Annotation

Поэма написана в 1815 году.

"Поэма «Аластор» — шеллиевский «Вертер», — совершенно справедливо писал К. Бальмонт. — Он рисует здесь те искания идеального, те порывания изысканной души к запредельному, которые составляют самую отличительную черту его короткой, напряженной и блестящей жизни. Внешним образом поэма отчасти навеяна путешествием по Швейцарии, с ее горами и голубыми озерами, и по Германии, с ее пленительным Рейном… Поэма «Аластор» — поэтическая исповедь юного Шелли; это поэма души, которая не может не быть одинокой, в силу своей чрезмерной утонченности".

- Перси Биши Шелли

Перси Биши Шелли

Аластор, или дух одиночества

ПРЕДИСЛОВИЕ

Поэма, озаглавленная «Аластор», может рассматриваться как аллегория, обозначающая одну из интереснейших ситуаций человеческого духа. В поэме представлен юноша, отличающийся свежестью чувств и порывистостью дарований; воображение, воспламененное и очищенное общением с величием и совершенством во всех их проявлениях, уводит его к созерцанию вселенной. Он вволю пьет из источников знания, однако жажда не утихает. Великолепие и красота здешнего мира глубоко затрагивают систему его воззрений, являя неисчерпаемое разнообразие своих модификаций. Пока его желаниям продолжают открываться объекты, столь же бесконечные и безмерные, он весел, спокоен и владеет собой. Но приходит время, когда эти объекты перестают удовлетворять его. Его дух, наконец, внезапно пробужден и жаждет общения с разумом, ему подобным. Он воображает себе существо, которое он любит. Причастное умозрениям тончайшего и превосходнейшего, видение, в котором он олицетворяет свои собственные чаяния, сочетает все чудесное, мудрое или прекрасное, что может представить себе поэт, философ или влюбленный. Интеллектуальные данные, воображение, издержки чувствительности не лишены известных притязаний на взаимность соответствующих способностей в других человеческих существах. Поэт представлен соединяющим эти притязания и относящим их к единственному образу. Он тщетно ищет прообраз воображаемого. Сокрушенный разочарованием, он сходит в безвременную могилу.

Картина не отказывает современному человечеству в назидании. Фурии неодолимой в страсти карают эгоцентрическую замкнутость поэта, навлекая на него быструю погибель. Однако, поражая светочи мира сего внезапным помрачением и угасанием через пробуждение в них слишком обостренного восприятия собственных влияний, та же сила обрекает медленному, отравляющему распаду тех, менее одаренных, кто дерзает не признавать ее владычества. Их жребий тем бесславнее и ничтожнее, чем презреннее и пагубнее их провинность. Кто не одержим никаким великодушным обольщением, не обуян священной жаждой проблематичного знания, не обманут никаким блистательным предрассудком, ничего не любит на этой земле, не питает никаких надежд на потустороннее и при этом чуждается естественных влечений, не разделяет ни радостей, ни печалей человеческих, тому на долю выпадает и соответствующее проклятие. Подобные субъекты изнывают, ни в ком не находя естества, сродного себе. Они духовно мертвы. Они не друзья, не любовники, не отцы, не граждане вселенной, не благодетели своей страны. Среди тех, кто пытается существовать без человеческой взаимности, чистые и нежные сердцем гибнут, убитые пылом и страстностью в поисках себе подобных, когда духовная пустота вдруг дает себя знать. Остальные, себялюбивые, тупые и косные, принадлежат к необозримому большинству и вносят свое в убожество и одиночество мира. Кто не любит себе подобных, тот живет бесплодной жизнью и готовит жалкую могилу для своей старости.

Nondum amabam, et amare amabam, quaerbam quid amarem, amans amare.

Confess. St. August

Я еще не любил, но любил любовь и, любя любовь, искал, что бы полюбить.

Исповедь св. Августина

Сначала добрые умрут,

А тот, кто сух и вспыльчив, словно трут,

Дотла сгорает.

Земля, вода и воздух, вы союз

Возлюбленных, когда бы наша мать

Великая позволила ответить

Взаимностью на вашу мне любовь;

Когда заря, благоуханный день,

Закат в сопровожденье слуг блестящих

И трепетная тишь глубокой ночи,

И вздохи осени в сухих ветвях,

И щедрая зима, чье облаченье

Лучистое седой траве идет,

И поцелуи первые весны

В чарующем пылу мне были милы,

Когда ни пташки, ни зверька, ни мошки

Я не обидел, бережно любя

Сородичей своих, тогда простите,

Возлюбленные, вы мне похвальбу,

Не обделив меня благоволеньем!

Прими же, мать миров неизмеримых,

Мой строгий гимн; моя любовь была

Верна тебе всегда, и созерцал

Я тень твою, тьму мрачную, в которой

Ты шествуешь, а сердце заглянуло

В глубь тайн твоих глубоких; я ложился

И в склеп, и в гроб, где дань твою хранит

Смерть черная; так жаждал я постичь

Тебя, что мнил: быть может, утолит

Посланец твой, дух одинокий, жажду

Мою, поведать принужденный силой,

Кто мы такие. В тот беззвучный час,

Когда ночная тишь звучит зловеще,

Я, как алхимик скорбно-вдохновенный,

Надежду смутную предпочитал

Бесценной жизни; смешивал я ужас

Речей и взоров пристальных с невинной

Любовью, чтоб слезам невероятным

И поцелуям уступила ночь,

С тобой в ладу тебя мне выдавая;

И, несмотря на то, что никогда

Своей святыни ты не обнажала,

Немало грез предутренних во мне

Забрезжило, и помыслы дневные

Светились, чтобы в нынешнем сиянье,

Как лира, позабытая в кумирне

Неведомой или в пустынной крипте,

Я ждал, когда струну мою дыханьем

Пробудишь ты, Великая Праматерь,

И зазвучу я, чуткий, ветру вторя

И трепету дерев, и океану,

И голосу живых существ, и пенью

Ночей и дней, и трепетному сердцу.

Почил Поэт в безвременной могиле,

Которую не руки человека

Насыпали; нет, в сумрачной пустыне

Над скорбными костями вихрь в ненастье

Насыпал пирамиду скорбных листьев;

Красавец юный! Дева не пришла

Украсить кипарисом и цветами

Заплаканными одинокий сон;

Никто судьбы его певучим вздохом

Не помянул; и жизнь его, и песнь,

И смерть — возвышенные, одиноки;

Он слезы песней вызывал; томились,

Неведомому внемля, девы; пламень

Его очей погас, пленив сердца;

Молчание влюбилось в нежный голос,

Его в своей темнице затаив.

Сном серебристым и виденьем строгим

Он вскормлен был. Тончайшим излученьем,

Изысканным звучанием питали

Земля и воздух избранное сердце.

Родник идей божественных не брезгал

Его устами жаждущими; все

Великое, прекрасное, благое,

Чем святы миф и быль, он постигал

И чувствовал; чуть повзрослев, покинул

Он свой очаг и дом, взыскуя истин

Таинственных в неведомых краях.

Пустыня привлекла его шаги

Бесстрашные; радушных дикарей

Чаруя, находила кров и пищу

Песнь для него; он следовал, как тень

Природы, по стезям ее заветным

Туда, где багровеющий вулкан

Свои снега и льды овеял дымом

И пламенем; туда, где смоляные

Озера вечно гложут наготу

Утесов черных; видел он пещеры

Зубчатые, извилистые вдоль

Опасных русл, в которых яд и пламя

Бушуют, чтоб корысть не заглянула

В звездистый храм, где злато, где алмазы,

Где залам нет числа, где пирамиды

Хрустальные, где хрупкий перламутр

Гробниц и яркий хризолит престолов.

И все-таки милее самоцветов

Осталось переменчивое небо

И мягкая зеленая земля

Для любящего сердца; выбирал он

Безлюдный дол, и жил он там, как дома,

И привыкали голуби и белки

Из рук его брать пищу без опаски,

Привлечены беспечным нежным взором;

И антилопа, хоть ее страшит

Малейший шорох, скрыться не спешила,

Любуясь красотою, превзошедшей

Ее красу; он шествовал, ведомый

Высокой мыслью, чтобы в разных странах

Узреть руины грозного былого;

Он посетил Афины, Баальбек,

Тир, Вавилон и сумрачный пустырь,

Который звался Иерусалимом;

Он Фивы посетил, Мемфис он видел

И пирамиды вечные, он видел

Резьбу таинственную обелиска,

Гроб яшмовый он видел, видел сфинкса

Увечного; он тайны эфиопов

Постиг. Он побывал среди развалин

Священных, средь кумиров, что являют

Черты сверхчеловеческие там,

Где служит медным тайнам Зодиака

Страж, демон мраморный, где мысли мертвых

Немые на стенах, немых навеки;

Усердно созерцал он монументы,

В которых юность мира, изучал

Он долгим жарким днем безмолвный образ,

И при луне в таинственной тени

Он продолжал свой опыт созерцанья,

Покуда вдохновение не вспыхнет,

Явив разгадку в трепетном истоке.

Дочь юная араба с ним делилась

Дневной своею пищей, постилала

Ему циновку и украдкой

Следила, дел домашних сторонясь,

Влюбленная, за ним, не смея выдать

Любви своей, и сон его ночной,

Бессонная сама, оберегала,

Ловя дыханье уст и грез его,

И, томная, домой не возвращалась,

Пока не вспыхнет алая денница

И бледная луна не побледнеет.

В Аравии и Персии блуждал

Поэт, потом в пустыне Карманийской,

И, радостный, он побывал в горах

Надземных, где родятся Инд и Окс,

Из ледяных пещер струясь в долины;

И, наконец, в долине Кашемирской

Укромный уголок нашел, где в куще

Благоуханной близ прозрачной речки

Средь голых гор свои раскинул члены

Усталые, и чаянье во сне

Его постигло, что не жгло доселе

Ланит его; поэту снилась дева,

Которая сидела рядом с ним

И не откидывала покрывала

С лица, но голос трепетный был голос

Его души, где мусикия ветра

И родников струистых; чувство млело

В тенетах разноцветных пестрой пряжи;

А голос говорил ему о знанье,

Вещал он о божественной свободе,

С поэтом говорить пришла сама

Поэзия, и разум в строгом строе

Своем зажег ее летучий стан

Сияньем, и всхлипы прорывались

В неистовых созвучиях, а голос

Поник в своем же пафосе; персты,

Одни обнажены, по странным струнам

С мелодией скользнули; в жилах кровь

Повествовала о неизъяснимом,

А пенье прерывалось временами

Биеньем сердца, и согласовалось

Ее дыханье с бурным ладом песни

Прерывистой, и поднялась она,

Как будто гнета взрывчатое сердце

Не вынесло; на звук он обернулся

И увидал при теплом свете жизни

Пылающие прелести ее

Сквозь покрывало, сотканное ветром,

Нагие руки, кудри цвета ночи,

Сияющие очи и уста

Отверстые, трепещущие пылко.

Он мощным сердцем дрогнул в преизбытке

Любви, рванулся к ней всем телом, руки

Простер, дыханья не переводя,

К желанным персям; отшатнулась дева

И сразу же, охвачена восторгом

Неудержимым, вскрикнула, приемля

Его телесность в зыбкие объятья,

Которые при этом исчезали,

И черный мрак ему глаза подернул,

Ночь поглотила призрачную грезу,

И непроглядный сон окутал мозг.

Был ниспровергнут сон толчком внезапным;

Уже белел рассвет, и месяц синий

На западе садился; проступали

Вблизи холмы; леса вокруг него

Угрюмо высились. Куда девались

Цвета небес, игравшие над рощей

Минувшей ночью? Где ночные звуки,

Баюкавшие сон его? А где

Мистерия ночная, где величье

Земли, где торжество? Глаза, тускнея,

Глядели в пустоту, как на небесный

Прообраз из воды глядит луна.

Сладчайший дух любви послал виденье

Во сне тому, кто дерзостно отверг

Ее дары. Он трепетно следит

Неуловимую вне грезы тень,

Предел — увы! — пытаясь превозмочь.

Неужто облик, только что дышавший,

Был мороком? И сгинул, сгинул, сгинул

В пустыне безысходно-тусклой сна

Навеки? Неужели, кроме смерти,

Никто не может отворить эдема,

Сна твоего, и радуга в лазури,

И горы в зыбком зеркале озерном

Ведут лишь в черный омут водяной,

А синий свод и смрад отвратной смерти,

В котором тень, исчадие могилы,

Скрывается от мерзостного света,

Причастны, сон, к твоим отрадным чарам?

Ему сомненье затопило сердце,

Надежду пробудив, сжигало мозг

Отчаяньем.

Пока светился ясный

День в небесах, поэт с душой своею

Держал совет немой, а ночью страсть

Пришла, врагиня раздраженной грезы,

Покой стряхнув с него, и повлекла

Во мрак ночной. Как сдавленный змеей

Зеленою, почувствовал, как яд

В груди горит, уносится орел

Сквозь мрак и свет, сквозь вихрь и сквозь лазурь

Гнетущей дурнотою ослеплен,

В бескрайнюю воздушную пустыню,

Так, движимый прелестной тенью грезы

В сиянье ночи, мрачном и студеном,

По буеракам, по болотам топким,

Змей скользких света лунного топча,

Бежал он, и ему сияло утро,

Насмешливой окрашивая жизнью

Его ланиты мертвые; блуждал он,

Пока не различил с Петрийской кручи

Над горизонтом облачный Аорнос;

Балх видел он, и видел он могилы

Царей парфянских; пыль над ними вечно

Клубится на ветру; блуждал в пустыне

Он день за днем, скитался, изнуренный

Скитаньем тщетным; тлело в нем томленье

И собственным питалось угасаньем;

От отощал, и волосы его

Поблекли, осень странную оплакав

На злом ветру; бессильная рука

Висела мертвой костью на дряблой коже;

Жизнь с пламенем, снедающим ее,

Как в горне, тайно вспыхивала в черных

Глазах его; страшились поселяне,

Чья человечность нищего снабжала

Припасами, когда к жилищам их

Он приближался робко. Храбрый горец,

Над пропастью такое приведенье

Встречая, полагал, что перед ним

Дух ветра, чьи глаза горят, чьи вздохи

Неистовы, а шаг в снегах бесследен;

Ребенок прятал в юбке материнской

Лицо свое, пугаясь этих взоров

Блуждающих, чей необычный пламень

Ему сверкал во многих сновиденьях

Ночной порой, и разве только девы

Угадывали, что за хворь терзает

Скитальца, называли незнакомца,

Пусть по ошибке, другом или братом

И руку пожимали на прощанье,

Сквозь слезы гладя вслед ему потом.

И наконец, на берегу Хорезмском

Пустынный шаг замедлил он среди

Болот зловонных; к берегу морскому

Его тянуло; лебедь плавал там

Средь камышей в малоподвижных водах.

Он подошел, и лебедь взмыл на крыльях

Могучих в небо, высоко над морем

Вычерчивая яркую стезю.

За лебедем следил он жадно: "Птица

Прекрасная, к родному ты стремишься

Гнезду, где нежная подруга шею

Пуховую свою с твоей сплетет,

Сияньем ясных глаз тебя встречая.

А я? Кто я? Зачем я здесь, хоть голос

Мой сладостней твоей предсмертной песни,

И шире дух, и стан мой соразмерней

Прекрасному, зачем я расточаю

Себя, хоть воздух глух, слепа земля,

А в небе нет мне отзвука? Уста

В отчаянье как будто улыбнулись.

Он понял, что неумолимый сон

Скуп на дары, а смерть еще лукавей,

Безмолвная, прельщающая тенью,

Чтоб высмеять свое же обаянье.

И, устрашенный собственною мыслью,

Он огляделся в поисках врага,

Но только в нем самом таился ужас.

У берега заметив утлый челн,

К нему стремился взор нетерпеливый.

Челн был давно заброшен, и борта

Потрескались, и содрогался корпус,

Когда к нему прибой могучий льнул.

Порыв безудержный велел скитальцу

Сесть в челн и в море мрачном смерть искать.

Он ведал: жизнь кишит в подводных гротах,

И нравится могучей тени там.

День ясен был, и небо, как и море,

Сияньем вдохновительным питалось,

А волны хмурил только ветерок.

Подвигнутый душою беспокойной,

В челн прыгнул странник, водрузил на мачте

Свой плащ, как парус, и отплыл один,

А лодка в море поплыла спокойном,

Как облако в лазури перед бурей.

Как в зыбком серебристом сновиденье

Плывешь порою по теченью ветра

Благоуханного средь облаков

Сияющих, так по волнам бежал

Упорный челн. Вихрь между тем крепчал

И гнал его с порывистою силой

По белым кручам вспененного моря,

А буря на лету хлестала волны,

И судорожно волны извивались,

Как змеи в хищнояростных когтях.

Неколебим, любуясь дикой битвой

Волны с волной и вихря с вихрем новым,

Бросками, пляской, разъяренным бегом

Вод сумрачных и грозных, он сидел,

Как будто вихри в шторм ему служили,

Покорные, препровождая к свету

Очей любимых, так Поэт сидел

И руль держал, а в море вечерело,

И радужные отблески заката

Раскрасили соборы брызг летучих,

Над бездной осенивших путь его;

Мгла, медленно с востока поднимаясь,

Из девственных своих сплетала прядей

Венок для угасающего дня;

Ночь в звездном одеянье следом шла;

Со всех сторон вздымались водяные

Хребты в междоусобице стихийной,

Высмеивая с ревом небеса

В спокойном блеске. Маленькая лодка

Плыла сквозь бурю, как седая пена

По ледяной порожистой реке,

То замирая вдруг над зыбкой кручей,

То избегая взрывчатой громады,

Грозящей морю; лодочка плыла,

Как будто бы, подобный человеку,

В ней бог сидел.

И вот настала полночь,

Луна взошла, и вдалеке возникли

Эфирные урочища Кавказа,

Чьи льдистые вершины, словно солнца

Средь звезд, сияли, стоя на подножье

Пещеристом, изглоданном волнами

Свирепыми, — как челноку спастись? —

В неистовом, бушующей потоке,

Беспомощный, несется к черным скалам,

А над волнами гибельный утес,

И человек движенья рокового

Прервать не в силах; скользкими волнами

Подхвачен челн. Пещера впереди

Разверзлась, и захлестывало море

Глухую глубь; челн бега своего

Не замедляет. "Греза и Любовь! —

Вскричал Поэт. — Сдается мне, открыл я

Убежище твое. Ни сну, ни смерти

Не разлучить надолго нас".

Плыла

В пещере лодка. Наконец, забрезжил

Над этой черною рекою день;

Где схватка волн сменилась перемирьем,

Плыл челн среди потока, чьи глубины

Не мерены; где трещина в горе

Во мрак лазурь небесную впускала,

Пока еще лавина вод к подножью

Кавказа не обрушилась, чтоб гром

Твердь колебал, там в пропасти подземной

Кипел один сплошной водоворот;

Порогами карабкалась вода

И омывала кряжистые корни

Дерев могучих, вытянувших руки

Во мрак наружный, а посередине

Подземного котла виднелась гладь

Обманчивая, небо искажая

Зеркальною своею западней.

По головокружительным уступам

Челн поднимался вверх, но там, где круче

Всего был поворот, где брег скалистый

Образовал средь вихрей водных заводь,

Остановился челн, дрожа; сорвется

Он в бездну, или встречное теченье

Умчит его назад и там потопит

В пучине, от которой нет спасенья

И в глубь ее несытую нельзя

Не погрузиться? Но бродячий ветер,

На западе поднявшись, дунул в парус

И бережно повлек меж берегов

Замшелых, и поток невозмутимый

Струился вдоль в тени ветвистой рощи,

И отдаленный рев уже смешался

С певучим нежным лепетом лесов.

Где кущи расступаются, являя

Зеленую поляну, там был плес

Меж берегов, чьи желтые цветы

Самим себе могли смотреть в глаза,

Глядясь в хрусталь, и челн, плывущий мимо,

Слегка смутил зеркальные подобья,

Как птица или ветер, как побег

Упавший или их же увяданье

Смущает их. Поэту захотелось

Цветным венком свои украсить кудри

Поблекшие, однако, удержала

Его печаль; порыв не проявился,

Хоть скрыть его была не в силах внешность,

И нависал над жизнью, сокровенный,

Как молния, таящаяся в туче,

Чтобы потом исчезнуть, чтобы ночь

Все затопила, но дневное солнце

Пока еще не покидало леса,

И сумрачные тени поглощали

Дол тесный. Там громадные пещеры

В подножья гор заоблачных вгрызались,

И рев, и стон высмеивая эхом,

Листва и ветви встречные соткали

Тенистый сумрак над стезей поэта,

Которому Бог, греза или смерть

Искать велели колыбель ее,

Ему могилу тем предуготовив;

Сгущались тени. Заключал могучий

Дуб в суковатые свои объятья

Ствол буковый, а пирамиды кедров,

Казалось, образуют храмы в дебрях,

И облаками в небе изумрудном

Готовы плыть акация и ясень,

Трепещущие, бледные, а змеи

Лиан, огнем и радугой одеты,

Тысячецветные, ползут по серым

Стволам, и смотрят их глаза-цветы,

Невинно шаловливые, впиваясь

Лучами в беззащитные сердца

Любимых, чтобы жизнь сосать оттуда,

Завязывая свадебные узы

Нерасторжимые. Листва прилежно

День темно-голубой со светлой ночью

Сплетает, сочетая в тонкой ткани

Причудливой, как тени облаков,

И это только полог над поляной

Душистой, мшистой, чьи цветы-глазенки

Не хуже крупных. Самый темный дол

Благоуханьем розы и жасмина

Беззвучно приглашает приобщиться

К прелестной тайне; сумрак и молчанье

На страже днем; лесные близнецы

Полузаметны, мглистые, а в темном

Лесном пруду светящиеся волны

Все до малейшей ветки отражают,

И каждый лист, и каждое пятно

Лазури, что в тенистый омут метит;

Купает в жидком зеркале свой образ

Звезда непостоянная, сверкая

Сквозь лиственные ставни до рассвета,

И расписная ветреница-птица,

Которой сладко спится под луною,

Да насекомые, которых днем

Не видно, чтобы крылышки во мраке

Тем праздничней, тем ярче засветились,

И сквозь полупрозрачную преграду

Волос глаза поэта тускло-блеклый

Свой свет узрели в темной глубине

Воды; так человеческое сердце

Сквозь тьму могилы видит сон: свое

Лукавое подобье. Слышал он,

Как листья движутся, и как трава

Трепещет перед ним, и как ручей

Журчит, в тенистых водах возникая

Из родников, и виделся ему

Дух рядом с ним, одет не светотенью

Лучистою, не мантией сиянья,

Дарованного таинствами зренья,

Виденьем или прелестью приметной,

Но трепет листьев и молчанье вод,

Прыжки ручья и сумеречный вечер

Ему причастны были, словно нет

Иного… но… когда вознесся взгляд,

Задумчивостью движимый… два глаза,

Вернее, две звезды во мраке мыслей

Улыбкою лазурною светились,

Маня его.

И задушевный свет

Его повел извилистой лощиной,

Где своевольная дикарка-речка

Стремглав от одного к другому логу

Зеленому текла под сенью леса,

Срываясь иногда, скрываясь в пышных

Мхах, где напев ее неуловимый

Глубок и темен, а среди камней,

Обтесанных теченьем непрерывным,

Она плясала и, смеясь по-детски,

Равнинами струилась безмятежно

И каждую склонившуюся к ней

Травинку отражала. "О речушка!

В таинственных глубинах твой исток,

А где твое загадочное устье?

Ты, жизнь моя в причудливом теченье?

Твой тихий сумрак, блеск твоей струи,

Твои глубины, твой непостижимый

Путь — все меня являет мне; и небо,

И море мрачное скорее скажут,

В каком летучем облаке, в какой

Пещере воды бывшие твои,

Чем скажет мне вселенная, где мысли

Останутся мои, когда в цветах

Безжизненный распад меня постигнет".

Шел берегом он, запечатлевая

Озноб и жар трепещущей стопою

Во мхах, как тот, кто счастлив и в болезни,

Позволившей встать на ноги, он шел,

Однако помнил, что идет в могилу,

Где угасает пыл. Шел быстрым шагом

В тени дерев поэт вниз по теченью

Речушки говорливой, полог леса,

Величественно царственный, сменился

Над головой однообразно светлым

Безоблачным вечерним небосводом.

Поток бежал и клокотал, вскипая

В камнях седых; высокая осока

Склон каменистый тенью щекотала;

Лишь ветром искалеченные сосны

Вцепились в неподатливую почву

Корнями здесь. Все делалось вокруг

Ужаснее, и, как чело с годами

Морщинится и волосы ветшают,

А вместо ясных влажных глаз шары

Мерцают, цепенея, так исчезли

Цветы и упоительная тень

Зеленых рощ с благоуханьем тонким

И с музыкой; он шел невозмутимо

Вниз по теченью. Речка в лабиринте

Расширилась, теченье убыстряя

В извилинах, и в ледяном напоре

Вода срывалась вниз. На берегах

Обоих высились теперь утесы,

В своих невероятных очертаньях

Являя башни черные в неверном

Вечернем освещенье, затемняя

Равнину, обнаруживая в кручах

Расселины, оскал пещер, готовых

Бесчисленными языками вторить

Гремучему потоку. Разжимались

Там каменные челюсти, чьи зубы

Вот-вот сомкнутся снова, сокрушая

Весь мир, а под ущербною луною

И звездами озера, острова

И горы облачатся в свинцовый

Вечерний сумрак, а закатный пламень

Холмов и тени сумерек смешались

На горизонте. Ближняя окрестность

В суровой безыскусной наготе

Опровергала прелести вселенной;

Сосна, которая пустила корни

В скале, раскинула косые ветви,

На каждый возглас ветра отвечая,

На каждое мгновение затишья

И сочетая с воем бесприютных

Потоков песнь свою, пока река

В своем шероховатом и широком,

Но жестком русле рушится, бушуя

И пенясь, в бездну, рассыпаясь градом

Летучим на блуждающем ветру.

Но там, где был поток и где сосна

Над пропастью седою, был еще

Уступ укромный. Примостясь над кручей,

Поддержанный камнями и корнями,

Он позволял и небо созерцать

Со звездами, и темноту земную;

И в лоне страха тихо улыбался

Уступ. Оплел объятьями своими

Растрескавшиеся каменья плющ,

Даруя щедро свой вечнозеленый

Кров с ягодами сумрачными полу,

Не ведающему ничьей стопы;

И там же веселились дети вихря

Осеннего, разбрасывая листья,

Чье золото, чья бледность, чей румянец

Затмили гордость лета. Там гостил

Легчайший ветер, чтобы приучить

К покою глушь; однажды, лишь однажды

Шаг человеческий встревожил там

Безмолвное уединенье. Голос

Единственный там вызвал эхо; голос,

Раздавшийся средь веяний воздушных

Однажды, чтобы облик человека

Прекраснейший пустыню превратил

В сокровищницу, чтобы обаянье

И красота подвижная внушили

Там вихрю косному свои созвучья,

Величие природе завещав,

А листья и пестунья пестрых радуг,

Пещера, перенять могли бы краски

Ланит, очей и белоснежной груди.

Рогатый мрачный месяц море света

На отдаленный пролил окоем,

Вершины затопив сияньем. Желтый

Туман распространился, упиваясь

Изнеможеньем лунным; ни одной

Звезды не видно было; даже ветры,

Угрюмые товарищи напастей.

Заснули в пропасти; о буря смерти,

Ты рассекаешь сумрачную ночь!

А ты, Скелет великий, все еще

Неотвратимый в натиске жестоком,

В могуществе безжалостном твоем,

Ты царь природы бренной, с поля битвы

Багрового, из вони госпитальной,

Где умирает патриот, и с ложа

Девичьего, с престола или с плахи

Тебя зовет могучий голос. Кличет

Урон свою сестру родную смерть,

Ей указав обильную добычу,

Чтоб смерть сыта была; весь век влекутся

К могилам люди, как цветы и черви,

Но дважды в жертву не приносят сердца,

Бессмысленно разбитого навеки.

И на пороге этого приюта

Зеленого он знал уже, что с ним

Смерть, но, исход задерживая скорый,

Обрек он душу прошлому, призвав

Величие своих видений прежних,

Которые почили в нем, как ветер

С мелодией своей, чтобы повеять

Сквозь жалюзи. Он бледною рукой

Схватился за шероховатый ствол

Сосны, поник он головой на камень,

Опутанный плющом, и распростерся

Усталым телом на уступе скользком

Над мрачной бездной, и лежал он там,

Последнему парению предав

Скудеющие силы; скорбь с надеждой,

Мучительницы, спали; не страданье,

Не страх, нет, лишь прилив живого чувства

Без примесей мучительных питал

Мысль, постепенно в сердце иссякая,

Пока лежит он там, почти спокойный,

С улыбкой слабой; видел напоследок

Он в небесах огромную луну,

Которая на западе свой рог

Светящийся воздвигла, с тьмой смешав

Свой мрачный луч; нависла над холмами

Она уже; когда метеорит

Рассыпался во мраке, кровь поэта,

Текущая в таинственном согласье

С природою, почти застыла в жилах;

Покуда, убывая, свет во мраке

Двоился, переменчивые вздохи

Кое-когда еще смущали ночь

Стоячую; покуда не иссяк

Луч меркнущий, то замирало сердце,

То вздрагивало, но когда во мраке

Исчезло небо, тени облекли

Немой, холодный, бездыханный образ,

Как землю, как опустошенный воздух

И как туман, питавшийся лучами

И светом солнца ясного, пока

Закат не погасил его, так дивный

Прекрасный облик потерял сиянье —

Подобье хрупкой лютни, на которой

Играло небо, — бывшие уста

Волны многоголосой, нет, мечта,

Погашенная временем и ночью,

Никем не вспоминаемая ныне.

О дивная алхимия Медеи,

Цветами заставлявшая сиять

Сырую землю, чтобы зимним веткам

Благоухать весной! Когда бы Бог

Яд снова превозмог своею чашей,

Которую однажды выпил смертный

И, яростью бессмертной переполнен,

Не видя исключений в царстве смерти,

Скитается поныне, одинокий,

Как смерть сама! О если бы мечтанье

В таинственной пещере чародея,

Упорно разжигающего тигель

Бессмертия, хотя его рука

Уже немеет, стало бы законом

Сей милой жизни! Но ты улетел,

Как трепетная дымка в золотых

Лучах денницы: ах, ты улетел,

Ты, доблестный, ты, нежный и прекрасный,

Сын Грации и Гения. Неужто

Бездушное бессмертно? Черви, звери

И люди живы, и Земля, царица,

В горах, на море, в городе, в пустыне

То радостно, то скорбно произносит

Свою молитву, а ты улетел;

Узнать уже не можешь ты теней,

Пусть призрачных, которые служили

Тебе и только; здесь они, однако,

И без тебя. Над бледными устами,

Что и в молчанье сладостны, над этим

Лицом, пока еще не оскверненным

Червями ненасытными, не надо

Слез, даже бессмысленных. Когда исчезнут

Все эти очертания и краски,

Пускай они останутся лишь в этом

Стихе, прерывистом и безыскусном,

А не в потугах рифм и не в картинах

Безжизненных, не в бледных изваяньях,

Скрыть не способных немощи своей

И холода. Искусство и витийство,

Все в мире слишком тщетно для того,

Чтобы оплакать превращенье света

В тень; это горе "глубже слез", когда

Похищен свет, когда покинул нас

Дух, нам светивший в мире, не надежда —

В неудержимых судорогах плача,

В отчаянье немом нам остается

Спокойствие холодное, костяк

Природы в паутине, где рожденье

И даже смерть обманывает нас.

Table of Contents

Перси Биши Шелли Аластор, или дух одиночества