивановича никакой нарочитости, скрытого подтекста. Ответила чистосердечно:

- Откровенно говоря, Янек не хотел меня посылать Я сама напросилась.

- А он что, не доверял вам? Что за причина?

Ядзя смутилась, лицо ее покрылось румянцем, потупленные глаза ее выражали глухую тревогу. Потом, ни на кого не глядя, заговорила:

- Причина? Причина личного характера.

- Это что, ваша тайна?

- Да нет, тайна эта известна всей бригаде. Мы с Янеком - ну как вам сказать? - он мой жених, я его невеста… А если точней, то муж и жена. У нас будет ребенок. - Это признание вырвалось как-то непроизвольно. - Правда, брак свой мы не оформили официально. Но для нас это не имеет значения, - быстро и смущенно поправилась она.

Ядзя сама удивилась своему нечаянному признанию о ребенке. Об этом она догадалась лишь в прошлую ночь. Янек об этом еще не знает, ее муж, отец того, кто уже заявил о себе, а вот поди же, в пылу откровенности она призналась посторонним людям, хотя ее об этом и не просили.

Ее трогательная непосредственность умиляла, внушала доверие. Бойченков довольно заулыбался: последнее подозрение отпадало. И опять разговор возвращался к Москве.

- Я слышал, вы хотели бы учиться в Москве? ~ спросил Дмитрий Иванович.

- Воздушная фантазия. Несбыточная мечта, - заулыбалась Ядзя. Она трепетала от такой светлой мысли.

- Ну почему же? Чем вы хуже Куницкого? - подбодрил ее Бойченков. А когда прощались, у самого порога спросил: - Что вы думаете по поводу ареста вашей группы?

- Нас предали, - сурово ответила Ядзя, и глаза ее приняли скорбное выражение.

- И кто, по-вашему, предал? - быстро спросил Бойченков.

- Если б я знала кто, я б достала его из-под земли…

Сдерживая ярость, она сжала руки в маленькие кулачки, стиснула зубы, и враз потемневшие большие темно-серые глаза ее ожесточились.

Бойченков протянул ей руку, она уже сказала по-польски "до видзення", но он, прежде чем ответить по-русски "до свидания", задержал ее руку, спросил:

- А все-таки, кто напал на вашу машину в пути? Кто тот благодетель, спасший вам жизнь? Кого надо благодарить? - подсказал: - Мариан Кочубинский?

- Не думаю, - не очень уверенно ответила Ядзя. - Разве что по ошибке… Нет, не он. Скорей всего парни из батальонов хлопских или "строництва людова".

- Мм-да, - Бойченков вздохнул, отпустив ее руку. - Со временем все это выяснится. Со временем.

В гостинице Куницкий подсунул под дверь Ядзиной комнаты записку такого содержания: "Жди меня здесь, никуда не уходи: есть важные новости. Адам".

А ей не хотелось ждать в гостинице. Она в свою очередь оставила для него записку: я, мол, в Александровском саду. Она села на скамейку лицом к университету. Разноречивые мысли мешали сосредоточиться на одном. Она давно мечтала учиться в Варшавском университете. Варшава… Ядзя была там всего один раз. Многострадальная Варшава, превращенная фашистами в огромный концлагерь. А напротив приземистое желтое здание Московского университета. Там учился и, возможно, будет продолжать учебу ее соотечественник - Адам Куницкий. "Чем вы хуже Куницкого?" Это мелодичный голос симпатичного душевного Бойченкова звучал в ее ушах. Но не только эти слова Дмитрия Ивановича застряли в ее памяти. Запомнились и другие, колючие, - его пристальный настороженный взгляд. И вопросы, прямые и острые, как шпага: "И кто, по-вашему, предал?", "Кто тот благодетель, спасший вам жизнь?", "А вы? Знали фамилии?", "Почему Ян Русский именно вас прикомандировал к группе Алексея?" И в каждом вопросе звучали скрытый смысл, подозрение, намек, призыв к серьезному размышлению. Было над чем задуматься… Это были тревожные и тяжелые думы. Сейчас не хотелось на них сосредоточиваться, надо было временно отстранить их, оттолкнуть, заслонить другими, приятными, соответствующими душевному настрою. Она знала, что от тревожных надсадных дум, вызванных вопросами Бойченкова, ей не уклониться. Они все равно настигнут ее потом, в номере гостиницы, когда она ляжет в постель и погасит свет. Ей придется тщательно все проанализировать. А сейчас на нее нахлынули иные воспоминания, - ее мысли убегали в Графский лес, к боевым друзьям и товарищам, и прежде всего к нему, ее Янеку. Как он там? Вчера она опустила его письмо, адресованное родным в далекую Сибирь. Было бы поближе, она обязательно съездила б к ним, рассказала б им, какой замечательный человек и храбрый воин Иван Слугарев. Почему его нет здесь сейчас, с ней рядом? Как все нескладно получается: он там, на ее родине, а она здесь, на родине своего любимого. "Любимый, Янек", - прошептала самозабвенно и смутилась - мимо проходили женщина с военным. Они могли услышать ее слова. Как часто в мыслях, а иногда и вслух она произносила эти два заветных слова.

Глава пятая

Часы над парадным входом на Центральный телеграф показывали ровно восемь, когда Адам Куницкий с синим томиком Энгельса в руке пересекал улицу Горького от проезда МХАТа. На каменных ступеньках темно-серого мрачного здания телеграфа и возле стояло человек десять мужчин и женщин, в напряженном ожидании всматривающихся в поток торопливо идущих людей по слабоосвещенной главной улице столицы. Над Москвой висела плотная стылая туча, из которой редко сыпалась мелкая снежная крупа.

В этот зябкий вечер 17 января 1943 года Адам Куницкий шел на свое первое свидание с неизвестным ему агентом, а возможно, и самим резидентом абвера. С волнением, переходящим в отчаяние, ожидал он этого дня и часа. Он уже смирился с горькой мыслью, что тот таинственный незнакомец, который подойдет к нему и сообщит свой пароль, будет жестоким и безжалостным его господином, которому он, студент МГУ Адам Куницкий, будет беспрекословно повиноваться. А вдруг его повелителем окажется прелестная белокурая девушка, - однажды мелькнула в его взвинченном мозгу курьезная забавная мыслишка. Он пробовал предположить, какое задание могут ему поручить: выкрасть секретные документы, совершить диверсию или террористический акт? Во всяком случае, с ним не станут церемониться, в любое время могут им пожертвовать, послать на бессмысленную смерть, и он не сможет ослушаться, потому что иначе на стол того же Бойченкова или его коллег лягут страшные документы, изобличающие Куницкого в преступлениях, которым нет и никогда не будет оправданий.

Чем ближе подходило роковое семнадцатое число, тем туже взвинчивались его нервы. Он становился задумчивым, мрачным. Последние ночи не мог спать без света. Его преследовали кошмары во сне. А в ночь с шестнадцатого на семнадцатое, уже под утро ему приснилась знакомая картина беловирского тюремного двора. Свирепый фашист, то ли Шлегель, то ли Штейнман, снова вручил ему пистолет и приказал расстрелять прикованных к стене людей. Их было всего двое: мужчина и женщина. Фашист предупредил, что в обойме всего лишь один патрон и этим единственным выстрелом он, Адам Куницкий, должен был поразить обоих беззащитных людей. Не целясь, он стал медленно приближаться к своим жертвам, обдумывая, как можно сразить их одним выстрелом, и когда приблизился к ним, то узнал в мужчине своего отца, а в женщине Ядзю Борецкую. Его охватил ужас. Он стоял и не знал, что делать, а фашист кричал, приказывал стрелять и дико хохотал.

Решение созрело вдруг. Да, он встретится с тем человеком и выдаст его органам Госбезопасности. Он никогда не станет работать во вред СССР, не поднимет руку против страны, которая в трудную годину дала ему приют, образование и все блага жизни.

Куницкий не спеша поднялся по каменным ступеням, мельком осмотрел толпящихся на них людей, взялся за большое медное кольцо массивной двери, вошел в полукруглый вестибюль, неловко осмотрелся в неярком свете, прошел в большой зал, подошел к окошку, купил ненужные ему конверт с маркой и снова вышел на улицу, остановился на ступенях лестницы. Все это заняло две с половиной минуты. Остальные две с половиной минуты решил ждать здесь, не сходя с места. Он почему-то думал, что его повелитель стоит где-то рядом и наблюдает за ним.

Быстрым оценивающим взглядом Куницкий ощупал всех толпящихся перед входом в телеграф. Вот молодой человек в легоньком пальтишке с поднятым воротником и обнаженной головой. В руках завернутая в газету книга. Он не стоит на одном месте ни секунды, полон нетерпения, смотрит по сторонам и нервничает. Дальше - пожилой, солидный, в пальто и меховой шапке, с портфелем в руках и с папиросой в зубах, устремил важный, полный достоинства взор в сторону проезда МХАТа. Должно быть, уверен, что человек, которого он ожидает, должен появиться именно оттуда. Невдалеке девушка с грустным лицом, с зажатой под мышкой сумочкой. Все они не похожи на того, кого ждет Куницкий. А вот тот, с усиками, длинный и тощий, как жердь, с надвинутой на лоб темно-зеленой шляпой, ходит по полукругу парадного и больше смотрит себе под ноги. Раза три он бросил на Куницкого короткий, но, как ему показалось, меткий, стреляющий взгляд. Возможно, он и есть, возможно, оценивает, изучает, не рискует ошибиться. Куницкий выходит ближе к свету фонаря, выставляет вперед книгу, так, чтоб лучше был виден синий цвет переплета. Тощий проходит мимо него, совсем близко, что-то бормоча себе под нос. Похоже, напевает привязавшийся мотив. Скорее всего это он и есть. Нервная дрожь нетерпения пронизывает все тело. Куницкий бросает беглый взгляд на часы: идет последняя минута. Сейчас она истечет, и он может уходить. Одна решающая минута. И тут Куницкий ловит на себе пристальный взгляд невысокого плотного человека в серой кепке. Человек этот наблюдает за ним издали, наблюдает тайной украдкой. И тогда его мозг пронизывает страшная мысль: сотрудник государственной безопасности. За ним следят, его хотят взять с поличным вместе с его шефом.

Куницкий чувствует, как по спине проходит волна холодного пота. Ему хочется бежать отсюда, бежать куда глаза глядят, бежать просто в ночь. Да и по времени он уже может, имеет право уходить. Но что это? Он смотрит на электрические часы. Они остановились, что ли. Четыре минуты девятого. Стрелка не движется. А тот, в кепке, куда-то скрылся, возможно, смешался с толпой или подошел к своему товарищу. А он определенно не один. С улицы Горького направо, на улицу Огарева свернула черная "эмка" и остановилась как раз напротив телеграфа. Из машины вышел военный. Майор. Широким и решительным шагом он идет прямо на Куницкого. Другой, его товарищ, остался сидеть рядом с шофером. Все, конец - это за ним. Сейчас его возьмут вместе с усатым резидентом и усадят в черную "эмку".

Ноги подкосились, внутри что-то оборвалось, все тело сделалось дряблым, чужим. Сопротивляться бессмысленно, да он и не способен к сопротивлению, - воля его парализована. Он чувствует себя беспомощно-одиноким и безоружным.

Но что это? Майор прошел мимо, даже не взглянул на него. Властным толчком открыл тяжелую дубовую дверь и скрылся в вестибюле телеграфа. Стрелка на часах сделала резкий рывок, проглотив пятую минуту. Поджарый усатый мужчина целовал руку даме в элегантной шубке, и затем они вместе направились вниз по улице Горького. Выходит - никакой он не резидент.

Куницкий обмяк. Что-то тяжелое, роковое свалилось с плеч, освободило его. Теперь можно было уходить, спокойно и беспечно. А он не мог сделать первого шага: не хватило сил. Постепенно таяла возле телеграфа толпа ожидающих. К двум военным подошел третий - в штатском, и они ушли в сторону Охотного ряда. Исчез молодой человек с книгой. Нет и девушки с грустным лицом: любопытно - свиделась или ушла не дождавшись? Лишь импозантный, в шапке и с портфелем еще ждет и, кажется, уже теряет самообладание. Закуривает, должно быть, третью папиросу и не стоит монументом на одном месте, нервничает. Ну и пусть ждет. А он, Куницкий, больше не должен ждать, его время истекло.

И Адам Куницкий неторопливо зашагал по улице Огарева в сторону университета. Он все еще не мог прийти в себя и успокоиться. Внезапно охвативший его на ступенях телеграфа страх как будто отхлынул, отступил, но последствия остались: Куницкого трясло, он весь дрожал мелкой зябкой дрожью. Пытался отвлечь себя размышлениями и анализом, - резидент не явился. Почему? Что-то помешало? Или явился, да не подошел на первый раз, а лишь наблюдал со стороны. В самом деле - куда девался тот в серой кепке? Растаял, исчез, улетучился как-то вдруг. А возможно, он не заговорил со мной у телеграфа и сейчас идет по моим пятам, чтоб заговорить в другом, более безлюдном вместе.

Куницкий пошел тише и воровато оглянулся. Сзади, шагах в двадцати, по другой стороне тротуара кто-то шел. Расстояние между ними заметно сокращалось. Куницкий преднамеренно замедлял шаг, а тот, похоже, поторапливался. Улица Огарева коротенькая, вскоре уперлась в улицу Герцена. Здесь Куницкий остановился, не решив еще, куда повернуть - направо, к Никитским воротам, или налево, к Манежу. Повернул направо. А шедший за ним человек пошел налево. Значит, не он.

И долго еще в тот вечер не возвращался Куницкий в общежитие. От Никитских ворот пошел бульваром к Арбату. В кинотеатре "Художественный" крутили старый фильм "Мы из Кронштадта". Решил посмотреть. У кассы толпилась очередь, и Куницкий раздумал. Постояв немного у сгорбленного под тяжестью неразрешимых житейских проблем бронзового Гоголя, он побрел дальше, вниз, к Кропоткинской. Спустился в метро на станцию, которая в то время носила название "Дворец Советов", и проехал до станции, называвшейся тогда "Охотным рядом". Возвращаясь пешком в общежитие, думал о Ядзе, которая теперь также училась на биофаке МГУ. После того вечера в гостинице, когда была выпита бутылка портвейна, он затаил на нее обиду за "неблагодарность", встречался всего раза два, и то случайно, разговаривал сухо, демонстрируя свое неудовлетворенное самолюбие.

Семнадцатого февраля Куницкий снова стоял на холодных ступенях Центрального телеграфа. Все повторилось, как и месяц тому назад. Навязчивая мысль о том, что за ним наблюдают сотрудники государственной безопасности, угнетала его и преследовала с еще большей силой. Такого тайного агента-наблюдателя он подозревал чуть ли не в каждом человеке, находившемся в это время поблизости от него. Он проклинал Штейнмана, который придумал такую примитивную до глупости явку. Снова пришлось пережить мучительно волнующих пять минут. И главное - напрасно. Решение его твердо: он не станет шпионом, он дождется вражеского лазутчика и поможет обезвредить его. А потом - будь что будет. Возможно, суд учтет этот его шаг и смягчит наказание.

Непрекращающееся ожидание неизвестности, постоянный страх, в атмосферу которого он был погружен, начал накладывать свой отпечаток и на внешность, и на характер студента Куницкого. На лбу у него появилась мрачная складка. Он стал замкнутым и раздражительным, товарищей сторонился, разговаривал осторожно и немногословно, ходил как-то бесшумно, на цыпочках, с оглядкой, словно опасаясь попасть в расставленные вокруг него капканы. Ему казалось, что и в университете, и в общежитии за ним следят.

Семнадцатого марта тоже никто к нему не подошел, и тогда он решил: баста, хватит - больше он не пойдет. Но когда наступила середина апреля 1944 года - передумал: а вдруг на этот раз явится шеф и не застанет его. Что тогда? Приведет в исполнение угрозу Штейнмана, то есть донесет на Куницкого советской контрразведке? Нет, уж лучше не рисковать. И он снова пошел к телеграфу, хотя и сознавал, что своим ежемесячным в одно и то же время хождением подвергает себя известному риску. Сотрудники госбезопасности могли случайно обратить внимание на такое совпадение. Тем более если за ним следят.

Но за ним никто не наблюдал.

Так продолжалось это бессмысленное пустое хождение ежемесячно до середины лета 1944 года. Когда Красная Армия с боями вступила на территорию Польши, освободив от фашистов ряд польских городов, в том числе и Беловир, Куницкий прекратил хождение к телеграфу. Он так рассудил: может, "абверовского" офицера Штейнмана давно и в живых нет, и до него ли теперь Штейнманам, до какого-то мелкого агента, когда уже всему миру ясно, что гитлеровская Германия катится в пропасть. Настроение у Куницкого просветлилось, он признал ошибочным свое прежнее отчуждение от товарищей. Но явиться с повинной, прийти и все выложить, рассказать - не решался, трусил. Другое дело - явиться с вражеским лазутчиком и тем самым рассчитывать на снисхождение. Но лазутчик не появлялся, о чем Куницкий не очень сожалел.

И в отношении Ядзи он подавил в себе свирепый эгоизм и уже не преследовал ее своими домоганиями, хотя все еще продолжал считать ее своим должником, надеясь получить долг в будущем. Его бесило, что Ядзя решительно, не оставляя никаких надежд, отказалась принадлежать ему, при этом всякий раз с дерзкой насмешливостью напоминала когда-то им же самим продекламированные строки из Гейне:

И пусть не хочешь ты любить,

- Хоть другом назови…

Но стихи стихами, а Куницкий желал от Ядзи несколько иной дружбы. Он, разумеется, знал, что она любит Яна Русского, остается верна ему, и это ее самоотречение возмущало его и приводило в ярость; такое самоотречение он называл старомодной обветшалой глупостью и ханжеством. Случайное обладание или мимолетную связь он не считал ни безнравственной, ни тем более нарушением супружеской верности. Он не упускал случая напомнить Ядзе, вернее, внушить ей мысль, что Слугарев пока что не супруг ей и еще неизвестно, будет ли им. Куницкий принадлежал к категории тех мужчин, которым женщины отдаются не по влечению сердца или плоти, а из любопытства. Неожиданное и решительное сопротивление Ядзи, с тех пор как он перестал ходить на телеграф, уже не казалось ему ни черной неблагодарностью, ни обветшалой глупостью. Он как-то вдруг открыл для себя совсем другую Ядзю Борецкую, непохожую на тех любопытствующих женщин, с которыми у него были мимолетные связи. Ее непоколебимость, спокойствие и какой-то умиротворенный вид теперь восхищали его, порождали глубокое уважение к этой юной хрупкой женщине. Между прочим, лишенный известной наблюдательности и неопытный в некоторых вопросах Куницкий не замечал, что Ядзя в положении, и появление у нее ребенка было для него полной неожиданностью.

Он лично поздравил Ядзю, навестив ее ровно через неделю после возвращения из роддома. Ядзя теперь жила в шестнадцатиметровой комнате общей квартиры в старом доме на Страстном бульваре. Комнату эту ей выхлопотал подполковник Бойченков, рассчитывая, что в скором времени здесь будет прописан и глава семьи - Иван Николаевич Слугарев, на которого у Дмитрия Ивановича были свои виды. Во всяком случае, в Слугареве Бойченков видел перспективного советского разведчика. В квартире жили еще две семьи, хорошие душевные люди. К своей новой соседке отнеслись с должной теплотой и чуткостью, особенно когда познакомились с ее нелегкой судьбой.

Куницкий пришел на квартиру к Ядзе с веткой мимозы - дело было в начале апреля - и плиткой шоколада. В бесцветных пустоватых глазах его светилось тихое смирение. Он пожимал теплую руку немножко смущенной, но искренне обрадованной молодой матери, смотрел на нее взглядом, полным сочувствия, и тоже немножко смущался, испытывая неловкость за свою прежнюю отчужденность. Ядзя не имела возможности более или менее обставить свою комнату, создать надлежащий уют, и эту убогость обстановки Куницкий сразу отметил про себя, тем более что горделивая осанка Ядзи, ее строгая и какая-то просветленная красота, уже не столько внешняя, сколько душевная, светящаяся изнутри, подчеркивала контраст со скромной обстановкой комнаты.

- Ты чудесно выглядишь. Великолепно, - не удержался Куницкий, и это были искренние слова.

- Это потому, что у меня прекрасное настроение, - ясные темно-серые глаза ее светились счастьем.

- По-моему, ты вообще не умеешь пребывать в плохом настроении, - с галантной любезностью сказал Куницкий.

- Возможно. Но сейчас особенно.

И это была правда. Если до появления ребенка Ядзю иногда навещала смутная тревога, то теперь она почувствовала себя обновленной и радовалась всему. Даже незначительные детали и события, как подобие первой улыбки ребенка, теплый дождь или солнечный день, приводили ее в неподдельный восторг.

- И как ты назвала своего сына? - спросил Куницкий, присаживаясь на стул у окна и подперев свою массивную челюсть.

- Еще никак. Надо посоветоваться с Янеком.

- По радио? Он-то знает? - с деланным доброжелательным спокойствием спросил Куницкий. Она уклонилась от прямого ответа. Сказала:

- Бойченков уверяет, что летом Янек будет в Москве.

- Подполковнику, конечно, видней. Только ты назови сына польским именем. Например, именем Мицкевича. - Куницкий бросил на Ядзю слегка насмешливый взгляд.

- И что получится: именем Адама Мицкевича и в твою честь? - Ядзя в свою очередь насмешливо покачала головой. - Адам Слугарев. Не очень. Лучше Феликс. Или Ян. Два Янека - неплохо, как ты считаешь?

- Я не люблю однообразия. Хотя взрослым его будут называть Ян Иванович. Забавно.

- - При условии, если мы будем жить в России.

- Я думаю, что это уже безусловно. А где же еще?

- В Польше… Ведь Янек уже истинный поляк. За землю польскую он пролил кровь свою. Да, я тебе не говорила: он уже майор Войска польского. Он кавалер орденов "Грюнвальда", "Виртути-Милитари" и "Серебряного креста заслуги".

- Ну, это еще неизвестно, разрешат ли ему советские власти и польское правительство… Потом, ты извини меня, Ядзя, но я отказываюсь тебя понимать: нам с тобой, можно сказать, чертовски повезло. Идет страшная всемирная война, люди нашего возраста гибнут, а мы с тобой имеем возможность в спокойной обстановке, в относительно сносных условиях учиться. Да где? В университете, всемирно известном! Для нас война кончилась, и нам с тобой остается только поблагодарить судьбу. Я уже решил остаться в аспирантуре. У тебя тоже отличная перспектива. Ведь что важно для нас: знания и солидный диплом. Это прежде всего. А с таким дипломом, как МГУ, совсем необязательно ехать в Беловир. Можно жить где угодно: даже в Швейцарии, в Аргентине, в Австралии.

- Ну, а как же родина, Адам? - Ядзя смотрела на него неодобрительно, с разочарованным видом. - У человека есть родина, - прибавила она с убеждением.

- Совершенно верно, дитя мое, хотя я считаю, что понятие "родина" скорее символическое, тем более во времена таких всемирных катаклизмов, как эта война, - поспешно подхватил Куницкий, принимая решительный и мужественный вид. - Предположим, твоя родина Польша, Слугарева - Россия. А где же будет ваша общая Родина? Молчишь? Хорошо, я сам постараюсь ответить: там, где человеку в данный момент хорошо. Сейчас нам с тобой хорошо здесь. Значит, здесь наша родина. Лет через пять, предположим, мы с тобой, двое молодых ученых, окажемся в Австралии или Америке и получим там идеальные условия для научной деятельности. И нам с тобой будет хорошо. Я в этом нисколько не сомневаюсь. Я к примеру говорю. Наука не знает национальных границ, она общечеловечна, космополитична. Ученые работают на благо всего человечества, они - основной и главный двигатель прогресса… - Немного волнуясь, он всегда начинал заикаться.

Его пылкий монолог был прерван плачем проснувшегося безымянного гражданина еще не определенного подданства. Ядзя бросилась к малышу, Куницкий сказал смущенно:

- Извини, пожалуйста, это я его разбудил.

И он ушел, подавляя в себе вспыхнувшее возмущение: Ядзя не понимала его, не желала понять и с непоколебимой беспощадностью отвергла. Но ведь и он тоже не старался понять ее, прикрывшись удобной мыслью: женщины, мол, всегда платят неблагодарностью. Лишенный чувства утонченного анализа, он не обременял себя нравственными вопросами о сложностях жизни, о людских характерах, о некоторой алогичности бытия человеческого, о преступной нелепости явлений. Над всем этим в нем брали верх поиски неизведанного ощущения, эгоизм, скрытый под маской здравого смысла и разума. Самолюбивый, снедаемый обидой отвергнутого, он тешил себя уверенностью, что Ядзя еще пожалеет, и дал себе слово никогда больше не появляться в этом доме.

К телеграфу он больше не ходил, однако подавить в себе страх не смог и по-прежнему оставался настороженным и подозрительным. И лишь 9 мая 1945 года он окончательно возликовал. Для него это был праздник вдвойне: Куницкий считал, что висевшая над ним смертельная опасность миновала, гитлеровская военная машина рухнула, а вместе с ней исчезло и зловещее учреждение "абвер", которому он письменно обязался служить. "Обязался не по своей воле, но ведь не служил же, нет, ни одного задания не выполнил, ни одной встречи с их резидентом не имел", - успокаивал себя Куницкий, забывая при этом о выстреле во дворе тюрьмы ("Один-единственный выстрел, и то ведь - заставили, принудили") и о предательстве группы Гурьяна.

Растворившись в ликующей толпе москвичей с рассвета девятого мая, он бродил по столичным улицам и площадям, испытывая естественную потребность разделить свою радость с самым близким человеком. Близких друзей у него не было, возлюбленной тоже, потому что вспыхнувшую любовь к Ядзе оказалось не так легко и просто погасить. И хотя все это время он держался от нее на расстоянии, что требовало предельного усилия воли, вытравить ее образ из сердца он так и не смог. И вот теперь, в солнечный весенний день всенародного торжества, он вспомнил о Ядзе и решил пойти к ней. По слухам он знал, что Слугарев приехал в Москву, что они поженились и живут в той маленькой комнатушке на Страстном бульваре. Он читал указ о награждении большой группы партизан, среди них - Иван Николаевич Слугарев в числе получивших орден боевого Красного Знамени. И с мелким злорадством подумал: "А ведь не герой. Золотой Звезды не удостоился". Слугарева он, в сущности, не знал, виделся всего несколько раз в Графском лесу, и враждебность к нему зародилась в Куницком уже здесь, в Москве, когда почувствовал симпатию к Ядзе. Это была ревность к сопернику, достоинства которого он не хотел признавать. После рождения ребенка рассудком он понимал, что Ядзя для него потеряна навсегда. Да и слово "потеряна" в данном случае не совсем подходящее: нельзя потерять того, чего не имел. Но сердце не желало смириться с такой "потерей", и где-то в глубине души Куницкого теплилась жалкая и коварная надежда на то, что рано или поздно семейная жизнь Слугаревых даст трещину. Он настойчиво внушал себе каверзную мыслишку, что Слугарев не пара Ядзе, что он недостоин ее. Мол, партизанская романтика развеется в нуждах и заботах повседневного быта, и тогда перед растерянной и разочарованной Ядзей предстанет он, аспирант или уже кандидат биологических наук Адам Куницкий, и великодушно предложит свои услуги. Он даже готов был усыновить маленького Мечислава и увезти Ядзю с сыном в Варшаву.

Народ ликовал. Это был незабываемый, единственный в своем роде день - 9 мая 1945 года. Многомиллионная столица, остановившая когда-то у своих стен бронированные полчища фашистских гадов, торжествовала Победу, за которую была заплачена невиданно высокая цена. Улицы, бульвары и площади стали тесны для москвичей. Уже в полдень центр города превратился в ликующее человеческое море, и автомашины уже не ходили по улице Горького, по Моховой и прилегающим площадям. Незнакомые люди обнимались и целовались, поздравляя друг друга с долгожданной победой. Оказавшихся в толпе военных носили на руках.

И этот бурлящий ликующий людской поток вынес Куницкого на Страстной бульвар. Слугаревых не оказалось дома, но соседка-старушка сказала, что они должны быть где-то здесь, - с малышом далеко не могли уйти. И он действительно встретил их у ворот, возвращавшихся с гулянья. Маленький Мечислав спал на руках Слугарева.

Ядзя не удивилась, а скорее обрадовалась встрече. И эта искренняя радость светилась в ее ясных темно-серых глазах, бесконечно счастливых, сверкающих несказанной полнотой восторга. И Слугарев был рад встрече, радушно поздоровался, поздравили друг друга с Победой и первым, - Куницкий это отметил про себя, - не Ядзя, а именно муж, первым пригласил неожиданного гостя зайти к ним и отметить такое событие как положено, не только чашкой чая.

Всматриваясь в Слугарева, Куницкий нашел, что тот мало изменился со времени их последней встречи, был такой же молчаливо-собранный и сдержанный, скупой на жесты. Только взгляд его казался мягче, - вместо прежней суровой напряженности в глазах его - светлость.

Молодая хозяйка, уложив сына спать, вышла в кухню хлопотать насчет закуски, а мужчины, примостившись у единственного окна, завели бестолковый разговор ни о чем. Казалось, оба они избегают какой-то нежелательной темы, на которой можно поскользнуться и больно ушибиться. Впрочем говорил больше Куницкий. От нервного возбуждения, что ли, или по другой причине он был сегодня как никогда многоречив, говорил внушительным голосом человека, уверенного в себе, преодолевшего в жизни какой-то невероятно трудный барьер, после чего ему все нипочем. Слугарев смотрел на него тихо и внимательно и уже потом, когда выпили по первой за Победу, спросил Куницкого, думает ли он возвращаться на родину, на что тот ответил весьма неопределенно: дескать, товарищи предлагают остаться в аспирантуре, и он решил остаться, а это на целых три года. А там видно будет. Что-то беспечное и поспешное сквозило в его ответе, точно он был недоволен, что его перебили таким ничтожным вопросом. И он поинтересовался, чем теперь занимается бывший Ян Русский.

- Работаю на предприятии почтовый ящик эн-эн, - охотно ответил Слугарев и прибавил для пущей важности: - Собираюсь с осени на заочное отделение института.

- По какому профилю? - полюбопытствовал Куницкий.

- Геология меня интересует, еще в школе мечтал. И Куницкий с деланным увлечением подхватил тему геологов, начал говорить, как это интересно, увлекательно и все в этом роде. А Слугарев слушал его и все ждал, заговорит он о беловирской трагедии группы Алексея Гурьяна или нет. И думал: а ведь должен заговорить, ну хотя бы поинтересоваться, нет ли каких-нибудь новых данных, которые могли вскрыться после освобождения Советской Армией Беловира. Но Куницкий упрямо избегал этой темы, заставляя Слугарева гадать, почему именно? То ли он такой самовлюбленный, увлекающийся по характеру, то ли, напротив, не хочет в такой день бередить незаживающую рану души. Тогда Слугарев, вклинившись в непрерывный и, казалось, бесконечный словесный поток гостя, проговорил своим негромким низким голосом, делая внушительные паузы:

- Я предлагаю светлую и вечную память тех наших боевых друзей и товарищей, которым не довелось дожить до сегодняшнего дня. - Он встал, бледный и задумчиво-печальный, прибавил: - Стоя и молча.

Встали и Ядзя с Куницким. В тесной комнатушке воцарилась торжественная напряженная тишина. Ядзя была одета в зеленое шерстяного трикотажа платье с отложным воротником, скромно и элегантно обнажавшим ее шею, и с поясом, подчеркивающим строгие изящные линии ее оформившейся, но все еще девичьей фигуры. Она не то что поправилась, пополнела, - она именно оформилась, приобрела устойчивые черты молодой женщины, которую природа не только ничем не обошла, но и щедро наградила всеми своими дарами. В глазах ее теплилась нежная грустинка.

Выпили стоя, без слов. Сели. Куницкий приумолк, не решаясь первым нарушить преисполненную глубокого смысла торжественную и печальную тишину. Заговорил Слугарев задрожавшим голосом:

- Мы, выжившие и уцелевшие, наши дети и внуки наши будем в вечном долгу перед теми, которые пали в бою. Перед такими, как Томаш и Ермак, Зигмунд и Людвик, Алеша и Аркадий, Николай и Веслав.

Произнося имена последних участников группы Алексея Гурьяна, он впился в Куницкого острым взглядом, которого Адам не смог выдержать, и вдруг, побледнев, отвел в сторону смущенно-растерянные глаза. Но это был всего лишь какой-то миг, - Куницкий быстро сумел овладеть собой и, горестно покачав головой, молвил скороговоркой:

- Да, славные были ребята… А сколько таких прекрасных не дожили до победы, погибли в бою, в концлагерях, замучены в фашистских застенках… Миллионы. - И, не дав никому вставить даже слова, стремительно спросил: - Скажите, Иван Николаевич, получат ли пострадавшие от Гитлера народы безграничное право мести в отношении немцев? - Куницкий сверкнул злыми глазами.

- Я думаю, военных преступников и всех фашистских главарей, виновных в убийствах и жестокостях, будет судить международный суд, - нахмурившись, ответил Слугарев, смекнув, как ловко его собеседник уводит разговор в сторону от неприятной и нежелательной темы.

- Да нет, я не о том, - раздраженно поморщился Куницкий. - Главари, военные преступники - это понятно. Ну, а рядовые фашисты? И вообще немцы, - не сотни, не тысячи, а миллионы? Они будут наказаны? Разве на них не должна распространиться наша священная месть?

- Вы имеете в виду рядовых немцев? - недоуменно переспросил Слугарев.

- Всех членов нацистской партии, поголовно, - резко и злобно отчеканил Куницкий. - И всех солдат, всех до единого, кто держал оружие в руках.

Слугарев смотрел на него вопросительно и озабоченно, и грустная усмешка играла в его глазах.

Спросил:

- И в чем, по-вашему, должно выражаться для них наказание? Для рядовых солдат?

- Будь моя воля, я бы поступил с ними так, как они с нами: в концлагеря и газовые камеры.

В заикающемся голосе Куницкого звучали твердые настойчивые ноты, а глаза сверкали злобно и нагло. Слугарев горько рассмеялся, а Ядзя заметила примирительно и с робким упреком:

- Так нельзя, Адам. На безумство безумством не отвечают.

- И не солдаты придумали концлагеря и газовые камеры, - угрюмо молвил Слугарев.

Сердитое брезгливое лицо Куницкого усмехнулось, и он ядовито и заикаясь заметил:

- А девиз "кровь за кровь, смерть за смерть" забыли?

- Этот девиз действует на поле боя. А лежачих, как известно, не бьют, - задумчиво ответил Слугарев.

Во время беседы Ядзя ловила на себе загадочные взгляды Куницкого и никак не могла постичь значения этих взглядов. А было все очень просто: сегодня Ядзя показалась Куницкому еще более интересной и привлекательной, чем когда-либо прежде. В нем снова вспыхнуло желание и тайная надежда, и ему стоило немалого труда, чтоб скрыть свое недружелюбие к Слугареву. И как он ни старался следить за собой, все же нет-нет да и проскальзывали в его речи высокомерные нотки по отношению к хозяину дома. А когда после третьей рюмки он слегка захмелел, в нем появилась к напускная солидность, и повелительные жесты. И тогда к нему на смену беспечности явилась обостренная настороженность и подозрительность. Куницкому казалось, что Слугарев смотрит на него все время пытливо и недоверчиво и намеревается завести неприятный, а возможно, изобличительный разговор. Куницкий же теперь избегал не только скользкой темы, но и спокойного пристального взгляда Слугарева. Он уже ненавидел и боялся этого человека, в гости к которому пришел сам, без приглашения. И он решил уходить, немедленно, придумав любой мало-мальски правдоподобный предлог. А это было просто: взглянул на часы, ахнул, спохватившись:

- Товарищи! Да ведь я опаздываю… Обещал ребятам из института… Ждут и, наверно, ругают. Извините, пожалуйста: побегу.

Он стремительно встал из-за стола и начал торопливо прощаться. Его не задерживали, лишь Слугарев сухо сказал:

- Что ж - раз надо, так надо.

- Заходи, Адам, не исчезай надолго. И звони, - сказала Ядзя с простодушным видом и, как всегда, милой улыбкой.

После его ухода в комнате Слугаревых наступила странная пауза, словно ушедший посеял здесь какие-то сомнения и загадки. Ядзя видела, что муж явно чем-то озадачен и расстроен. Лицо его сделалось угрюмым, а глаза казались злыми. "Неужто в нем зародилась ревность, беспричинная, глупая, слепая?" - подумала Ядзя. Слугарев солидно и долго молчал.

- Я вижу, ты недоволен неожиданной встречей с моим земляком и спасителем? - легкая ирония прозвучала в ее голосе.

- Напротив, очень доволен, - твердо ответил он. - Эта встреча была просто необходима. По крайней мере, для меня.

- Ты находишь странным его поведение?

- Что ты имеешь в виду?

- Внезапно появился и потом вдруг убежал.

- Почему убежал - мне понятно. А вот зачем пришел? Не случайно же.

- Зашел на радостях. Поздравить с праздником… Тебя повидать, - нетвердо прибавила Ядзя.

- Меня повидать - это конечно. Вернее, услышать от меня, узнать то, что его интересует. Ведь он знал, что я в Москве.

- Ты думаешь, его интересовала твоя работа? Он догадывается, где ты и что?

- Едва ли, - ответил Слугарев. В действительности Иван Николаевич учился в школе чекистов. - Тут что-то не так. Ты обратила внимание, как он упрямо увиливал от разговора о Беловире, о погибших товарищах из группы Гурьяна. Это неестественно, нелогично,

- Ты его в чем-то подозреваешь? - Ядзя вдруг побледнела, сверкнув глазами.

- Я просто не верю ему. Ни одному слову. И то, что он твой спаситель, - тоже не верю, - горько промолвил Слугарев.

Она вздрогнула. Это уж слишком: если не спаситель, то, выходит, предатель. Они прежде уже говорили на эту тему, анализировали факты и поступки, наталкивались на подозрения и догадки и замолкали, избегая несправедливых обвинений. И вот теперь снова вернулись к этой волнующей, как незаживающая кровоточащая рана, теме. Он доволен, что встретился сегодня с Куницким. Но ведь опять же никаких фактов, одна интуиция. Нет, так нельзя.

- А может, ты ревнуешь? - спугнула его мысли Ядзя.

- Ну, нет, с какой стати? Да и он смотрел на меня совсем не взглядом ревнивого соперника.. Я читал в его глазах злобу и страх. И он это понял. И потому так скоропалительно убежал.

- А если ты ошибаешься? - выразила опасение Ядзя. - Впечатления бывают обманчивы.

Он строго глянул на жену. Глаза его загорелись, но тут же погасли. Сказал горько, с озабоченным видом:

- Да, ты права, в этом деле ошибаться нельзя. Нужны факты.

Глава шестая

В нескольких километрах к югу от Мюнхена есть небольшой, всего в три десятка зданий, поселок Пуллах. До войны, да и во время войны, он неофициально назывался "городком Гесса". Здесь любил проводить время ближайший соратник фюрера и его заместитель по нацистской партии Рудольф Гесс, который во время войны перелетел в Англию в надежде склонить правительство Черчилля заключить сепаратный мир и спасти гитлеровское государство от окончательного разгрома.

Места здесь красивые, что называется, дачные, и жители Мюнхена любили проводить на лоне живописной природы воскресные дни. К югу от Пуллаха вдоль берега реки Изар задумчивой стеной стоит массив букового леса.

В 1945 году американцы реквизировали "городок Гесса" якобы для нужд армии Соединенных Штатов и передали его в полное владение обер-шпиона Западной Германии, бывшего при Гитлере начальником отдела "Иностранные армии Востока", генерал-лейтенанта Рейнгарда Гелена. Здесь, в этом уединенном тихом местечке, обнесенном несколькими поясами проволочных заграждений, тщательно укрытом от постороннего глаза, и обосновался разведывательный центр со скромным названием "Организация Гелена". Отсюда во все стороны света потянулись хитросплетенные тайные нити шпионажа, диверсий и провокаций.

В городке чистенько и опрятно, по обочинам асфальтированных дорожек - бордюры декоративных кустарников. В центре - небольшой пруд с плавающими лилиями, которые стерегут печальные статуи, меланхолически и безмолвно смотрящиеся в зеркало воды. Мягкая тишина осени кажется натянутой, настороженной. И обитатели городка здесь ходят тихо, бесшумно, как тени. Тут все свои и в то же время чужие. Никто ничего не знает друг о друге - как живет и чем занимается. Об этом не принято знать, тем более расспрашивать. Излишнее любопытство здесь считается не просто дурным тоном, но даже великим грехом. Посторонним сюда вход категорически запрещен. Даже американцы, "реквизировавшие для нужд своей армии" "городок Гесса", могут попасть сюда лишь с разрешения самого "доктора".

На массивной двери одного из кабинетов висит дощечка с надписью: "Доктор Шнейдер". Так велит называть себя тот, чье настоящее имя - Рейнгард Гелен. Элегантно одетый, остроумный джентльмен восседает за большим письменным столом в бронированном кабинете, в котором внимание весьма редких посетителей привлекает гигантский сейф, оборудованный по последнему слову современной техники и способный хранить в своих недрах секретнейшие из наистрожайших тайн.

Сам хозяин бронированного кабинета и бронированного черного автомобиля, на котором через день меняются номера, страдает манией секретности. Он убежден, что совершеннейшая идеальная конспирация - залог успеха любой разведки. Этот невысокого роста худощавый блондин с не очень аккуратной щетиной усов над тонкой губой довольно высокого мнения о своей персоне, и ему весьма льстит слава "короля шпионажа", "аса разведки". Он и сам не прочь сделать некоторые усилия для поддержания и утверждения легенды о "таинственном генерале". Самоуверенный и тщеславный, он считает, что в своей профессиональной деятельности далеко превзошел своих небезызвестных предшественников - полковника Николаи - руководителя германской разведки периода первой мировой войны, и адмирала Канариса - организатора и шефа гитлеровской военной разведки. Грубая работа американского ЦРУ вызывает на его бледнокожем лице пренебрежительную гримасу, а видимая, слишком подчеркиваемая, почти театральная респектабельность английской СИС - "Сикрет интеллидженс сервис" - ироническую улыбку глубоко запавших под высоким лысеющим лбом глаз. Он скорее отдаст должное израильской разведке "Шеруд моссад", в деятельности которой ему кое-что импонирует. Например, ему нравится, что "Шеруд моссад" позволяет своим агентам сотрудничать с английской СИС и американским ЦРУ. Он, Гелен, тоже не прочь воспользоваться услугами дружеских разведок.

Гелен слушает своего сотрудника подполковника Штейнмана молча Вообще генерал умеет слушать, будь то подчиненный или начальник. Вместе с тем он не терпит длинных разглагольствований, лишних слов и необязательных экскурсов в сторону от главного. Он любит четкие, сжатые по форме и емкие по содержанию доклады. Он ценит время и свое и чужое. Особенно свое. И Штейнман это знает. Потому говорит предельно лаконично. Гелен знаком со Штейнманом еще со времени минувшей войны, когда тот в звании капитана представлял абвер на территории Польши. Он и теперь в "организации Гелена" работает в польском секторе. Участок у Штейнмана весьма ответственный. Кроме всего прочего в Польше дислоцирована группа советских войск, предмет особого внимания генерала-шпиона.

- Наш резидент в Бреслау не выходит на связь, - докладывал Штейнман негромким натянутым голосом. Он отлично знал, что "доктор Шнейдер" родился в этом городе, которому поляки теперь вернули его прежнее название - Вроцлав.

- Агент "двадцать три - восемнадцать", служащий в Варшаве, также ждет нашего связного.

- Так в чем же дело, Штейнман? - в голосе Гелена прозвучали нетерпеливые нотки. Он вскинул взгляд на подполковника и легким жестом расслабил на шее модный галстук.

- Я хотел, господин доктор, использовать для связи предстоящий конгресс сторонников мира.

- Через Лондон? - усталые глаза Гелена оживились.

- Конгресс переносится в Варшаву. Английское правительство не разрешило этого прокоммунистического сборища в своей стране, - учтиво напомнил Штейнман.

- Да, да, - закивал головой Гелен. - Говорите конкретно.

- На конгрессе будут наши люди. В частности журналистка из Италии Эмилия Конти и представитель "конторы" Симонталя Милош Савич. Оба выходцы из Польши. Фрау Эмилия - настоящее имя Ханна - во время войны засылалась службой СД в партизанский отряд "Пуля" и в другие подпольные группы так называемого Сопротивления. С сорок пятого года живет в Италии. Милош Савич - он же Мариан Савинский - родился и учился в Варшаве. Во время войны попал в гетто. Был освобожден партизанами и находился в отряде "Пуля" до эвакуации наших армий из Польши. После войны переехал в Южно-Африканский Союз к своему отцу - ювелиру - служащему известного миллиардера Оппенгеймера. В Африке он пробыл немногим больше года и затем снова возвратился в Европу, получил австрийское гражданство и поступил на службу в Еврейский центр документации в Линце. Ближайший помощник Симонталя.

При последних словах Штейнмана тонкие губы Гелена скривились в ухмылку. Не утерпел, заметил довольно и весело:

- Центр документации занимается розыском так называемых нацистских преступников, а сам Симонталь еще во время войны сотрудничал с нашей разведкой. Веселый парадокс, не правда ли, Штейнман? Говорят, у него богатое досье на лиц, которые представляют известный интерес для секретных служб?

- Так точно, господин доктор. Услугами Симонталя и его картотекой пользуется ЦРУ.

- Насколько мне известно, - неторопливо заговорил Гелен, - сейчас Симонталь занимается поисками яйцеголовых. - Так называли ученых, которых сманивали за деньги крупные фирмы США для работы в научно-исследовательских центрах. - Доктора Отто Дикса, кажется, он рекомендовал американцам. Слышали о таком?

- Я знал доктора Дикса еще тогда, когда он был Артуром Хасселем. Его лабораторию в лесу близ Беловира разбомбили русские. Советская разведка проявляла большой интерес к экспериментам Хасселя-Дикса, - явно выставляя свою осведомленность, ответил Штейнман.

- Ну, а этот ваш Савич тоже работает на ЦРУ?

- И на "Шеруд моссад", господин доктор. Теперь он согласился сотрудничать с нами.

- Надо полагать, у этого Савича хороший аппетит, если бриллиантов папаши и американских долларов ему не хватает. Что ж - дадим марки. - Гелен вздохнул, что-то соображая, и сощурил усталые глаза, устремленные мимо Штейнмана. Спросил: - С каким заданием он поедет в Варшаву?

- На связь с фауманом "двадцать три - восемнадцать".

Гелен пронзил подполковника острым саркастическим взглядом, от которого тот побледнел.

- Что вы делали сегодня ночью, Штейнман?

- Спал, господин доктор, - смущенно ответил подполковник.

- Неужели? - едкая ирония прозвучала в голосе генерала. - Странно. А я полагал, что вы не выспались. Чем же тогда объяснить причину столь глупого решения?

Штейнман молчал. Он уже догадывался о своей оплошности. Недовольство шефа может иметь роковые последствия. Лучше смолчать.

- Теперь мне понятно, почему наша агентура в Польше не справляется со своими задачами. - Насмешливые глаза генерала теперь сверкали раздраженно. - Резидентура в Штеттине не проявляет ни малейшей активности. Отсиживается. И вы терпите.

- Я приму меры, господин доктор, - спокойно и почтительно сказал Штейнман.

- Штеттинскую резидентуру надо наказать. - В голосе Гелена звучала повелительная нотка. - Выдать польской контрразведке. И сделает это Милош Савич. Вы меня поняли, Штейнман?

- Понял, господин доктор, - опешил подполковник и потупился.

Штейнман знал, что "доктор Шнейдер" имеет слабость не дорожить своими агентами, распоряжается их жизнью легко и без сожаления. Раз он им платит, значит, он покупает их со всеми потрохами и может поступать с ними так, как найдет нужным, удобным для себя, для дела, которому он служит. Вот и теперь он запросто отдает в руки польской контрразведки целую резидентуру без особой, как казалось Штейнману, к тому необходимости. Из прихоти. Подполковник старался сделать бестрепетный вид, но бледные тонкие пальцы выдавали волнение, которое не могло ускользнуть от проницательного взгляда "доктора Шнейдера".

- Один Савич может стоить десяти таких агентов, как штеттинские, - со спокойной величавостью пояснил Гелен. - Его сотрудничество с "Шеруд моссадом" и ЦРУ для нас весьма полезно. А связь его с алмазно-золотой империей Оппенгеймера - поистине бесценна. Что же касается его прошлого - жертва нацизма, участие в польском Сопротивлении - то это весьма кстати! Это подлинный клад. Представьте себе, Штейнман, такую картину: вы - руководитель польской контрразведки. И вдруг и вам заявляется прибывший на конгресс Савич - бывший польский гражданин, а ныне подданный Австрии, и заявляет, что перед отъездом в Варшаву его пригласили в ведомство Гелена и настоятельно предложили оказать немецкой разведке небольшую услугу - связаться с резидентом в Штеттине и передать ему указания Центра. Кстати, заготовьте такие указания. Он, Савич, будучи патриотом Польши и прокоммунистически настроенным антифашистом, для видимости согласился выполнить просьбу нашей организации, разумеется, за соответствующее вознаграждение. Но прежде чем ехать в Штеттин, он счел своим долгом уведомить об этом польскую контрразведку. Притом бескорыстно, из патриотических чувств и идейных побуждений. Как бы вы на месте польской контрразведки поступили с Савичем? - строго и стремительно спросил Гелен.

- Его следовало бы поблагодарить и попытаться привлечь сотрудничать, - смекнул подполковник. Голос его осекся.

- Вы подаете надежду, Штейнман, начинаете кое-что соображать, - гордо и великодушно уставился на него Гелен. - А на связь с вроцлавским резидентом направьте эту… итальянскую журналистку Эмилию-Ханну.

Гелен обладал цепкой памятью на имена.

Возвратясь к себе в кабинет, подполковник сразу вызвал своего сотрудника Макса Веземана, который тотчас же явился. Высокий, худощавый, с густым загаром на лице, со скромной прической черных крашеных волос и черной ниточкой аккуратно постриженных усов, одетый в новый элегантный костюм, сшитый у первоклассного портного, Веземан был похож скорее на коммивояжера из Латинской Америки, чем на немца. Внимательные холодные глаза скрыты за стеклами дымчатых очков. Пожалуй, даже школьному товарищу или сослуживцу-однополчанину было трудно узнать в этом респектабельном господине белобрысого, всегда молчаливо-сдержанного партизана из отряда "Пуля" Вальтера Дельмана, вот уже почти три года служащего в ведомстве "доктора Шнейдера". Но это был именно он, тот самый Вальтер Дельман, который не стал расстреливать польского мальчика Казека, убил эсэсовского офицера и на машине вместе с Казеком явился к партизанам Яна Русского, где и пробыл до самого освобождения Беловирщины от гитлеровцев. Когда отряд "Пуля", как и вся бригада имени Матейки, был расформирован, Вальтер Дельман вместе со Слугаревым прибыл в Москву, где находился до весны 1945 года. Потом, по заданию советской разведки был направлен в американскую зону Западной Германии, какое-то время работал в одном учреждении оккупационных властей, а в сорок седьмом году он получил то, к чему стремился: его пригласил к себе на службу подполковник Штейнман.

У Макса Веземана была обстоятельная и безукоризненная легенда, в которой правда ловко переплеталась с вымыслом, так что даже осторожный и подозрительный Штейнман не мог ничего заподозрить в личности своего подчиненного, тем более что в те годы нацисты, и особенно бывшие сотрудники СС, СД и гестапо, всячески старались скрыть свое подлинное лицо. Штейнману было известно, что его новый сотрудник во время войны работал шофером в абвере, был ранен на фронте, затем служил в СД, выполнял особые задания. Должно быть, у этого Веземана, думал подполковник, достаточно оснований для того, чтоб красить волосы и носить дымчатые очки. Уж наверняка руки его по локоть в крови.

Веземан явился по вызову тотчас же, не заставляя себя ждать. Он был по-немецки дисциплинирован, точен и аккуратен, что несомненно нравилось начальству.

По взволнованному лицу и суетливым жестам Штейнмана Макс-Вальтер понял, что подполковник только что возвратился от генерала и что там произошел серьезный разговор. Не садясь за стол, подполковник приказал Веземану срочно передать резиденту в Штеттин радиограмму следующего содержания: в ноябре к вам прибудет связной. 20-го числа от семи до восьми вечера будет ждать у памятника Копернику. Приметы: невысокого роста, рыжий, на шее красный шарф. Пароль прежний. Передадите ему информацию.

Штейнман спешил. Нужно было прежде всего встретиться с Савичем и дать ему задание. Затем поручить Эмилии Конти во время конгресса постараться побывать во Вроцлаве и установить связь с резидентом. Потом в Варшаве от агента "23-18" получить секретную информацию.

- Это нужно срочно, - повторил подполковник и прибавил: - Вы слышали: англичане отказали миротворцам, и конгресс состоится в Варшаве. Так что поторопитесь, Макс. Я сейчас исчезну до завтра. - Невыразительные, узко посаженные глаза Штейнмана сверкали хищно и возбужденно, а в голосе звенела повелительная решимость.

Макс знал мстительный и завистливый характер своего начальника и потому всячески старался избегать с ним конфликта, пряча под маской наивного простодушия свое холодное презрение к этому злобному честолюбивому типу. Он поражал Штейнмана своим благочестивым спокойствием, умением держаться на почтительном расстоянии и не задавать излишних вопросов. Подполковник ценил эти качества в подчиненном и сам, как бы между прочим, сказал ему, что он едет сейчас в Зальцбург.

От Мюнхена до австрийского города Зальцбурга рукой подать. "Вернется только завтра, - размышлял Макс, выйдя из кабинета Штейнмана. - Похоже, что едет на встречу с Савинским. Возбужден, торопится. Должно быть, получил указание от Гелена. Какое? Срочно радиограмму в Штеттин. Конгресс состоится в Варшаве. В Варшаву прибудет наш связной для встречи со штеттинским резидентом". Мысль работала с логической последовательностью и наводила на правильные домыслы: Савич, которого Макс однажды видел в компании Штейнмана и узнал в нем Мариана Савинского - бывшего санитара из отряда "Пуля", вероятно, едет в Варшаву. Возможно, он и пойдет на связь со штеттинским резидентом. Весьма интересно, даже оригинально: неужто бывший юный узник фашистского концлагеря, официально занимающийся розыском и разоблачением нацистских преступников, имеет второе, неофициальное, скрытое от публики лицо?.. Впрочем жизнь многому научила Дельмана-Веземана, и он привык ничему не удивляться. Если Вальтер становится Максом, то почему бы Мариану не стать Милошем, тем более что он сотрудничает в так называемом Еврейском центре документации, которым руководит Симонталь - личность весьма загадочная.

Веземан опасался встречи с Савичем: присмотревшись, тот мог узнать в нем Вальтера Дельмана, и тогда ставь крест на столь блестяще начавшейся карьере советского разведчика.

В тот же вечер Веземан передал по рации в Москву о том, что 20 ноября в Варшаве у памятника Копернику состоится встреча геленовского связного с резидентом; что на конгрессе будут люди Гелена, возможно, среди них Савинский - Савич.

Глава седьмая

Милош Савич прибыл в Варшаву поздно вечером. Как и большинство участников конгресса, его поместили в гостинице "Бристоль" - в одном из немногих уцелевших зданий польской столицы. Несмотря на поздний час, гостиница напоминала потревоженный улей. В вестибюле у не знающего покоя лифта толпились приезжие иностранцы - белые, желтые, черные, - разноязычная речь этой пестрой толпы сливалась в какой-то общий монотонный гул, похожий на морской прибой.

Получив ключ от номера гостиницы, Савич поднялся на пятый этаж. Крохотная комнатка была в конце коридора - это его устраивало: вдали от неугомонного лифта. Все же остальное огорчало. Ему, привыкшему к комфорту в отелях Иоганнесбурга и Вены, Парижа и Стокгольма, Женевы и Брюсселя, где он побывал в последние два года, эта комнатушка без ванной и прочих удобств показалась убогой кельей захудалого монастыря. Он знал, что в "Бристоли" есть и номера люксы, но они, конечно, отданы более важным персонам. Он же, Милош Савич, прибыл сюда с мандатом корреспондента одной не очень влиятельной австрийской газеты и одновременно как представитель Еврейского центра документации, возглавляемого Симонталем. А эта "фирма" уже приобрела определенную известность благодаря шумной саморекламе своего организатора и руководителя - "неутомимого борца с нацизмом и беспощадного мстителя", как он величает самого себя. Официально "фирма" Симонталя занималась розыском нацистов, чьи руки обагрены еврейской кровью, регистрацией их преступлений и ниспосланием на них возмездия и кары. Но были у "фирмы" и другие функции, о которых не трубила на всех перекрестках западная пресса, не вещал эфир и уж, конечно, помалкивали сам Симонталь и его сотрудники.

Для газеты Савич и не собирался писать о конгрессе: просто знакомый редактор из любезности устроил ему поездку в страну детства, на бывшую родину, с которой Мариан Савинский добровольно распростился навсегда сразу же после окончания войны. От Симонталя он получил довольно несложное, обычное и привычное для него задание: общаясь с участниками конгресса, попытаться раскрыть новые, еще не зарегистрированные в Еврейском центре документации преступления фашистов и установить имена, а также нынешние местожительства кровавых палачей. Задача поистине благородная, и на этот счет у Савича уже был кое-какой опыт. Главным и самым сложным заданием было, конечно, поручение Гелена, переданное подполковником Штейнманом. Сложность его заключалась в необычности: явиться к властям и заявить, что прибыл я к вам со шпионским заданием, но выполнять его не намерен, о чем чистосердечно заявляю. Во-первых, размышлял Савич, непонятно, что за всем этим скрывается, какова конечная цель, что замышляет этим заданием главный шпион Европы генерал Гелен? И во-вторых, как отнесется к нему польская контрразведка? А вдруг посадят и предадут суду как шпиона, который сам признался, что он - агент иностранной разведки? Мысль эта была не просто неприятной, - она пугала всевозможными непредвиденными ситуациями и последствиями. Когда подполковник Штейнман ставил ему задачу, все казалось очень просто и совершенно безопасно, по крайней мере - никакого риска. Но все это годилось на тот случай, если польские органы безопасности поверят ему. А если не поверят? Если им известно, что он, Милош Савич, в прошлом Мариан Савинский, уже два года как работает на израильскую разведку и одновременно на американское ЦРУ? Сотрудничать с ведомством Гелена он согласился совсем недавно, и задание Штейнмана было, в сущности, первым. Со Штейнманом его связал офицер ЦРУ, его непосредственный начальник. Да, у Савича были основания для тревоги и волнений.

В дверь постучали. Вошел молодой человек с подносом, учтиво поздоровался, поставил на стол бутылку пива, бутылку лимонада и фрукты, пожелал спокойной ночи и бесшумно удалился.

И хотя в поведении юноши из ресторана не было ничего необычного и неестественного, Савичу он показался подозрительным. "Слишком вежлив, а во взгляде что-то затаенное, многозначительное. Определенно сотрудник госбезопасности".

Разделавшись с фруктами и пивом, он вдруг почувствовал усталость во всем теле. Ко сну не клонило, - просто голова казалась свинцовой, очевидно, от нервного напряжения. Не выключая света, он лег в холодную постель - в номере было довольно свежо - и стал обдумывать свой завтрашний разговор с представителями госбезопасности. Он понимал, что один из главных вопросов, на который ему придется завтра отвечать, будет примерно поставлен так: "Что вас заставило принять предложение Штейнмана, которое вы и не собирались выполнять? Деньги?" Он обидится от такого банального предположения. На это он пошел из идейных, патриотических соображений, из любви и ненависти. Из любви к своей родине, Польше, и ненависти к фашистам, к немцам вообще.

Родина. А где она - его родина? Этот вопрос возник неожиданно, впервые. Прежде он никогда его не задавал себе. В самом деле, - спросил он самого себя, - где она, родина, - Польша, Южно-Африканский Союз, Израиль или Австрия? Он имеет австрийское подданство, в то же время второй его паспорт гражданина Южно-Африканского Союза - хранится в сейфе Симонталя. Ему вспомнились слова отца, который как-то сказал: "Родина там, где тебе хорошо". В Польше и в Израиле Савичу не было хорошо, хотя в Польше у него оставались друзья и знакомые, в Израиле - знакомые и друзья. И здесь и там он не имел материальных возможностей для комфорта. Другое дело Иоганнесбург и Вена…

Мысль его спугнули мужские голоса в коридоре. Он напряженно прислушался. Кто-то царапнул ключом, хлопнула дверь. Очевидно, вошли в соседний номер. И этот хлопок неприятно отозвался в нем, точно чем-то режуще-колючим прошлись по его телу и высекли тревожную мысль: а что, если сейчас придут и арестуют? Опередят! И тогда все обернется против него, никому ничего не докажешь. Упрекнул себя: надо бы сразу, может быть, еще на вокзале или даже на границе обратиться к сотрудникам госбезопасности. А может, пойти сейчас, не дожидаясь утра?

Он резко отбросил одеяло, встал с кровати, взглянул на часы, лежащие на столе. Было без четверти два ночи.

"Поздно. Авось ничего не случится до утра", - решил он и, погасив свет, снова лег в постель.

Но, несмотря на усталость, он долго не мог уснуть. Как льдины в половодье на большой реке набегают одна на другую, так беспокойные ломкие думы громоздились в его утомленной голове. Он не прогонял их прочь, а лишь крушил одним и тем же вопросом: зачем? Зачем я здесь, в этой тесной, прохладной и неуютной комнатушке, в этой шумной, неугомонной гостинице? Зачем я прибыл в страну, которую однажды покинул навсегда, дал зарок не возвращаться? Да, но я ведь вернулся не насовсем, а всего лишь на несколько дней, по случаю, - отвечал он самому себе. А льдины опять напирают: по какому случаю, что это за такой особый случай и какая в нем была неотвратимая необходимость? И тогда в памяти всплывало давнее, похожее на кошмар и никогда не забываемое: концлагерь, кровожадные гестаповцы и такие же кровожадные овчарки, которых не зря называют немецкими. Так как же это случилось, что он согласился работать на гадов, которых он люто ненавидел и борьбе с ними решил посвятить свою жизнь?

Он не спешил отвечать на этот колючий лобовой вопрос, - здесь не было однозначного прямого ответа. С "ведомством" Гелена, в частности с подполковником Штейнманом, его познакомил Генри Левитджер - майор из американского ЦРУ - и попросил оказать немцам небольшую услугу. "Немцам? Ни за что!" - категорически ответил он тогда, но Генри Левитджер был не только его другом, но и начальником: он очень просил, и Савич не мог ему отказать, уступил настойчивой просьбе. Так вот все началось с пустяков. Но ведь можно же было послать ко всем чертям и Левитджера, и вообще ЦРУ. Зачем, во имя чего он согласился сотрудничать с разведками Тель-Авива и Вашингтона? Деньги? Он в них не очень нуждался, - его отец к тому времени, будучи не последним человеком в южноафриканской алмазно-золотой империи мультимиллиардера Оппенгеймера, уже успел сколотить себе солидное состояние, а Милош был его единственным сыном и, следовательно, наследником. Правда, отец прижимист, и деньги от разведок не были лишними. "Деньги вообще не бывают лишними", - подумал Савич, не теряя, однако, нити размышлений, которая вела к тому, что он пошел в разведку по идейным соображениям. Он решил служить обществу, которое считал для себя идеалом, обществу, которое крикливо называло себя свободным миром, без умолку кичилось своей демократией. Это общество называло коммунизм, Советский Союз и молодые социалистические страны своими заклятыми врагами и для начала объявило им холодную войну, которая в любой момент могла перейти в горячую. Впрочем, ее первый очаг уже полыхал в Корее. Именно идейные соображения, "патриотизм" привели Савича к сотрудничеству с двумя дружественными, можно сказать, родственными разведками: израильской "Шеруд моссад" и американским ЦРУ. Он подозревал, даже был уверен, что и его шеф - "доктор" Симонталь связан либо с "Шеруд моссад", либо с ЦРУ, а скорей всего с той и с другой разведками-сестрами. Что же касается третьей - "ведомства" Гелена, то, в конце концов, оно ведь тоже служит тем же целям, что и две первые. А потом, не последнее дело - тщеславие. Работать сразу на три разведки - не всякому дано! А Милош Савич считал себя натурой не только романтической, но и героической. И когда его мысль натолкнулась на слово "героический", он успокоил себя и, удовлетворенный, отдался во власть сна.

Утром, еще до открытия конгресса, Савич утопал в мягком, обитом черной кожей кресле в кабинете Игнация Табаровича. Розоволицый, возбужденный, он взволнованно рассказывал заранее заученную, хорошо продуманную легенду, в которой достоверное ловко перемешивалось с вымыслом, и чем искренней он говорил истину, тем правдивей казалась выдумка и глубже пряталась ложь. Обрадованный тем, что его слушает не кто-нибудь, а Табарович, партизанский однополчанин, человек, хорошо знающий его прошлое, безупречное даже с точки зрения ортодоксов, Савич говорил подробно, непринужденно, с преувеличенной откровенностью и доверчивостью. Его лишь немножко смущало то, что Табарович не перебивал его вопросами, не интересовался деталями, касающимися Штейнмана и его шпионского задания, а слушал молча, казалось, даже с упоением, не сводя с собеседника внимательного, проникающего в самую душу и совсем не враждебного, даже не подозрительного, а скорее доброжелательного взгляда. В то же время от его проникновенного взгляда, спокойного, но совсем не бесстрастного, Савич испытывал чувство неловкости.

- После того, что нам пришлось испытать в концлагере, - кому-кому, а вам, пан Табарович, это хорошо известно, - я решил всю свою жизнь, всю без остатка, посвятить борьбе с нацизмом. Я дал себе клятву: не успокоюсь до тех пор, пока будет жив хоть один палач. Я должен, обязан найти его, где б он ни скрывался, - на краю света, в джунглях Амазонки или в пещерах Гималаев.

Это было сказано слишком риторично, Савич сам понял, что немножко переборщил, понял это по глазам Табаровича, решил смягчить, уточняя:

- А их много, очень много еще гестаповцев, скрывающихся от возмездия. Живут преспокойно под другими именами. Мы их находим, срываем маски, мы многих разоблачили.

- Простите, "вы" - это кто? Кого вы имеете в виду? - вежливо полюбопытствовал Табарович.

- "Еврейский центр документации", которым руководит герой-антифашист Симонталь. Вы, наверное, слышали о нем?

Табаровичу было известно имя Симонталя, но он отрицательно покачал головой и спросил равнодушным тоном так, ради приличия:

- И какой же документацией занимается этот центр?

- Мы ведем учет всех преступлений нацистов, собираем материалы о гитлеровских преступниках и их жертвах. По всему миру.

- Да, нелегкая у вас служба, - проговорил Табарович после некоторой паузы. Затем нажал кнопку звонка и сказал вошедшему помощнику: - Организуйте нам, пожалуйста, кофе. Или вы предпочитаете чай?

Вопрос относился к Савичу. Тот поспешно ответил:

- Что вы, благодарю вас: я только что позавтракал.

Он сказал неправду: со вчерашнего дня он ничего не ел. Поданный кофе пил осторожно, с подозрительностью. К сушкам даже не притронулся.

- Ну, а вообще как вы живете? - мягко и дружелюбно поинтересовался Табарович. Он пил свой кофе маленькими глотками, не спеша, словно те сведения, которые сообщил ему Савич, ничего не значили. - Не скучаете по родине?

- Скучаю, очень скучаю. Я давно искал случая побывать в Польше, в новой Польше. И когда редактор предложил мне поехать на конгресс, я так обрадовался…

- А вы давно занимаетесь журналистикой? - перебил его Табарович.

- Начал я сотрудничать в печати еще в Южной Африке.

- Насколько я помню, вы готовили себя к медицинской карьере. В партизанском отряде вы были правой рукой доктора Глезера. Помните его?

- А как же? - оживился Савич. - Изумительный человек! Героический. Где он, жив ли? - Савичу понравилось, что разговор уходит в "нейтральное русло", и Табарович это понял.

- Доктор Глезер - уважаемый у нас человек. Депутат, известный профессор. Руководит клиникой, заведует кафедрой. Он делегат конгресса. Вы с ним сможете там повидаться. - И затем неожиданно вернулся к прежнему вопросу: - И что ж вас привело в журналистику? Призвание?

- Видите ли, я считаю, что журналистика - это тот вид профессии, который меньше всего требует призвания. Каждый грамотный человек может стать журналистом.

В действительности Савич так не думал. Он сказал это лишь ради того, чтоб вызвать у Табаровича возражение и опять увести разговор от рискованной темы.

- Да что вы, я с вами не согласен. По-моему, настоящий журналист - это талант, Богом данный.

- Это так кажется со стороны. Я думал так же, как и вы. А на деле оказалось все просто: сел и написал репортаж. И его напечатали.

- В солидной газете?

- Это было в Иоганнесбурге, сразу после моего приезда из Польши.

- И о чем же вы писали?

- О том, как мы партизанили в Езерских лесах. О нашем отряде, о своих товарищах. То есть я писал о том, что хорошо знал, что сам пережил.

- И вы были постоянным сотрудником в газете?

- Нет. В Иоганнесбурге я напечатался всего два или три раза. Потом у меня произошел конфликт с шефом. Я написал о геноциде, о резервациях для негров, сравнивая их с еврейскими гетто. Разумеется, это не напечатали, а меня обвинили в страшном грехе. Словом, это долгая история. Произошел конфликт с отцом, который не разделял моих политических убеждений. Он у меня вообще далек от политики. Мы не понимали друг друга, мы, как чужие, разговаривали на разных языках. Не в прямом, разумеется, смысле. Конфликт созрел быстро. Я понял, что здесь мне делать нечего. Мне все было противно, весь этот рай, земной рай для белого меньшинства напоминал мне гитлеровские концлагеря и гетто. И я решил вернуться на родину и уехал в Европу. Но вернуться в Польшу оказалось делом непростым, в Австрии я встретился с Симонталем - для него я был жертвой нацизма. Мы с ним долго беседовали. В его лице я увидел фанатика, человека, который зоологически ненавидит нацизм, апостола священной мести. Им невозможно не восхищаться. Я полюбил его, он в свою очередь предложил мне сотрудничать в его Центре документации. И я согласился. Здесь я нашел свое призвание, нашел то, ради чего стоит жить…

Последнюю фразу он произнес эффектно, звенящим голосом и с решительным выражением на возбужденном лице. И замолчал, как человек, сказавший все, что мог сказать. Теперь очередь была за Табаровичем, его слов с нетерпением и хорошо прикрытой тревогой ждал Савич. Игнаций не спешил. Внимательно выслушав краткую исповедь агента трех разведок, он взял лежавшие на письменном столе какие-то бумаги, вскользь взглянул на них, встал из-за стола и запер эти бумаги в сейф. Все это он делал неторопливо, как-то привычно и обыденно, словно перед ним сидел его сотрудник, зашедший просто поболтать.

Затем вернулся в свое кресло и, посмотрев на Савича спокойным взглядом, спросил;

- И много вам удалось разоблачить фашистов?

- Дело это сложное: волки нарядились в овечьи шкуры, - начал Савич, выдерживая взгляд Табаровича. - Некоторые перебрались в Латинскую Америку, другие к Франко, третьи преспокойно живут в Западной Германии, иногда под чужими именами. Но мы их находим, узнаем, срываем маски.

- И лично вам тоже удалось?

- Представьте себе - я напал на след Хасселя. Помните замок Кочубинского под Беловиром? Да, да, того самого доктора Хасселя, если можно называть людоеда доктором.

- Вот даже как! - искренне удивился Табарович. Это было важное сообщение. И главное - это была правда, и сорвалась она с языка Савича случайно, в пылу деланной откровенности. Савич уже пожалел об этом, а Табарович спрашивал: - И где же он, так называемый доктор Хассель?

Савич увлекся, переиграл и проговорился. Ему не следовало упоминать о Хасселе. Да, Артура Хасселя "открыл" он, Савич, и этим заслужил похвалу самого Симонталя, который затем перепродал Хасселя американцам. И уже не Артур Хассель, а Отто Дикс уплыл за океан, чтоб продолжать свои "научные эксперименты" под сенью Пентагона. Сказав "а", Савич все же решил не говорить "б" и на прямой вопрос Табаровича ответил неопределенно:

- Где-то в Латинской Америке. В последний раз его видели в Гватемале.

- Он живет под своим именем?

- Нет… Вернее - да, но, возможно, у него несколько паспортов, - поспешно ответил Савич, и Табарович понял, что его вопрос был неожиданным и вынудил Савича лгать. Но он не стал заострять на нем внимание, сделав вид, что Хассель его не интересует, и сразу перевел разговор на другое:

~ Ну, что ж, вернемся теперь к главному, к тому, что привело вас к нам. Ваше решение похвально, слов нет, в высшей степени похвально. Мы высоко ценим ваш поистине благородный поступок, достойный патриота, и с благодарностью воспользуемся вашей услугой. Итак, пожалуйста, расскажите поподробнее о задании, полученном от ведомства генерала Гелена?

Савич почувствовал некоторое облегчение. По крайней мере, то внутреннее напряжение, в котором он пребывал в последние сутки, если не совсем отступило, то во всяком случае, значительно ослабло. Угроза ареста как будто отпала, хотя он и не вполне доверял дружеским любезностям, которыми одарил его Табарович. Савич подробно рассказал о задании Штейнмана. Табарович слушал его с живым интересом, уточнил некоторые малозначащие детали и в заключение сказал:

- Выполняйте задание господина Гелена. У нас вы не были. Для нас вы журналист из Австрии и сотрудник бюро Симонталя. В дальнейшем к нам не приходите. Вас не должны здесь видеть. При надобности мы сами вас найдем, - Табарович дружески улыбнулся своей тихой, сдержанной улыбкой, потом взял листок бумаги, написал на нем несколько цифр и подал Савичу: - На всякий случай вот вам телефон. По этому номеру вы можете позвонить нам.

- Кого спросить? - поинтересовался Савич.

- Не нужно никого спрашивать. Назовите свою фамилию, - прежнюю: Мариан Савинский - и скажите, что вам нужно. Товарищи будут предупреждены.

От Табаровича Савич пошел на конгресс.

В общем, он был доволен встречей с Табаровичем, хотя и понимал, что радоваться пока еще рано. Прежде всего он недоумевал, почему польская разведка не предложила ему сотрудничать. А он к этому был готов. Это льстило его тщеславию: работать на четыре разведки сразу. Это же уникально, грандиозно, черт побери!

Он уже чувствовал себя героем невероятных приключений. Со временем он напишет книгу, которая станет бестселлером, будет переведена на все языки мира, издана во всех цивилизованных странах. Одно название как звучит: "Агент четырех разведок". Пока трех. Но разве этого мало! - Конечно, эти три разведки принадлежат к одному лагерю, разведки-братья. Вот если бы сотрудничать еще с другой стороной, с польской разведкой. Но почему Табарович не сделал предложения? Это так логично, - с некоторым даже беспокойством возвращался Савич к такой мысли. И, ставя себя на место Табаровича, отвечал: все логично. Он должен доложить начальству, изучить вопрос, проверить. Слово "проверить" вызвало неприятное чувство: а ну, как в итоге проверки поляки установят, что Савич - никакой не журналист, а обыкновенный шпион. Впрочем не совсем обыкновенный - все-таки агент трех разведок. Не велико утешение, можно сказать - тем хуже для него. Не всегда оно видно, что хуже, а что лучше.

Размышляя так, он наталкивался на беспокойную мысль: зачем подполковник Штейнман приносит в жертву своего агента? (Он не знал, что в жертву приносится не один агент, а вся резидентура.) Ради того, чтобы внедрить в польскую разведку своего человека, то есть его, Савича? Это несомненно. Но какой ценой! Можно сказать, ценой человеческой жизни. Это приятно трогало его честолюбие: значит, его высоко ценят в ведомстве генерала Гелена.

Но где-то рядом с радужными мыслями, словно тень, бродили и другие, охлаждающие пыл и портящие настроение: а может, и с ним, если не сегодня, так завтра, поступит Штейнман как с тем, который придет к памятнику Копернику.

Вдруг ему начало казаться, что Штейнман действует слишком примитивно и что Табарович без труда разгадал его замысел, все понял. Тогда опять к нему подступил страх.

Возле одноэтажного, барачного вида помещения, где проводился конгресс, наскоро - за одни сутки - приспособленного под зрительный зал и служебные апартаменты, толпа любопытных варшавян. Вход по пропускам. У Савича пропуск представителя прессы. Внутри помещение обтянуто свежей, пахнущей льном холстиной- стены, потолок. На полу новый линолеум. Все сделано изящно, со вкусом. Не скажешь, что это обычные бараки. Киоски, кабинеты пресс-центра, буфеты, фойе, кабины связи и огромный зал, заполненный пестрой многоязычной и разноликой толпой. И никого знакомых. Может, это и хорошо: ведь он уже не Мариан Савинский. Знакомым пришлось бы объяснять.

Савич нашел свободное место на задних рядах, надел наушники. Оратор - худощавый, с энергичным лицом человек - говорил по-французски. Это был знаменитый Жолио-Кюри. Савич не стал переключать наушники ни на польский, ни на немецкий: речь оратора его не интересовала. Он достал блокнот и делал вид, что записывает, одновременно всматриваясь в зал. Иногда ему казалось, что он видит знакомые лица, - как будто где-то встречались. Но где, когда и что это за лица, он не помнит. Первым, кого он узнал, был доктор Захариадис. Он сидел в средних рядах с краю, и Савич хорошо видел его орлиный профиль, массивную голову, украшенную белой шевелюрой. Широкие плечи его обтягивал новый элегантный пиджак, из-под которого белоснежно сверкал воротничок рубашки. И вообще доктор Захариадис показался Савичу каким-то нарядным и не по возрасту молодцеватым.

Савич подумал: Захариадис - это его партизанский псевдоним, - и стал припоминать его настоящую фамилию. Эммануил Захарович - так иногда звал доктора Ян Русский. Наконец вспомнил: Глезер - его настоящая фамилия. С паном доктором у Савича были добрые отношения, хотелось встретиться, поговорить, вспомнить. И вместе с тем он еще не решил, желательна ли эта встреча. А впрочем, почему бы и не встретиться представителю "фирмы" Симонталя с участником польского Сопротивления. Напротив, он должен встречаться со старыми друзьями, с соратниками по партизанскому отряду, с тем же Александром Блюмом. Это будет так естественно.

А между тем во время речи ораторов люди входили в зал и выходили. У сцены мельтешили фоторепортеры, сверкая магниевыми вспышками, мягко трещали кинокамеры.

Сначала Савич решил встретиться с доктором Глезером сегодня же, во время перерыва, но потом решил не спешить: лучше он встретится с ним после свидания у памятника Копернику с агентом Штейнмана.

Страстные речи борцов за мир Савича не интересовали - весь этот конгресс он считал пропагандистским трюком Москвы, - и, не дожидаясь перерыва, он вышел из зала в просторное фойе, где также было людно, и направился в пресс-центр, на трескотню пишущих машинок, над которыми густым облаком стоял табачный дым. Савич недовольно поморщился - он никогда не курил, и дым сигареты всегда его раздражал - и вышел в фойе. Здесь он лицом к лицу столкнулся с молодой симпатичной женщиной с фотоаппаратом на шее и значком "Пресса". Взгляды их решительно встретились. Лицо женщины, ее влажные алые губы и блестящие обольстительные глаза ему показались очень знакомыми, и когда она в ответ на его внезапно обрадованный взгляд заулыбалась какой-то особой колдовской улыбкой, он сразу вспомнил и как-то непроизвольно, сделав радостно-удивленные глаза, прошептал ей в лицо:

- Ханна! Вот не ожидал…

Он хотел сказать еще какие-то дружеские слова, но мгновенно переменившийся, ледяной и отчужденный взгляд женщины, стальной блеск в ее черных глазах остановил его, точно парализовал.

- Вы ошиблись, коллега, - сказала она по-итальянски с сильным акцентом и холодной любезностью.

- Извините, - растерянно пробормотал Савич. Его смутил итальянский язык, в котором он знал всего несколько слов. Но замешательство было мгновенным, Савич быстро овладел собой. И характерная обольстительная улыбка, и этот несомненно польский акцент убеждали его в том, что он нисколько не ошибся и перед ним именно та Ханна, которую он всего два-три раза видел в партизанском отряде в сорок третьем году, но о которой затем много говорили после ее попытки отравить командиров и поспешного бегства в Беловир.

- Бывает, - снисходительно улыбнулась женщина и, томно кивнув непокрытой головой, увенчанной гладкими прядями черных до блеска волос, плавной походкой поплыла в накуренный пресс-центр. Было что-то заговорщицки-таинственное и обещающее в ее последнем взгляде, в снисходительной улыбке и даже в тоне, которым она произнесла это единственное слово "бывает", произнесенное тоже по-итальянски.

"Это она", - со странным возбуждением решил Савич и, возвратясь в зал, предался размышлениям о неожиданной встрече. Уж кого-кого, а Ханну, ту самую террористку, которую гестапо засылало в партизанский отряд "Пуля", он не ожидал встретить в Варшаве, и вообще в Польше. "Не призналась. Здесь она под чужим именем. Надо полагать, у нее есть основания носить маску. Но я тоже… в маске. Впрочем, я - особая статья, у меня дело, серьезнейшее, мирового значения дело. А она? По какому делу? Представитель прессы, иностранный корреспондент?"

От этой мысли Савичу стало весело: террористка из гестапо представляет западную прессу на Всемирном конгрессе сторонников мира. Но ведь он тоже представляет ту же самую прессу. Выходит, - коллеги. Это она назвала его коллегой. Да, несомненно, они коллеги, и, возможно, у них общий хозяин. Савича поразило хладнокровие и спокойствие Ханны, словно она чувствует себя здесь в полной безопасности. А ей-то есть чего опасаться: в самые трудные дни накануне решающего наступления карателей на партизан она, по заданию Шлегеля, должна была уничтожить командование отряда "Пуля", и только случайность уберегла и Яна Русского, и Игнация Табаровича, и того же Эммануила Глезера, который тоже питался из штабной кухни, от неминуемой смерти. Как она могла решиться на такой смелый рискованный шаг - появиться снова в Польше? Под чужим именем, с паспортом иностранного подданного - это еще не гарантия для безопасности. Савича донимал вопрос: что за всем этим кроется? Вопрос был настойчивый, упрямый, он заключал в себе отнюдь не праздное любопытство, - в нем таилась безопасность его, Савича. Может, эта Ханна по заданию того же Штейнмана или вопреки ему, по каким-то своим собственным планам и соображениям расскажет польским органам безопасности о Савиче гораздо больше, чем рассказал им он сам.

И тогда его осенила коварная мысль: сообщить о Ханне Табаровичу. Авось и это ему зачтется. Он должен любой ценой войти к полякам в доверие, заставить их поверить. Так его наставлял Штейнман. Вначале Савич хотел отогнать эту подлую идею: слишком уж низкой и гадкой показалась она ему. Предать своего коллегу без особой к тому надобности, из ничем не обоснованного страха - это, пожалуй, уже слишком; это недостойно настоящего разведчика, каким считал себя Савич. Нет, нет, на такое он не пойдет. А тем временем какой-то бесовский голос шептал ему: а тот, который придет к тебе на свидание к памятнику, разве не твой коллега? Да, конечно, - отвечал своим сомнениям Савич, - но того я для дела, во имя чего-то большого, какой-то стратегической цели (какой именно, он не знал). А поступить точно так же с Ханной - разве не во имя все той же цели? И что такое бывшая гестаповская террористка в сравнении с ним, Милошем Савичем - сотрудником трех ведущих разведок мира? И стоит ли она угрызения совести и прочих сантиментов?..

Потом возникали сомнения: а что, если он обознался и женщина эта вовсе не та Ханна из Беловира, - в какое положение он поставит себя перед Табаровичем?

А между тем совсем неожиданная нежелательная встреча не на шутку встревожила Ханну. Человек, назвавший ее настоящим именем, от которого она давно отказалась, не был ей знаком. Кто он - друг или недруг? - был первый тревожный вопрос, возникший сразу же после встречи с незнакомым ей представителем прессы. Потом вопросы громоздились один на другой, настойчиво требуя ответов. И прежде всего - кто тот человек, откуда, кого представляет на конгрессе? Ханна быстро завязывала знакомства, и уже здесь, в Варшаве, у нее были знакомые среди коллег - представителей западной прессы. Одного из них она и попросила узнать все, что только можно, об интересующем ее молодом человеке. Разумеется, он ее интересует именно как молодой человек, и не больше.

Встреча с Савичем была тем более некстати, поскольку завтра вместе с группой делегатов конгресса она должна ехать во Вроцлав, чтоб выполнить первое задание Штейнмана. И вот накануне такого ответственного дня неожиданный сюрприз: "Ханна! Вот не ожидал!" Возможно, ее здесь уже ждали, за ней следят. Кто? Польские органы безопасности? Во всяком случае, этот незнакомец не из польской контрразведки. Тогда, может, он человек Штейнмана и проверяет ее. В таком случае его поведение, по меньшей мере, глупое. Остается третье - случайный знакомый по военным или даже довоенным временам. Если это так, то важно знать, кто он, знает ли о ее прошлых связях с гестапо, и если знает, то как поведет себя сейчас.

Служба в гестапо… А была ли она? Ханна давно ответила сама себе на этот страшный вопрос категорическим "нет". Нет, нет и нет. Она вспомнила одно-единственное задание - проникнуть в партизанский отряд "Пуля". Она согласилась на это ради спасения отца, арестованного гестапо. Шлегель тогда ее обманул: после возвращения Ханны из партизанского отряда он не освободил ее отца, а дал ей другое задание - проникнуть в подпольную организацию Беловира. Она понимала, что выполнить это задание она не сможет, знала, что партизаны имеют связь с городским подпольем и ее уже ждет возмездие за тот яд, который она подсыпала в пищу в отряде Яна Русского. У нее не было выбора - погибнуть от партизанской пули или закончить жизнь в застенках гестапо. Тогда она решила скрыться и, не теряя времени, уехала из Беловира. Отца она не спасла: он был отправлен в Освенцим. Впоследствии, уже после войны, Ханна узнала, что никто из партизан от ее яда не пострадал, и, хотя в этом не было ее заслуги, она находила этот факт достаточным для своего оправдания. Не перед польским трибуналом, конечно, а перед собственной совестью.

Вечером на пресс-конференции знакомый журналист назвал ей имя интересующего ее молодого человека - Милош Савич из Австрии, журналист и одновременно представитель "конторы" Симонталя. "Милош Савич. Кто он по национальности: серб, хорват, мадьяр? - размышляла Ханна про себя. - Первый раз слышу такую фамилию. Откуда он меня знает? Сотрудник Симонталя, того самого, который, как пишут газеты, занимается розысками фашистских преступников… Но я, при чем здесь я? Я сама жертва фашизма. Нет, тут какое-то недоразумение или случайное совпадение. Надо все это выяснить. И немедленно, сегодня же, до поездки во Вроцлав. Но как это сделать?"

На пресс-конференции Савича не было, Ханна несколько раз внимательным и быстрым взглядом обшарила зал, но нужного ей человека не находила. Это ее огорчало и тревожило. А он появился уже к концу конференции, - какой-то неспокойный, явно чем-то взволнованный. На нее взглянул лишь один раз, и то каким-то скользящим отсутствующим взглядом. Казалось, он ее не замечал или не узнавал, весь поглощенный какими-то сложными заботами и тревогами. Ханна решила безотлагательно действовать. После пресс-конференции она не случайно оказалась рядом с Савичем и, встретившись с ним взглядом, первая сказала "добрый вечер", одарив его своей обольстительной улыбкой. Затем заговорила с ним как со старым знакомым, пожаловалась на плохой номер в гостинице, спросила, где и как устроился он. Так они вместе вышли на улицу.

Савич преднамеренно не проявлял особого интереса и не спешил поддержать разговор, - он выжидал. Ханна принадлежала к тем женщинам, которые, решившись на что-то, идут напролом. Стоило им только выйти на свежий морозный воздух из душного прокуренного помещения, как она спросила по-польски:

- Вы чем-то расстроены, пан Милош. Вас кто-то огорчил? Или что-нибудь случилось?

Она рассчитывала сразить его уже первой фразой. А Савич не торопился с ответом: он все взвешивал, обдумывал. Да, действительно, он был взволнован. У него только что состоялось свидание у памятника Копернику, после которого он испытывал странное чувство не облегчения, а нечто похожее на угрызение совести. Ему не было жалко того человека, которого он, в сущности, отдал в руки польской контрразведки, - внешне тот человек производил неприятное впечатление; тогда подумал о другом, о том, что и его вот так же могут продать свои же коллеги ради какого-то серьезного стратегического дела. И совершить это предательство может та же Ханна. Не случайно ж она начала разговор с такого многозначительного вопроса, в котором Савичу послышался явный намек. Нет, он не спешил с ответом, и она продолжала:

- Я вспомнила ваше лицо, пан Савич. Мы с вами встречались в Вене.

- Мы с вами встречались в лесу, - с холодным спокойствием ответил Савич.

- Да, совершенно верно: в Венском лесу, - бойко и чересчур уверенно подтвердила Ханна.

- Нет, в Езерском лесу, пани Ханна, - жестоко, как бы в отместку за ее самоуверенность и нахальство, осадил Савич.

Ханна деланно расхохоталась и, подавив в себе минутное замешательство, продолжала с прежней наглостью:

- Меня зовут Эмилия Конти, и никакой Ханны, никакого Езерского леса я не знаю, пан Савич. Но зато я хорошо знаю вашего шефа.

- Кого вы имеете в виду? - нисколько не смущаясь, с неизменным холодным спокойствием спросил Савич, хотя внутренне насторожился.

- Вашего доктора, - с таинственной вызывающей многозначительностью ответила Ханна, и ответ ее ставил Савича перед загадкой: на кого она намекает - на "доктора Шнейдера", как называли генерала Гелена, или на доктора Симонталя?

- А именно? - переспросил Савич.

- Можно подумать, что у вас их несколько, шефов-докторов, - вместо ответа с явной иронией заметила Ханна и после небольшой паузы уточнила: - Симонталя, конечно. Передайте ему привет от Эмилии Конти.

Ханна лгала: она не была знакома с Симонталем и сейчас пошла на эту примитивную хитрость, чтоб обезопасить себя от Савича здесь, в Польше, заставить его хорошо подумать, прежде чем что-то предпринять против нее. Она из принципа отдавала предпочтение примитиву, считая его наиболее надежным. Казалось, ход был верный, и Савич в первый момент подумал, что Ханна послана Штейнманом следить за ним. Но такая догадка требовала каких-то ответных действий, и он не находил ничего другого, как решения сообщить о Ханне Табаровичу.

Они оба жили в гостинице "Бристоль". В автобусе молчали. Прощаясь с Савичем в вестибюле, Ханна задержала дольше обычного его руку в своей руке и, многообещающе улыбаясь, назвала номер своей комнаты, сказав:

- Заглядывайте в мою келью. Вместе поскучаем. Или повеселимся.

Рука ее была влажная, липкая. На пухлых крашеных губах играла сладострастная улыбка, и томные агатовые глаза обещали что-то таинственное, искушающе притягательное.

- Скучать будем днем, на конгрессе, - мягко и устало сказал Савич.

- Значит, остается второе, - зазывающе сказала Ханна, и в тоне, каким она говорила, и во взгляде были одновременно просьба и настойчивость.

Савич галантно раскланялся, не проронив больше ни слова. И не потому, что он еще не решил для себя, навестит ли он Ханну. Это было в его манере - не говорить ни "да", ни "нет", чтобы заранее себя не связывать словом.

В вестибюле гостиницы она встретилась с Савичем. Похоже, он подкарауливал ее. Яркий румянец веселым блеском играл на его моложавом лице, а взгляд был теплый и немножко виновато-смущенный. "Чувствует неловкость за вчерашнее", - решила Ханна и, подавая ему руку, сказала просто и великодушно:

- Рада вас видеть, пан Милош. Я вас простила.

- А разве я в чем-то провинился перед вами? - схватив ее лукавым взглядом, тихо и медленно отозвался Савич, делая недоуменное лицо.

- Вы обещали вместе провести остаток вчерашнего вечера.

- Прошу прощения - не мог… Ко мне зашли друзья, - поспешно и убедительно солгал Савич. - Но мы можем это сделать сегодня, если пани Эмилия не возражает.

Он преднамеренно сделал ударение на слове Эмилия, и Ханне это понравилось: она приняла как знак дружеского расположения.

- Я только что из Вроцлава. Устала. Но это ничего. Что сегодня было на конгрессе? Что-нибудь интересное? - и, не дав ему ответить, сказала: - Заходите ко мне через часок, расскажете.

- Непременно зайду, - пообещал Савич.

В номере Ханны Савича ждала все та же нераспечатанная бутылка "Наполеона", и томная, приторно надушенная хозяйка в халате и домашних туфлях не мешкая пригласила гостя сразу к столу, сказав при этом:

- Я устала и продрогла от совершенно ненужной и неинтересной поездки. Не могу согреться. Попробуем прибегнуть к этому средству. - И, улыбчиво кивнув на коньяк, приказала: - Открывайте и ухаживайте за мной.

- С превеликим удовольствием, - учтиво сказал Савич, наливая коньяк в стаканы, и, подмигнув, прибавил: - Средство испытанное.

Он подал Ханне стакан, пристально и в упор глядя в ее свежее бледно-матовое лицо и в глаза, агатовые, с синим блеском, и подумал, что этот синий блеск и придает ее улыбке нечто бесовское, заманивающее. Ханна выпила свой коньяк сразу, залпом, между тем как Савич продолжал пить малыми глотками, явно смакуя, и, не садясь, продолжал наблюдать за Ханной изучающе выпуклыми невозмутимыми глазами. Эта нескромная манера рассматривать женщину так бесцеремонно нисколько не задевала Ханну, привыкшую и не к такому.

Ханна поставила на стол пустой стакан и потянулась рукой к вазе с фруктами. Савич обратил внимание на ее пальцы с длинными острыми ногтями, окрашенными в цвет свежей крови. В них было что-то хищное, напоминающее когти большой птицы, которую в детстве он видел в зоопарке за кровавой трапезой.

Взяв грушу, Ханна села на кровать и, указав глазами на маленькое, единственное в этой комнате кресло, предложила гостю садиться. Савич молча сел, не сводя с хозяйки многозначительного взгляда, в котором были пытливость, настойчивость, любопытство и сомнение. Его привлекал ее большой чувственный рот с трепетными влажными губами, он выдавал напоказ страстную натуру.

- А теперь откройтесь, кто вы? - начала Ханна, сверля Савича жарким вкрадчивым взглядом. Слегка усталые шаловливые глаза ее горели огнем неутоленных желаний, а губы постоянно складывались в привычную улыбку.

- Имя мое вам известно, и с шефом моим, доктором Симонталем, вы знакомы, - уклончиво, но вежливо отозвался Савич.

- Я не об этом. Все же где мы с вами встречались?

Савич приложил два пальца к губам и недвусмысленно обшарил комнату предупреждающим взглядом, который говорил: "Осторожно, нас могут подслушивать". Включил радио, - передавали музыку, - и вслух сказал наигранно:

- Конечно же, в лесу. В Венском лесу.

Ханна встала с кровати, вырвала из блокнота чистый листок и написала: "Вы друг или недруг?" Савич следил за ее пером, и не успела она поставить вопросительный знак, быстро подчеркнул слово "друг". А вслух произнес:

- Что еще могу сказать о себе? Родился в Польше. Сражался с фашистами в партизанском отряде "Пуля", которым командовал Ян Русский… Тяжелые бои за Топольницу, Езерский лес, Диабельские болота, знаменитый доктор Захариадис, у которого я был ассистентом. Впрочем, обо всем этом довольно красочно написал француз Эдмон Дюкан в своем "Польском дневнике".

Это был исчерпывающий ответ на ее вопрос, - теперь Ханна знала, что встречались они в отряде "Пуля" и Саввичу известно о ее прошлом. Но Савич, чтобы не оставлять никаких сомнений насчет своей осведомленности, спросил:

- Вам не приходилось читать "Польский дневник" Эдмона Дюкана?

Вместо ответа Ханна подала Савичу газету, купленную в Венском аэропорту, сказала небрежно:

- Здесь статья вашего Дюкана.

- Моего? Он совсем не мой, и у меня с этим французом нет ничего общего.

Савич развернул газету, нашел очерк Дюкана, но читать не стал, попросил:

- Вы мне подарите.

- Возьмите, она мне не нужна, - разрешила Ханна, наливая коньяк в стаканы. Затем, приблизившись к Савичу вплотную и лаская его глазами, вполголоса, с чувством сказала:

- За дружбу, за нашу дружбу.

- На брудершафт, - предложил Савич, осторожно сдвинув стаканы. Она с нетерпеливой готовностью подставила обжигающие губы, пылкая, ненасытная.

Ханна отдавалась просто, привычно, без притворного жеманства, с необузданной первобытной страстью. Награждая его поцелуями и плача, бессвязно и бестолково говорила о своем несчастном отце, о Шлегеле, о том, что на конгресс ехала без особого желания и не знает, что писать о конгрессе, что все ей надоело. Это было наподобие исповеди пьяного, и Савич, сам тоже захмелевший, искренне сочувствовал ей, потому что нашел в ней что-то родное, свое, духовную общность, и устыдился своего прежнего намерения сообщить о ней Табаровичу. Он шептал ей искренне и горячо:

- Тебе нельзя было приезжать сюда. Тебя могут узнать. Я видел на конгрессе бывших партизан из отряда "Пуля". Табаровича, Захариадиса и еще… не помню фамилий. Тебя уже узнал один человек. Уезжай немедленно. Завтра же, слышишь? Умоляю, приказываю. Мы встретимся с тобой в Вене. Обязательно. И не в таких условиях…

А она в знак согласия кивала головой и шептала:

- Да, да, уеду, завтра… А потом в Вене… Встретимся в Вене…

Глава восьмая

С самого утра над Москвой светило искристое майское солнце, ласкало на бульварах и в парках молодую, только что появившуюся листву, весело играло в пурпуре флагов, еще не снятых после празднования Дня Победы, а под вечер невесть откуда надвинулась синяя туча, пронзенная острым росчерком молний, прогремел весенний, совсем не грозный, а даже какой-то желанный гром, и вслед за ним разразился шумный стремительный ливень. Со стороны Сретенки и от Петровки на Неглинную улицу хлынули мутные потоки, унося обрывки бумаги и прочий мусор к водосточным решеткам, которые быстро засорялись и не успевали поглощать обильную воду. Вскоре Неглинная улица превратилась в реку, переезжать которую не каждый шофер рисковал. А водитель такси Тихон Морозов проскочил, как амфибия. У таксистов напряженный план, им некогда "загорать", тем более что смену Тихон заканчивал, спешил домой: у сына, у Дениски, сегодня день рождения, круглая дата - десять лет!.. Тихон заранее купил подарок - коричневые сандалии, для лета хороши будут, в пионерлагере бегать. А теперь надо было заскочить в кондитерскую, купить конфет, пирожных или торт - что придется. Дениска пригласил на день рождения своего дружка Колю Аксенова из соседней квартиры. Коля учился в третьем классе музыкальной школы, а Денис в шестом классе специальной школы для особо одаренных ребят. У Дениса были необыкновенные математические способности. Он оперировал многозначными числами как заправский фокусник. Можно сказать, из-за Дениски Тихон и в Москву перебрался, академик Виноградов Иван Матвеевич помог, комнатушку в общей квартире выхлопотал маленькую, в четырнадцать метров. Да и то благо, куда им на двоих. Жену Тихона фашисты в Германию угнали, и до сих пор никаких вестей - жива ли, нет ли. А они - и отец и сын - все верят и надеются на лучшее; а вдруг объявится. Надежда, зыбкая как туман, с каждым годом тает, улетучивается. А все же. Так и живут они вдвоем, отец с сыном, и вся теперь радость и смысл жизни Тихона Морозова в Дениске, в необыкновенном мальчике, которого сам академик Виноградов гениальным нарвал. Может, это новый Ломоносов на Руси родился?! А Иван Матвеевич зря слов на бросает, сам - первый математик страны.

А Дениска и в самом деле мальчик необыкновенный и способности свои проявил не только в математике. В четыре года он уже бегло читал и писал.

Вчера Денис и насмешил, и огорчил, и порадовал отца. Рассказывал, как накануне Дня Победы учительница просила школьников рассказать о своих родителях, участвовавших в Отечественной войне. Все рассказывали. И Денис тоже рассказал, как его папа под городом Тулой сбил фашистский самолет и потом был контужен. И другие ребята интересно рассказывали. У Вали Насаченко мама летчицей была, по ночам фашистов бомбила, девять боевых наград имеет. А папа Вали Шульц - немец, только, он русский немец, хороший. Он с фашистами воевал и был ранен. Потом в госпитале лежал. А как вылечился, опять на фронт пошел, только уже в разведчики. Он языков брал. Ну, разных там фашистов. А один раз даже генерала ихнего взял. И еще, он воевал с японцами. Там его тоже ранили, в ноги. И он ходить не мог.

Рассказывая эту историю отцу, Дениска заразительно хохотал, и Тихон смеялся. Но вдруг мальчик стал серьезным и спросил:

- А почему, папа, у тебя никакого ордена нет? Ты же сбил фашистский самолет.

Вздохнул Тихон, проглотил горький комок. Вспомнил Беловир, Польшу и уничтоженных им дюжину фашистов. Да как об этом расскажешь, кто поверит, когда нет никаких реляций.

Ответил кратко:

- Да ведь я был в тот момент контужен. Никто толком не видел, кто именно сбил самолет. А свидетелей не было…

Тихон ехал к кондитерскому магазину в Столешников переулок, как вдруг на углу Петровки и Рахмановского какой-то прилично одетый моложавый мужчина, прихрамывая и энергично размахивая портфелем, бросился ему наперерез. Тихон остановил машину. Мужчина открыл переднюю дверь и, усевшись рядом с шофером, поздоровался. "Какой-то чин, надо думать, имеет персональную машину и по привычке сел рядом", - решил Тихон и спросил:

- Куда ехать?

- Тороплюсь: у жены день рождения, а я у министра задержался, - приподнято, с восторгом сообщил пассажир и назвал адрес.

На гладком вытянутом лице его веселым блеском играло счастье.

- Видно, министр вас чем-то порадовал, - проговорил Тихон, круто разворачивая машину.

- Угадал, - с преувеличенным удивлением ответил пассажир и повернулся лицом к Тихону. - Каким образом?

- Профессиональным. Мы, таксисты, постоянно с людьми дело имеем. За день человек двадцать перевезешь. И все разные.

Тихон Морозов внешне не очень изменился за последние десять лет, с тех пор, как они расстались с Револьдом Мелковым в октябре сорок первого на подступах к Туле, и все же восторженный пассажир с портфелем узнал его не сразу. А это был Револьд Мелков. Правда, теперь он носил другую фамилию и другое имя - Михаил Петрович Валярчук. Имя поменял еще во время войны, когда, освобожденный от фронта по ранению, продолжал учебу в институте. Поменял под тем предлогом, что уж больно нелепое оно, искусственное, - исправил глупость родителей. Поменять фамилию было еще проще - воспользовался законодательством о браке и во время женитьбы взял фамилию любимой жены - Музы Григорьевны Валярчук.

Валярчук украдкой рассматривал профиль Морозова, прислушивался к его голосу, узнавал что-то отдаленно знакомое, но не мог сообразить, где и когда он этого человека встречал. Хотел было спросить, но почему-то не решился. Но вот их взгляды столкнулись в отражении маленького зеркальца над ветровым стеклом, и тогда Валярчук вспомнил. Лицо его мгновенно побледнело, а на беспокойных тонких губах появилась сухость. С ним это случалось всегда в минуты крайнего волнения. "Не может быть, ведь тот ефрейтор Морозов был родом из орловской деревни, - пробовал успокоить себя Валярчук. - Как он мог оказаться водителем такси, да еще в столице? Конечно, это не он". Но на всякий случай решил удостовериться. "Как же его звали? Денис. Нет, это сын его Денис. А самого-то как? Забыл".

- Я вижу - вы отличный шофер, - заговорил Валярчук издалека. - Москву хорошо знаете. Надо полагать, коренной москвич, старожил.

- Не угадали. В Москве недавно, - коротко ответил Тихон. В пассажире он узнал своего бывшего напарника Револьда Мелкова, хотя этот упитанный, должно быть преуспевающий в жизни человек с сияющим лицом и восторженными глазами немногим напоминал того растерянного, панически подавленного отчаянием солдата, который предательски бросил боевые позиции и убежал в лес.

О нем, о его подлом поступке Тихон давно позабыл, выкинул его из памяти, решив однажды, что Револьд, добровольно сдавшись немцам в плен, разделил горькую участь многих узников. И теперь Тихон больше всего удивился, что Револьд жив, здоров и, видать по всему, в начальниках ходит. Вот только хромота осталась. Это его фашистский летчик тогда подстрелил, - вспомнил Тихон, не испытывая к Револьду ни сочувствия, ни презрения. Было лишь простое любопытство и удивление от такой неожиданной встречи. "Узнал ли он меня? Что-то он вдруг побледнел и в глазах переменился", - подумал Тихон и сказал с тайным намеком:

- Вы ведь тоже не коренной москвич,

- Это почему ж вы решили? - с каким-то преувеличенным любопытством и скрытой тревогой спросил Валярчук.

- Ярославский вы.

Валярчук деланно усмехнулся и сказал слишком самоуверенно:

- Москвич я. Родился и вырос в Москве.

"Однако ж наглец ты порядочный", - подумал в сердцах Тихон и, решив ошарашить, сбить спесь с Револьда, сказал:

- И зовут вас Револьд Мелков, если я не ошибаюсь.

- Ошибаешься, любезный, - спокойно ответил Валярчук. - Меня зовут Михаилом Петровичем. Не веришь? Можешь удостовериться.

Он быстро достал из кармана пиджака красное удостоверение и развернул его перед глазами Тихона. Это обескуражило Морозова. И он подумал: "Неужто обознался?"

- Извините. Мне показалось.

- Бывает. Остановите, пожалуйста. Я хочу в магазин зайти, - сказал Валярчук и торопливо сунул Морозову кредитку. - Сдачи не надо. Желаю здравствовать.

И, выскочив из машины, суетливо захромал к магазину "Галантерея". Морозов выключил счетчик и посмотрел на мятую кредитку, размышляя: "К чему такая щедрость: в три раза больше положенного. Может, выйти, вернуть "сдачу". И еще раз присмотреться. Не мог я обознаться. Очень похож на того Револьда. Да и неожиданная поспешность, волнение. Странно".

Морозов хотел было уже выйти, но тут подошли к нему двое пассажиров с чемоданами и, не спросясь, втиснулись в машину.

- Опаздываем на поезд, дорогой. Пожалуйста, поднажми. Полчаса до отхода.

Пришлось поднажать.

Валярчуку совсем не нужно было заходить в магазин. Он понял, что Морозов узнал его, и, поняв это, растерялся и повел себя глупо, неосмотрительно, совсем некстати показал удостоверение, вышел из машины поспешно и преждевременно - словом, вел себя так, как пойманный с поличным шкодливый мальчишка, и этим самым еще больше вызвал подозрение Морозова. В магазине он попытался взять себя в руки: "Что ж это я, совсем голову потерял. Да все оттого, что неожиданно, как снег на голову". И в самом деле, Валярчук начал было забывать о своем мерзком поступке под Тулой осенью сорок первого, был уверен, что никто о нем не знает, что единственного свидетеля - ефрейтора Морозова - давно нет в живых, а если и есть, то где-нибудь на Орловщине, в родном колхозе, и вдруг - как гром среди ясного неба…

Настроение Валярчука было испорчено. И надо же именно сегодня объявиться этому ефрейтору, сегодня, когда на дне рождения Музы Григорьевны будет присутствовать ее старшая подруга и покровительница - Елизавета Ильинична Серая со своим именитым супругом Мироном Андреевичем. Ради четы Серых Муза до предела ограничила число приглашенных, даже сестру свою не позвала. На семейном совете Валярчуки решили, что коль будут Серые, - а Мирон Андреевич еще ни разу не бывал в их доме, - то достаточно пригласить Адама Куницкого, а чтоб этот перезрелый холостяк не скучал, позвали их общую знакомую - лаборантку из их же института Любочку Попкову. Пригласить Любочку предложила сама Муза Григорьевна. Михаил Петрович поморщился, слегка покраснел, но возражать не стал. Любочка была его любовницей. Муза Григорьевна об этом знала. Еще год тому назад сообщил ей об этом "друг дома" и старший научный сотрудник НИИ, в котором в то время Михаил Петрович заведовал лабораторией, Адам Куницкий, сообщил не "бескорыстно", а с целью вполне определенной: он давно добивался Музы Григорьевны, которая до того времени позволяла Адаму ухаживать за собой, но не больше. Куницкого такое положение не устраивало. Он любил афишировать свой принцип: "Все или ничего". И после того, как он рассказал Музе Григорьевне об интимных отношениях ее мужа с Любочкой Попковой, он получил "все". Правда, не сразу. Сначала Муза Григорьевна, заручившись неопровержимыми уликами, устроила мужу допрос, фактами и подробностями, известными только Куницкому, "прижала к стенке" Михаила Петровича. Видя такое дело, он не стал оправдываться и сразу признался. Между супругами произошло не очень бурное, но многословное объяснение, при котором обе стороны рассматривали случившееся с разных точек зрения, в том числе и с философской, и под конец пришли к заключению, что, собственно, ничего трагического не произошло, - "жизнь есть жизнь", и на нее нужно смотреть трезво, не поддаваясь первобытным инстинктам и пережиткам вроде ревности. В самом деле, рассудили супруги Валярчуки, нельзя же в середине двадцатого века из-за каких-то феодальных предрассудков, которые уходят своими корнями в древний домострой, лишать себя удовольствия и наслаждения, при которых никто не терпит убытка. И уж, конечно, не разрушать же из-за этого семью, что было бы действительно трагедией для ребенка, для их восьмилетней Машеньки. Муза Григорьевна потребовала от мужа равноправия в делах, которые в старину назывались грехопадением. Михаил Петрович не возражал.

Таким образом, отношения Музы Григорьевны с Адамом Куницким и ее мужа с Любочкой Попковой были, как говорится, легализованы.

Михаил Петрович в душе недолюбливал "друга дома" и, в отличие от Музы Григорьевны, не признавал в нем выдающегося таланта ученого, но в силу некоторых обстоятельств не только терпел его, но вынужден был ему покровительствовать.

А обстоятельством этим был Мирон Андреевич Серый - человек влиятельный, располагающий большой властью, человек, в чьем высоком покровительстве нуждался сам Михаил Петрович.

Еще учась в аспирантуре, Куницкому посчастливилось познакомиться с женой Серова - Елизаветой Ильиничной.

Знакомство перешло в дружбу, Куницкий стал изредка бывать в доме Серых, познакомился с Мироном Андреевичем и сумел ему понравиться. Затем Куницкий познакомил Елизавету Ильиничну с Музой Григорьевной. Женщины, несмотря на разницу в возрасте, скоро обнаружили духовное родство и подружились. Властные, энергичные натуры, обе эти женщины вели бурную и активную деятельность не только в сфере своей службы, - Муза Григорьевна работала в одном из институтов Академии наук, - но и часто вторгались в область деятельности обоих супругов, разумеется, в определенных границах.

Когда недавно заведующий лабораторией Михаил Петрович Валярчук был назначен директором НИИ, Муза Григорьевна поинтересовалась:

- И кого же ты думаешь поставить вместо себя?

Михаил Петрович легко понял истинный смысл ее вопроса, без обиняков ответил:

- Его, дорогая, его. Нашего гения - Адама Юзефовича Куницкого.

- К чему столько иронии, Миша? Разве у тебя есть более достойные кандидаты?

- Более достойных нет и быть не может, - все тем же игривым тоном ответил Михаил Петрович. - А более способные, конечно же, есть.

- Ты имеешь в виду Ядвигу Слугареву?

- Да, Ядвигу Стефановну.

- Ух, как ты ее величаешь.

- Я и Куницкого так величаю.

- Вот и напрасно: Алеку не нравится, когда его по-польски называют. Называй его Александром Иосифовичем. А лучше всего - Алеком.

- Несолидно, дорогая, он кандидат, через месяц-другой будет доктором. А я его - Алеком. Тебе можно, а мне нельзя. Я, как-никак, с твоего благословения, его начальник.

Да, встреча с Морозовым взволновала Валярчука не на шутку. Войдя в квартиру, он осторожно, не замечая, отстранил от себя Машеньку, бросившуюся к отцу с криком:

- Папа, папочка, а у меня сегодня две "пятерки".

Эта невнимательность к девочке и какой-то растерянный вид мужа не могли пройти мимо острого бдительного взгляда Музы Григорьевны.

- Машенька, иди в свою комнату, занимайся. Видишь, папа устал.

Муза Григорьевна поцеловала черные вьющиеся волосы дочери и проводила ее в детскую. Затем прошла в кабинет мужа вслед за Михаилом Петровичем. Вид у нее был встревоженный, как у птицы, почуявшей опасность. Карие круглые глаза еще больше округлились в напряженном ожидании, свежий румянец исчез с чистого, без единой морщинки овального лица, обычно выразительного и подвижного, а сейчас застывшего, окаменелого.

- Что-нибудь с премией? - спросила она.

- С премией? Что с премией? - рассеянно переспросил Михаил Петрович, весь поглощенный мыслями о встрече с Морозовым, и потом, точно очнувшись, сообразил, о чем его спросили: - С премией полный порядок. Представлены трое - я, Адам и Ядвига. Министр дал понять, что шансы у нас большие. Он надеется, что все будет в порядке.

- Ядвигу не надо было, - крохотный рот Музы Григорьевны скривился в недовольную гримасу. - Сталинской премии она недостойна.

- Ты несправедлива, дорогая. Мне лучше знать, какой вклад внесла Ядвига Стефановна в наше открытие. Строго между нами говоря, может, ее вклад был решающим, - резко, тоном, не допускающим сомнения, сказал Михаил Петрович, взглянув на жену исподлобья. И в этом взгляде, и в тоне его было что-то раздраженное и недружелюбное.

Обиженное лицо Музы Григорьевны вспыхнуло ярким румянцем, она строго поджала пухлые губы, машинально провела своей маленькой розовой рукой по чистому ясному лбу и потрогала высокую прическу крашенных под яркую блондинку волос, - этот жест был хорошо знаком Михаилу Петровичу, - и порывисто вышла из кабинета.

"Обиделась. А что я такого сказал? Да, конечно, я не прав, тем более сегодня ее день, день ее рождения. А все из-за того ефрейтора. Надо извиниться. Я не должен показывать свое настроение. Чуткость и внимательность - основа семейной жизни". Рассудив таким образом, Михаил Петрович вышел на кухню, где жена угрюмо нарезала ломтики осетрины. Он остановился у двери и посмотрел на жену полным обожания взглядом. Он глядел на ее изящную, как статуэтка, фигуру, на стройную, почти девичью талию, которую подчеркивали круглые бедра, красивые точеные ноги, и, вспомнив Куницкого, подумал: "Такая не может не нравиться мужчинам. Такой нельзя без поклонников… И, к сожалению, без любовников тоже". Он подошел к ней вплотную, взял ее за плечи и уткнулся лицом в ее волосы, говоря:

- Извини меня, я несправедлив. У меня был очень тяжелый день. Потом я тебе расскажу.

На самом деле он и не думал ни сейчас, ни потом рассказывать о встрече с Морозовым, потому что это означало выдать свою тайну, о которой, кроме него, знал лишь один человек, которого он уже ненавидел и боялся.

- Отпусти, сомнешь прическу, - с притворным холодком сказала Муза Григорьевна и, резко подернув плечами, освободилась от его рук. И затем заговорила с оттенком досады и великодушия: - Так нельзя, Миша, следи за собой, отрабатывай характер.

- Еще раз извини, - вкрадчиво отозвался Михаил Петрович и спросил участливо: - Я вижу, ты устала. Давай помогу.

И Муза Григорьевна дала ему добрый десяток поручений: хлеб нарезать, бутылки протереть, стол раздвинуть, расставить приборы и прочее и прочее.

Поджидая гостей, Валярчуки немножко волновались. Двое из гостей, а именно: Мирон Андреевич и Любочка - еще ни разу не были в их доме. Что касается первого, то Валярчуки изо всех сил старались угодить ему и показать себя в выгодном свете. Любочка же волновала только Михаила Петровича. "Лучше б она не пришла, - думал он и злился на жену: - Нашла случай, когда приглашать свою соперницу, - Серые могут догадаться, да, не дай Бог, Любочка выкинет какой-нибудь фортель. Девчонка строптивая, с характером. Нет, не выкинет. Любочка достаточно умна и трезво смотрит на вещи", - успокоил себя Валярчук и в ту же минуту вздрогнул: в прихожей зазвенел звонок. Муза Григорьевна поспешила открывать, муж поправил галстук, провел ладонью по волосам и последовал за ней.

Елизавета Ильинична приехала одна: дела задержали Мирона Андреевича.

- Но он обещал позвонить, как освободится, и подъехать, - сообщила Елизавета Ильинична.

Эта дородная, с крупными чертами лица седеющая дама в любой обстановке вела себя непринужденно и уверенно, как человек, осознающий свое превосходство над окружающими, превосходство, которое ему дает власть. Она двигалась величественно-плавной, несколько развинченной походкой, говорила снисходительно и громко, смотрела властно и твердо, толстые губы ее постоянно кривились в холодной улыбке, - словом, на всем ее облике лежала печать спокойной самоуверенности и абсолютной своей правоты.

Хрусталь и цветы подарила имениннице небрежно и сразу направилась в комнаты - Валярчуки недавно получили трехкомнатную квартиру, и не без помощи Елизаветы Ильиничны, - критически оценивающим взглядом осмотрела меблировку, величественно потрепала кудрявую головку Машеньки, поинтересовалась успеваемостью и, усаживаясь на диван в кабинете, не то с сожалением, не то с упреком спросила:

- А гости где же?

- Вы наша главная гостья, самая дорогая, - подобострастно улыбаясь, ответила хозяйка.

- Александр что? Не будет? - нарочито бесстрастно, как бы между прочим полюбопытствовала гостья.

- Обязательно, непременно, - поспешила успокоить хозяйка.

- У него сегодня встреча с иностранцем, - пояснил хозяин.

- С ученым? - пытливый взгляд Елизаветы Ильиничны был направлен на Михаила Петровича.

- С журналистом из Австрии. - Голос у Михаила Петровича любезный, даже робкий. - Он, видите ли, пишет книгу о героях польского Сопротивления, и в ней будет целая глава об Александре Иосифовиче.

- Это хорошо, Александр достоин, - твердым спокойным тоном сказала Серая. - Только обидно, что наши журналисты уступают пальму первенства каким-то австриякам. Могли же наши написать об Александре если не книгу, то хоть дельную статью, литературный очерк. Это наша беда, - не умеем ценить соотечественников. - И вдруг без всякого перехода: - Вчера один наш знакомый рассказывал про школу особо одаренных ребят. Там есть такие вундеркинды - уму непостижимо. десятилетний мальчишка по общеобразовательным предметам учится в шестом классе, а по математике может состязаться со студентами института. Необыкновенный ум. И самое поразительное - из простой семьи. Сын рядового шофера. К двадцати пяти годам он будет крупным ученым, знаменитостью. Талантлив народ, удивительно талантлив.

- Талант надо беречь. Даже гений нуждается в поддержке. Особенно в хрупком возрасте, - осторожно проговорил Михаил Петрович и, видя благосклонное расположение гостьи, продолжал: - В таком возрасте легко загубить талант. Попадет под дурное влияние. Такому мальчику нужен умный, авторитетный опекун и покровитель.

- Да у него есть такой: профессор Виноградов, - с небрежной отчужденностью сказала Серая. - Хотя он и не тот человек. Ученый, верно, крупный, лауреат и Герой Социалистического Труда, но уж слишком резок, категоричен и нетерпим.

- Интересно, а как зовут этого юного гения? - полюбопытствовала хозяйка, казалось, лишь только затем, чтоб поддержать начатую тему и доставить приятное гостье.

- Морозов Денис, - глухо отозвалась Серая.

Словно обухом по голове ударили ее слова по Михаилу Петровичу. Это было невероятно, нелепо, несправедливо и просто возмутительно: не успели успокоиться его сердце и разум от недавней, такой нежеланной встречи с Тихоном Морозовым, как на тебе - опять Морозов, теперь уже его сын. И сразу все вспомнилось Михаилу Петровичу - и как он с иронией назвал тогда, под Тулой, сына Морозова "Денисом Давыдовым", и как Тихон, не поняв шутки, сказал, что в их деревне Давыдовых нет, и потом по какой-то ассоциации заговорил о "Поднятой целине" и о шолоховском Давыдове, и как затем разговор перешел на Льва Толстого… Что-то промозглое, как осенний болотный туман, обволокло душу и сознание Валярчука каким-то недобрым предчувствием, и он осторожно, с присущей ему деликатностью решил поскорее переменить разговор и стал рассказывать о сегодняшней встрече с министром и об ожидаемой Сталинской премии. Его рассказ заинтересовал Елизавету Ильиничну, она слушала молча, устремив на Валярчука теплый пытливый взгляд, и лишь изредка кивала своей осанистой тяжелой головой. Когда он кончил, она благосклонно и великодушно прикрыла глаза тяжелыми веками, словно благословила, и затем, торжественно приподняв голову, вдруг, словно вспомнив, сказала:

- Читаю старинную книгу "Юности честное зерцало". Не читали такой? Забавная штука. Наивная и смешная. А для некоторых молодых людей и полезная. Там советы даются, как себя вести. К примеру, идешь в гости - обрежь ногти, вымой руки, сиди прямо, благочинно, не хватай первым блюдо. Не жри, как свинья, не сопи, когда ешь, ногами не мотай, руками губы не вытирай, пальцы не облизывай, кости не грызи, в зубах ножом не ковыряй. Вилкой и ножом по скатерти и тарелке не черти. Над едой не чавкай, как свинья, головы не чеши. Около своей тарелки не делай свалки из костей и корок хлеба.

Речь ее прервал звонок в прихожей, и Серая повелительно сказала:

- Идите встречать гостей.

Пришел Куницкий с Любочкой Попковой, которую Муза Григорьевна видела впервые и была довольно разочарована. Она почему-то считала, что ее Миша мог увлечься красавицей, а он, оказывается, увлекся просто молодостью - банальный вариант.

Куницкий, как показалось наблюдательной хозяйке, был чем-то встревожен, отвечал невпопад, а когда она в ванной подавала ему полотенце для рук и спросила, что с ним, он сослался на сильную усталость и головную боль.

- Хочу первой порадовать тебя, - торопливым полушепотом говорила Муза Григорьевна, пока Куницкий мыл руки. - Миша был у министра. Вас выдвинули на премию. Троих.

- И Ядзю? - недовольно буркнул Куницкий.

- Миша не хотел, настоял министр.

- Тогда надо было и Любочку, - язвительно проговорил Куницкий. - Как ты ее нашла?

- Ничего особенного. Гораздо хуже, чем я думала.

За круглым столом Куницкий сидел между Серой и Любочкой. С другой стороны рядом с Серой сидел Михаил Петрович, а между ним и Любочкой - Муза Григорьевна с Машенькой. Первый тост - за здоровье именинницы - говорил Куницкий, выдав целый букет заранее приготовленных комплиментов. По цветущему лицу Музы Григорьевны бродила вежливая, ничего не говорящая улыбка, а лукавый взгляд скользил то вправо, на мужа, то влево, на Любочку, которая молчала, внимательно и сосредоточенно прислушиваясь к разговорам, и лишь изредка косила вкрадчивые смущенные глаза на присутствующих, ощущая на себе почти физически колючий взгляд Елизаветы Ильиничны, настойчивый взгляд хозяйки, задумчиво-сочувственный взгляд хозяина и равнодушно-хмурый взгляд Куницкого. Ее раздражало, что именитая гостья, очевидно, неглупая, но предельно набалованная вниманием, не отличается большой терпимостью и тактом и грубо обрывает разговор, вместо того чтобы просто и корректно поддерживать его. Она знала, что Елизавета Ильинична супруга товарища Серого, но не понимала, почему перед ней так раболепствуют, искусно льстят ей, почему уже второй и третий тосты пили за здоровье "нашей дорогой Елизаветы Ильиничны" и за здоровье "выдающегося деятеля Мирона Андреевича", совершенно забыв об имениннице. И тогда она, воспользовавшись предоставленным ей словом, поднялась из-за стола с налитой рюмкой, прямая и взволнованная, резко повернулась лицом к хозяйке. Правдивые добрые глаза ее столкнулись с быстрыми глазами Музы Григорьевны.

- Я хочу пожелать, - сказала она отрывисто и глухо, и овальное курносое лицо ее невольно зарделось, - большого счастья самому дорогому для вас, Муза Григорьевна, человеку, - она сделала долгую паузу, и в ее жарком взгляде сквозила решимость, насторожившая супругов Валярчуков и Куницкого, - вашей доченьке.

Валярчуки и Куницкий ожидали непристойного выпада, но последние слова Любочки ввергли их в умиление, и даже Серая одарила девушку одобрительной улыбкой. Тем не менее Любочка чувствовала себя здесь лишней, случайной, сердцем понимала, что она стесняет присутствующих, именно из-за нее здесь скучно. Только на какие-то минуты прелесть-Машенька, еще сохранившая детсадовскую непосредственность, позабавила родителей и гостей. Из присутствующих больше всех ей нравилась Любочка, с которой она рядом сидела.

Любочка ухаживала за девочкой, клала ей закуску, спрашивая:

- Осетрины тебе положить?

- Нет, мне салатика. Я люблю салат.

- А заливного языка хочешь? - предлагала Любочка.

- Нет, спасибо. Это маме надо, она любит язык. Потому папа ее язычницей называет.

Гостям это понравилось, рассмеялись и тем самым поощрили Машеньку.

- А наш папа - сердцеед, потому что он любит сердце кушать.

- Машенька, что ты говоришь? - сквозь смех упрекнула Муза Григорьевна. - Откуда ты только взяла такое?..

- А, я знаю, я сама видела, когда в курином бульоне папа сердце вылавливал. А то еще есть которые уши едят. Ухажор называется.

- О-о, как интересно, как остроумно! - подхватила Елизавета Ильинична. - Кто же это уши жрет?

- Дядя Алек, - не задумываясь, ответила Машенька, обводя гостей смеющимися глазенками.

Смеялись все, весело, задорно. Только Куницкому было не до смеха. Дело в том, что Елизавета Григорьевна попросила его рассказать о своей сегодняшней встрече с австрийским журналистом, но Куницкий не пожелал распространяться, ограничившись одной фразой, и Любочка поняла, что она его стесняет. Хотя в данном случае она ошибалась, потому что никому в жизни Куницкий не мог бы рассказать правду о своей встрече с Милошем Савичем.

Но, прежде чем рассказать о сегодняшней встрече Куницкого со своим земляком Савичем, вернемся на два месяца" назад. Куницкому запомнился тот день: в Москве продавали мимозы. Было много мимоз в цветочных палатках, и он, возвращаясь с работы домой, купил прекрасный букет мимоз, свежих, пушистых, только что расцветших.

Он спросил тогда продавщицу:

- Они не завянут до вечера? Они долго будут стоять?

- Долго, - успокоила цветочница.

Вечером Куницкий ждал у себя Музу Григорьевну. Обычно они встречались у него на квартире - в маленькой комнатушке в старом доме у Никитских ворот. Перед приходом, примерно за полчаса до встречи, Муза Григорьевна всегда звонила по телефону и говорила:

- Я еду.

На что он неизменно с подчеркнутым восторгом и пылом отвечал одним словом:

- Жду.

И когда свежие мимозы были водружены в хрустальную вазу - подарок Музе Григорьевне - и Куницкий в нетерпеливом волнении ожидал телефонного звонка, звонок раздался в прихожей. Дверь открыла соседка и, постучав в комнату Куницкого, сказала:

- К вам, Александр Иосифович.

К Куницкому вошел мужчина средних лет, поздоровался, назвал себя Федором Васильевичем и, опытным, натренированным взглядом осмотрев комнату, не раздеваясь, сел. Куницкий смотрел на совершенно незнакомого ему человека с вопросительным раздражением и нетерпеливо ждал. Он никак не мог предположить, кто это и зачем пожаловал. И лишь беспощадная холодная решимость в выпуклых глазах вошедшего и самоуверенные жесты и движения ничего хорошего не предвещали. А между тем назвавшийся Федором Васильевичем не спеша извлек из внутреннего кармана фотографию, на которой был изображен Куницкий, расстреливающий фашистских узников во дворе беловирской тюрьмы, и, подавая ее, сказал очень просто, без интонации:

- Узнаете, Адам Иосифович?

Куницкий побледнел, уголки губ дрогнули, растерянные глаза покорно смотрели на незнакомца, которому дрожащая рука протянула обратно страшный изобличительный документ. Но Федор Васильевич (впрочем, он мог назваться и Павлом Петровичем, и Кузьмой Николаевичем, и еще кем угодно) фотографию не взял, сказал довольно дружелюбно и мягко:

- Возьмите себе… на память. Мне она ни к чему… С нас достаточно негатива.

Эта последняя фраза объяснила Куницкому все. Он понял, откуда и зачем пожаловал к нему этот человек с выпуклыми скучными глазами и небрежным равнодушным взглядом. Его охватил тот парализующий страх, который наводит кобра на кролика. Если бы этот человек начал не с фотографии, а с подписки, которую Куницкий давал в СД, или с упрека, почему перестал ходить к телеграфу, как было условлено, или еще с чего-нибудь, Куницкий, возможно, взял бы себя в руки, попытался противиться. Но жуткая фотография напомнила ему: за подобное нет прощенья. Это конец.

Жалкий и беспомощный, он опустился на диван, стиснув руками поникшую голову, и молчал. Федор Васильевич спросил:

- Нас тут никто не слышит?

В ответ Куницкий покачал головой.

- Не надо отчаиваться, - как будто даже участливо заговорил Федор Васильевич. - Ваша жизнь и ваше будущее в ваших руках. Повторяю: в ваших. От вас потребуется выдержка и терпение. Ума же вам не занимать. Слушайте меня внимательно. Как информатор, как заурядный шпион вы нам не нужны. Спросите - кому это нам? Западу, свободному миру, где вас высоко ценят как талантливого и перспективного ученого, будущего Нобелевского лауреата.

Как сквозь сон слушал Куницкий спокойный, мягкий голос незнакомца и с каждым словом все острее вникал в смысл его речи, пока наконец не уловил спасительную соломинку, и поднял голову. Взгляд его упал на мимозы, и тогда он вспомнил, что сейчас должна звонить Муза Григорьевна.

- Ко мне сейчас должны прийти, - тихо выдавил из себя глухие слова. - Я жду товарища.

- Встречу надо отменить. Сейчас же позвоните, чтоб не приходили.

И Куницкий позвонил Музе Григорьевне на работу и что-то такое врал, извинялся, но встречу отменил.

Федор Васильевич дал Куницкому первое поручение: достать копию научного труда, за который Куницкий, Валярчук и Слугарева представлены к Сталинской премии. Труд этот имел гриф "секретно", но, как тогда показалось Куницкому, задание это было не столь уж страшным, и выполнение его не потребовало большого труда. Получая из рук Куницкого эти материалы, спустя две недели после первой встречи, Федор Васильевич сказал многообещающе:

- Пусть это будет с вашей стороны пустяковый аванс в счет вашего великолепного будущего на Западе. Счет на ваше имя открыт в одном из швейцарских банков. А пока возьмите на мелкие расходы. - И он передал ему несколько пачек советских денег. Потом сообщил пароль и велел ждать указаний.

И вот сегодня, в день рождения Музы Григорьевны, с самого утра Куницкому позвонили на работу и сказали, что его хочет видеть прогрессивный журналист из Австрии, борец за мир, друг Советского Союза Милош Савич. Они встретились в институте. Савич кратко изложил цель своего визита: он пишет книгу о польских евреях, участниках антигитлеровского Сопротивления, и, конечно же, книга будет неполной без очерка об Адаме Куницком. Теплая солнечная погода позволила им вести беседу на свежем воздухе в небольшом садике перед зданием института.

По мнению Куницкого, материал, который он передал какому-то Федору Васильевичу, никакой секретности не содержал, и поэтому он считал, что своим поступком не нанес вреда государству. Как бы между прочим, так сказать, для ясности сообщил о том, как после войны он навсегда оставил Польшу, как устроил свою жизнь на Западе, при этом старался поразить воображение Куницкого.

Разговаривали на польском. Куницкий не очень охотно, скуповато, с наигранной скромностью, старался быть немногословным, держался с достоинством и тактом. Савич разыгрывал наивность и беспечность.

- Помимо того, что вы крупный ученый, вы - герой Сопротивления. Но кто об этом знает? Никто. Это несправедливо. Каждый должен получать по заслугам. Вы своего еще не получили. Но вы получите. У вас все впереди. Мир узнает вас, слава придет к вам с Запада.

И вдруг эти последние слова Савича напомнили ему Федора Васильевича. Куницкий помрачнел, весь насторожился в ожидании чего-то неприятного, он чувствовал, как погружается в состояние подавленности и страха, в то состояние, которое находило на него не однажды, особенно в последние два месяца.

- А скажите, пан Адам, - Савич перешел на дружески-покровительственный тон, - у вас не появлялось желание возвратиться на родину? - И голос, и взгляд Савича были многозначительны.

Куницкий правильно понял его взгляд.

- Вы имеете в виду Польшу?

- Ну, хотя бы… - Савич сделал выразительную паузу, давая понять, что он имел в виду не только Польшу, а ту родину, где тебе хорошо, как любил говорить его отец. - Вы вправе спросить меня, - продолжал Савич, - почему я покинул Польшу? Отвечу: я искал свободу, я нашел ее. Потом, у меня отец на Западе. Кстати, один мой знакомый… журналист был в Штатах и встречался с вашим дядей. Он довольно преуспел в бизнесе. Предприятие его процветает. Вы не имеете с ним связи?

Куницкий отрицательно покачал головой: он понимал, куда клонит Савич, и ждал точки над i.

- Да, между прочим, - Савич понизил голос, перейдя на полушепот, - меня просили поблагодарить вас за материалы. Ценные для науки открытия, ценные для человечества прежде всего.

- Скажите, пан Савич, вы знакомы с Федором Васильевичем? - вдруг спросил Куницкий. Губы его задрожали в жалкой улыбке, а затуманенные глаза злобно смотрели в упор.

- Федор Васильевич? Это кто такой? Как фамилия?

- Фамилии не знаю. И кто он такой - тоже не знаю. В отличие от вас, он даже не разыгрывал роли журналиста. Он просто потребовал у меня секретные материалы, и я ему передал. Те самые, за которые вы меня благодарите.

- Понятно, понимаю вас. Нет, я незнаком с тем человеком. Вы хотели что-нибудь ему передать?

- Он обещал мне устроить отъезд на Запад. Насовсем.

- Это и я вам обещаю. Совершенно определенно. Да, вы нужны там как ученый, который работает в самой гуманной области науки. Спасти человечество от преждевременного одряхления, победить старость - что может быть благородней и почетней!.. К сожалению, достижения науки и открытия не становятся достоянием всех ученых. Рак можно победить лишь общими усилиями всех ученых мира. Нужна свободная и полная информация. Медицина не должна иметь государственных границ. Но, к сожалению… - сказал он с преувеличенной досадой и развел руками. - Потому-то и приходится добывать такую научную информацию окольным, прямо скажем - незаконным путем. Но с целью поистине благородной, во имя человека. Поэтому нам и в дальнейшем нужна будет информация из вашего института, И ваш отъезд на Запад будет зависеть от вас: на вас возложена задача - подготовить надежного информатора, который бы заменил вас. Мы считаем, что таким человеком мог бы быть доктор Валярчук. Именно на его кандидатуре остановилось наше руководство.

"Мы считаем", "наше руководство". А кто это "мы", что за "руководство?" - мысленно спрашивал Куницкий, слушая Савича, но не посмел задать ему этот вопрос. Впрочем для него это не имело большого значения. Было ясно одно: Савич прибыл к нему с директивой от Западного разведывательного центра, прибыл с новым заданием. С каким? Куницкий ждал от Савича ответа на этот главный вопрос. Все же остальное - красивые слова и громкие фразы о гуманности и благородстве - его не интересовало. Собственно, Савич уже поставил перед ним задачу - подготовить себе замену, конкретно - Михаила Петровича.

Савич смотрел на Куницкого пристально, и ободряющая лукавая улыбка играла в его быстрых глазах, и она, эта улыбка, пробуждала в Куницком решимость.

- Если я вас правильно понял, - осторожно, тягуче, заикаясь, заговорил Куницкий, - вы хотите завербовать Валярчука?

- Совершенно верно.

- И вы думаете, вам это удастся?

- Вам удастся. Все зависит от вас. Это поручается вам, пан Адам.

"Вам, вам, вам", - тревожным звоном отдавалось в ушах Куницкого, превращаясь в сознании в категоричный приказ. Теперь все прояснилось, стало яснее ясного: он должен оставить в качестве агента вместо себя Михаила Петровича, лишь при этом условии он сможет уехать на Запад. Как это просто звучит - завербовать. Но практически такое невозможно. Нет, Куницкий не представляет себе, как это можно завербовать Валярчука работать на иностранную разведку. У Куницкого - другое дело, там особый случай, фотографии, подписка в СД под угрозой смерти. У него не было выхода. А Валярчук? Нет, из этого ничего не получится. Но Савич видит сомнение в его глазах, читает его мысли и спешит успокоить:

- В жизни нет ничего невозможного, пан Адам. У каждого человека есть свои слабости. Нужно только суметь ими воспользоваться. Сначала найти их, а затем воспользоваться. Есть эти слабости и у доктора Валярчука. Слабость к деньгам, к спиртному, к женщинам, к славе, наконец. Вам лучше знать. Совсем необязательно вам лично вербовать доктора. Это может сделать наш человек, но с вашей помощью. Вы должны организовать и дать нам компрометирующий материал, достаточно серьезный, грубо говоря, для шантажа.

Глава девятая

Тихон Морозов заканчивал смену благополучно, - план дневной выручки выполнен, день был напряженный чрезвычайно - ни холостых пробегов, ни лишних простоев и никаких замечаний, не говоря уже о ЧП. Хотя плюнь, Тихон, трижды через левое плечо, потому что впереди у тебя еще больше часа, и кто знает, что может случиться за этот час езды по Москве; даже в самые последние минуты, когда ты будешь подъезжать к таксомоторному парку, в тебя может врезаться какой-нибудь самосвал или пьяный пешеход бросится на радиатор твоей машины. Всякое может случиться в огромном городе. Тихон знает, что редко случаются дни в их таксомоторном парке без ЧП. То наезды на пешехода, где в большинстве случаев виноваты сами пешеходы, то серьезные аварии при столкновении с другими автомашинами или столбами уличного освещения, то более мелкие происшествия, такие, как обсчет пассажира, грубость, отказ везти на короткое расстояние. Тихона Морозова от всего этого, как говорится, бог миловал. Фотография его вот уже второй год висит на доске Почета, а вчера на профсоюзном собрании парка имя его упоминалось в докладе как примерного водителя. Морозов чувствовал себя неловко, когда его хвалили. Скромный до застенчивости, он не любил выделяться в коллективе, почему-то всегда чувствуя себя при этом словно бы в чем-то виноватым перед товарищами. Работает без ЧП, выполняет план, не имеет никаких нарушений дисциплины и порядка, не получал замечаний от начальства. Ну и что ж тут особенного? Так может и должен каждый. Работать на совесть - это совсем не трудно, и никаких тут особых подвигов не требуется, кроме обычной сознательности, трудолюбия и честности. Так считает Тихон Морозов. Больше всего он ненавидит нечестных людей. Терпеть не может лжи и лицемерия. И пустозвонов не любит. Было таких в парке человек пять, - на каждом собрании они выступали по два, а то и по три раза по поводу, а чаще без всякого повода, чтоб только "себя показать", блеснуть "красноречием" из набора нелепых фраз и мудреных слов, значения которых они сами не понимали.

С полчаса, а может, и больше прошло в напряженных догадках, когда наконец появился этот человек. Невысокого роста, белобрысый, ладно сбитый в фигуре, с твердой крепкой рукой. Представился просто:

- Слугарев Иван Николаевич. - Взгляд внимательный, но дружеский, располагающий.

- Присаживайтесь. Слушаю вас, Иван Николаевич, - весь сосредоточился Тихон, указав на стул. И сам сел напротив, ожидая первых слов и не в силах заглушить внутреннюю тревогу.

- Ваши польские друзья шлют вам низкий поклон, - сказал Слугарев. "Значит, не с Дениской", - отлегло от сердца Тихона, но и особой радости не доставило: он догадался, что Слугарев из госбезопасности, и превратно истолковал цель его визита. Сказал с нескрываемым раздражением:

- Сколько же можно? Я уже раз пять и писал и рассказывал. Думал, наконец все выяснили. Выходит, нет, не верят. - Глухой голос его звучал дерзко и недружелюбно.

- Так и не поверили? - весело произнес Слугарев, догадываясь, о чем говорит Морозов, и стараясь смягчить его ожесточение.

- Вашего брата тоже можно понять, - вздохнул Тихон печально. - Попробуй верь человеку, когда среди нас еще столько подлецов. Сегодня со мной было такое, что на всю жизнь потерял веру в человека.

Слугарев полюбопытствовал, что за случай произошел сегодня с Морозовым, но Тихон уклонился от рассказа: неприятно было еще раз пережить эту мерзость. Да и зачем оно сотруднику госбезопасности, который пришел по другому делу. И он сказал:

- Верят свидетелям и документам. А нет этого - и веры нет. - И, взглянув на Слугарева холодно, исподлобья, махнул рукой: - Что об этом зря толковать. Давайте лучше ближе к делу.

- У вас есть свидетели, Тихон Кириллович, - мягко, доброжелательно сказал Слугарев и, достав из кармана пиджака фотографию Леокадии Кунцевич, протянул ее Морозову. - Узнаете этого свидетеля?

- Пани Кунцевич!.. - В глазах Тихона сразу сверкнула радужная вспышка и тут же погасла, уступив место молчаливой скорби. - Что она? Жива? Давно это было, кажется, а по правде, и совсем недавно - каких-нибудь десять лет.

Слугареву казалось, что он рассматривает фотографию с теплым изумлением, что женщина - пани Кунцевич - небезразлична ему, и, конечно же, на Тихона нахлынули воспоминания и вызвали сложные чувства.

- Жива она, здорова, - сказал Слугарев. - Заведует ателье во Вроцлаве.

- Да-а, мастерица она что надо, высшего класса. - Ласковые глаза Тихона устремились в пространство.

Тогда Слугарев достал фотографию Ядзи, вернее, листовку с портретом Ядзи, за голову которой гестапо обещало тысячу марок и две коровы. Подал листовку Тихону со словами:

- А вот еще один ваш свидетель. Узнаете?

Тихон дрожащей крепкой рукой взял листовку, встал, высокий, костистый, лобастый, и жадными горящими глазами впился в фотографию. Он с усилием напрягал память, воскрешая встречи и образы давно минувших дней. Наконец глаза его потеплели, лицо озарила мягкая ясная улыбка. Сказал тихо:

- Помню, встречались. Всего один раз, и то случайно, у Леокадии. А она что, запомнила меня? Она жива?

- Это моя жена. Вы знаете, кто командовал партизанским отрядом "Пуля"?

- Как не знать. Ян Русский.

- А вы знаете, кто скрывался под этим псевдонимом?

- Говорят, кто-то из наших. Леокадия сказывала, что какой-то советский офицер. Настоящей фамилии его, конечно, она не знала.

- Фамилия его - Иван Слугарев - ваш покорный слуга.

- То есть? - изумленный свет вспыхнул в глазах Тихона. - Вы и есть тот самый Ян Русский?

- А вы и есть тот самый легендарный мститель-одиночка, который в Беловире наводил ужас на фашистов? - вместо ответа сказал Слугарев, улыбаясь застенчивой дружеской улыбкой. Лицо его сияло. Ему хотелось по-братски обнять Морозова, но какая-то натянутая робость и сомнения во взгляде, в жестах, в голосе Тихона сдерживали Слугарева. Он смотрел на Морозова восторженными глазами, а тот отвечал ему почтительным, задумчивым взглядом, в котором были и признательность, и что-то неопределившееся, нерешенное, - видно, он мучительно боролся с какими-то сомнениями и предчувствиями. И все же Морозов покорял Слугарева своим простодушием и добротой, в нем было что-то располагающее к откровенности. Даже не верилось, что этот тихий застенчивый человек мог совершать в одиночку такие подвиги, о которых ходила молва. Возможно, эта народная молва преувеличивала, желаемое выдавала за действительное, возможно, в Беловире действовало несколько таких одиночек и небольших групп, а все их дела приписывали одному.

Морозов продолжал рассматривать фотографии. Особенно его почему-то интересовала Ядзя.

- Как сейчас вижу ее, - говорил он слегка дрожащим голосом. - Красивая она была в ту ночь. Но запомнилась не потому, что красивая. По другой совсем причине. Когда увидела меня в форме немецкого офицера, растерялась. Глазенки горят: вижу в них и страх и решимость. На все девчонка готова. Того и гляди - пулю влепит. Я догадывался, что при ней должно быть оружие. Смотрю на нее так ласково, даю понять, что я не враг и худа ей не желаю и не сделаю. И Леокадия немножко смутилась. Я ушел тогда, а покоя долгое время на душе не было: а вдруг девчонка проговорится. Да что толковать, покоя вообще в тех условиях быть не могло, ты это должен понимать.

И Слугарев понимал, не сводя теплого, сердечного взгляда с Морозова. Все, что говорил Тихон о его неожиданной встрече с Ядзей на квартире у Леокадии, совпадало с рассказом и Кунцевич, и Ядзи. Они глядели друг другу в душу, и в какой-то миг мысли их встретились, и первым эти мысли вслух произнес Слугарев, произвольно перейдя на приятельское "ты":

- Послушай, ты бежал из эшелона с военнопленными через верхний люк, когда везли в Германию? Втроем вы бежали…

- Да, втроем, - подтвердил Тихон уверенно, не отводя испытующего взгляда. - Ты был первым. А третьего, Ермаком звали. Он из Белоруссии. Здоровенный такой. Его я хорошо помню.

- Ты прыгал последним, - с нарастающим волнением продолжал Слугарев.

- Я замешкался: у полотна шел патруль. А потом поезд набрал скорость. Еще километров десять проскочили…

И уже не было между ними настороженной отчужденности, - все стерлось, и они смотрели друг на друга теми же глазами, как десять лет назад в переполненной теплушке, когда открывали верхний люк, чтоб выбраться из неволи на свободу. Засуетился в хлопотах Тихон, появилась на столе бутылка "Столичной" водки, припасенная на всякий чрезвычайный случай, а уж более подходящего случая и быть не могло. И потекли сначала бурным потоком, а затем плавной рекой воспоминания о пережитом, трудном, страшном, порою невероятном и немыслимом. Блестели влагой глаза, дрожал взволнованный голос, - Тихон смотрел на Слугарева и все сокрушался:

- Как же это я… вот рядом мы с тобой были, на одной земле фашиста изничтожали, а к тебе в отряд не попал. Не судьба, значит. Я, браток, верю в судьбу. Надо ж было так случиться…

- Я рад, что мы сегодня встретились, я счастлив, - говорил Слугарев, глядя на Тихона тепло и ласково. Лицо его светилось. - Нам больших трудов стоило тебя разыскать. Леокадия Кунцевич дала весьма туманные сведения: Тихон Мороз из деревни, что возле города Орел. А о прошлом не жалей, дружище, совесть наша чиста. Мы честно били гадов вдали от нашей Родины, на земле наших друзей. О твоих подвигах я много слышал. Разное рассказывали. Якобы ты и ножом, и бритвой, и даже каким-то бесшумным пистолетом действовал.

- Было дело, - вздохнул Тихон.

- И бесшумным?

- Только не пистолетом, а карабином. Да еще нашим, советским.

И Морозов рассказал, как в подвале разрушенного костела ему подарил умирающий от ран советский разведчик бесшумный карабин с оптическим прицелом. Эпизод этот заинтересовал Слугарева. Он быстро в уме сопоставлял факты и время. Кто был тот безымянный герой? Имени его Тихон не знал. Но с ним был другой, его товарищ, который затем бросил раненого и убежал якобы за врачом. Ушел и больше не появлялся. Слугарев напряженно думал. Он верил каждому слову Морозова. Именно в то время в Беловире была схвачена фашистами группа Алексея Гурьяна. У советских разведчиков был лишь один бесшумный карабин с оптическим прицелом - у снайпера Кудрявцева.

"Кудрявцев… Определенно это был Кудрявцев, - мысленно решил Слугарев. Смутная догадка стремительно зрела в его памяти, настойчивые вопросы требовали безотлагательных ответов: - А кто в таком случае был второй с Кудрявцевым, кто? Кого спросить? Куницкого? Он должен знать, он был там". Слугарев вспомнил показания Куницкого, которые давал ему читать Дмитрий Иванович Бойченков. В них Куницкий утверждал, что с Кудрявцевым они в суматохе, столкнувшись с немцами, разошлись в разные стороны. Но кто доставил раненого Кудрявцева в подвал костела и почему именно Куницкий? Мог кто-нибудь из товарищей, тот же Софонов. Слугарев спросил:

- Скажи, Тихон, того человека, который, оставив товарища, ушел за доктором, ты узнал бы?

- Нет, было темно. Я его не видел, только слышал.

- А голос мог бы узнать, если б услышал теперь?

- Едва ли. Столько времени прошло. А потом, и говорил-то он совсем ничего, всего несколько слов.

В ответе Морозова звучала категоричность, и Слугарев понимал его: не хочет ошибиться и навлечь напраслину на подозреваемого человека. Сказал:

- Боишься обознаться?

- Боюсь. Я тут как-то обознался, в Москве. Так обознался, что до сего дня покоя себе не нахожу. Лучше б я его не встречал.

И он рассказал Слугареву о встрече с Валярчуком.

- Понимаешь, какая ерунда получается, - говорил Тихон. - По всем приметам - он, Револьд: и хромает, и лицо, и голос его, не гляди, что десять лет минуло. А по документам не он: Михаил Петрович Валяр. А может, Валярский. Конец-то фамилии пальцем прикрыл. Ну, не нарочито, а так, натурально.

- А зачем же он тебе документ показал?

- Вот и я думаю - зачем?

- Подозрительно, - заключил Слугарев.

- В том-то и штука, - согласился Тихон. - И так поспешно, заволновался, смутился, это когда я его Револьдом назвал. И сует мне удостоверение. Имя и фамилию-то я прочитал, а должность не успел. Вот теперь и думай-гадай. Печенкой я чувствую, уверен, что это Револьд, а у него документ, что он не Револьд. А ты хотел, чтоб я голос опознал человека, которого в лицо не видел, а слышал всего несколько слов в потемках. Нет, тут можно большой грех на душу принять. Хулу на человека долго ли навести, да оправдываться потом тяжело. Я-то знаю, как трудно.

На Куницкого у Слугарева были смутные подозрения, вроде того, как говорил Морозов, - "печенкой чувствую". Расплывчатые, как туман, без основательных осязаемых доказательств. И ничего того, чему можно верить, - ни документов, ни свидетелей.

- Ты бы помог мне, Николаевич, - просто и непринужденно попросил Морозов. Но серое лицо его было вдумчивым и озабоченным.

- В чем? - не понял Слугарев.

- А найти того Револьда-Валяра.

- Зачем он тебе? - не к месту пошутил Слугарев.

- Чтоб люди правду о нем узнали. К примеру, что он дезертир, боевую позицию оставил, товарища предал и к врагу направился.

- Какой он тебе товарищ…

- Оно так-то, но я не к тому. Я чтоб маску сорвать. Имя и фамилию поменял. А зачем? Неспроста. Душа-то осталась. Душу-то и совесть не поменяешь.

- А ты помнишь его настоящую фамилию?

- Мальков. Или что-то вроде.

- "Вроде" не годится. Надо бы поточней.

- Мальков - оно, пожалуй, точно будет, - решил Тихон.

- Скажи, дружище, - отвлекаясь уже на другое, заговорил Слугарев, - ты хорошо знаешь Леокадию Кунцевич?

- В каком понятии? - поднял Морозов по-детски открытый взгляд, подавая Слугареву обе фотографии.

- Как человека и гражданина. Могла она работать на немцев?.._

- Нет, - не задумываясь, ответил Тихон и повторил: - Это никак не возможно. Если б работала на них, то первым делом меня бы им выдала. А за мою голову Шлегель много обещал. Дорого ценил.

- Ну, допустим и такой вариант: к тебе она могла быть привязана как женщина, могла быть влюблена…

- Это ничего не значит и ничего не доказывает, - решительно замотал лобастой головой Тихон.

- Ну, а такой вариант: могли немцы заставить ее силой сотрудничать с ними? - не отставал Слугарев.

- Как это сотрудничать? - не совсем понял Тихон. - В какой должности, какую работу выполнять? Она шила и немецким фрау. Иногда бесплатно. А что поделаешь? Таково было время.

- А в должности стукача? Могла предавать наших?

- Я ж сказал - ни в коем разе. Подписку могла подписать, это они многих заставляли. Но одно дело подписать, а другое дело предавать. Подписку подписал, а там говори: ничего не слышал, никого не видел.

- Спасибо, - довольный сказал Слугарев. - Это важно для Леокадии. Значит, она - человек.

- Да, точно человек. За это можно поручиться, - подтвердил Тихон и, наливая в стакан остаток водки, предложил: - Давай вот за человека и выпьем. Как в том спектакле "На дне". - Чокнулись, выпили, закусили зеленым луком с солью. Захмелевший и растроганный Морозов продолжал изливать душу: - Это счастье - родиться человеком. За это надо благодарить судьбу и природу, что ты человек, а не лошадь, не ель, что тебя не запрягают, не ездят на тебе, не хлещут кнутом. Или елку, которую любой может рубануть топором, так, играючи, от нечего делать или спилить на дрова.

- И сделать из елки звучную скрипку, на которой будет играть человек, - внутренне улыбаясь несколько наивной речи разговорившегося Тихона, добавил Слугарев. - Потому что самое главное в человеке - разум, чего лишено все остальное в природе.

- Не-ет, не говори, - возразил Тихон тягуче. - Лошадь - умное животное… И только ли лошадь. Я однажды наблюдал, как паук, маленький паучок, натянул свои тенета, как в них попалась большая муха и как потом этот крошечный паучок с толком, с предосторожностями, хитро связал ее ноги, крылья и убил. Убил, чтобы самому жить.

- Инстинкт, - заключил Слугарев.

- А я думаю, не только инстинкт, - не согласился Тихон. - И разум. Когда мы с Дениской переехали вот в эту комнату, то нашли здесь подлинный клоповник. В первую ночь они набросились на нас с Дениской, что стая голодных волков. Всю ночь глаз не дали сомкнуть. Ну, я тогда изобретать начал. Взял пустые консервные банки, таз и другую посуду, заполнил водой и в эту воду ножки коечные поставил. Мебель наша в то время состояла из двух железных коек да убогого обеденного стола. Ну, думаем, теперь клопам до нас не добраться, плавать они не умеют. И что же. Только мы легли, Дениска-бедняга уснул, а я слышу, как что-то с потолка на меня упало. Пощупал - клоп. Откуда, думаю, каким манером. Включил свет. Ба, да их на потолке целая стая. И с потолка падают на нас, точно на наши койки. Ведь додумались же, а? А ты говоришь - инстинкт.

Не стал оспаривать Слугарев, добродушно усмехаясь, промолчал, и Тихон перевел разговор, спросил:

- Значит, сынок у тебя? Как же звать-то?

- Мечислав.

- Красивое имя. Наверно, хозяйка настояла.

- Нет, я предложил. Мы заранее договорились: если будет дочь - назовем Машенькой, по-польски - Мария, Марыся, а если сын - то Мечислав - Мечик, Славик.

- Ну и хорошо, пускай растет славянский богатырь Мечислав Иванович Слугарев.

Поздно вечером уходил Слугарев от Морозова, чтобы поспеть на метро. Договорились, что Тихон зайдет к Слугаревым в гости, еще раз встретится с той храброй партизанкой, которая после комендантского часа нежданной гостьей появилась в квартире Леокадии Кунцевич. "Узнают ли они друг друга?" - думал Слугарев, приводя в порядок хаос мыслей и впечатлений. Он думал о трудной судьбе этого легендарного человека, скромного, щедрого сердцем и сильного духом. И одновременно в памяти всплывала трагедия отряда Алексея Гурьяна, смерть Кудрявцева в подвале костела и Куницкий. Слугарев думал о Револьде, который не дает покоя Морозову. Он пообещал Тихону помочь отыскать этого Валяра, понимал, что это будет несложным делом - не иголка в стоге сена. Думал о том, что надо сообщить польским друзьям о Тихоне Морозове и о Леокадии Кунцевич.

Маленький Мечислав, или, как его звали родители, Славик-Мечик, - уже спал, когда Слугарев возвратился домой. Несмотря на поздний час, Ядвига поджидала мужа: лежа в постели, читала роман Всеволода Кочетова "Журбины". На вопрос мужа: "Ты что не спишь?" - ответила вопросом:

- Ужинать будешь?

- Сыт, - он отрицательно покачал головой и приветливо улыбнулся. Лицо его сияло.

- Тебе письмо. Международное. Из Америки, - сказала Ядвига и подала мужу толстый увесистый конверт.

Они посмотрели друг на друга с недоумением и немым вопросом: от кого бы это? Но что томить себя догадками, - Слугарев, присев на стул рядом с кроватью, решительно вскрыл конверт.

Глава десятая

После полудня Валярчук вызвал Куницкого, и едва тот перешагнул порог директорского кабинета, как Михаил Петрович, потрясая перед мрачным лицом начальника лаборатории толстым литературно-художественным журналом, с деланной строгостью выговаривал:

- Это как вас понимать, товарищ герой? Скромничаете?! А скромность хороша в меру. Живая легенда работает с нами рука об руку, а мы и не подозреваем.

На новом темно-коричневом костюме Валярчука с вызывающим блеском сверкала золотая медаль лауреата Сталинской премии. Она как будто отражалась на возбужденном лице и в горящих глазах Михаила Петровича. Куницкий изобразил легкое недоумение, хотя он отлично понимал, о чем говорил директор: в журнале напечатан большой очерк о новом лауреате Сталинской премии А. И. Куницком, где, между прочим, говорилось, что в прошлом этот бесстрашный подпольщик действовал на оккупированной Гитлером польской земле и там, в городе своей юности, он совершил подвиг, вырвав прямо из фашистских когтей партизанскую связную Ядвигу Борецкую-Слугареву, ныне известного ученого и тоже лауреата Сталинской премии.

- Не понимаю, - сухо и угрюмо сказал Куницкий и, не дожидаясь приглашения, устало опустился в кресло подле круглого орехового столика, приставленного к письменному столу.

- Ты это читал? - Валярчук подал Куницкому журнал, с азартным ожиданием наблюдая за ним. Куницкий, довольно равнодушно листая страницы, осмотрел очерк, - не пробежал глазами, а лишь осмотрел, - возвратил Валярчуку журнал, вяло говоря, словно его это вовсе не касалось:

- Ничего интересного.

"Играет, - подумал Валярчук, теперь уже будучи убежденным, что Куницкий читал этот литературный панегирик. - Но к чему это наигранное безразличие?" А вслух сказал:

- Звонила Елизавета Ильинична. Она считает, что ты заслуживаешь правительственной награды.

- Это не главное, - отозвался Куницкий, растягивая слова и барабаня ногтями по столу. - И вообще ничего делать не нужно. За что награда? Я остался жив. Это и есть самая высокая награда. В то время как мои товарищи погибли.

- Ты спас жизнь Ядвиге Стефановне.

- Мы вместе спасались. И никакого тут подвига ни с моей стороны, ни со стороны Ядзи я не вижу. Так, лирика. - Он бросил иронический взгляд в сторону журнала.

Вошла Ядзя, вызванная Валярчуком. Как всегда подтянутая, стройная, скромно, но со вкусом одетая. Сказала свое обычное "день добрый". Валярчук широким начальническим жестом указал ей на кресло напротив Куницкого. Она села, сосредоточенная, вся в ожидании.

Михаил Петрович подал и ей журнал, открытый на странице с очерком "Живая легенда", спросил:

- Читали?

Она взяла журнал, пробежала первые строки, ответила:

- Нет. Это о чем? О какой легенде? - В глазах ее светился живой интерес.

- Об Адаме Иосифовиче и о вас.

- Странно, - сказала Ядзя с недоумением, и снова глаза ее пробежали по строкам. - Я никому не давала разрешения о себе писать.

- На это не требуется разрешения. Приятный сюрприз, - сказал Валярчук с непривычной любезностью, что несколько удивило Ядзю. Последнее время Михаилу Петровичу недоставало выдержки и спокойствия. Это замечали все сотрудники института, гадали, судачили между собой: что-то случилось с директором. Стал рассеянный, раздражительный до грубости, чего прежде за ним не замечалось. Никто, разумеется, не знал, что однажды их директор в шофере такси узнал своего однополчанина Тихона Морозова и эта встреча нарушила его равновесие и душевный покой.

Ядзя подняла вопросительный взгляд на Куницкого, но тот не ответил; сидел по-прежнему какой-то отрешенный, углубившись совсем в иные сферы, словно то, о чем шла сейчас речь, его интересовало не больше, чем прошлогодний снег. Ядзя посмотрела на Валярчука: не ради журнала же он пригласил их. И директор правильно понял ее взгляд.

Положив журнал на письменный стол и приняв серьезный деловой вид, он сказал:

- Я только что из министерства. Состоялся разговор на самом высоком уровне. На наш институт, и в частности, на вас, Ядвига Стефановна, и на тебя, Адам Иосифович, возлагаются большие надежды. Нас торопят, и это естественно. Мы работаем над серьезной проблемой. Она касается всех людей. Как говорится в народе - старость не радость. Одним словом, друзья, я доложил руководству министерства, что ученые нашего института вышли на подступы, то есть вплотную подошли к решению этой проблемы века.

В характере Валярчука было что-то от юриста, он любил блеснуть красноречием и часто увлекался. Эту слабость его знали и Куницкий и Ядзя.

И неизвестно, сколько б еще продолжалось "вступительное слово" Михаила Петровича, если б не реплика Куницкого:

- Поспешить - людей насмешить.

Валярчук посмотрел на Куницкого укоризненно и осуждающе и, не найдясь, перевел взгляд на Ядзю, словно ища в ней поддержки. Но Ядзя разделяла реплику заведующего лабораторией, заметила с присущей ей прямотой и откровенностью:

- Я не знаю, Михаил Петрович, кто у нас вышел на подступы, но что касается меня, то подступов, о которых вы доложили министерству, я не вижу. Все очень сложно. Мы имеем дело с орешком, который требует не только усилий, но терпения и времени. Пока что результаты наших экспериментов я не в состоянии считать удовлетворительными или хотя бы обнадеживающими.

От таких слов Ядзи глаза Валярчука недоуменно расширились, а приоткрытый рот так и застыл, точно он хотел что-то сказать, а нужных слов не находилось. Куницкий сморщил пренебрежительную гримасу и, ни на кого не глядя, проворчал что-то непонятное. Непонятно было, кому он возражает - директору или старшему научному сотруднику.

- Но ведь мне Адам Иосифович доложил, что свинка, которой впрыснули вакцину, так сказать, помолодела. Я тебя правильно понял, Адам Иосифович?

- Да, но пока что это единичный случай, - ответил Куницкий, и его скользящий равнодушный взгляд прошелся по Ядзе.

- Дело в том, - снова заговорила Ядзя, - что эта свинка была нездорова. Когда же впрыскивали ей вакцину, она выздоровела.

- Ну и что ж! - воскликнул Валярчук. - Надо продолжать эксперименты, думать, искать.

- Продолжаем, думаем, ищем, - вполголоса обронила Ядзя. Она отлично понимала, что, увлекшись административной и общественной деятельностью, Валярчук потерял интерес к непосредственно научным исследованиям, то призвание ученого-исследователя, избытком которого он и прежде не страдал.

- По-моему, не там ищешь, уважаемая коллега, - с наигранной учтивостью заговорил Куницкий и поднял на Ядзю долгий померкший взгляд. Серое лицо его хранило следы усталости и внутренней тревоги, которая отражалась и в блеклых холодных глазах. Затем он взглянул на Валярчука и пояснил свою мысль: - Ядвига Стефановна переоценивает роль иммунологии в борьбе со старением. В принципе, никто не отрицает положительной и в отдельных случаях эффективной роли защитной системы организма в борьбе с некоторыми болезнями. Это элементарно. Но преждевременная старость - совершенно особый вид недуга, механизм его действия все еще остается загадкой. И мы должны все внимание, весь фокус наших исследований направить именно сюда - на нашу вакцину.

- А иммунологию оставить, если я тебя правильно поняла?

- Если она бесперспективна, то да, - ответил Куницкий и сам почувствовал неубедительность своего ответа, добавил: - Или же на время отложить, чтобы не распылять усилия.

- Я не считаю иммунологию бесперспективной. Напротив, - решительно и твердо сказала Ядзя, с укором посмотрев на Куницкого, и затем, уже в сторону Валярчука, продолжала: - И даже Адам Иосифович, думаю, не станет отрицать, что иммунологическая система участвует в борьбе. Но как, каков ее механизм, мы не знаем. Почему один организм успешно борется с болезнями, ведущими к преждевременной старости и одряхлению организма, - то, что частые болезни старят человека, ускоряют этот процесс, изнашивают организм - это, несомненно, и для меня бесспорно - и побеждает, а другой - нет? Замечено, что, например, нарушение функции вилочковой железы лишает организм способности сопротивляться. Как заставить организм бороться с атаками старости, как усилить и активизировать его защитную систему - вот проблема, над которой, я считаю, мы должны работать. И путь этот не бесперспективен, Адам Иосифович, нет. Сложный, трудный, длительный - да!

Она говорила деловито и в то же время резко и решительно.

Все, что она сказала, для Куницкого не было ни новым, ни неожиданным: между Ядзей и Куницким на эту тему уже не однажды возникали споры, и довольно резкие. Поэтому сейчас она хотела внести ясность для директора института, разъяснить свою позицию и позицию заведующего лабораторией. В то же время оба оппонента понимали, нутром чувствовали, что для Валярчука сейчас не имеет значения их спор, - он ждет положительных результатов, он, возможно, похвастался в министерстве о предполагаемом открытии, а затем, не желая отступать, связал себя необдуманным и нереальным обещанием. Так оно и было.

Выслушав Ядзю, Валярчук вопросительно посмотрел на Куницкого, ожидая от него каких-то обнадеживающих или утешительных слов. Но Куницкий предпочитал угрюмо молчать, натянув на себя маску неуязвимой независимости. Лишь толстые губы его постепенно кривились в ухмылке.

- Хорошо, все, что вы сказали, - хорошо и приемлемо, - вразумляя и как бы подводя итоги этой краткой беседы, заговорил Валярчук. - Вы оба правы. Оба - понимаете? И оба получили Сталинские премии. За что?.. Это вы понимаете? За результаты научных исследований, которые лишь открыли завесу к главной проблеме, подвели к открытию, которое может потрясти человечество. Значит, и премию надо рассматривать как аванс. Вы меня поняли? Как аванс, - повторил он и встал, выпрямился, опустив руки по швам, как солдат по команде "смирно", и продолжая наставительно: - Надо поторапливаться. Опыты, опыты и еще раз опыты. Если нужна помощь дирекции, - говорите, мы сделаем все, что в нашей власти и возможностях. В чем вы нуждаетесь, чего вам не хватает?

- Времени не хватает. А нуждаемся в вашем терпении, - без вызова, с изящной непринужденностью ответила Ядзя и тоже встала, прямая, решительная, сосредоточенная. Ее лучистые ясные глаза смело, без угодливости встретились с начальническим холодным взглядом Валярчука, считавшего своей обязанностью и долгом говорить последнее слово. И он сказал:

- Мое терпение зависит от терпения министра и от ваших успехов. А время поищите. В сутках двадцать четыре часа. И все в вашем распоряжении. Я вас больше не задерживаю.

Ядзя ушла, ничего не сказав. Нервозность Валярчука и холодная отчужденность, граничащая с равнодушием, Куницкого наводили на размышление и оставляли неприятный осадок.

На другой день, идя на работу, Куницкий позвонил по указанному Савичем номеру телефона и на условном языке сообщил, что все в порядке, задание выполнено. В институте появился на несколько часов, сказав секретарше Валярчука, что он плохо себя чувствует, ушел разыскивать Тихона Морозова. Вчерашние беспечность, восторг и блаженство улетучились, и к нему снова вернулась тревога и страх. Ко всему этому примешался еще неприятный осадок, похожий на угрызение совести перед Валярчуками. "Все это подло, мерзко, но такова жизнь, - рассуждал он по пути к Морозову. - У меня нет другого выхода. В конце концов, я совершаю подлость в отношении подлеца. Чем Валярчук лучше меня? Изменил присяге, предал товарища, сочинил себе биографию, обманул и на обмане выдвинулся. Имя и фамилию поменял. Жулик, карьерист, авантюрист. И к премии-то не имеет никакого отношения: работали мы с Ядзей, а он присосался, как пиявка. И карьеру ему сделала Муза. Ей он всем обязан. Музу, конечно, жалко. Если с Валярчуком что-то случится… ей и Елизавета Ильинична не поможет. Уехать бы вместе с Музой на Запад…"

Морозова Куницкий застал дома. Дверь открыл Дениска, черноголовый худенький мальчишка с внимательными глазами-вишенками. Куницкий вошел в комнату Морозова смело, уверенно, с приветливой улыбкой сказал:

- Здравствуйте, Тихон Кириллович. Будем знакомы: майор государственной безопасности Кузьмичев Павел Платонович, - и протянул Морозову руку. Потом, обратясь к мальчонке: - А это - Денис Тихонович, если я не ошибаюсь?

- Не ошибаетесь, - ответил Тихон и предложил гостю раздеться. Но Куницкий сказал, что он ненадолго, у него всего несколько щепетильных вопросов, и перевел многозначительный взгляд на Дениса. Тихон понял этот взгляд и сказал:

- Иди, сынок, погуляй немного, а мы тут с Павлом Платоновичем поговорим.

Дениска вышел молча, послушно, не проявляя недовольства: надо так надо. Куницкий умел произвести впечатление и, опасаясь, чтоб Морозов не потребовал у него документов, заговорил сразу любезно и вежливо:

- Я по поводу Револьда Мелкова, или, как он сейчас называется, - Михаил Валярчук.

Морозов понимающе кивнул, - он решил, что это Слугарев направил к нему сотрудника госбезопасности. Спросил:

- Ну что, нашли его?

- Вы кого имеете в виду? - осторожно, чтобы не попасть впросак, поинтересовался Куницкий.

- Револьда или как там он по-теперешнему?

- В известном смысле - да, - быстро соображая, ответил Куницкий и для большей убедительности прибавил: - А куда денется. Не иголка в стоге сена, человек. Не таких находим. Пожалуйста, расскажите поподробней, когда и как вы с ним познакомились и последующие события.

- Так ведь я уже рассказывал вашему товарищу - Ивану Николаевичу.

"Вот первая неожиданность, - мелькнула в сознании Куницкого досадная мысль. - Кто такой Иван Николаевич? Знакомое сочетание имени и отчества. Чекист. Но спокойно, не теряться", - приказал себе, а вслух произнес:

- Я это знаю. Но хотел бы от вас услышать сам, коль уж это дело поручили мне. Вы когда с ним разговаривали в последний раз? - Куницкий нарочито сказал это "с ним", решив пойти на хитрость. И хитрость удалась. Морозов переспросил:

- Со Слугаревым-то?

- С Иваном Николаевичем.

- Давненько. Он обещал мне найти этого Револьда и сообщить. Я все ждал и сам пробовал предпринять розыски, да все впустую. А с Иваном Николаевичем ничего не случилось?

- Ничего. Он был в длительной командировке, потому и не давал о себе знать, - слишком уверенно солгал Куницкий.

- Значит, все-таки нашли Револьда. Не обознался, выходит, я. Кто ж он теперь, в больших начальниках, видно, ходит?

- Да, начальник, профессор, доктор наук, директор, - сказал Куницкий, а сам лихорадочно соображал, как ему поступить: сказать, где работает Валярчук, или не говорить. А пока, чтобы выиграть время и сориентироваться, он повторял свою просьбу: когда, как и при каких обстоятельствах они познакомились и как бывший Револьд совершил преступление.

Морозов рассказывал, но не так подробно, как первый раз Слугареву. Куницкий делал какие-то пометки в блокноте, а сам думал, как убедить Морозова не разоблачать, сохранить до поры до времени прошлое Валярчука. Когда Морозов закончил, Куницкий поблагодарил его все с той же чрезвычайной любезностью, а потом принял таинственный и особо важный вид, заговорил вполголоса:

- Мне поручено, уважаемый Тихон Кириллович, передать вам просьбу нашего руководства. Бывший Револьд - ныне крупный ученый в области такой болезни, как старение, - солгал Куницкий. - Недавно за научное открытие он получил Сталинскую премию. В настоящее время он усиленно работает и находится накануне огромного открытия, которое даст в руки медицины мощное оружие в борьбе с этой болезнью - старостью. Поэтому сейчас, в настоящий момент было бы неразумно что-либо предпринимать против профессора Валярчука. Вы поймите, Тихон Кириллович, нас правильно: миллионы больных во всем мире ждут спасения. Годами ученые бьются над этой сложной проблемой, и все безуспешно. А вот ему, профессору Валярчуку, кажется, удалось проникнуть в тайну недуга. Имеем ли мы право именно сейчас помешать ему раскрыть эту тайну, разгадать загадку и принести людям исцеление? Мы должны подчинить наши чувства разуму. Вы согласны со мной?

Взгляд у Куницкого теплый, почти молящий, слова убедительные, доходящие до самого сердца.

- Ну, конечно же, конечно, какой разговор, - благосклонно ответил Морозов. - Коли так, то я считаю, что свою вину он искупил. Видано ли - победить старость! Жуткое дело! А он, значит, изобрел лекарство?

- Метод лечения.

- Так-так. Это, что ж, значит, операции будут делать?

- Все еще пока в стадии научного эксперимента. Но есть обнадеживающие перспективы. Я ведь сам не специалист, вы понимаете - у меня несколько иная специальность. - Куницкий дружески улыбнулся притворной доверительной улыбкой, прибавил: - Ну, а потом, как быть дальше с бывшим Револьдом, ныне профессором Михаилом Петровичем Валярчуком, руководство решит. И вас проинформируем. Пока же, как я вам объяснил, беспокоить его нельзя. Дело это государственной важности, о чем я уполномочен вас предупредить. Такова цель нашей встречи.

"Только бы не спросил удостоверения личности", - все время досаждала беспокойная мысль. Нельзя было задерживаться, но и поспешный уход тоже мог вызвать подозрение. Куницкий спросил Морозова о его работе, об успехах Дениски, пожелал всего хорошего и распростился.

От Морозова он вышел с чувством облегчения, хотя тревоги и душевные муки не покидали его, и прежде всего поперек дороги стоял Слугарев. Ведь он может испортить всю его так удачно проведенную инсценировку. Сам Морозов едва ли пойдет к Слугареву, похоже, что у него не возникло никаких сомнений или подозрений. Иное дело - если Слугарев с ним встретится. Что тогда? Поверит ли он, как поверил Морозов, или попытается связаться с несуществующим майором Кузьмичевым Павлом Платоновичем? Не найдя Кузьмичева, Слугарев попытается найти Валярчука Михаила Петровича. И что же - все, что говорил Морозову Кузьмичев, подтвердится: профессор, директор, лауреат, занимается проблемой старения. После этого едва ли станет Слугарев что-то перепроверять. Так рассуждал Куницкий, и в этих его рассуждениях была вполне здравая логика. Куницкому важно было выиграть время. Верил ли он обещаниям и заверениям Савича? Хотел верить. Вместе с тем были и сомнения, - он здраво рассуждал, задавая жестокий вопрос: зачем я им, то есть иностранной разведке, нужен там, на Западе? Я нужен им здесь как ординарный агент, попросту шпион, и они будут меня использовать до конца, а конец у всех шпионов один.

…Шло время. Голубую мартовскую капель сменили апрельские сиреневые зори, оглушаемые трелями дроздов и зябликов, на смену веселому праздничному маю пришел ливневый июнь, а за ним тугой и душный от буйной зелени июль. В тревоге, часто переходящей в страх, жил Куницкий, ожидая и надеясь на благополучный конец. В засушливом августе желанное и, можно сказать, выстраданное в душевных муках свершилось: Адама Иосифовича Куницкого пригласили в Австрию на симпозиум онкологов. Были трогательные проводы на вокзале, во время которых Муза Григорьевна в присутствии Михаила Петровича более чем по-родственному расцеловала Адама Иосифовича, так что его блеклые глаза затянула влажная поволока, а несколько смущенная Муза Григорьевна прослезилась. "Словно догадывается, что больше не увидимся", - подумал Куницкий, ловя молящий взгляд возлюбленной и чувствуя неловкость перед ее мужем.

Через несколько дней, как раз перед обеденным перерывом, секретарь директора института разыскала Ядзю и сказала, что ее срочно вызывает Михаил Петрович. Ядзя решила, что опять будет торопить, требовать результатов, упрекать, поучать. Надоело. Она приготовилась к активной обороне.

Валярчук, поджидая ее, расхаживал по кабинету. Он был бледен, вид какой-то потерянный, взгляд ошалелый, блуждающий, движения порывистые, неуверенные. Это бросилось Ядзе в глаза с того момента, как она переступила порог директорского кабинета, и все это не предвещало ничего хорошего. Ядзя знала вспыльчивый и неуравновешенный характер Валярчука, его самонадеянный и в то же время непоследовательный нрав, он мог "взорваться" из-за пустяка, превратить муху в слона, пугая себя и других. Но таким она еще не видела директора института. Вспоминая свой разговор с Куницким о Кудрявцеве и почти такой же растерянный и смущенный вид Куницкого, что-то смутное и тревожное промелькнуло сейчас не столько в ее сознании, сколько в чувствах. Именно предчувствие недоброго насторожило ее сейчас, тем более что Валярчук сразу же, как только она вошла, защелкнул дверь кабинета на замок, предупредив секретаря:

- Ко мне никого не пускать. Меня нет.

Такое необычное поведение Валярчука породило в Ядзе беспричинную робость и тревогу. Ядзя молча ждала.

- Скажите, Ядвига Стефановна, ваш супруг работает на Дзержинке? - дрожащим, каким-то приглушенным, не своим голосом спросил Валярчук.

- Да, - тихо кивнула Ядзя.

- Мне нужно срочно с ним повидаться. Необходимо посоветоваться…

Ядзя обратила внимание, как дрожат его руки. Спросила так же негромко:

- Что-нибудь случилось? С Адамом Иосифовичем?

- С Адамом? Что с ним? - как-то странно и непонятливо встрепенулся Валярчук. - Нет-нет, тут совсем другое. И понимаете, нужно, чтоб эта встреча произошла не на Дзержинке, а, скажем, дома или лучше всего здесь, у меня в кабинете. Да, да, именно здесь.

В голосе его звучала учтивая любезность и даже угодливость. Он сделал резкий жест в сторону столика, на котором стояли телефонные аппараты, и попросил вкрадчиво, с неприятным оттенком раболепства:

- Пожалуйста, позвоните ему сейчас.

Ядзя набрала номер служебного телефона мужа и попросила его приехать в институт.

- Сейчас не могу: только к концу дня, ну часов в пять, - ответил Слугарев. - Кстати, звонил Тихон Морозов. Он заедет к нам сегодня вечером.

- Хорошо, я тебя поняла, - сказала Ядзя и, положив трубку, сообщила Валярчуку: - В пять часов он заедет в институт… Вы чем-то очень встревожены, Михаил Петрович?

Вместо ответа Валярчук закивал головой и спросил:

- Ваш супруг в каком звании?

- Подполковник, - ответила Ядзя.

- Благодарю вас. Я буду его ждать. А вас, Ядвига Стефановна, я попрошу никому из сотрудников… не говорить… вот о нашем разговоре.

Ядзя молча кивнула и поняла, что ей здесь делать нечего, и вышла, сопровождаемая многозначительным взглядом секретарши. Уйдя к себе, она пыталась догадаться, что же все-таки произошло.

А произошло вот что. Часа два тому назад в кабинет директора института зашел московский корреспондент газеты одного из государств так называемого западного мира и попросил беседы с глазу на глаз. Он хорошо говорил по-русски, был самоуверен, импозантен, изысканно настойчив и любезно нагл. И поскольку его первыми словами были: "Я привез Вам привет от Адама Иосифовича Куницкого", - Валярчук согласился выслушать его без свидетелей.

- Вам известно, что Адам Куницкий решил не возвращаться в Советский Союз и попросил политического убежища?.. - ошарашил гость Валярчука и, не дожидаясь ответа, развернул перед Михаилом Петровичем свежий номер газеты на немецком языке с портретом Куницкого и его именем в заголовке, напечатанном крупным шрифтом. - Вот сообщение. Западные радиостанции сообщили об этом еще вчера вечером.

Воспользовавшись тем, что Валярчук смотрит на него остолбенело, как кролик на кобру, и не находит слов, гость продолжал:

- Адам Куницкий захватил с собой копию секретного доклада. Он говорит, что сделал это с вашего ведома и согласия.

Теперь из полуоткрытого рта Валярчука с трудом вытолкнулось одно тяжелое, шершавое, как булыжник, слово:

- Врет…

- Возможно. Я охотно вам верю, что Куницкий врет, - перебил гость и продолжал с беспощадным цинизмом: - Но я прошу вас, Михаил Петрович, выслушать меня. О копии документа знают на Западе всего два-три человека, и, естественно, никто об этом не знает в Москве и, возможно, никогда не узнает. Кроме того, те же два-три человека знают о вашем прошлом, относящемся к осени сорок первого: измена, бегство с боевых позиций - словом, вы понимаете, о чем речь. В Москве об этом знает один человек - Тихон Морозов. Он тоже будет молчать. Но его молчание потребует небольшой, совсем невинной услуги с вашей стороны.

- Это как понимать? - хрипло промолвил Валярчук. В горле его пересохло. - Шантаж?!

- Зачем же так грубо? - язвительно сказал гость и усмехнулся с деланной обидой: - Дружеское предложение, не принять которое с вашей стороны было бы неразумно и опрометчиво. На Западе вас знают как крупного ученого, одного из кандидатов на Нобелевскую премию. Разумеется, если вы окажете некоторые услуги ученым Запада. Вы поймите меня - речь идет об обмене научной информацией, которая, к несчастью для человечества, почему-то - и я не могу понять почему - считается секретной.

- А если я, любезный господин, вызову сейчас милицию? Как вы на это посмотрите? - отчаянно и с усилием сказал Валярчук.

- Совершенно спокойно: я встретился с вами, чтоб получить от вас интервью о докторе Адаме Куницком. И только. Другого разговора между нами не было, - с небрежной насмешкой ответил гость, и в словах его прозвучало дерзкое сознание уверенности. И затем добавил: - Самое большое, чем я рискую, публичным выдворением из вашей страны. И буду очень рад: надоело мне у вас, пора поменять климат. А вот что будет с вами, хотел бы я знать?

Чувствуя озноб во всем теле и какую-то свинцовую тяжесть в голове, Валярчук смотрел на гостя злобно и в то же время умоляюще, словно просил пощады. Ему казалось, что наступил конец света, что все, что создавал он с таким трудом, - семья, благополучие, карьера, мечты - все сразу рухнуло, превратилось в позорный прах, а его ожидают впереди холод, лишения и медленная смерть. В памяти зацепились слова гостя об обмене научной информацией и Нобелевской премии. Он недружелюбно уставился на гостя в упор и язвительно процедил:

- А что, Нобелевские премии дают за шпионаж?

Михаил Петрович порадовался тому, что вот он все-таки сумел оправиться и неожиданно уязвить заморского журналиста.

- Вы меня неверно поняли, господин Валярчук, - холодно и сухо отпарировал гость. - Я говорил об обмене научной информацией. Впрочем, как хотите. У вас есть время подумать над нашим предложением. Хорошо подумать. И не спешите. Время у нас есть. Если мой к вам визит, надо полагать, не прошел мимо внимания ваших чекистов, то будет логично, если вы сами поторопитесь поставить их в известность. Но, повторяю, я приходил за интервью, которое вы отказались мне дать. Газету я вам могу оставить. Предъявите ее чекистам. Подумайте. Через какое-то время вас разыщут. Приготовьтесь заранее дать определенный ответ. И не вздумайте - как это по-русски сказать? - дурить!..

После ухода журналиста Валярчук предупредил секретаря никого к нему не пускать, а сам, склонившись над столом, уставился в газету, оставленную журналистом. Он плохо знал немецкий, но даже по заголовку понял, что Куницкий, попросту говоря, бежал. "Верно говорят, - размышлял сам с собой Валярчук, - одна беда не ходит. Сразу две обрушились". Но бегство Куницкого по сравнению с тем, зачем приходил журналист, мелочь, пустяк. В конце концов, Куницкий не ребенок, он сам отвечает за себя. Конечно же, поставят в вину коллективу института, и в первую очередь директору: просмотрели, проявили беспечность. Но когда к делу Куницкого прибавится дело Валярчука… Это кошмар, ужас, Дантов ад. "Копия секретного доклада… Конечно ж, ее передал на Запад Куницкий, - думал Валярчук, собирая обрывки бессвязных мыслей. - Значит, он давно на них работал, был завербован. А теперь решили и меня втянуть. Зачем? Что я для них, какую ценность представляю? Нобелевский лауреат. Звучит всемирно. А за что, за какие такие заслуги перед наукой. Да хотя бы за то, что Сталинской премии удостоен. Нет, там все знают. Об институте, разумеется, полную информацию имеют. Ах, Адам, Адам, какой же мерзавец, подлец, гадюка пригретая… В дом вполз, в семью. И Муза…"

От таких мыслей Валярчук схватился за голову: он-то знал об отношениях Адама и Музы. Вспомнил, как на вокзале она не сдержала слез. "Неужто знала? Или только предчувствие?" Он чувствовал себя как волк, попавший в капкан. Мучительная душевная боль и никакой надежды. Никакой… Что-то надо делать. "Нобелевская премия. Может, я им нужен как ученый? Работать там вместе с Куницким и не думать, не вздрагивать при мысли о каком-то таксисте Морозове".

Но в тот же миг вспоминались слова неожиданного визитера: чекисты знают о визите, значит, надо сообщить. И чем быстрей, тем лучше. Но кому, как и что сообщить? То, что советовал ему журналист, или рассказать всю правду? Пожалуй, лучше правду. Пусть придет заслуженная кара. Но за что? За то, что четырнадцать лет тому назад поступил легкомысленно. По молодости, испугался, струсил. Время такое было, обстановка. Может, простят. В вину поставят то, что скрыл, биографию подделал. Из партии, разумеется, выгонят. А за то, что на Западе оказалась копия секретного документа? Да еще этот подлец утверждает, что "с ведома и согласия". За это строго взыщут, очень строго.

Он подумал о Ядвиге Стефановне и тут же вспомнил ее Янека, Ивана Николаевича, и обрадовался: с ним надо посоветоваться, прежде всего с ним.

Слугарев помнил о просьбе Морозова помочь в розыске Револьда, но длительная командировка помешала, отвлекла, а время шло. Морозов, будучи человеком деликатным, не напоминал, и лишь совсем недавно Иван Николаевич получил данные о том, что директор НИИ Валярчук Михаил Петрович, в прошлом Мелков Револьд Петрович, имя и фамилию поменял при вступлении в брак с гражданкой Валярчук Музой Григорьевной. Участник войны, в сорок первом под Тулой был ранен. Приличная биография. Известный ученый, недавно удостоен Сталинской премии. И фотографию товарищи приложили, даже две: портрет Валярчука и еще вторая, пикантный групповой портрет. Шесть человек сидят за круглым низким журнальным столом, и все шестеро зачем-то положили ноги на стол. Дико и странно. Среди шестерых - Валярчук и Куницкий. Слугарев собирался на днях встретиться с Морозовым, показать ему групповую фотографию, - интересно, опознает ли бывшего Револьда? Да Тихон опередил: сам позвонил, сказал, что есть нужда повидаться. Слугарев пригласил его зайти к себе домой вечерком, а тут и звонок Ядзи с просьбой заехать в институт. Между этими двумя телефонными звонками Слугарев видел связь и подозревал, что Морозов сам нашел Валярчука и, очевидно, с ним встречался. Да ко всему прочему сегодня Слугареву стало известно о поступке Куницкого.

Иван Николаевич мог задержаться на работе допоздна, но, доложив начальству о назначенных встречах, которые так или иначе имели отношение к "делу Куницкого", получил разрешение раньше уехать с работы.

В институте Ивана Николаевича встретила Ядзя и проводила в приемную директора, сказав секретарю, что "этого товарища ждет Михаил Петрович". Сама в кабинет не пошла, и Слугарев с Валярчуком разговаривали с глазу на глаз.

Михаил Петрович начал с того, что рассказал Слугареву сначала о себе, о своем преступлении осенью сорок первого и о том, как все это он скрыл от командования, сочинив легенду, в которой он выглядел чуть ли не героем. Рассказал о Морозове и о последней встрече с ним в такси и, наконец, о сегодняшнем визите иностранного журналиста. О похищенной Куницким и переданной за рубеж копии секретного доклада умолчал. Передал Слугареву и газету, оставленную журналистом. Сказал и о главном - о попытке завербовать его. В заключение, глядя на Слугарева с умоляющим раболепием, спросил совета, как ему быть. Выслушав внимательно Валярчука, Слугарев спросил:

- Скажите, Михаил Петрович, историю вашу с дезертирством кто-нибудь знал, кроме Морозова?

Валярчук верно понял смысл вопроса и ход мыслей Слугарева, откуда западная разведка узнала факты, компрометирующие Валярчука? Михаил Петрович вспомнил, что рассказывал однажды жене. И больше никому. Но не могла же Муза… нет, нет, это исключено. И нельзя, чтобы еще на нее пало подозрение. Она тут совершенно ни при чем. Он как можно категоричнее ответил:

- Что вы, разве можно было о таком позоре кому-то говорить.

Да, конечно, о таком не похвастаешься", - подумал Слугарев, размышляя над ответом на свой же вопрос.

- Вот… разве что Морозов, - вдруг догадался Валярчук. - Он мог рассказать. Это от него пошло, - уже убежденно повторил Валярчук.

- Мм-да, - загадочно произнес Слугарев, решив не заострять пока на этом внимания и перейти к главному. - Что ж, Михаил Петрович, вы поступили правильно, что обратились к нам. Дело, как видите, серьезное. Как вам быть в дальнейшем, мы известим вас в ближайшее время.

Наблюдая за Валярчуком, Слугарев пытался решить для себя: все ли тот выкладывает начистоту или что-то скрывает, утаивает, как уже однажды скрыл свой подленький поступок от командования? Слугарев представил себе то далекое военное время и совсем еще молодого солдата Револьда и вдруг спросил:

- Скажите, Михаил Петрович, а зачем вы поменяли имя и фамилию?

- Видите ли, имя уж больно нелепое. Будущей моей жене не нравилось. Я и поменял. И заодно фамилию ее взял.

"И тут не хватает мужества сказать правду", - подумал Слугарев и простился.

- Я думаю, что завтра мы с вами встретимся.

Из института Слугарев вместе с Ядзей поехали домой. Ядзя никогда не интересовалась служебными делами мужа, - так было заведено в их семье, но на этот раз, коль речь шла об институте, - а она была уверена, что именно института касается дело, по которому Валярчук обратился к Слугареву, - на этот раз ее подмывало нарушить правило, спросить мужа, что случилось.

Иван Николаевич чувствовал этот немой вопрос жены и сказал:

- Пока "для служебного пользования": Куницкий решил не возвращаться.

- Как!.. - Ядзя остановилась на улице, сраженная.

- Думаю, что он давно работал на них. Это я так думаю, - повторил Слугарев. - Все со временем выяснится.

И больше на эту тему не говорили, шли молча, каждый думал о своем: Ядзя - о поступке Куницкого, Иван Николаевич - о Куницком, Валярчуке и Морозове. Да, действительно, - размышлял он, - не мог Валярчук кому-то рассказывать свою подноготную грязь. Значит, Морозов. Рассказал случайно или сообщил преднамеренно? А вообще, что такое из себя представляет этот Тихон Морозов? А вдруг он не тот, за кого выдает себя. Слугарев гасил эту вдруг вспыхнувшую мысль: Морозов всем своим существом внушал ему доверие, и, чтоб отогнать внезапно возникшее подозрение, он искал аргументы в защиту Морозова. В самом деле, - если Морозов не тот, за кого он себя выдает, если он передал западным разведкам компрометирующие Валярчука данные, то зачем ему было обо всем этом рассказывать Слугареву, да еще просить его разыскать Валярчука? А затем, - отвечал Слугарев самому себе, - чтоб отвести от себя подозрение. Нет, во всем этом предстоит еще глубоко и тщательно разобраться, и Слугарев мысленно проводил разговор, который должен произойти сегодня у него с Морозовым.

Тихон заявился к Слугаревым в точно условленное время, немножко возбужденный и слегка смущенный. Привела его к Слугареву встреча с майором Кузьмичевым.

Было что-то в поведении Кузьмичева такое, что заставило Морозова внутренне насторожиться и потом все взвешивать, анализировать, - было что-то неуловимое, интуитивное, что трудно выразить словами. Не предъявил документа, не оставил своего телефона - все это, в конце концов, не столь важно, и не оно смущало Морозова. А вот что именно - он не мог сказать.

Слугаревы занимали трехкомнатную квартиру в доме на Фрунзенской набережной недалеко от Крымского моста. Иван Николаевич пригласил Тихона в гостиную - большую комнату с видом на Москва-реку и парк имени Горького, усадил на диван, сам сел в кресло напротив и, сверля гостя пытливым дружеским и вопросительным взглядом, ждал.

- Спасибо за помощь, Николаевич, - ответил Тихон на этот взгляд. - Был у меня ваш товарищ, все рассказал про Мелкова-Валярчука. Я, конечно, все понимаю, раз такое дело - государственное, можно сказать - человеческое, то я ничего против не имею.

Да, это что-то новое для Слугарева, неожиданное и еще непонятное.

- Давай, Кириллович, все по порядку, - попросил Слугарев. - Кто был, какой разговор о Валярчуке, что за государственное дело? Я пока что не понимаю.

- Пришел ко мне как-то на квартиру ваш сотрудник, майор Кузьмичев Павел Платонович. Так он представился, - документов у него я спрашивать не стал. Расспрашивал обо всем, как да что происходило у нас с Револьдом тогда на фронте. Я ему сказал, что уже Слугареву Ивану Николаевичу докладывал, но он пожелал сам от меня выслушать.

И Тихон Морозов подробно рассказал весь свой разговор с майором Кузьмичевым. Выслушав Морозова, Слугарев задал всего несколько вопросов, уточняющих детали, главным образом личности Кузьмичева. Все было загадочно, странно, какой-то новый клубок, в котором еще не было видно кончика, чтобы ухватиться и размотать. Слугарев был сдержан и скупился на слова, обдумывая каждую фразу, дабы не испортить дело. Он решил для начала показать Морозову фотографию Валярчука - опознает ли.

Сначала показал портрет со словами:

- Этого человека не приходилось никогда встречать?

- Револьд! Он самый, - воскликнул Морозов сразу же, не задумываясь. - Раздобрел, гладкий стал, упитанный. Не то что тогда…

- А теперь посмотри на эту. - Слугарев подал групповой, необычный, а вернее неприличный, снимок. Снимок был любительский, нечеткий, некоторые лица сняты в профиль, а у Валярчука так вообще был виден затылок, четверть профиля и ноги, положенные на стол. Только человек, хорошо знавший Валярчука, мог опознать его на этой фотографии.

Морозов не спешил, он внимательно и как-то напряженно всматривался в снимок, лицо его приняло строгое выражение, и вместе с тем в глазах зажигались огоньки изумления.

Наконец он ткнул крупным пальцем в изображение Куницкого и воскликнул с удивлением:

- И майор Кузьмичев в этой компании, вместе с Револьдом. Как же так оказался с ними? И тоже - ноги на стол.

Слугарев был изумлен больше Морозова, но он ничем своего изумления не выдал, лишь спросил ровно и спокойно:

- Который Кузьмичев?

- Да вот же, вот этот.

- А ты не ошибаешься?

- Чего ж тут ошибиться, он самый и есть. А это затылок Револьда и спина его.

"Куницкий - вот оно что, - быстро размышлял Слугарев. - Куницкий приходил к Морозову перед своим отъездом за границу. Но откуда Куницкий знал темные страницы из биографии своего шефа? От самого Валярчука? Не может быть". А тем временем Морозов, рассматривая фотографию, продолжал комментировать:

- И что это за свинство у них - ноги на стол? А? Как это понимать, Николаевич? И где, в каком заведении это происходило?

- Да, именно, - оживился вдруг Слугарев, отвлекшись от размышлений. - Как ты считаешь, где именно?

- Да кто их разберет: надо думать, на квартире у кого-то.

- У кого? Вот из них шестерых кто хозяин квартиры? - настаивал Слугарев.

- Не знаю, - сдался Морозов.

- Вот и мы с Ядзей гадали и не могли догадаться, а Мечик наш посмотрел и сразу определил: вот у этого, говорит. Спрашиваем, почему именно? А потому, говорит, что пятеро в ботинках, один этот в тапочках. Значит, он хозяин дома. Логично?

- Логично, - покачал головой Морозов. - Выходит, сынишка твой по отцовской линии пойдет.

В этот вечер Слугарев не стал открывать Морозову, что приходил к нему никакой не майор Кузьмичев, а Куницкий, подтвердил, что Валярчук директор НИИ, лауреат и работает над проблемой рака и что беспокоить его пока не следует. А дальше, мол, поживем - посмотрим. Слугарев просил Морозова информировать его о всех случаях, когда кто-либо будет обращаться к нему с вопросами о Валярчуке или о Кузьмичеве.

- О Кузьмичеве? - насторожился Морозов.

Чтобы отвести его подозрение и успокоить, Слугарев сказал:

- Ну да, потому что делом Валярчука занимается Кузьмичев. Кстати, телефона своего он тебе не оставил, так что связь поддерживай со мной. Звони, не стесняйся.

Глава одиннадцатая

Воздушный лайнер летел на запад. За бортом над безбрежной бездной океана широко распростерлись бледно-зеленоватые крылья облаков, таинственно-угрюмо, с монотонным тягучим гулом плыла ночь, сопровождаемая неслышным бегом спелой грязноватой луны, которую, казалось, забыли начистить-надраить перед тем, как отправить в долгий путь.

Луна катилась по ухабам, то падая вниз, то круто взбегая на гору, то иногда вовсе исчезая где-то в космической пропасти, и тогда Адам Куницкий видел в иллюминатор неяркие, беспокойные, точно испуганные, звезды. И на душе Куницкого не было покоя, и что-то пугливое, как эти чужие звезды, будоражило память и не давало возможности уснуть. Куницкий зашторил иллюминатор, откинул на изголовник кресла свинцово-тяжелую голову, закрыл глаза, но сон не приходил, а вместо него возникали клочковатые картины последних трех суток.

Сначала Вена, симпозиум, ученые. Заседания, доклады. Потом экскурсии по городу. Дворец Шёнбрюн, в котором запомнилась золотая комната, стоимостью в миллион долларов и почему-то не застрахованная. Красивый парк у дворца, аккуратно причесанные подстриженные кустарники и деревья. Культ Марии-Терезы и музыки: Глюк, Гайдн, Моцарт. Тихие и полупустые залы национальной галереи, по которой он шел рассеянный и отрешенный, в тревожном ожидании чего-то неизвестного, волнующего, но неизбежного и необходимого. Там, среди картин, по которым скользил его мутный и почти ничего не замечающий взгляд, он, Адам Куницкий, был еще формально и юридически гражданином СССР. Сознавая двусмысленность своего положения, он старался подавить хаос в мыслях, сомнения и нерешительность сознанием собственной правоты, но ему это не удавалось: он понимал скорее чувством, чем разумом, что "правота" его зыбкая, самим же придуманная в силу сложившихся обстоятельств, простое здравомыслие говорит, что он запутался в этом сложном и жестоком мире, кто-то сильным толчком однажды выбросил его из колеи нормальной жизни, и теперь ему ничего не остается, как катиться под уклон по ухабам и бурелому, пока не окажется на пути смертельная пропасть. Он попытался припомнить того, кто вытолкнул его из жизненной колеи: это было просто - он помнил его фамилию: гитлеровский разведчик капитан Штейнман. Да, тот самый, который сохранил ему жизнь в обмен на предательство. Куницкий передвигался по залам неслышной походкой, словно боясь неосторожным шагом навлечь на себя беду.

В одном зале неожиданно он вздрогнул и побледнел: из золоченой рамы на него строго-испытующе смотрел мужчина каким-то необычайно сложным, цепким, пронзительным взглядом. Требовательный, осуждающий взгляд этого человека сатанински сильной воли проникал в душу и завораживал. Казалось, он предупреждал и приказывал: опомнись! Куницкий мысленно отвечал ему: поздно, - и спешил отвести глаза и пройти мимо, но необыкновенный мужской портрет словно парализовал и околдовал его, не позволяя сделать первого шага бегства. Куницкий наклонился к раме и прочитал имя художника - Тициан.

Имя величайшего гения далекой эпохи осеняло, рождало новые ощущения.

Тогда впервые в своей жизни он понял магическую силу искусства. И теперь в лунной ночи над бездной Атлантики ему чудился этот взгляд сильного человека, которого кисть гения сделала бессмертным. Еще запомнилась венская ратуша с назидательной надписью: "С умом был поставлен этот дом. Пусть с умом действуют люди, заседающие в нем". По крутой лестнице он поднимался на каланчу и с высоты птичьего полета - ста тридцати метров - смотрел на Вену. Город был в сизой дымке, незнакомый и непонятный, с белесой лентой вдали совсем не голубого Дуная.

Милоша Савича он встретил, когда выходил из городского совета, где экскурсовод хвастался трехтонной люстрой, в которой может вместиться двадцать пять человек. Савич украдкой зазывающе кивнул ему, стоя у серебристого "мерседеса", за рулем которого сидела молодая женщина. Мотор был заведен. Это был самый критический момент - сделать последний решающий шаг, чтобы переступить рубеж. Здесь Куницкий волновался больше, чем когда поезд, в котором он ехал, пересекал государственную границу. И он шагнул решительно и бездумно, как начинающий пловец перед первым броском в воду. Потом наступили минуты, похожие на хмельной угар, состояние опьянения, когда память размывает очертания реального, все помнится смутно, головокружительно. Он не помнил, как захлопнулась за ним дверца серебристого "мерседеса", как они выскочили на западную окраину Вены, где женщина-водитель вышла из машины, подала руку Савичу, улыбнулась Куницкому, приветливо помахав на прощанье смуглой от загара рукой. Куницкий оставался на заднем сидении, Савич сел за руль, и машина помчалась по отполированной брусчатке.

Они ехали в Линц, в город, расположенный на Дунае в ста тридцати километрах на запад от Вены.

Ехали с "ветерком", стрелка спидометра ниже отметки "100 км" не падала, и через час они сделали краткую остановку в городе Мельк, там, где шоссе ближе всего подходит к Дунаю. Савич был необыкновенно весел, лицо его торжественно сияло, как у полководца, одержавшего победу, голос звучал восторженно, глаза азартно блестели. Он рассказывал Куницкому о красотах и достопримечательностях Австрии, а Куницкий, слушая его рассеянно, думал о своей дальнейшей судьбе и, наконец решившись, спросил:

- Куда мы едем?

- В Линц, - ответил Савич и, кажется, впервые внимательно посмотрел на Куницкого.

- А что там? - продолжал интересоваться Куницкий, смело встретив серьезно-пытливый взгляд Савича.

- Вас примет сам доктор Симонталь, - с таинственным видом вполголоса сообщил Савич. - Наш земляк по рождению, недавно получивший австрийское подданство. А вообще личность выдающаяся, героическая, человек из легенды. Рыцарь без страха и упрека.

Последние слова Савича напомнили Куницкому очерк о нем самом, опубликованный недавно в советском журнале, вызвали в нем ироническую аналогию, но Савич не стал больше распространяться о Симонтале, пообещав это сделать потом, в машине, так как от Мелька до Линца около часа быстрой езды. Вот тогда-то, в течение того часа, Куницкий узнал от Савича некоторые подробности о докторе Симонтале, о том, что в тысяча девятьсот сорок первом году во Львове фашисты арестовали сорок человек - представителей еврейской национальности, в их числе и Симонталя, - тридцать девять расстреляли, а Симонталю каким-то чудом удалось бежать, о том, что доктор Симонталь создал и возглавляет Центр документации, разыскивает и отдает в руки правосудия фашистских преступников, пользуется покровительством Тель-Авива, Лондона и Вашингтона.

Куницкий после очерка о себе самом не принимал легенды на веру, он не понимал, зачем он понадобился Симонталю и что даст эта встреча ему, Куницкому. Он думал о своей дальнейшей судьбе, которой распоряжался теперь кто-то, неизвестный ему. Во всяком случае, не этот бойкий, шустрый, самонадеянный его "земляк", должно быть преуспевающий и потому довольный собой. "Зачем я Симонталю?" - мысленно повторял он, когда их "мерседес" пересекал железнодорожный путь у города Эннс. И тогда он снова обратился к Савичу:

- А после Симонталя куда мы?..

Савич понимал его нетерпение и тревогу, ответил загадочно и подмигнув:

- У доктора Симонталя, как мне кажется, для вас есть сюрприз.

Именно тогда Куницкого стукнула леденящая душу мысль: у этого Симонталя есть та страшная фотография, заснятая гестаповцами во дворе беловирской тюрьмы, и Симонталь отдаст его в руки правосудия. "Из огня да в полымя", - с ужасом вспомнил он русскую пословицу.

Симонталь принял его в своей штаб-квартире восторженно и порывисто, поздравил с благополучным прибытием за "железный занавес" и, вобрав в плечи лысую, похожую на кокосовый орех голову, прощупывал Куницкого прищуренными недоверчиво-колючими глазками. Куницкому казалось, что Симонталь пытается проникнуть к нему в душу, но не открыто и прямо, как тот, на портрете Тициана, а коварно-воровски, с черного хода. Вытянутые тонкие губы, острый нос, острый подбородок и все лицо, тоже острое, в этом "легендарном докторе" напоминали Куницкому крысу, тварь хитрую и жестокую. И даже вкрадчиво-елейный голос Симонталя не мог поколебать это впечатление, и Куницкий с напряженным волнением и страхом ждал от Симонталя сюрприза, о котором ему сказал Савич.

- Нам известно, что фашисты убили ваших родителей и сестру, - начал Симонталь, ощупывая вкрадчивым взглядом Куницкого. - Наш девиз - месть. Ни один палач не должен уйти от возмездия. Мы надеемся на вашу помощь.

- Это мой долг, - сорвалось у Куницкого на пафосе. Этот внезапный порыв граничил с угодливостью.

- Долг перед нашим многострадальным народом, - уточнил Симонталь. И, не говоря больше ни слова, он подал Куницкому письмо от его дядюшки, проживающего в США, в котором преуспевающий бизнесмен приглашал любимого племянника за океан. Когда Куницкий прочитал теплые трогательные строки бывшего беловирского домовладельца и торговца пушниной, у него отлегло от сердца. И Симонталь ему теперь виделся другим: обаятельным, дальновидным, трезвым, практического склада ума, - он внушал уважение. А между тем Симонталь не преминул напомнить, что дядюшку разыскала его контора, то есть Бюро еврейской документации, и тут же намекнул, что именно эта контора помогла Куницкому приехать в Австрию. Потом он широким жестом подал Куницкому конверт, в котором были доллары и западногерманские марки, сказав тепло и участливо:

- Это вам на первый случай. Пригодятся. Мы помогаем своим людям и рассчитываем на взаимность. Устроитесь, разбогатеете и тогда возвратите долг.

Улыбка иезуита исказила крысиное лицо Симонталя, а плутовские глазки оставались по-прежнему невозмутимыми и недоверчиво-холодными.

В сознании Куницкого образ благодетеля дробился, рассыпался на части. Цельного впечатления не получалось. "Сложный", - подумал о Симонтале Куницкий.

Но на этом прием не окончился. Вошедший в кабинет человек доложил, что прибыли гости из Мюнхена, и Симонталь, быстро и многозначительно посмотрев на Савича, затем на Куницкого, распорядился:

- Пригласи и позаботься… - И уже в сторону Куницкого: - Кстати, познакомитесь, это представители научного центра из Мюнхена, ваши коллеги. Узнали, что вы у нас, и вот поспешили встретиться у меня. Я сначала им отказал, но они были слишком настойчивы. - Симонталь развел руками, как бы прося прощения, что не согласовал эту встречу с Куницким.

Вошли двое, элегантно одетые. Один, тот, что шел впереди, невысокий, костистый, с овальным выразительным лицом; второй - верзила, розоволицый, с мясистым носом и густыми бровями. Дружески поздоровались с Симонталем и Савичем. Невысокий, подвижный, с решительным и холодным взглядом нацелился на Куницкого, и тогда Симонталь отрекомендовал Куницкого, но гостей не представил. Впрочем, как понял Куницкий, это была формальность: вошедшие хорошо его знали, а он догадывался, что это и есть его хозяева. Подали виски, коньяк и кофе. Все пятеро уселись за круглым столиком. Началась беседа, в которой принимали участие лишь Куницкий и один из гостей - тот, невысокий, подвижный, с быстрыми глазами и светской улыбкой. Он просил Куницкого подробней рассказать о Валярчуке, дать ему исчерпывающую характеристику, надежный ли он человек и будет ли продолжать работу Куницкого. Под работой подразумевалась шпионская деятельность. Куницкий заверил, что все будет в порядке, но гость перебил его вопросом: откуда Куницкий узнал о темном пятне в биографии Валярчука? Пришлось рассказать. И тогда его попросили дать подробную характеристику Музы Григорьевны, Верочки и даже Елизаветы Ильиничны. Дело касалось интимных отношений, и Куницкому был неприятен этот разговор, но он не мог, не посмел уклониться и рассказывал. Настойчивый и властный собеседник подавлял в нем волю, не на миг не сводя с Куницкого жесткого, надменного взгляда, и взгляд этот не обещал ничего хорошего. В то же время с каждой минутой в Куницком зрела и укреплялась мысль, что он уже прежде где-то встречал этого человека, с его холодной неестественной улыбкой и металлическим оттенком в голосе. Куницкий напрягал память и открыто смотрел в лицо собеседнику, отвечая на его неделикатные вопросы. И когда ему был задан вопрос о Ядвиге Стефановне Слугаревой, Куницкий вдруг вспомнил своего настырного собеседника и побледнел.

Слова застыли, язык не поворачивался, и он не в силах был открыть рта. Очевидно, и собеседник понял причину такого внезапного паралича Куницкого и попытался разрядить напряжение, сказав с ободряющей приятельской улыбочкой:

- А ведь мы с вами старые знакомые, пан Куницкий. Я спас вам жизнь, можно сказать, вырвал вас из хищных когтей оберфюрера Шлегеля. Поверьте, мне это нелегко было сделать, вы не знаете, чего мне это стоило. Но оставим прошлое и обратимся к будущему.

- Я ничего не понимаю, - наконец выдавил из себя Куницкий, отчаянно и вопрошающе глядя на Симонталя, точно ища в нем защиты от этого страшного человека, который преследовал его, как ночной кошмар. Симонталь не откликнулся, он, нахохлившись, поглаживал свой голый череп и делал вид, что не понимает реплики Куницкого, на бледном лице которого и в выпуклых тоскливых глазах отражались сомнение, недоумение и обида. - Вы - капитан Штейнман, - сказал Куницкий, уже обращаясь к собеседнику, отрывисто, с усилием, и покраснел.

- Подполковник Штейнман, ваш шеф, пан Куницкий, - язвительно и вызывающе подтвердил собеседник, - и давайте оставим разные иллюзии и сантименты и будем считаться с реальностью.

Куницкий отчужденно насупился: появление нацистского палача Штейнмана здесь, в такой обстановке и в такой роли, казалось невероятным, неправдоподобным, похожим на дурной сон. "А не снится ли все это мне?" - подумал он, но реплика Симонталя вернула его к действительности:

- Господин Штейнман прав: не время сейчас выяснять отношения перед лицом общего врага. Наш враг - враг всех людей свободного мира, всех, кому дорога свобода, демократия и цивилизация, - коммунисты, и прежде всего Советский Союз и его восточноевропейские сателлиты… - высказался "охотник за фашистами", злобно блестя подслеповатыми глазами. Остроносое лицо его вытянулось в пространство, а гнусавый голос звучал вкрадчиво и сердито.

"Главный враг Симонталя - коммунисты и Советский Союз, - мысленно повторил Куницкий, - то есть та сила, которая разгромила фашизм и спасла цивилизацию, Симонталь охотится за фашистами, а главным врагом считает коммунистов. Где логика?" Но Штейнман не дал ему размышлять.

- Скажите, пан Куницкий, мы могли бы, с вашей помощью, разумеется, привлечь к сотрудничеству фрау Ядвигу Слугареву?

Подобная мысль никогда ему и в голову не приходила, и, прежде чем ответить, Куницкий усмехнулся, не глядя на Штейнмана, усмехнулся иронически и с некоторым злорадством.

Мысль Штейнмана была слишком дерзкой: вовлечь в шпионскую деятельность против СССР жену советского разведчика, и мысль эту Куницкий считал фантастикой, несбыточной мечтой иллюзиониста, плохо знающего реальность. В то же время эта мысль возбудила в Куницком живой интерес, связанный с неприязнью к Слугареву, подогревала в нем все еще живущую мстительность, и он ответил неопределенно:

- В успехе не уверен, но попытаться можно.

Ответ его явно не понравился Штейнману, холодное лицо его скривилось так, словно Куницкий сказал что-то неприличное.

- Пытаться можно тогда, когда уверен в успехе, - язвительно воскликнул Штейнман. - Подумайте, что конкретно можно предпринять. Мы согласились на ваш приезд на Запад при одном условии, что вы найдете себе замену. Предложенная вами кандидатура директора института еще проблематична. Мы не уверены, что этот человек уступит шантажу и согласится с нами сотрудничать. Значит, наше условие вами не выполнено. За вами должок, пан Куницкий, - чеканно закончил Штейнман.

И тогда в разговор решил вмешаться Симонталь.

- Я не посвящен в ваши дела, господа, - фарисейски заговорил он, ни на кого не глядя, лишь покачивая сплюснутой головой, - но считаю, что прежде всего пан Куницкий должен повидаться со своими родственниками, навестить дядюшку, определиться, а потом уже рассчитываться с долгами. Пан Куницкий крупный ученый, и, несомненно, его знания и опыт будут по достоинству оценены в свободном мире и пойдут на пользу прогрессу и цивилизации.

- Я в этом уверен, - твердо сказал Штейнман, вставая и тем самым давая понять, что разговор окончен. Не вообще, а лишь здесь, у гостеприимного Симонталя.

…Самолет резко качнуло, и вздремнувший сосед по креслу нечаянно толкнул Куницкого локтем. Это был сотрудник Штейнмана, тот верзила с лиловым мясистым носом, который присутствовал при их беседе в штаб-квартире Симонталя и затем уже ни на шаг не отлучался от Куницкого ни в Австрии, ни в Мюнхене, куда они приехали в тот же день из Линца, - он стал его тенью и сейчас сопровождал в США.

Куницкий приоткрыл шторку на иллюминаторе. Луны не было видно, тусклые звезды застыли и уже не мигали, их казалось меньше, чем два часа тому назад. Куницкий снова задернул шторку и закрыл глаза. Он думал о Штейнмане и Симонтале. Что их объединяет? Первый - фашистский палач, волк в овечьей шкуре. Это Куницкий твердо знал. "Коллега и шеф". Какая чудовищная, омерзительная ирония судьбы! Ну, а "рыцарь без страха и упрека", каким рекомендовал ему Савич Симонталя, что такое он? Все смешалось в голове, спуталось, образовалась какая-то каша. Неужто Симонталь не знает прошлого Штейнмана? Почему он позволил переступить порог своего благородного учреждения этому недобитому гитлеровцу? Ищут палачей, а они сидят рядом, за одним столиком и в дружеской беседе попивают коньяк.

Эти рассуждения, напряженные, трудные, логически подводили мысль Куницкого к какому-то твердому, прочному барьеру, порождая вопрос, не требующий ответа: "А так ли уж благородна и чиста контора Симонталя и ее хозяин?"

Будущее было неясно, неопределенно и зыбко. Оно - как эта ночь за бортом самолета. Что уготовлено ему за океаном, он не знал, как до сих пор не знал, на кого все-таки он работал, чье задание выполнял там, в далекой Москве, которую он покинул навсегда: Штейнмана или Симонталя, потому что не знал, кому служит Милош Савич. А может, все они заодно, все - единое…

Такая мысль была неприятна, она казалась кощунственной и циничной. "Цинизм - знамя нашего времени, идеология, стратегия и тактика современного общества", - успокоил себя Куницкий и решил попробовать уснуть. Нельзя же ступить на берег нового света изможденным бессонницей.

Хотелось забыть и Симонталя и Штейнмана, но забыть их нельзя было, они присутствовали здесь, в самолете, в лице сидящего рядом с ним молчаливого детины. Это была их тень и одновременно его тень. Он, Адам Куницкий, теперь составлял единое целое с этими людьми, подлинную роль которых он постепенно начинал понимать: враги коммунизма - заклятые враги СССР.

…Слугарев прибыл на связь с Дельманом (Веземаном) в Зальцбург в августе, как раз в дни музыкального фестиваля, ежегодно устраивающегося в городе великого Вольфганга Амадея Моцарта. Шифровка, полученная центром от Вальтера Дельмана, содержала много неясного, требующего срочного уточнения. Дельман сообщал, что он вынужден оставить службу в ведомстве генерала Гелена, что, естественно, его очень обеспокоило. Лишиться своего человека в шпионском центре Западной Европы, человека, который помог нашей контрразведке своевременно сорвать серьезные операции империалистических разведок, направленные против СССР и молодых социалистических стран, было более чем прискорбно. Выбор пал на Слугарева потому, что Иван Николаевич знал Вальтера Дельмана - нынешнего Макса Веземана - еще по партизанскому отряду "Пуля". Слугарев хорошо владел немецким и польским языками.

В Зальцбург Слугарев приехал утром, а свидание с Дельманом было назначено на три часа после полудня у скульптуры лошади, что напротив главного входа в Дом фестивалей. Оставалось достаточно свободного времени, чтоб сориентироваться, осмотреть незнакомый город.

Прежде всего нужно было заранее найти Дом фестивалей и скульптуру лошади. Он шел пешком, не спеша, по узким улочкам, заполненным людьми. В эти фестивальные дни в Зальцбурге было много приезжих любителей музыки из других городов Австрии, из соседних стран.

День был ясный, солнечный, жаркий и многолюдный. По случаю музыкального фестиваля город выглядел праздничным, торжественно-нарядным. На площади у ратуши - густая толпа народа, чего-то ожидающая. Чего именно, Слугарев не знал. Люди стояли на месте, бросая дурацкие взгляды на ратушу, словно оттуда должно что-то или кто-то появиться. Слугарев решил тоже подождать.

Но вот куранты пробили время, и затем сверху, с высокой башни ратуши журчаньем серебристого ручья зазвучали дивные мелодии Моцарта. Музыка заполняла площадь, плескалась о жаркие каменные стены строений, высекая на лицах людей восторг, умиление, радость и наслаждение. Звучала она недолго, минут пять, а может, и того меньше, и Слугарев, как и многие другие, испытал чувство сожаления и досады, что музыка была такой непродолжительной, как быстро угаснувшая спичка.

Отыскать Дом фестивалей не стоило большого труда. Туда направлялся людской поток со всех сторон города. В этот поток влился и Слугарев.

Длинное, похожее на саркофаг здание Дома фестивалей прислонилось одной стороной своей к серой громаде скалы, угрюмо возвышающейся над соседними строениями. Своими размерами, мрачным видом обнаженного камня скала подавляла пространство, и соседние с ней дома, даже семиэтажные, казались маленькими, пришибленными.

От Дома фестивалей открывался вид на гору, где между голубым небом и зеленой кипой деревьев фантастическим видением парил в поднебесье старинный замок Мирабель, обладающий какой-то притягательной силой. Тех, кто впервые попадал в Зальцбург, тянула туда, ввысь, к серой громаде неведомая сила. И Слугарев тоже не устоял. Потолкавшись немного на многолюдной площади у Дома фестивалей, осмотрев вздыбленного коня, к которому должен подойти Вальтер Дельман, Слугарев направился по довольно крутой дороге вверх, в сторону замка.

На горе возле замка, от которого веяло далекой древностью, у его высоких серых стен, напоминающих отвесные скалы, было много людей, должно быть, приезжих, прибывших на фестиваль. Отсюда открывался красивый вид на город. Зальцбург казался чашей, окруженной высокими дымчатыми горами, острые отроги которых подпирали голубой купол. Здесь, на высоте, веяло приятной прохладой. После длительного крутого подъема Слугарев ощущал легкую усталость. Немногочисленные скамейки были заняты. Но вот с одной скамейки поднялась молодая парочка, освободила место возле пожилого седоусого чернобрового человека. Белая шевелюра густых волос, седые с голубизной волосы и черные брови придавали ему импозантный вид. Человек читал газету.

- Не возражаете? - обратился к нему на немецком Слугарев, подойдя к только что освободившимся местам. Человек повернул от газеты голову, быстрым взглядом осмотрел Слугарева, точно оценивал, и затем, благосклонно кивнув, невнятно буркнул "бите". Слугарев сел и тоже развернул свежую газету, пробегая глазами заголовки. Мысли его были заняты другим: предстоящей встречей с Дельманом, бегством Куницкого и Валярчуком. Поступок Куницкого ложился неприятным пятном: просмотрели, прошляпили, упустили. И хотя лично к Слугареву не было у начальства никаких претензий, сам Иван Николаевич чувствовал себя виноватым, хотя в чем конкретно состояла его вина, он не мог сказать. Это было чувство, похожее на угрызение совести. К Куницкому он давно относился с неприязнью и подозрительностью, но относил это за счет чисто субъективных эмоций. Конкретная ниточка подозрений появилась лишь после того, как Морозов рассказал, что в подвале костела Кудрявцев был не один и доставил его, тяжелораненого, в костел кто-то из группы Гурьяна. Этот немаловажный факт и некоторая путаница в показаниях Куницкого могли быть отправным пунктом для сотрудника, занимавшегося расследованием причины гибели группы Гурьяна. Но слишком поздно появилась эта ниточка в руках органов контрразведки: Куницкий опередил, поторопился с отъездом. У Слугарева возникало подозрение, что и симпозиум, на который Куницкий получил персональное приглашение, был организован специально, ради спасения Куницкого. Кем? Конечно же, теми, на кого работал Куницкий. Теперь многое стадо известно о Куницком. Но остались еще и темные пятна, которые со временем тоже прояснятся. Слугарев недоумевал, зачем понадобился Куницкий на Западе? По мнению Ядзи, как ученый, он особой ценности не представлял. Правда, в этом отношении было в нем одно качество - умение подхватывать чужие идеи, быстро оценивать их перспективность. Уцепившись за такую идею, с бешеной энергией развивать ее, создавать вокруг нее ажиотаж, рекламный шум и извлечь из всего этого максимум выгоды для себя. А в случае, если эта идея неожиданно окажется бесперспективной, бесплодной, вовремя оставить ее, отойти в тень, - мол, пусть хоронят неудачницу другие. Куницкий умел пустить "пыль в глаза", блеснуть эрудицией. Иногда не очень тонко, даже грубо.

Ну, а Валярчук, неужто он не понимал, чего стоит Куницкий как ученый? Почему же он души в нем не чаял? Влияние Музы Григорьевны? Странные, однако, отношения в семье Валярчуков. Не понимал и не принимал их Слугарев.

Ядзя тяжело и мучительно переживала всю эту историю, связанную с Куницким и Валярчуком, переживала как свое, личное, непосредственно ее касающееся. Дня три ходила мрачная, потерянная, разговаривала с мужем и сыном вполголоса. Все думала, анализировала, взвешивала, вспоминала каждый шаг Куницкого, каждый жест его и слово с того самого момента, как повела группу Гурьяна в Беловир, и до самого последнего дня, когда Куницкий был чем-то или кем-то выведен из равновесия.

И наконец с твердой, непоколебимой убежденностью сказала мужу:

- Куницкий предал Алексея Гурьяна и всех ребят. Это чудовищно, Янек, страшно: десять лет омерзительный гад, преступник жил рядом с нами, ел наш хлеб, пел наши песни и, люто ненавидя нас, гадил нам. А мы не видели, не замечали, не сумели распознать. Как так? Нам, партизанам, видавшим всякое, нам непростительно. Ханну разоблачили, Захудского, а этого не сумели разглядеть… Спаситель, легендарный герой… Нет, я не могу себе простить.

Думы Слугарева спугнул сосед, вдруг обратившись к нему с вопросом, касающимся музыкального фестиваля. Слугарев сказал, что он не знает.

- Извините, я принял вас за местного жителя, - сказал сосед и начал складывать газету, с которой он, очевидно, покончил.

- Почему вы считаете, что все местные жители должны интересоваться фестивалем? - сказал в ответ Слугарев. - У каждого свои дела, свои заботы.

- Да, это конечно, - согласился сосед. - Сюда приезжают со всего мира, и не всех интересует музыка. Я вот вчера побывал здесь на старом кладбище, где хоронят людей, прославивших себя при жизни. Встретил там американца, который желал купить себе место на этом кладбище. Ему, видите ли, очень хотелось быть похороненным не у себя, в Штатах, а в австрийском городе Зальцбурге, на знаменитом кладбище среди именитых граждан. Прошу прощения, вы не американец? Нет. Очень хорошо. Большие деньги предлагал за место. Но австрийцы отказали. И представьте себе, он еще возмущался: почему не хотят, ведь не даром же, за деньги, в то время как другим дают здесь место совершенно бесплатно. Сам я из Швейцарии, приехал в Австрию по делам фирмы. Я понимаю австрийцев. А американец не хотел понять. Возмущался и недоумевал. В доме Моцарта ему приглянулась посуда, и он тут же начал торговаться, предлагать за нее деньги. У него, видите ли, сын учится музыке, и добрый папаша пожелал сделать своему отпрыску подарок - реликвию из Дома-музея Моцарта. Дорогой подарок. Ну и что, у него есть деньги, много денег, он может заплатить. А несговорчивые австрийцы не согласились пойти на такую сделку. Мы с ним живем в одном отеле, и он жаловался мне на неблагодарных австрийцев: Америка, мол, освободила их от Гитлера, а они не хотят сделать пустяковую уступку богатому американцу. Как вам это нравится?

Слугарева подмывало сказать, что Австрию от Гитлера освободили союзные войска, но он добродушно улыбнулся и сказал:

- Вы попробуйте объяснить вашему соседу по отелю, что не все в этом мире продается и есть вещи, не имеющие цены.

И чтобы избежать дальнейшего разговора, неизбежного в таких случаях знакомства и нежелательных вопросов, Слугарев демонстративно посмотрел на часы, встал и, простившись с неожиданно разговорившимся швейцарцем, начал спускаться вниз. До встречи с Дельманом оставалось больше часа, и он решил сходить в дом, где родился великий Моцарт.

Этот старинный невзрачный дом стоит в тесной торговой улочке. Квартира, которую занимал великий композитор, - на последнем этаже. В этот день, в связи с фестивалем, посетителей было много, главным образом приезжих. Слугарева поразила бедность, не скромность, а именно бедность обстановки. Мрачные комнаты с низким потолком, голые стены. А ведь композитор пользовался покровительством коронованных особ, слава его при жизни гремела по всей Европе. Слугарев прислушивался к торопливому рассказу экскурсовода, говорившего о последних трудных годах жизни композитора, о его загадочной смерти, и почему-то вспоминал другого гения - Рембрандта, умершего в нищете. Недавно он прочитал книжку о великом голландце, из которой узнал, что за гробом Рембрандта шел только один человек: в последний путь его провожала любимая дочь Корнелия. И, как цепная реакция, в памяти всплывали судьбы многих выдающихся соотечественников, которые были непоняты, непризнаны, либо поняты, но убиты современниками: Радищев, Рылеев, Чернышевский, Достоевский, Шевченко…

С невеселыми думами Слугарев вышел на набережную. Белогривая бурная река Зальцах, разрубившая город на две почти равные части, гулко бесилась в каменном ложе. Слугарев думал о Вальтере Дельмане, о его сложной, трудной, но, в сущности, героической, полной трагизма судьбе.

Вспомнилось, как Вальтер попал к партизанам, как мужественно вел себя в жарких сражениях с фашистами, как долгое время партизаны не доверяли ему и эта настороженность и недоверие угнетали его. После войны Вальтер стал профессиональным разведчиком, вернее контрразведчиком, находясь в самом логове западноевропейского шпионского центра - "в ведомстве" генерала Гелена, где каждый миг он рисковал своей жизнью.

Этот мужественный, немногословный, замкнутый человек всегда вызывал у Слугарева чувство симпатии и даже восхищения своей идейной убежденностью, цельностью характера и выдержкой. "Железный человек", - думал о нем Слугарев. В последний раз они встречались лет восемь тому назад в Москве, перед тем как Вальтер Дельман уехал в Мюнхен.

"Каков он сейчас? Должно быть, сильно изменился?" - размышлял Слугарев, стоя на площади у Дома фестивалей и рассматривая скульптуру лошади. В этот час народу здесь было много, и Слугарев опасался, что в толпе они могут не заметить друг друга. Уже нескольких человек он по ошибке принял за Дельмана. А Вальтер появился как-то внезапно, сзади, мягко, осторожно положил ему руку на плечо, спросив негромко:

- Давно ждешь, дружище?

Слугарев вздрогнул и обернулся. Темные очки смотрели на него дружески, и за дымчатыми стеклами он различал улыбающиеся глаза Вальтера.

- Я боялся, что не узнаю тебя, - сказал вместо ответа Слугарев, крепко пожимая руку друга. - И не без основания, - добавил он, осматривая Дельмана.

- Ты хочешь сказать, что я очень изменился? Постарел? Да, дружище, время свое берет.

- Нет, ты не постарел. Просто стал каким-то респектабельным, что ли, господином, - заулыбался Слугарев.

- Господин Макс Веземан и должен быть респектабельным, - сказал Вальтер, напоминая таким образом Слугареву о том, что Вальтера Дельмана здесь нет и называть его он должен новым именем. - Пойдем. У меня здесь за углом - машина. Как тебе нравится Зальцбург? - спрашивал Дельман на ходу, чтоб только не молчать.

- Первое впечатление со знаком плюс. Собственно, я успел побывать лишь возле замка да в доме Моцарта.

- Немало. Ты, конечно, проголодался, и я - тоже. А голодный человек легко превращается в зверя. Я предлагаю прежде всего решить пищевой вопрос, а уж затем все остальные, как второстепенные.

Этот шутливый тон Дельман предложил преднамеренно, чтобы расслабить нервное напряжение, в котором, по его мнению, находился Слугарев. Иван Николаевич обратил внимание на волосы Вальтера, искусно окрашенные в темный цвет. И брови были тоже темные. Яркий блондин был перекрашен в брюнета. И это делало его каким-то совсем другим, неузнаваемым. Лишь голос оставался все тем же, характерным, неизменным.

Когда сели в старенький "опель-капитан" Вальтера Дельмана и машина тронулась с места, Слугарев заговорил первым:

- Ты испытываешь мое терпение. Макс?

- Сейчас это все равно: время уже не имеет значения. Вопрос решен. И думаю, что ты будешь доволен. Но об этом потом. А сейчас расскажи, как тебе понравилась квартира Моцарта?

Слугарев понял: Дельман опасается, что в его машине может быть поставлен магнитофон. Да, он осторожен и предусмотрителен, этот Макс Веземан. Ну что же, такое похвально. И Слугарев начал неторопливый рассказ о том, какое впечатление на него произвела квартира Моцарта, о встрече со швейцарцем у замка Мирабель и его рассказе о богатом американце. Так незаметно, за ничего не значащими разговорами, они преодолели крутой подъем на гору и оказались на зеленой лужайке у небольшого деревянного домика, хозяин которого содержал скромный, но уютный ресторанчик. На лужайке стояло еще несколько машин, а это означало, что едва ли найдется в ресторане свободный столик. Вальтер захлопнул дверь своего "опель-капитана" и, прежде чем пойти в ресторан, в виде разминки побрел по лужайке к краю глубокого оврага, поросшего густым колючим кустарником.

Слугарев пошел следом за ним. Они остановились у оврага и устремили взгляды в сторону горного хребта, затянутого синеватой дымкой. Вальтер восхищенно распростер руки в сторону лежащего внизу Зальцбурга и синеющих вдали гор, будто восхищаясь красотой величавого пейзажа, заговорил вполголоса:

- Прежде всего о Куницком. О нем я узнал уже тогда, когда он попросил политического убежища. У меня даже была возможность встретиться с ним в резиденции Симонталя в Линце. На эту встречу ездил мой шеф Штейнман и хотел меня с собой взять. Но я притворился больным. У Симонталя работает Мариан Савинский - помнишь, был у нас в отряде санитар. Я боялся там с ним встретиться. Он может меня опознать. Мои темные очки и черные волосы не дают в этом отношении стопроцентной гарантии. Однажды я случайно встретился с ним в Линце. Он обратил на меня внимание и что-то заподозрил. Он шел по моим пятам в отель, где я останавливался, и, как потом мне сообщил портье, интересовался моей персоной. Но, кажется, имя Макса Веземана его успокоило. Тем не менее я не застрахован от новой встречи с ним, поскольку этот Савинский - теперь он Милош Савич - сотрудничает у нас… Но я отвлекся. Одним словом, с Куницким я не виделся. После Линца некоторое время он был в Мюнхене в полной изоляции. Выяснилось, что работал он на нас, был завербован еще в годы войны лично Штейнманом. Но вот что любопытно: когда Куницкий находился в Мюнхене, Штейнман как-то пригласил меня и спросил напрямую: что я думаю о Куницком? Я сказал, что ничего не думаю, так как не знаю его. "А может, он агент советской разведки, заброшенный к нам?" - заподозрил Штейнман. Я ответил, что такой вариант не исключаю, и это еще более усилило подозрение Штейнмана. Надо полагать, он так и доложил генералу. А тот решил не рисковать и поспешил всучить теперь уже ненужного нам да к тому же подозрительного типа своим американским коллегам. Те, как это ни странно, взяли его с подозрительной поспешностью. Куницкий отправлен за океан…

Слугарев слушал молча и напряженно, не задавая вопросов. Вальтер достал сигареты, закурил. Продолжал тем же сдержанным, ровным, приглушенным голосом:

- Теперь о главном: где-то на одном из небольших островов в Карибском бассейне, принадлежащем частному лицу, есть какой-то глубоко засекреченный научно-исследовательский центр. Кто его подлинный хозяин и что там исследуют, пока что мне неизвестно. Известно лишь то, что охрана этого острова усиливается. И с этой целью туда направляется Штейнман в качестве главы тайной охраны и острова, и, конечно, научного центра, короче - нечто вроде начальника тамошней контрразведки. Мне он предложил поехать с ним в качестве его ближайшего помощника. Предложил настоятельно, притом я был поставлен в такие условия, что мой отказ мог бы поставить под вопрос мое дальнейшее пребывание в ведомстве Гелена. Я согласился. Никаких других подробностей пока не имею, все держится в строжайшей тайне…

- Ну что ж, дорогой Макс, - заговорил Слугарев, выслушав Вальтера, - нам ничего другого не остается, как только повторить народную мудрость: все, что ни делается, - к лучшему.

- Будем надеяться. У нас мало времени. Давай условимся о дальнейшей связи.

- Я думаю, что шифр останется тот же. Да и адреса. Как ты считаешь?

- Согласен. А теперь пора, пошли обедать, - решительно и нетерпеливо заключил Вальтер, но Слугарев не двинулся с места. Он стоял точно зачарованный и явно к чему-то прислушивался. - Ты что, Янек?

- Слышишь? Зяблик. Зяблик заливается. Как у нас, в Подмосковье.

- Это он привет тебе шлет. Родина шлет, Москва, - сказал Вальтер.

- И тебе тоже. Привет и благодарность.

1978-84 г.г.

Table of Contents

Иван Михайлович Шевцов Набат

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая