Annotation

Миюки Миябэ — знаменитая писательница, за которой прочно закрепилась слава королевы современного японского детектива.

Многие из четырёх десятков книг, выпущенных Миябэ, награждены литературными премиями, среди которых престижнейшие Yamamoto Shugoro Prize и Naoki Prize. Детективные романы Миябэ переведены на все европейские языки, а в Англии её называют не иначе как «японская Агата Кристи».

Один из самых знаменитых детективов-бестселлеров Миябэ, роман «Горящая колесница» впервые публикуется на русском языке. В 2008 году эта книга завоевала абсолютное первенство в читательском опросе, который проводился в Японии под девизом «Самая таинственная история». В 2011 году по знаменитому роману Миябэ был снят телевизионный фильм.

Охваченная пламенем, бешено несущаяся колесница, на которую можно вскочить, но после уже не спрыгнешь, даже если поймёшь, что она несёт тебя в преисподнюю, — символичный образ для этой завораживающей истории о таинственном исчезновении красивой молодой женщины, присвоившей чужое имя. Имя девушки, которая тоже исчезла… Кто же она, красавица Сёко, — несчастная жертва, коварная злодейка или и то, и другое сразу?

This book has been selected by the Japanese Literature Publishing Project (JLPP), an initiative of the Agency for Cultural Affairs of Japan.

- Миюки Миябэ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- Пресса о книге

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

Миюки Миябэ

Горящая колесница

1

Поезд отошёл от станции «Аясэ», и тут начался дождь — холодный, не то дождь, не то град. Недаром с утра побаливало левое колено.

Взявшись правой рукой за поручень, а левой сжимая сложенный зонт, Хомма Сюнскэ стоял у дверей в середине первого вагона и смотрел в окно. Острый конец зонта упирался в пол, и таким образом зонт заменял ему трость.

В будний день, в три часа, вагоны поезда линии Дзёбан, как и следовало ожидать, были пусты. Свободных мест предостаточно — было бы желание сесть. Две старшеклассницы, одетые в школьную форму, женщина средних лет, дремлющая в обнимку со своей объёмистой сумкой, молодой человек у двери рядом с кабиной машиниста, ритмично покачивающийся под музыку из наушников, всунутых в оба уха… Пассажиров было так мало, что можно было разглядеть мельчайшие черты лица каждого, так что мучить себя и ехать стоя не было никакой нужды.

По правде говоря, если бы он сел, ему стало бы гораздо легче. Хомма вышел из дому в первой половине дня, сначала вытерпел все положенные процедуры в реабилитационном центре, а потом ещё заглянул в отдел уголовного розыска. С утра он ни разу не взял такси и весь день передвигался либо пешком, либо на электричке. Устал смертельно — спина затекла так, словно в неё вставили чугунный лист.

В отделе уголовного розыска никого из коллег на месте не оказалось, зато дежурный явно переиграл, радуясь приходу Хоммы так, словно тот воскрес из мёртвых. Но всем своим поведением дежурный выдавал желание поскорее выпроводить Хомму, только что прямо не говорил: «Шёл бы ты отсюда, да поживее!»

После того как в конце прошлого года Хомма выписался из больницы, это было лишь второе его появление на службе. От мысли о том, что за переполохом в связи с его приходом мог таиться какой-то сговор, на душе становилось муторно. Работу честным спортом не назовёшь и вполне допустимо, что, пока ты был удалён на скамейку штрафников, произошла не просто замена игрока, но изменение в правилах игры, так что твоей позиции на поле больше нет. Хомма впервые за всё это время с досадой подумал, что отпуск брать не стоило.

Да, в этом всё дело. Именно поэтому он, как упрямый дурак, едет в электричке стоя, пусть даже никто этого не видит. Как раз оттого, что никто на него не смотрит, он может не опасаться услышать что-нибудь вроде: «Вам, наверное, тяжело стоять?»

Эти мысли неожиданно разбудили в нём воспоминания. Давно, ещё когда Хомма работал в отделении несовершеннолетних правонарушителей, ему довелось расследовать дело одной девчонки, промышлявшей воровством. Наверное, такое выражение неуместно, но она была мастером своего дела. Если бы дружки её не выдали, наверняка так бы и осталась непойманной. Она совершала «набеги» на дорогие молодёжные бутики, но никогда не появлялась на людях в ворованном и не пускала эти вещи в продажу. Причём она поступала так не из страха быть уличённой. Дома она запиралась в своей комнате, чтобы никто не увидел, становилась у большого зеркала и всецело отдавалась примерке. Она создавала из одежды ансамбли, добиваясь идеального сочетания и продумывая каждую деталь, вплоть до часов и украшений. Оденется, словно модель с обложки журнала, и давай принимать картинные позы… Но всё это — только перед зеркалом. Потому что так она чувствовала себя в безопасности — никто не скажет, что всё это ей не идёт. А на улице она неизменно появлялась в потёртых джинсах с дырами на коленках.

Некоторые люди могут проявить себя только тогда, когда на них не смотрят посторонние. «Так бывает с теми, кто не уверен в себе», решил Хомма. Что, интересно, стало с той девчонкой? Ведь прошло почти двадцать лет! Может быть, у неё теперь у самой есть дочка такого же возраста… Наверное, она уже давным-давно забыла лицо молодого полицейского, который никак не мог подобрать нужных слов, чтобы сломать её упрямое молчание.

Хомма предавался воспоминаниям, а дождь тем временем продолжал барабанить. Хотя он вроде бы не стал сильнее, от крупных капель на стекле повеяло стужей. Над домами нависли тучи, и казалось, будто город съёжился от холода.

Вот ведь интересная штука! Когда идёт не дождь, а снег, он как будто окутывает белой ватой грязноватые домишки и оттого кажется тёплым. «Так может казаться только столичным жителям, которые не знают, как опасен на самом деле бывает снег», — смеялась над ним Тидзуко. Но Хомма ничего не мог с собой поделать. Вот и сейчас, если бы выпал снег, он непременно показался бы ему тёплым.

На станции «Камэари» пассажиров немного прибавилось: человек пять женщин среднего возраста проследовали вдоль вагона мимо Хоммы. Он, конечно, постарался встать так, чтобы не помешать им. Хомма опёрся о свой зонтик, чтобы уменьшить нагрузку на больную левую ногу. Он и сам не заметил, как при этом у него вырвался стон. Старшеклассницы, которые до этого момента были увлечены болтовнёй, с недоумением посмотрели на Хомму: «Странный какой-то…»

Когда переезжали через реку Накагаву, слева показался бумажный комбинат «Мицубиси». Из его труб, выкрашенных белым и красным, валил белый-пребелый дым. Воздух, который завод выдыхает через трубу, как и у человека, меняет свой цвет в зависимости от сезона и погоды. Отсюда Хомма сделал вывод, что, возможно, вместо града скоро пойдёт снег.

Сойти на станции «Канамати» было делом не из лёгких. Только теперь Хомма осознал, как бессмысленны эти места для инвалидов в городском транспорте. Что действительно необходимо — так это выделить инвалидам и пожилым людям специальный вагон, чтобы при выходе из поезда они не сталкивались с другими пассажирами. Хорошо бы ещё, чтобы в таком вагоне двери закрывались помедленнее: можно будет выходить из вагона не торопясь.

Воздаянием за гордыню (стоял в электричке!) стала истинная пытка, которую ему учинил спуск с перрона по лестнице. Видно, от станции метро до дома ему всё-таки придётся добираться на такси. Глупо, конечно, получилось, но сейчас Хомме было не до смеха. Малейшая неосторожность — и его зонтик заскользит по мокрой мостовой, а за зонтиком и сам Хомма.

От стоянки такси до парка Мидзумото, где расположены корпуса муниципального жилья, на машине не больше пяти минут. Когда они проезжали мимо водоёма, Хомма увидел мужчину, который, несмотря на мороз, удил рыбу, — он был тепло одет, в стёганом жилете. Хомма вдруг ощутил себя страшно постаревшим.

Он поднялся на лифте на третий этаж, вышел на опоясывающую этаж открытую галерею и сразу же увидел Сатору, стоявшего в дверях их квартиры, которая находилась в восточном крыле дома. Наверное, сын заметил из окна, как подъехало такси Хоммы.

— Что-то ты сегодня поздно, — сказал Сатору и подошёл ближе, чтобы дать Хомме руку.

Тот отстранился:

— Ничего, я сам.

Сыну Хоммы было всего десять лет, он слишком мал для того, чтобы помогать отцу ходить. Если Хомма упадёт, то оба они покалечатся. Но Сатору всё же не отходил от отца, раскинув руки в готовности подхватить его, если тот начнёт падать.

Тут на помощь Сатору выбежал Цунэо Исака и взялся придерживать дверь. Хомме оставалось только усмехнуться тому, как дружно все его встречают.

— Устали, небось? — сказал Исака. — Дождь ведь начался, а вас всё нет! Я уж заволновался… А почему зонтик не открыт?

— Так в нём же дырка! — ответил Хомма, который и в комнату входил, всё так же опираясь на свой зонт. — Старьё! Никуда не годится! Только как трость его и можно использовать.

— А, ну тогда…

Исака подставил Хомме плечо. Это был маленький упитанный старичок с сединой в волосах; передник был ему к лицу.

— Зачем я буду тратиться и покупать трость? Всё равно она уже скоро будет мне не нужна.

— И то верно.

Во всём доме благоухало чем-то сладким. Так явно не подобало пахнуть трёхкомнатной «чисто мужской» квартире. Видно, Исака надумал варить сладкую бражку амадзакэ. Перед тем как переодеться, Хомма, прислонившись к стене, обернулся к Сатору:

— Что новенького?

Эта фраза в их семье была вместо приветствия. Ещё когда Хомма с Тидзуко только-только поженились, звоня домой или встретившись наконец с супругой после череды поздних возвращений и ночёвок вне дома, Хомма всегда спрашивал: «Что новенького?» Три года тому назад Тидзуко погибла, и теперь, когда Хомма с Сатору остались одни, Хомма задаёт всё тот же вопрос, но уже сыну: «Что новенького?»

До сих пор ответ всегда бывал один и тот же: «Да так, ничего особенного». Но не сегодня.

— Есть кое-что.

Машинально Хомма обернулся не к сыну, а к Исаке. Но продолжил всё-таки Сатору:

— Нам сегодня звонили. Тот наш родственник, дяденька Курисака.

Дяденька Курисака? Сначала Хомма не понял, о ком идёт речь. Сатору, видно, заметил это и добавил:

— Ну, тот, который работает в банке.

Семья Курисака — это родственники умершей Тидзуко. Хомме пришлось перебрать немало лиц и имён, прежде чем он всё-таки догадался, кто же им звонил.

— А, ясно. Это, наверное, был Кадзуя?

— Да-да. Тот, высокий.

— Надо же, ты его вспомнил! Только услышал голос — и сразу понял, кто это говорит?

Сатору отрицательно замотал головой:

— Сначала я только сделал вид, что знаю, с кем разговариваю, а потом и правда догадался.

Услышав это, Исака рассмеялся.

— Во сколько же он позвонил?

— Примерно час назад.

— И что ему нужно?

— Говорил, что мне он не может сказать. Спросил, будешь ли ты дома сегодня вечером. Обещал зайти. Дело, говорит, у него важное.

— Сегодня?

— Да.

— Любопытно…

Исака покачал головой.

— Я сам с ним не разговаривал, но он, похоже, очень спешил. Правда? — обратился он к Сатору.

На этот раз мальчик утвердительно промычал, добавив:

— У него кончилась телефонная карточка. Но он перезвонил снова. Он и правда очень торопился — так быстро говорил!

— Надо же… Случаются в жизни странности! Ну, что теперь поделаешь, раз уж он обещал к нам зайти… Будем ждать.

Когда Хомма, переодевшись, вернулся на кухню, сын уже собрался куда-то идти, захватив с собой поднос, на котором стояли две чашки, наполненные горячей бражкой амадзакэ. При виде отца Сатору ответил, не дожидаясь, пока его спросят:

— Схожу к Каттяну…

«Ну, это сколько угодно, — подумал Хомма, — только вот…»

— Думаешь, ему понравится амадзакэ?

— Говорит, что он ни разу не пробовал…

Каттян — это одноклассник Сатору, с пятого этажа. Родители у него оба работают, всё время заняты, вот мальчишка и сидит целыми днями один.

— Смотри в лифте не споткнись, потом ведь убирать за тобой придётся.

— Да знаю я!

Наконец-то Сатору ушёл, и теперь, садясь на стул, Хомма мог не стесняясь кривить лицо от боли. Исака поставил перед ним чашку горячей амадзакэ:

— Вам сейчас лучше не утруждать себя.

— А вот инструктор по лечебной физкультуре всё время требует от меня невозможного.

— Строгий попался, да?

— Профессия садистская, скажем так.

Исака снова рассмеялся, и его круглое лицо расплылось в улыбке.

— Будем считать, что это вы накапливаете жизненный опыт.

Его улыбка отражалась в сверкавшей поверхности стола. Круги от посуды, как и кофейные пятна на скатерти домовитый Исака считал чем-то скверным, порочащим достоинство хозяев.

— Ужин буду готовить на троих, — сказал он, ухватив обеими руками свою чашку амадзакэ.

— Вы уж извините, опять мы у вас отнимаем время.

— Что на двоих готовить, что на троих — разницы-то никакой… Так этот Курисака, то бишь Кадзуя, он вам родственник?

— Да, только вот не знаю, как вам объяснить, кем же он мне приходится. Он — сын двоюродного брата моей жены.

— Ах вот почему Сатору назвал его дядей!

— Ну да, как ещё его назовёшь? Морока! Но главное, что мы его и не знаем совсем… — (И что там у него такое стряслось, что понадобилось приезжать сюда?) — Мы с ним уже несколько лет не виделись…

— Он ведь на похоронах жены вашей не был?

— Нет, не приходил. Хотя вроде бы отношения у них были дружеские.

Рядом с гостиной — маленькая комната, размером всего лишь в шесть татами[1]. Там, напротив окна, стоит домашний алтарь. Хомма посмотрел туда, и Тидзуко на фотографии, вставленной в чёрную рамку, ответила ему взглядом. Ему даже показалось, будто она покачала головой. Мол, что же этому родственнику вдруг от нас понадобилось?

— Смотрите-ка, снег пошёл, — сказал Исака, взглянув в окно.

2

Кадзуя Курисака подъехал к девяти часам.

Снег всё не прекращался. На дороги и на гладкие крыши домов нападало уже больше пяти сантиметров! Как только солнце село, подул северный ветер, и, если прижаться лицом к стеклу, можно было увидеть, как бесконечное множество белых нитей прошивают промёрзший воздух.

К шести часам Хомма начал уже сомневаться в том что Кадзуя приедет сегодня. Во-первых, он больше не звонил, а во-вторых, и по телевизору, и в вечерней газете сообщали о том, что в связи со снегопадом движение транспорта приостановлено. В семь часов в вечерних новостях канала NHK передали, что поезда на линиях Яманотэ, Собу и Тюо отменены. Конечно же, Хомма был уверен, что в такую погоду Кадзуя до них не доберётся.

Кадзуя живёт в Нисифунабаси. Хомма был там всего раз, причём давным-давно. В памяти осталось, что от станции вроде бы нужно было ещё около двадцати минут ехать на автобусе. В такой снегопад, как сегодня, на ночь глядя тащиться из банка в центре Токио к ним, в округ Кацусика, что по соседству с префектурой Саитама, а потом ещё возвращаться домой в Нисифунабаси в префектуре Тиба. Даже в хорошую погоду, со всеми пересадками, это путешествие заняло бы не меньше полутора часов.

Но если, несмотря на мерзкую погоду, Курисака всё-таки приедет, то это будет означать, что дело у него действительно серьёзное.

«Почему меня терзают нехорошие предчувствия?» — раздумывал Хомма после ужина. В этот момент раздался звонок в дверь.

Хомме показалось, что Курисака похудел с тех пор, как он его видел в последний раз. Зимой люди всегда выглядят какими-то маленькими. От холода, что ли, скукоживаются? Но лица вроде бы и зимой остаются прежними. Значит, щёки Курисаки кажутся впалыми вовсе не из-за лютых морозов. Что же всё-таки стряслось?

Предчувствия не подвели Хомму. Узнав от гостя, что тот уже поужинал, Сатору принёс им с Хоммой по чашке кофе, а сам поскорее удалился, якобы принимать ванну. Если не получил особого разрешения, то в дела взрослых не вмешивайся, — таков закон семьи Хоммы. Да и Сатору и Курисака совсем не знают друг друга. Сатору, конечно, называет его дяденькой, но только потому, что так удобнее. Разве будет он его так называть, когда самому стукнет двадцать? Вряд ли…

Хомма и Курисака расположились друг против друга в тесной гостиной. Хомма не переставал удивляться, какой же этот парень высокий — даже выше, чем он себе представлял. Хомма ведь и сам не маленького роста, но Курисака всё же был на полголовы выше.

— Сколько же тебе сейчас лет? — это было первое, что Хомма спросил у родственника, который снял пальто и расположился на стуле.

— Двадцать девять, — слегка усмехнулся молодой человек, — мы с вами, Хомма-сан, целых семь лет не виделись. Помните, вы тогда с тётей Тидзуко приезжали поздравить меня с поступлением на работу?

Да, действительно, было такое — смутно припоминал Хомма. Тидзуко тогда переживала: «Что бы такое подарить человеку, который будет работать в банке?» Когда муж предложил просто наличные деньги, она рассмеялась: мол, совсем у него с фантазией плохо.

— Так ты и сейчас работаешь в том банке, в квартале Канда?

Хомма даже название банка не мог вспомнить. «Дайити Кангё»? Или, может быть, «Санва»? Но в любом случае Курисаку, кажется, сперва направили в отделение банка, расположенное где-то в Канда.

— Да что вы! Меня уже давным-давно оттуда перевели. Сначала Канда, потом Осиагэ, теперь вот в Ёцуя работаю. Наверное, в этом году опять куда-нибудь переведут…

— Устаёшь, наверное.

— Ну что поделаешь — финансовая машина! Тем более что я был заранее готов к такому. Да и общение с клиентами мне нравится. Так что я доволен, думаю, эта работа мне подходит.

Работа с клиентами, — значит, он занимается внешними кредитными операциями. Хомма кивнул в знак понимания, и поэтому спрашивать Курисаку, в каком же всё-таки банке он работает, теперь стало неудобно.

— Хомма-сан, вам ведь тоже, наверное, пришлось сменить немало полицейских участков?.. Ах, простите, я совсем забыл!.. — По красивому лицу молодого человека промелькнула тень.

«Ну вот, начались дежурные формальности», — подумал Хомма.

— Я ведь ещё даже соболезнования не выразил, — продолжил юноша.

Учитывая, что прошло уже три года, Курисака действительно «ещё даже» не выразил соболезнования. Молодой человек опустил голову и, уставившись на свой замысловатый тканый галстук, скорее всего импортный, забормотал под нос:

— Я очень сожалею о кончине тётеньки. Не был на заупокойной службе, не был на похоронах… Я очень виноват, понимаю…

— Ну что поделаешь… Тем более что похороны — это совсем не весело. Если бы было что-то радостное, тогда, конечно, я хотел бы, чтобы все пришли.

— Тётя всегда ездила осторожно, никогда бы не подумал, что такое может случиться именно с ней…

— Но на дороге же есть и другие водители. Бывает, что ты сам делаешь всё как надо, а на тебя возьмут да и наедут.

Тут Курисака быстро встал и смущённо произнёс:

— Наверное, сперва нужно возжечь свечи. Это же самое главное…

Но после того, как Курисака, сложив руки, помолился у алтаря, больше он про аварию не спрашивал. То ли он щадил чувства Хоммы, то ли ему хватало и своих переживаний — Хомма не мог сказать с уверенностью, но в любом случае был за это благодарен гостю.

— Так что случилось? — продолжил Хомма, как только Курисака снова уселся. — Что у тебя за важное дело? Раз ты в такую погоду к нам приехал, значит, действительно, что-то серьёзное стряслось. Наверное, нам стоит сперва разобраться с этим.

Молодой человек снова опустил глаза. Некоторое время уголки его губ слегка дрожали, как будто слово — забитое животное — лишь нервно подёргивало хвостом, не в силах вырваться наружу.

Наконец, уставившись в пол, он выговорил:

— Я никак не мог решиться, потому и приехал так поздно.

Хомма молча помешивал кофе. Чуть слышно доносилась музыка из водонепроницаемого приёмника, который Сатору захватил с собой в ванную. (С каких это пор дети стали купаться в ванне с музыкальным сопровождением?..)

А Курисака опять замолчал. Поскольку больше сидеть молча было нельзя, Хомма стал сам расспрашивать:

— Ты говоришь, что не мог решиться… Ты имеешь в виду, что не мог решиться прийти ко мне?

Курисака кивнул и наконец-то взглянул Хомме в лицо.

— Я долго колебался: а вдруг просьба покажется слишком дерзкой? Но вы ведь всё-таки профессионал в таких делах. И хотя у вас обычно много своей работы и совсем нет времени, мать сказала, что сейчас вы в отпуске…

У Хоммы невольно брови поднялись от изумления. Кто же приходит с просьбой к следователю в отставке, потому что тот «профессионал»? Видно, дело-то у парня пустяковое.

— С бандитами связался? Или вещь, которую друг тебе дал на хранение, оказалась краденой? Обнаружил, что твоя пропавшая машина продаётся где-то с чужими номерами? Что-нибудь в этом роде?

— Нет, — быстро ответил Курисака.

— А что же тогда?

Сглотнув, Курисака промолвил:

— У меня есть невеста. — Лицо у парня было таким серьёзным, что и рассмеяться было нельзя.

— Ну, поздравляю!

— Да не с чем меня поздравлять, — продолжал Курисака всё с тем же серьёзным видом, — невеста-то исчезла! Вот я и хочу, чтобы вы её нашли. Хомма-сан, людей искать — это ведь тоже ваш профиль. Вам это наверняка не впервой. Уверен, что вам гораздо скорее удастся найти её, чем мне, если я начну поиски в одиночку. Я вас очень прошу, найдите её!

Хомма не знал, что ответить молодому человеку, который чуть из кожи вон не вылез, умоляюще глядя ему в глаза. Хомма поморгал и посмотрел в окно. Снег продолжал идти, мело вовсю.

— Но я совсем не знаю, что там у вас произошло до того, как она исчезла…

Стоило Хомме это произнести, Курисака вцепился в него ещё крепче:

— Я вам всё расскажу!!!

Хомма поднял руку:

— Подожди немного, сначала выслушай, что я тебе скажу.

— Да, конечно…

Курисака уселся чинно, демонстрируя невозмутимую серьёзность и терпение.

— Итак, ты говоришь, что твоя невеста исчезла. То есть она сбежала?

— Да, так оно и есть.

— И ты хочешь, чтобы я её отыскал?

— Да.

— Но я, хоть и не у дел сейчас, не могу соглашаться на всё подряд. Ты ведь, наверное, это понимаешь?

Курисака хотел было ответить, но передумал и просто кивнул.

— Давай ты мне попробуешь рассказать, что там у вас произошло. Я ещё не решил, возьмусь ли за это дело, но нельзя же просто так отпустить тебя, не выслушав. Дело то непростое! Согласен?

— Да.

Видно, Курисаке всё-таки очень хотелось с кем-нибудь поделиться: он согласился без колебаний.

— Хорошо. Тогда, прежде чем мы начнём, будь добр, достань бумагу и ручку вон из того ящика. Ага, там. Спасибо.

Это была обычная писчая бумага, которую Сатору использовал для черновиков по математике. А на шариковой ручке виднелась торговая марка канцелярского магазина, — похоже, это был подарок фирмы.

— С чего же мне начать, даже не знаю…

Странно, но, когда от тебя ждут объяснений, рассказывать почему-то становится труднее. Курисака явно растерялся.

— Ну, давай я тебя буду спрашивать, а ты отвечай. Как её зовут?

— Сёко Сэкинэ.

Хомма дал ручку Курисаке, чтобы тот написал имя иероглифами.

— Возраст?

— В этом году будет двадцать восемь.

— Служебный роман, значит?

— Нет, она работает в фирме моего клиента. Вернее, работала. С тех пор как Сёко исчезла, она и на работе не появлялась.

— А что это за фирма?

— «Офисное оборудование Имаи». Они занимаются оптовой продажей кассовых аппаратов. В последнее время стали сдавать в аренду, оргтехнику для офисов. Вообще-то, фирма малюсенькая — у них и сотрудников было всего двое.

— И она, значит, была одной из этих двоих. Вы давно познакомились?

Тут Курисака впервые задумался:

— Ну… Это было в позапрошлом году, то есть был второй год эры Хэйсэй. Да, точно, в октябре. Или нет, кажется, в сентябре, накануне осенних каникул. У нас с ней тогда было первое свидание.

Хомма записал себе: «1990 год, сентябрь». С тех пор как началось правление нового императора, а с ним — и эра Хэйсэй, он специально стал использовать европейское летосчисление.

На календаре двадцатое января 1992 года, — значит, с момента знакомства прошёл год и примерно четыре месяца. Не поспешили ли они с женитьбой? Хотя, в принципе, для такого рода отношений стандартный отрезок времени.

— И у вас уже состоялась помолвка, верно?

— Да, в прошлом году, в Рождественскую ночь.

Хомма невольно заулыбался: надо же, как романтично!

— Это была официальная помолвка, с обменом подарками?

Курисака замялся:

— Нет, мы только друг другу дали обещание. Но кольцо я ей подарил.

Хомма продолжал писать, лишь мельком взглянув на молодого человека.

— Родители были против?

Курисака вяло кивнул.

— Твои родители? Или её?

— Мои, Сёко ведь круглая сирота.

— Да что ты!..

Ещё такая молодая, всего двадцать восемь лет, а уже..

Такое редко случается.

— Она была единственным ребёнком в семье. Когда училась ещё в начальной школе, умер отец. У него была какая-то болезнь, но она про это никогда подробно не рассказывала, говорила, что ей трудно об этом вспоминать.

А года два тому назад не стало и матери.

— Тоже болезнь?

— Нет, вроде бы авария.

«Родители погибли», — написал Хомма под именем Сёко Сэкинэ.

— Значит, она жила одна?

— Да. Квартира была в районе Сугинами, в квартале Хонан.

— А родом она откуда? Ты её спрашивал?

— Вроде бы из Уцуномии. Но я уже говорил, отец у неё умер, когда она была ещё совсем маленькая, так что она росла в бедности, родня не помогала… В общем, у Сёко никаких хороших воспоминаний с этим местом не связано. Она говорила, что ни за что бы туда не вернулась, и почти никогда не рассказывала об Уцуномии.

— Ну а хоть с какими-то родственниками у неё сохранились связи?

— Нет, что вы! Она одна-одинёшенька, моя Сёко.

Её имя и то, что она «одна-одинёшенька», он произнёс с каким-то нажимом. Как будто исподволь настаивал на том, что он — её единственная опора.

— Ты знаешь подробности её биографии?

Лицо молодого человека стало неуверенным.

— Я только знаю, что она закончила местную школу в Уцуномии, а потом сразу перебралась в столицу… Когда встречаешься с девушкой, разве думаешь о том, какое у неё образование, или о том, где она раньше работала? — добавил он, словно оправдываясь.

— Разве? — серьёзно переспросил его Хомма. — По-моему, наоборот, слукавишь, если скажешь, что для тебя это ничего не значит.

Теперь Хомма начал припоминать. Всё же Тидзуко нет-нет да и рассказывала кое-что. Кажется, в семье двоюродного брата Тидзуко очень уж носились со своей принадлежностью к элите и всегда слишком много внимания уделяли разным послужным спискам да аттестатам. Даже среди родственников они этим выделялись. Когда Тидзуко выходила замуж за Хомму, ей тоже изрядно досталось. Мол, с полицейскими известное дело: если не карьерист, то никакого будущего.

Сам же этот двоюродный брат закончил престижный университет, устроился на работу в солидную фирму, затем благодаря покровительству начальства женился на дочери члена правления партнёрского предприятия. Хомме такие пройдохи всегда были не по нраву, но то, что у них есть своя логика, он отрицать не мог. Наверное, и жена у этого двоюродного так же смотрит на жизнь. А Курисака — их сын. Скорее всего, это на него повлияло.

Хомма не сводил глаз с молодого человека, отчего тому, видно, стало не по себе: он опустил глаза, взяв в руки кофейную чашку. Кофе уже совсем остыл, и на поверхности появилась тонкая молочная пенка.

— Я мнения родителей не разделяю. — Он поставил чашку обратно и сердито продолжил: — Если у женщины хороший характер и я для себя решил, что могу создать с ней семью, то такие пустяки, как образование или место работы, не имеют для меня никакого значения.

— Это отнюдь не пустяки, — спокойно возразил Хомма. — Ты погорячился. Так думать — тоже заблуждение, только иного рода.

Бормотания радио было больше не слышно. Видно, Сатору вышел из ванной. В тишине голос Хоммы разносился особенно звучно.

— Выходит, твои родители считали, что Сёко тебе не пара.

— Да…

— Ты показывал им Сёко?

— Да, только один раз, прошлой осенью.

— Ну и как это было?

— Даже переговоры по урегулированию ситуации в Камбодже завершились дружелюбнее.

Хомма рассмеялся, а Курисака упрямо продолжил:

— Я же говорю, что обручился с ней, потому что сам так решил. И на свадьбе я настоял бы. Все эти пышные церемонии вовсе не обязательны. Сейчас ведь многие пары так делают, знаете…

— Ну а как к этому отнесётся твоё начальство?

Курисака впервые ухмыльнулся:

— Я не до такой степени бездарен, чтобы любая мелочь могла повредить моей репутации.

Действительно, и соображает он быстро, и на подъём, наверное, лёгок. Такой вывод можно было сделать даже с первого взгляда. Уж настолько-то Хомма мог судить о людях после двадцатилетней практики. Ведь опытный точильщик сразу распознает тупой меч, даже не видя его в деле.

Раз такой парень от неё без ума, значит, эта Сёко Сэкинэ весьма и весьма привлекательная девушка, наверняка к тому же и умная. А о её моральных устоях можно судить даже из того, что, оставшись в ранней молодости круглой сиротой, она при этом не польстилась на лёгкий заработок, не скатилась по наклонной плоскости, а жила скромным честным трудом. Но…

— В результате она всё-таки не выдержала разногласий с твоими родителями? Может быть, она поэтому исчезла?

«Раньше в таких случаях говорили «отступила»», — хотел добавить Хомма, но промолчал, потому что увидел, что глаза у парня совсем потемнели. Говорят, что глаза — это окна души, но иногда они напоминают густую тьму чулана, где не горит ни одной лампочки.

— Так ты всё же догадываешься, почему она пропала?

Курисака продолжал молчать. Из ванной вышел Сатору с полотенцем на плече и робко заглянул к ним. Пришлось Хомме глазами сделать сыну знак, что заходить ещё нельзя. Сатору кивнул и исчез.

— Да нет, я совершенно уверен в том, что она исчезла не как какая-нибудь «дама с камелиями», — наконец-то сказал Курисака и посмотрел на Хомму.

— Ты знаешь настоящую причину её исчезновения? Может быть, она оставила записку?

Парень замотал головой:

— Нет, она ничего не оставила. Это просто мои догадки, и то я не вполне уверен…

— И всё-таки что между вами произошло? — вздохнул Хомма.

Курисака принялся рассказывать:

— В новогодние праздники мы вдвоём отправились за покупками. Уже было решено, что мы переедем в одну из квартир для сотрудников банка. Поэтому мы собирались подобрать мебель, ну, там, шторы всякие…

— Так-так.

— Ну вот, мы много всего купили и заодно решили посмотреть одежду. Она там купила свитер и хотела заплатить наличными, но денег уже оставалось мало.

Может быть, оттого, что ему было трудно это вспоминать, Кадзуя вдруг поднял глаза к потолку и умолк ненадолго.

— В итоге заплатил я, но я с самого начала так и собирался сделать, так что это как раз не имеет значения. Просто тогда я впервые узнал, что у Сёко нет ни одной кредитной карточки, ну и удивился, конечно. В нашем банке есть своя кредитная компания, существует и система премирования сотрудников за определённое число привлечённых клиентов, но я не люблю смешивать работу и личную жизнь, поэтому даже близким друзьям, а уж девушке и подавно, я никогда не предлагал оформить кредитку у нас.

«Ну, раз начальство ценит его успехи в отделе внешних операций, то можно представить себе, как он давит на тех клиентов, которые не приходятся ему знакомыми или друзьями», — усмехнулся про себя Хомма.

— В тот же день мы всё обсудили и решили, что до женитьбы нам ещё много чего нужно купить. Но не всегда ведь мы с Сёко сможем делать покупки вместе, а это опасно — если Сёко будет одна ходить с большой суммой наличных денег. Мы договорились, что она сделает себе карточку. В любом случае мы собирались, когда поженимся, перевести теперешний её банковский счёт на мою фамилию и использовать для повседневных расходов. Мне ведь тоже для своих надобностей нужен будет личный счёт и кредитная карточка.

«Вот как, оказывается, рассуждают современные молодожёны! Курисака, видно, не собирался отказываться от права распоряжаться деньгами по своему усмотрению даже после того, как обзаведётся семьёй…»

— Когда я это предложил, Сёко охотно согласилась. Поэтому на следующий день мы снова встретились, она заполнила бланк кредитной компании при нашем банке, и я сразу же отнёс бумагу в нужный отдел.

То есть заявление было передано ответственному лицу, затем переправлено в кредитную компанию, дочернюю по отношению к банку.

— Чтобы сделать кредитную карточку, обычно приходится ждать около месяца. Да только есть у меня в этой компании один знакомый… Может, вы знаете, но в кредитных компаниях работает довольно-таки много бывших банковских администраторов, ушедших на пенсию, бестолковых клерков, которых обычно сажают у окна, или работников, которых всё время гоняют с одной должности на другую и в конце концов выживают из главного банковского филиала… Так вот, есть у нас один такой, Танака, как раз из тех, кого вечно перемещают. Он начал работать в том же году, что и я. — Курисака, как будто оправдываясь, чуть ссутулился. — Он вроде и способный, только приболел немного. Слишком умный, что ли… Короче говоря, у Танаки начался лёгкий невроз. Вот он временно и занимается кредитками.

Хомма кивнул в знак понимания:

— И ты к нему обратился?

— Да, чтобы карточку Сёко сделали побыстрее. Танака согласился. А потом вдруг звонит мне в прошлый понедельник и…

«Прошлый понедельник — это значит тринадцатое число», — проверил Хомма, краем глаза взглянув на календарь.

— И тут он мне говорит, что, мол, извини, но карточку Сёко мы сделать не можем… — Уголки рта у парня снова задрожали. — И это ещё не всё! Он сказал мне: «Курисака, если ты и вправду решил на ней жениться, то лучше бы повременил да разузнал о ней побольше».

— Почему это?

Курисака глубоко вздохнул и повёл плечами, как бы подбадривая себя:

— Потому что имя Сёко Сэкинэ числится в чёрных списках информационного центра, причём и в списках банков, и в списках кредитных фондов.

При оформлении кредитной карточки или при покупках в рассрочку информационный центр наводит справки обо всех клиентах без исключения. Проверяют, не было ли в прошлом у этого человека задержки с платежом или недоплаты, а если такое было, то не является ли клиент злостным неплательщиком.

Уж это-то и Хомма знал, только кое-что его всё же удивило.

— Ты говоришь про чёрные списки банков и чёрные списки кредитных фондов — но разве у них не общая база данных?

— Таких баз несколько: по банкам, по кредитным фондам, по ссудным кассам.

Даже в разных городах, Токио и Осаке, эти структуры существуют почти что независимо друг от друга. Но они обмениваются информацией. Так что можно сказать, что им досконально известны кредитные истории людей, которые хотя бы раз оформляли себе карточку или брали заём.

(Вот почему эти организации могут давать гарантии платёжеспособности!)

— Попавшие в чёрный список — это «клиенты, взятые на заметку как плохо возвращающие долги», — пояснил Курисака. (Такие люди уже не помогут сделать новую карточку или взять в банке кредит…) — Ну вот, я не на шутку перепугался. Ведь Сёко говорила, что до этого у неё никогда не было кредитки. Как же она могла попасть в чёрный список?

— Может, какая-то ошибка?

— Я тоже поначалу так подумал. По правде говоря, я тогда так сильно разозлился, что, кажется, наговорил лишнего. Танаке это, конечно, не понравилось, в ответ он заявил, да ещё заносчиво так: «Ошибка исключена».

Курисака тяжело дышал, словно вернулся в своё тогдашнее возбуждённое состояние.

— Он мне вот что сказал: «Никакой ошибки нет. Прежде чем тебе сообщить, я сто раз сам перепроверил. Не веришь — спроси у неё!» Тут уж и я побелел от испуга. До этого я был уверен, что это просто недоразумение. Какие, собственно говоря, данные могут храниться в информационном центре? Имя, дата рождения, место работы, ну, допустим, ещё адрес. У них ведь не может быть выписки из посемейного реестра, хранящегося по месту рождения. А что проку в адресе, если человек переехал? Работу тоже можно сменить. Случайное совпадение имени и даты рождения разных людей вполне возможно…

Да, конечно такое может случиться. Одному коллеге Хоммы и правда однажды позвонили из совершенно незнакомой компании и попросили подтвердить его согласие на взятие кредита. Удивившись, коллега решил разобраться в чём же дело, и выяснилось, что произошла ошибка и фирма искала другого человека, но с таким же именем да ещё и с похожим номером телефона. Имена у этих двоих были совершенно одинаковые, и номера телефонов совпали только коды городов были разные.

— Понятно. И что же дальше?

— Я не хотел, чтобы до Сёко дошли эти скверные новости — для неё это стало бы ударом. Поэтому я сразу же перезвонил Танаке, извинился и попросил его ещё раз всё как следует выяснить: откуда взялась такая информация, какие есть доказательства, ну и всё такое. Я надеялся, что стоит ему всё хорошенько проверить, как нелепая ситуация прояснится.

Хомма слегка нахмурил брови:

— Разве это так просто делается?

Курисака замялся:

— Вообще-то, сразу — нет… По правилам, выразить официальный протест против ошибки может только сама Сёко. В этом случае она должна потребовать, чтобы её ознакомили с данными, хранящимися в информационном центре. Нужно было бы доказать, что Сёко — это действительно Сёко, а для этого пройти кучу всяких утомительных процедур…

— Ты торопился и поэтому решил кое-что опустить.

Плечи молодого человека поникли.

— Я решил, что вправе сделать запрос вместо Сёко, а служебное положение Танаки позволяло без проблем раздобыть необходимую информацию.

Но результаты проверки, видно, оказались не такими, как ожидал Курисака. Он продолжил свой рассказ, хотя и с видимым напряжением:

— Действительно, много усилий не потребовалось. Танака сообщил мне, что всё ясно и так, яснее даже, чем горящий костёр. Мол, нет никакой ошибки, потому что есть доказательства…

— Какие?

Курисака пошарил во внутреннем кармане пиджака и достал какую-то бумажку. Похоже, это была термобумага, на которой распечатывают факсы.

— Это якобы было прислано по почте на имя начальника справочно-информационного отдела одного из крупных кредитных фондов. Название я прикрою. К Танаке это письмо попало в руки через информационный центр. Ну а он по факсу переслал его мне.

Хомма взял в руки бумагу. На листе размером В4 было напечатано по-европейски, слева направо:

«Настоящим извещаю, что я являюсь поверенным Сёко Сэкинэ, проживающей в Токио в квартале Сумида, Котобаси 4-2-2, апартаменты «Касл Кинситё» 405.

Госпожа Сэкинэ оформила кредитную карточку в сентябре 1983 года и с указанного времени использовала её для совершения повседневных покупок и наличного кредитования. Однако начиная с лета 1985 года нерасчётливое применение карточки, а также полная неосведомлённость госпожи Сэкинэ в условиях финансирования (кредитные ставки и прочее) повлекли за собой неуклонное ежемесячное возрастание подлежащей возврату суммы. Чтобы исправить сложившуюся ситуацию, госпожа Сэкинэ решила увеличить свои ежемесячные доходы, для чего, помимо постоянного места работы, начала подрабатывать дополнительно. Это привело к обратным результатам: здоровье госпожи Сэкинэ пошатнулось, и она стала нуждаться даже в средствах для повседневного существования, а долги тем временем продолжали накапливаться. Для того чтобы раздобыть деньги, необходимые для ежемесячных выплат кредиторам, госпожа Сэкинэ стала пользоваться услугами ссудных касс. Таким образом, задолженность её возросла ещё больше, поскольку для возмещения долга одним кредиторам приходилось брать заём у других. На данный момент у госпожи Сэкинэ 30 кредиторов, а общая сумма задолженности составляет приблизительно 10 миллионов иен. Имущество, продажей которого можно было бы возместить долг, отсутствует. По причине вышеизложенного, сего числа в Токийском районном суде госпожа Сэкинэ сделала официальное заявление о своём банкротстве.

Таким образом, всех кредиторов, принявших к сведению описанное выше бедственное положение госпожи Сэкинэ, просим оказать содействие по ускоренному оформлению бумаг, узаконивающих банкротство. Заметим, что некоторые кредиторы в настоящее время продолжают попытки получить с госпожи Сэкинэ причитающиеся им выплаты. Если это не прекратится, мы будем вынуждены немедленно апеллировать в гражданские или судебные правоохранительные органы. Просим отнестись с пониманием.

1987 год, 20 мая

Токио, квартал Тюо, Гиндза 9-2-6,

корпус «Санва» восьмой этаж,

Юридическая контора

Мидзогути и Такады.

Доверенное лицо Сёко Сэкинэ,

адвокат Горо Мидзогути».

Хомма поднял глаза и посмотрел на Курисаку.

— Она объявила себя банкротом, — сказал тот.

— И что ты сделал, когда узнал об этом?

— Я спросил у Сёко… — пробормотал Курисака.

— …Действительно ли речь идёт о ней?

— Да.

— Когда ты спросил её?

— Пятнадцатого.

— Но ведь тогда это всё ещё могло оказаться ошибкой?

— Я так и подумал. Вернее, я на это надеялся, — страдальчески покачал головой Курисака. — Вот почему я показал эту бумагу Сёко.

Хомма ещё раз взглянул на листок:

— И после этого она исчезла?

Курисака кивнул в ответ.

— Когда ты ей показал это, она что-либо отрицала?

— Нет, только побледнела.

Теперь дрожали не только уголки губ молодого человека, но и его голос.

— Найдите её, — сказал он тихо. — Только на вас, Хомма-сан, вся моя надежда. Если я обращусь в детективное агентство, то родители могут что-то заподозрить. Я ведь всё ещё живу вместе с ними. А если из агентства станут звонить мне на работу, это тоже будет неловко.

— Детективное агентство, говоришь?

(Понятно, если родственник позвонит, так это не страшно. Полицейский в отставке, у которого свободного времени хоть отбавляй… Что с него возьмёшь?)

— Я просто хочу поговорить с Сёко. Когда я показал ей эту бумагу, она сказала, что по ряду серьёзных причин не может всё объяснить сразу, что ей нужно время. Я согласился, потому что доверял Сёко. Но уже на следующий день её и след простыл. Дома нет и на работе не появлялась.

Покачивая головой при каждом произнесённом слове, Курисака продолжал с жаром, так, словно Сёко Сэкинэ сейчас сидела прямо перед ним и он обращался именно к ней.

— Ни слова в своё оправдание не сказала, у нас даже не было ссоры! Это уж слишком! Я хочу, чтобы она сама мне всё объяснила, хочу, чтобы мы это обсудили, только и всего. Я вовсе не собираюсь её в чём-либо обвинять. Но сам я не справлюсь с поисками: ничего похожего на записную книжку Сёко не оставила, её друзей и знакомых я не знаю. Как мне её найти? Но ведь вы, Хомма-сан, с этим справитесь? Я вас умоляю, найдите Сёко!

Он на одном дыхании выплеснул своё горе, и даже когда добавить ему было уже нечего, челюсти его всё ещё двигались, словно колёса заводной машинки, которые продолжают крутиться после того, как игрушка перевернулась. Когда его челюсти смыкались, раздавался характерный скрежет: Курисака скрипел зубами.

Хомма молча наблюдал за ним, а в голове его боролись два взаимоисключающих желания. Не то чтобы между ними шла ожесточённая битва, но они бросали друг на друга косые взгляды, пытаясь разгадать следующий ход противника.

Первое желание — это чистое любопытство, то, что называют «профессиональной болезнью»… Исчезновение молодой женщины само по себе — не редкость. В городе женщины пропадают так же часто, как крышки от придорожных мусорных бачков. Но чтобы с исчезновением молодой женщины было связано банкротство?! О таком Хомме ещё не приходилось слышать. Бывает, что люди всей семьёй устраивают ночной побег. Но чтобы женщина, одна, бежала не от мужчины, а от долгов…

«Хотя нет, — поправил сам себя Хомма. — Раз Сёко объявила себя банкротом, то долги её должны быть аннулированы. Или твои долги продолжают существовать, даже если ты обанкротился?»

На самом деле гораздо сильнее любопытства было другое чувство — горькое и неприятное. Тидзуко всегда была очень ласкова с Курисакой, а тот даже не пришёл на похороны, потому что ему якобы было некогда. За три года парень ни разу не дал о себе знать, не удостоился выразить соболезнования хотя бы по телефону. А теперь, когда речь идёт о его проблемах, даже метель не помеха, чтобы обратиться за помощью. Эгоист!

Курисака умоляюще посмотрел на Хомму. Заметил, видно, что тот всё молчит и молчит. Похоже, он только сейчас наконец-то соотнёс своё положение и теперешнее состояние Хоммы.

— Хомма-сан, вы, наверное, ещё не совсем поправились и передвигаться вам тяжело?.. — робко спросил он.

— Ничего подобного! — отрезал Хомма.

Курисака опустил голову, словно смутившись:

— Мать говорила, что в вас стреляли…

— Ты хорошо осведомлён.

Дело было вовсе не громкое. Газеты не стали печатать об этом длинных репортажей. Один мелкий воришка (запугивал людей ножом, но никогда не решался его применить) обирал закусочные и бары, которые открываются после полуночи. Вот, собственно говоря, и всё дело. Так вот, этот трусливый грабитель в качестве своего рода амулета носил за пазухой дешёвый переделанный пистолет.

Когда воришку пришли арестовывать двое полицейских, он направил револьвер на одного из них и, как потом объяснил, «без намерения выстрелить, просто от растерянности» нажал на курок. Увидев, что пуля действительно вылетела, «перепугался до чёртиков», от страха «потерял голову и выстрелил ещё раз». Вот и всё происшествие. Будучи тем самым полицейским, которому преступник «от растерянности» прострелил колено, Хомма тоже считал это дело пустяковым. Когда этот трус выстрелил во второй раз, переделанный револьвер, столь же криводушный, как и его обладатель, взорвался, и грабителю оторвало пальцы на правой руке. Узнав об этом, Хомма лишь слегка усмехнулся, разглядывая свой гипс и представляя себе все те послеоперационные осложнения, какие ещё могут его ожидать. Если уж говорить начистоту, то в госпитале, где процедуры были более мучительными, чем сейчас, Хомма не раз пожалел о том, что не позлорадствовал тогда от всей души.

Курисака прикусил губу.

— Простите меня, пожалуйста. Я так был занят собой, что даже не подумал об этом. Я…

Хомма, не говоря ни слова, продолжал наблюдать за притихшим Курисакой и вдруг заметил, что и сам разволновался.

Курисака был прав: он решился взять отпуск на работе потому, что не хотел путаться под ногами у коллег. Раз он не может полноценно работать, пусть и не рассчитывают на его боеспособность. Хомма не хотел становиться обузой, словно раненый в экспедиции. Это понимал и он сам, и окружающие его люди.

Но только этим нельзя было объяснить то раздражение и беспокойство, которое Хомма испытал сегодня по дороге домой. Это противоречило всякой логике.

— Возможно, чем-то я смогу тебе помочь…

Хомма вроде бы ещё ничего не решил, а эта фраза будто сама собой вырвалась.

Курисака резко вскинул голову.

— Но ты не слишком на меня надейся, тем более что я не беру на себя обязательств отыскать её: слишком многое мне неизвестно. Я просто попробую походить, поспрашивать, — может, что-то и выяснится. Если тебя это устраивает…

Напряжённое лицо Курисаки немного смягчилось.

— И этого достаточно. Очень вас прошу!

3

Племяннику Хомма сказал, что пока погода не наладится, снег не растает и дорога не будет достаточно сухой и ровной, он выходить из дома не может. Кадзуя согласился.

Проснувшись рано утром, Хомма прикидывал, что если снег не перестанет или если перестанет, но будет пасмурно, то поиски Сёко Сэкинэ придётся перенести на следующий день.

Однако снегопад кончился ещё ночью, и к утру, на удивление всем, над городом простиралось безоблачное небо. Выглянув из окна на улицу, Хомма заметил, что дороги были вычищены, а мокрый асфальт, поблёскивавший под солнечными лучами, должен был вот-вот просохнуть. Снег, который нападал на крыши и карнизы домов, а потом заледенел и стал похож на слой облицовочной плитки, теперь начал подтаивать и стекать, словно капельки пота.

После завтрака Сатору взял ранец и уже направился к выходу, но вдруг обернулся к Хомме:

— Папа, ты сегодня куда-нибудь идёшь?

— Ага, — подняв глаза от газеты, коротко ответил Хомма.

— Это дядя Курисака тебя попросил?

— Да.

— А когда вернёшься?

— Не знаю пока… Зависит от того, как дела пойдут.

Если смотреть на Хомму из коридора, то взгляд устремляется прямо в окно на восточной стороне. Но похоже, что не только бившее в окно утреннее солнце заставило Сатору нахмуриться.

— А тебе всё это не вредно?

— Я буду осторожен.

— О чём тебя попросил дядя Курисака?

— Ты опоздаешь в школу, — ушёл от ответа Хомма, взглянув на экран телевизора, на котором высвечивалось время.

Сатору неохотно взвалил ранец на плечи.

— И почему ты не можешь спокойно посидеть дома? — В его голосе слышалась безысходность.

— Я же не собираюсь в одиночку устраивать облаву на шайку бандитов.

— Если споткнёшься и сломаешь себе вторую ногу, я тут ни при чём, предупреждаю!

— Сам лучше под ноги смотри.

— А это уже не твоё дело… Всё, я пошёл. Но ты всё-таки поосторожней там! — И уже вдогонку, себе под нос: — Будь любезен перед уходом перемотай назад и прослушай заново: «Всё-таки будь осторожней!»

— Ладно-ладно, — рассмеялся Хомма.

Сатору так и отправился в школу, надувшись. Нехорошо, конечно, вышло, но, раз уж погода прояснилась, придётся сдержать данное родственнику Тидзуко обещание.

Как только Сатору ушёл, Хомма тут же поднялся со стула и выглянул в окно. Дети, живущие в здешнем муниципальном микрорайоне, собираются в маленькие группы (от каждого корпуса по несколько групп) и вместе идут в школу, которая находится в южной части их квартала. И действительно, очень скоро Хомма увидел, как семеро школьников, включая Сатору, зашагали по дороге.

Время от времени кое-кто из детей дотрагивался до грязноватого снега, собранного в небольшие сугробы, и громогласно возмущался, словно их обманули и подвели:

— Он же совсем заледенел! Как мёрзлая вода, да?

— А тут — одна сплошная жижа!

— Фу! Грязища!

Да, ребятам трудно, наверное, не сердиться на снег, который начал падать с вечера, ночью прекратился, а к утру уже подтаял. Как женщина, которая насулит с три короба да и обманет. Все так ждали веселья!

Хомма не хотел попасть в час пик, поэтому до десяти отсиживался дома. Свободное время он посвятил тому, чтобы найти на карте нужные ему адреса: не хотелось бы тратить лишние силы на дорогу.

Ещё он попытался выяснить точное значение слова «банкротство». В словаре японского языка о банкротстве ничего сказано не было. Помимо словаря японского языка, Хомме удалось отыскать лишь «Словарь современных терминов». Без особой надежды он открыл соответствующую страницу и, к своему удивлению, обнаружил там исчерпывающее толкование слова «банкротство»:

««Банкротство» — осуществляемая через суд процедура, позволяющая справедливо поделить всё имущество должника между его кредиторами. Оформив должным образом процедуру банкротства, должник, благодаря «Декларации о финансовой несостоятельности», освобождается от долговых обязательств. Если должник сам объявляет себя банкротом — это называется «персональным банкротством». В последнее время резко возросло количество людей, погрязших в долгах из-за злоупотребления кредитом и кредитными карточками, а также людей, объявляющих себя «банкротами», чтобы улучшить материальное положение. Такого рода банкротство частных лиц, в сравнении с обычным банкротством фирм, называют «потребительским банкротством». При банкротстве несостоятельный должник временно лишается некоторых прав, но благодаря освобождению от долговой ответственности он может восстановить свои права. Сведения о банкротстве не заносятся в посемейный реестр. Разорившийся не лишается таких гражданских прав, как избирательное право или право быть избранным».

Последние фразы, по правде говоря, удивили Хомму. До теперешнего момента, хоть это было и смутное представление, он почему-то считал, что если человек однажды разорился, то это будет преследовать его всю жизнь. Если уж так ошибался Хомма, работа которого отчасти состоит во вмешательстве в личную жизнь самых разных людей, то, должно быть, немало обычных граждан превратно толкуют слово «банкрот». Поэтому даже в «Словаре современных терминов» пришлось сделать специальную пометку о том, что, даже если человек разорился, он вовсе не лишается своих гражданских прав.

(Значит, если ты хочешь скрыть своё банкротство, то это совсем просто… Да нет, вообще не нужно стараться что-то скрывать! Молчи — и никто ни о чём не догадается…)

Никто не узнал бы, что Сёко Сэкинэ когда-то обанкротилась, не решись она вновь обзавестись кредиткой. И в самом деле, до теперешнего случая она не имела кредитных карт… Возможно, когда Кадзуя предложил ей сделать кредитку, она посчитала, что, раз с момента банкротства прошло целых пять лет, ей уже нечего опасаться. Может быть, это заблуждение и подвело её?

Хомма поставил на место тяжёлый словарь и начал собираться. Хоть и жалко было с самого утра тратиться на такси, но, чтобы доехать до станции, пришлось всё-таки вызвать машину.

Курисака беспрекословно согласился даже на просьбу Хоммы оплачивать ему все дорожные расходы. В принципе это в порядке вещей, но когда речь идёт о родственниках, принято не обращать внимания на подобные мелочи. Хомма решил ездить на такси столько, сколько потребуется. Главное — не забывать брать квитанции, чтобы потом Курисака их оплатил.

Вызвав по телефону машину, Хомма выкурил сигарету, залил пепельницу водой и вышел из дому. По дороге он заскочил к Исаке, отдал ключи от квартиры и наконец-то отправился по делам.

Как и вчера, он опирался на сложенный зонтик, заменявший трость. Хомма попробовал дотронуться зонтом до снега, собранного на тротуаре в маленькие кучки. На солнце эти сугробики подтаяли, а в тени снег был совсем твёрдый, хотя грязным он был и под солнцем, и в тени. Кучки снега на солнце осели и от прикосновения рассыпались. Когда Хомма ткнул зонтом в последний сугроб, у самой обочины дороги, тот оказался твёрдым. Повезло! Хомма почему-то загадал, что «твёрдый» сугроб, в отличие от «рыхлого», будет добрым предзнаменованием.

Фирма «Офисное оборудование Имаи» находилась в пяти минутах ходьбы от западного выхода станции «Синдзюку». (В том случае, конечно, если у человека здоровые ноги.) Фирма занимала второй этаж пятиэтажного здания на проспекте Коею. С улицы было видно название фирмы, приклеенное изнутри скотчем. Оно состояло из пяти иероглифов, и поэтому на шестом окне ничего не было наклеено, зато висела занавеска. Хомме показалось, что это уж слишком «правильно».

На первом этаже разместилась мастерская по изготовлению сейфов. Они с «Офисным оборудованием Имаи» могли бы сговориться и наладить неплохой совместный бизнес. Когда Хомма спросил уткнувшегося в газету сотрудника мастерской, где лифт, тот хотел было сказать: «Так есть же лестница…» — но, присмотревшись к Хомме, не закончил фразу и махнул рукой в сторону лифта.

Пологий спуск на улице Отакибаси совершенно неожиданно для Хоммы оказался предательским. Спускаться оказалось гораздо труднее, чем подниматься, потому что вся тяжесть тела падала именно на колено. В поезде Хомма всё время сидел, но, поскольку он был на ногах второй день подряд, поясница ещё до обеда совершенно одеревенела.

Всю компанию «Офисное оборудование Имаи» можно было окинуть одним взглядом, поскольку приёмная для посетителей и офис умещались на одном этаже. Сидящая за столом девушка в тёмно-синей форменной одежде тут же бросилась к Хомме.

— Я родственник Курисаки, жениха Сёко Сэкинэ, которая у вас работает. Я бы хотел, с вашего разрешения, узнать, что случилось с госпожой Сэкинэ.

Девушке в форме было на вид лет двадцать. Круглое лицо, большие глаза, на носу рассыпаны веснушки.

— Ах, да-да, разумеется, — сказала она, ещё шире распахнув глаза.

Голос у неё был совсем детский, да и сама она была небольшого росточка.

— Я бы хотел поговорить с главой компании или с кем-нибудь, кто здесь его замещает. Разумеется, если это сейчас уместно…

— Про Сэкинэ-сан мы слышали, да, — затараторила девушка, — а глава нашей компании сейчас в кафе, которое через дорогу.

— Деловые переговоры?

— Пере… Да нет, что вы, он просто вышел кофе попить. Он всегда так. А я тут вместо него… Я сейчас за ним сбегаю!

Она уже направилась к двери, но на ходу обернулась:

— А что, если, пока меня не будет, нам будут звонить?

Это уж скорее Хомма хотел у неё спросить:

— Как же нам лучше поступить?

Она немного задумалась:

— Вряд ли нам позвонят.

Видно, у неё такой характер — не создавать проблем по пустякам.

— Я быстро. Вы садитесь тут, а пальто можете снять, куда-нибудь туда повесьте.

Проговорив это, она поскакала за начальником. Очень уж она была похожа на воробья, пытающегося взлететь.

В тесном помещении был идеальный порядок. Три письменных стола одинаковой величины стояли один против другого. На каждом столе громоздилось множество папок и бухгалтерских книг, но все эти документы тоже были разложены в определённом порядке, так чтобы в любой момент можно было достать нужные бумаги. Эта «компактная» атмосфера напомнила Хомме киоск.

Рабочее место Сёко Сэкинэ было напротив письменного стола, за которым только что сидела девушка в тёмно-синей форме. На столе всё было аккуратно прибрано. В верхнем ящике, вместе с ручками, линейками и блокнотами, лежала дешёвая печать с фамилией «Сэкинэ».

Спинкой к окну, чтобы сидящему было видно всё помещение, кресло у большого стола с тумбочкой. «Место начальника», — сообразил Хомма. На спинке кресла — шерстяной чехол ручной вязки. На столе пустая коробка из-под документов и журнал с помятой обложкой. Подойдя поближе, Хомма увидел, что это «Финансовый вестник». Может быть, оттого, что склад у них где-то в другом месте, но уж слишком в этой компании было тихо, а время в помещении текло слишком уж размеренно. Выходит, что, когда Сёко Сэкинэ здесь работала, в компании Имаи служили две сотрудницы — девочка, которая только что тут была, и сама Сёко. В этой атмосфере невольно хотелось спросить: «А хватает ли здесь работы на двоих?»

«Зарплата-то, наверное, не ахти…» — начал было рассуждать про себя Хомма, но тут вернулись девушка и сам глава компании.

— Извините, что вам пришлось ждать.

Голос у старика был громкий. На нём была обычная рубашка, шерстяной жилет, галстук-шнурок, и на носу очки, предназначенные как для близорукости, так и для дальнозоркости. Кончики пальцев в плотных носках торчали из новомодных ортопедических сандалий.

— Вы, кажется, родственник Сэкинэ-сан, да?

— Нет, я родственник её жениха.

«Да в чём дело-то? Девушка-воробей не может правильно передать нужную информацию или это глава компании не в состоянии её усвоить?»

— Ах вот оно что! Родственник господина Курисаки…

«Кому бы ни приходился родственником этот Хомма, разница не велика», — читалось на лице начальника.

— Ну, вы садитесь пока, — проговорил он, указывая на места для посетителей, расположенные у окна, и сам уселся первым.

Увидев, как Хомма подволакивает ногу, он поинтересовался:

— Ревматизм, да?

Хомма немного удивился:

— Нет, последствие аварии.

— А зачем зонтик?

— Обидно ещё и трость покупать…

— Разве в больнице не дают напрокат?

— Да, хотели всучить… Но только не нравится мне с палкой ходить. Будто всем хочешь показать, какой ты больной…

Глава компании провёл рукой по идеально лысой голове:

— Ясно. В принципе вас можно понять.

Вчера вечером Хомма заставил Курисаку на обратной стороне всех его визиток написать: «Хомма Сюнскэ является моим родственником. В связи с данным делом я обратился к нему за помощью. Прошу вашего содействия». Визитки он забрал — сойдут за рекомендацию. По крайней мере, для тех, кто знал о помолвке Курисаки и Сёко.

Когда Курисака подписывал свои визитки, он всё сомневался, понадобится ли это. Молодой человек был уверен, что, как только Хомма достанет своё удостоверение, все сразу же захотят с ним сотрудничать и расскажут всё, что нужно. Поэтому он и обратился к Хомме.

Только Курисака просчитался. Официально Хомма находится в отставке. Так что и удостоверение лежит сейчас на хранении в отделе кадров. Хомма остался с пустыми руками. А говорить, что ты из полиции, не имея подтверждающих документов, ещё более опасно, чем предъявлять липовое полицейское удостоверение: может выйти скандал.

Вчера Хомма объяснил всё это Курисаке только после того, как тот подписал все визитки. Было видно, что ожидания парня обмануты, но он всё же не решился сказать, что в таком случае лучше было обратиться в розыск. Видно, Кадзуя и правда боится, что всё это дойдёт до его родителей и начальства.

Хомма положил перед главой компании свою визитку, на которой были напечатаны его имя, адрес и телефон, а также визитку Курисаки. Тот принялся по очереди рассматривать обе карточки. Девушка-воробей тем временем принесла им чаю.

На визитке, которую Хомма получил от главы компании, значилось: «Офисное оборудование Имаи, директор компании Имаи Сиро».

— Вы говорите, что вы родственник. А кем именно вы приходитесь господину Курисаке? — первым делом поинтересовался Имаи.

— Кадзуя Курисака — сын двоюродного брата моей жены.

— Ах вот оно как…

— Я всегда затрудняюсь, как объяснить. Не знаю, как такая степень родства называется.

— Может, троюродные братья? А? Как ты думаешь, Миттян? — обратился он к девушке-воробушку.

Оказывается, её звали Миттян.

— Я посмотрю в словаре, — по своему обыкновению, торопливо ответила Миттян.

Дальше последовал весьма естественный вопрос господина Имаи:

— Извините, но здесь не сказано, какая у вас профессия…

Ложь была заранее заготовлена.

— Я пишу, вроде как журналист. Собирать информацию — это часть моей работы. Вот Кадзуя Курисака и обратился ко мне, чтобы я ему помог отыскать Сэкинэ-сан.

— В журналах и я иногда печатаюсь, — торжественно объявил глава компании, так что Хомме пришлось кивнуть и добавить:

— В «Финансовом вестнике», верно?

— Да, а вы читали?

Хомма только улыбнулся, но не ответил. Если он скажет: «Да, я видел ваше имя», это будет откровенная ложь. Но просто улыбка за обман не считается. Хомма как-то слышал, что «Финансовый вестник» — лидер среди журналов, которые читают только те, кто сам там печатается.

— Итак… — глотнув жидкого зелёного чаю, глава компании вернулся к делу.

— Это касается госпожи Сэкинэ. Скажите, она всё ещё не появлялась?

Курисака говорил, что позвонил в компанию Имаи и сообщил о том, что Сёко пропала четыре дня назад, семнадцатого января, около девяти часов утра. В тот же день он забежал сюда по пути на встречу с клиентом, чтобы выяснить, не знают ли коллеги Сёко что-нибудь о её местонахождении.

— Когда Сэкинэ-сан шестнадцатого не вышла на работу, мы подумали, что она просто прогуляла: пятнадцатого ведь был выходной день[2]. Вот мы и не придавали этому особого значения. Так что, когда Курисака-сан нам позвонил, мы так испугались!

— А у Сэкинэ-сан и до этого бывали прогулы?

— Нет, всего лишь один раз. У неё тогда была очень высокая температура, и она не могла позвонить. Да ведь, Миттян?

Миттян слегка наклонила голову набок, а Имаи засмеялся:

— Ну да, Миттян ведь у нас тогда ещё не работала.

— Имаи-сан, вы ведь с Курисакой хорошо знакомы? — вернул разговор в прежнее русло Хомма.

— Да, но это чисто деловые отношения: наша компания пользуется услугами его банка. Так что, когда он мне сказал, что они с Сэкинэ-сан обручились, я, конечно, удивился.

— О том, что они обручились, Курисака вам здесь сообщил?

— Нет-нет, за праздничным столом. Вы видите, фирма у нас маленькая. Ни старый год весело не проводить, ни новый встретить… Вот я и прошу сотрудниц, чтобы они на такие праздники приводили своих приятелей или женихов. О помолвке мы, кажется, узнали как раз под Новый год. Мы ведь тогда Новый год справляли, да, Миттян?

— Да-да, — поспешно ответила Миттян, которая, сидя за своим столом, с энтузиазмом листала словарь.

— И кольцо нам тогда показали. С рубином, по-моему. Этот камень якобы соответствует месяцу рождения Сэкинэ-сан.

— Что вы, сапфир это! — впервые за всё это время Миттян высказалась по собственной инициативе. — И всё вы, директор, путаете. Сапфир это был. Я же помню, что камень был синий.

— Да, разве?.. — пробормотал Имаи и снова погладил себя по голове, будто надеясь таким образом откорректировать воспоминания. — Сапфир… Всё-таки сапфир, значит. Вместе с Сэкинэ-сан вроде бы и кольцо тоже пропало…

— Да? Об этом я впервые слышу.

Вчера Хомма договорился вместе с Курисакой съездить на квартиру Сёко, чтобы подробно расспросить о её имуществе.

— Курисака-сан говорил, что пятнадцатого вечером они поссорились. Шестнадцатого утром он ей позвонил, но никто не взял трубку. А когда вечером того же дня он заехал к ней домой, оказалось, что Сэкинэ-сан уже собрала все вещи и уехала.

— Так и есть, Курисака уже не знает, что делать.

— Хм, почему же она кольцо с собой захватила? Наверное, потому, что всё ещё надеется быть вместе с Курисакой-сан? А может, просто потому, что оно дорогое? Раз они всего-навсего поссорились, я думаю, она должна уже скоро объявиться. По-моему, если мы сейчас поднимем панику, ей будет неловко возвращаться.

Пожилые мужчины нередко пытаются оправдать подобные поступки молодых женщин. И это вовсе не по доброте душевной: просто им не приходилось быть обманутыми. Так считал Хомма.

— Это была не просто ссора, — поправил директора Хомма, — не буду углубляться в подробности, чтобы и правда не навредить Сэкинэ-сан, но только Курисака по-настоящему обеспокоен.

— Значит, это серьёзно? — заинтересовался Имаи.

— Для них двоих — да.

Глава компании как бы почувствовал, что скрывается за неопределённым ответом Хоммы:

— В таком случае очень жаль, но мы ничем не можем вам помочь. Нам нечего добавить к тому, что мы уже говорили господину Курисаке. Да, Миттян?

Миттян закивала. Взгляд её всё ещё был направлен в словарь. Она добавила:

— Директор, это не «троюродные братья».

Видно, характер у неё такой: делать одно дело, пока ей не скажут, что уже всё — хватит. Поскольку глава компании не ответил, Хомма тоже решил не обращать внимания. Понемногу Миттян ему всё-таки начинала нравиться.

— Когда Сэкинэ-сан устроилась к вам?

Директор промычал что-то невразумительное. И опережая его любимую фразу: «Когда же это было-то? А, Миттян?» — Хомма предложил свой вариант:

— Может, вы покажете мне её послужной список? Всё-таки такая ситуация… Я хотел бы обратиться и на её бывшее место работы.

— А почему бы и нет, — сказал начальник и направился к своему столу.

Он согласился так легко, что это немного обескуражило Хомму. Выдвинув нижний ящик стола, Имаи довольно быстро отыскал нужную бумагу и вернулся к Хомме.

Послужной список Сэкинэ Сёко был оформлен самым обычным образом. Наклеена была и фотография. Это первое, на что Хомма обратил внимание. Вчера Курисака поступил неосмотрительно и не захватил с собой фотографии Сёко, поэтому сейчас Хомма впервые увидел её лицо.

«Красивая», — подумал он.

На такого рода фотографиях все похожи на разыскиваемых преступников. Раз даже на этом фото она кажется красивой, значит, в жизни внешность Сёко Сэкинэ явно заслуживает оценки выше средней.

Волосы — немного длиннее обычной короткой стрижки. Или это и называют короткой стрижкой? Нос правильной формы. На фотографии не видно, подрисованы брови или нет, но они были красиво изогнуты над ясными глазами. На губах застыла лёгкая улыбка.

— Симпатичная? — спросил Имаи. — На самом деле она ещё красивее. Особенно после того, как с Курисакой-сан стала встречаться — с каждым днём стала хорошеть. Да ведь, Миттян?

Миттян перестала наконец листать словарь и теперь, устроившись во вращающемся кресле, обернулась к ним.

— Когда мы с ней вместе ходили по магазинам, к ней часто подходили мужчины, — заявила она.

«Само собой разумеется», — подумал Хомма.

— А ростом она высокая?

— Вы разве с ней не встречались? — удивился Имаи.

— Нет! Курисака, негодник, даже от родственников помолвку скрывал.

— Сэкинэ-сан мне говорила, — присоединилась к разговору Миттян, — что семья Курисаки-сан против их женитьбы. Они, мол, сказали, что она недостаточно образованна.

— Правда? — Хомма повернулся к Миттян. — Она из-за этого огорчалась?

— Да, одно время очень сильно. Так переживала, что даже похудела. Пока Курисака-сан не сказал ей, чтобы о мнении родителей она не беспокоилась и не подарил ей кольцо, она всё переживала. Но когда они сговорились о помолвке — снова повеселела.

Хомма кивнул и вернулся к послужному списку.

Родилась Сёко Сэкинэ четырнадцатого сентября 1964 года. Прописана в Токио. Курисака говорил, что девушка родом из Уцуномии. Так что прописку, наверное, она поменяла.

В послужном списке было сказано, что образование, включая среднюю школу второй ступени, Сёко получила в Уцуномии. В графе о месте работы стояли названия трёх фирм. Первой шла «Аренда оборудования Миёси». Наверное, фирма занималась офисным оборудованием. Находилась эта компания в районе Сибуя. Девушка устроилась туда в июне 1983 года, а уволилась в марте 1985 года. После окончания школы она сразу же перебралась в столицу, но работу, видно, удалось найти не сразу. Поэтому и устроилась она не в апреле, а только через два месяца, в июне.

Дальше следовала «Корпорация Исии». Что это за компания, так сразу не поймёшь. Но рядом с названием компании рукой самой Сёко было приписано: «Была нанята на должность машинистки». Находилась «Корпорация Исии» в районе Тиёда, в квартале Мисаки. Сёко была принята на работу в апреле 1985 года, уволилась в июне 1986 года.

Третье место работы — «Бухгалтерская контора Ариёси». Находится в районе Минато, в Тораномон. Сёко устроилась туда в августе 1986 года и работала вплоть до января 1990 года. Все три причины увольнения одинаковые: «По личным обстоятельствам». Послужной список датирован пятнадцатым апреля 1990 года.

— Значит, до того, как устроиться сюда, она работала в бухгалтерской конторе?

— Выходит, что да, — ответил директор так, словно, заглянув сейчас в послужной список, он вспоминал об этом заново.

— Вы спрашивали у неё о конкретных причинах, по которым она оставила прежнюю работу?

— Кажется, там была слишком нервозная атмосфера, это даже сказалось на её здоровье.

Не слишком ли он «великодушен» для управляющего компанией? Мысли Хоммы, видимо, передались и самому Имаи. Погладив лысину, он расплылся в улыбке:

— Компания-то у нас сами видите какая — маленькая. Если мы будем подробно расспрашивать людей о прошлом, никто у нас работать не захочет. Поэтому у нас так заведено: если ясно, что характер у человека неплохой, то лишние расспросы ни к чему. У всех ведь могут быть свои обстоятельства.

Тут Хомма спорить не стал. Ему почему-то показалось, что, хотя глава компании нанимает сотрудников таким вот способом, ошибается в людях он крайне редко. Как-никак Имаи всё-таки удерживает на плаву эту маленькую фирму в самом центре Синдзюку. Именно потому, что компания маленькая, это требует неординарных способностей.

Можно сказать, что управлять большой компанией — это всё равно что управлять большим самолётом, со встроенным компьютером и автопилотом. Способности пилота не подвергаются строгой каждодневной проверке. Зато такая крошечная компания, как у Имаи, — это нечто вроде старенькой колымаги с пропеллером. При плохой видимости полёт отменяется. На компьютер положиться нельзя. При каждом взлёте и приземлении пилот рискует жизнью, надеясь только на свой опыт. Каждый полёт — это ставка на жизнь или смерть. Долетит ли самолёт или упадёт — зависит только от мастерства пилота.

— Как вы дали знать о том, что вам требуется работник?

— Через объявление в газете.

— А когда вы приняли к себе Сэкинэ-сан?

Глава компании снова заглянул в послужной список:

— На следующий день после собеседования мы ей выслали уведомление о том, что она принята. А с двадцатого числа она, по-моему, уже вышла на работу.

— Она тут занималась обычными канцелярскими делами?

— Да, ещё печатала на машинке и на компьютере.

— Коллеги… — начал было Хомма, обернувшись к Миттян, но увидел, что она вся сжалась от ужаса.

Ответил глава компании:

— Тогда Сэкинэ-сан была одна, Миттян ведь у нас всего полгода работает. Так ведь, Миттян?

Миттян согласно закивала.

— А ещё кто-нибудь здесь есть?

— Нет, нас всего трое. Есть партнёры, которые появляются здесь время от времени. Сэкинэ-сан с ними, конечно, здоровалась, но они-то уж точно не знают, куда она могла отправиться.

— У вас, Имаи-сан, нет никаких предположений?

Глава компании с досадой покачал головой:

— Я даже не знаю, были ли у неё близкие друзья, помимо господина Курисаки. То есть были, наверное, только вот я об этом ничего не знаю. Вы уж извините.

— Да нет, что вы.

Хомма повернулся к Миттян. На этот раз она, видно, приготовилась: лицо её не выразило удивления, и она бойко ответила:

— У меня тоже никаких предположений.

— А имена своих друзей Сэкинэ-сан при тебе никогда не упоминала?

Немного подумав, Миттян покачала головой:

— Про господина Курисаку она много чего рассказывала, а вот… Мы ведь с Сэкинэ-сан только иногда после работы заходили вместе выпить чаю или в магазины.

— Ясно…

— Может, она вернулась в свой родной город? — предположил глава компании.

— Но у Сэкинэ-сан родители уже умерли.

— Ах, ну да, ну да! — Имаи стукнул себя по лбу.

— Я, конечно, эту версию тоже проверю.

Взяв в руки послужной список Сёко, Хомма добавил:

— Извините, могу я сделать копию?

В ответ Имаи махнул рукой:

— Да берите вы это! Если для господина Курисаки так пожалуйста. Обзвоните её бывшие места работы, может, что-то и прояснится.

Хомма решил воспользоваться добротой директора.

— Хорошо бы Сэкинэ-сан поскорее нашлась! — сказал Имаи.

— Я надеюсь, что если мне удастся с ней связаться, то ей проще будет вернуться к Курисаке, — ответил Хомма.

— Да, расставаться, будучи в ссоре, — это нехорошо.

Когда Хомма поднялся, Миттян, желая проявить усердие, побежала подавать ему пальто. Только вот ростом они оказались настолько разные, что девушка так и не сумела этого сделать. Хомма рассмеялся, взял у неё пальто и оделся сам. Миттян держала его зонтик.

— Насчёт того, как называют детей двоюродного брата или сестры, — сказала она очень серьёзно, — я только выяснила, что это не троюродные.

В её голосе чувствовалась досада. Как тут не поддержать человека?

— Ну, как выяснишь, дай знать.

— Конечно, — ответила Миттян.

Глава компании улыбался.

«Возможно, платили ей здесь мало, но Сёко Сэкинэ работала не в таком уж плохом месте», — подумал Хомма, спускаясь по лестнице.

4

Итак, первым делом следовало позвонить.

Хомма решил, что звонить во все три компании, указанные в послужном списке Сёко, вовсе не обязательно. Достаточно будет «Бухгалтерской конторы Ариёси», в которой она служила до того, как устроиться в фирму Имаи. Там она проработала четыре года; вероятность найти её друзей и знакомых в «Ариёси» была достаточно велика.

И шоссе, и тротуары уже высохли. Снег, сваленный у обочины дороги, совсем растаял. Теперь сугробы больше походили на маленькие снежные кляксы, которые упали с крыши грузовика, проделавшего долгий путь откуда-то с севера страны.

Вернувшись к перекрёстку проспекта Косю и улицы Отакибаси, Хомма зашёл в первое же кафе, которое попалось ему на глаза. Телефон стоял прямо около входа, но Хомма решил сначала присесть и дать ноге отдых. Затем, заказав кофе, он встал и направился к телефону.

Послужной список Сёко был написан красиво. Не то чтобы почерк был очень хороший, но чувствовалось, что каждый иероглиф она выводила очень старательно. «Обладательница такого почерка должна исключительно аккуратно вести хоть дневник, хоть записи домашних расходов», — размышлял Хомма, пока дожидался ответа женщины-оператора из справочной службы.

Наконец-то послышался её голос. Хомма попросил отыскать номер телефона «Бухгалтерской конторы Ариёси». Примерно через пять секунд последовал ответ:

— По указанному адресу «Бухгалтерская контора Ариёси» не зарегистрирована.

Хомма почему-то не поверил:

— Неужели так и нету? А компании с похожими названиями?

— Подождите.

Теперь все данные заносятся в компьютер. Из трубки вместе с помехой доносились звуки нажатия клавиш.

— Ничего нет. Возможно, у вас неправильный адрес?

Хомма ещё раз прочитал адрес. Ошибки вроде не было… Пришлось пока что разъединиться.

Бухгалтеры, адвокаты, юристы — люди, которые имеют офис, где они и оказывают свои услуги, — редко переезжают с места на место. Такие переезды дорого обходятся, ведь можно лишиться ценных клиентов. Поэтому они так тщательно выбирают место для конторы, когда только начинают своё дело. Если раз обосновался, то потом нелегко будет переехать в другое место.

Конечно, можно было бы предположить, что это компания новичка. Возможно, сейчас он в статусе «приживальщика», снимает угол в конторе одного из более опытных коллег и выжидает время, чтобы окончательно отделиться и открыть своё дело. Но как это возможно, чтобы самостоятельная фирма — «Контора Ариёси» — могла так просто исчезнуть из телефонного справочника?

Может быть, этот бухгалтер был уже пожилым и ему пришлось свернуть свой бизнес? Но ведь Имаи говорил что Сёко бросила прежнее место, где отработала четыре года, потому что там было слишком много работы и она подорвала своё здоровье… Вряд ли такая контора могла закрыться.

Хотя кто знает… Может, Сёко просто не хотела говорить, почему ей на самом деле пришлось оставить прежнюю работу, и поэтому решила соврать.

Если отправиться по этому адресу и обратиться в соседние фирмы, что-то может и проясниться. Да только это работа на весь день. Хомма счёл это слишком докучным и решил сперва позвонить ещё в одно место:

— «Корпорация Исии». Район Тиёда, Мисаки.

Здесь Сёко проработала всего лишь год и два месяца.

Ну, если с ними можно будет связаться сразу, то в итоге он сэкономит время.

Однако…

— По этому адресу данная компания не зарегистрирована, — сразу же ответила женщина-оператор, на этот раз уже другая.

Хомма собрался было, как и в прошлый раз, спросить, не зарегистрирована ли компания со схожим названием, но что-то его остановило, и он промолчал.

— Алло? — вопрошал голос из трубки.

Хомма слегка откашлялся и продолжил:

— Я бы хотел ещё кое-что узнать… — На этот раз он не стал спрашивать номер телефона фирмы «Миёси». Спросил только, зарегистрирована ли по такому-то адресу компания с таким-то названием.

— Нет, — ответила женщина-оператор.

Вернувшись к своему столику, Хомма за чашкой горячего кофе ещё раз внимательно изучил послужной список Сёко Сэкинэ.

«Ну дела!» — подумал он.

Директор Имаи ведь по характеру такой человек… Сёко ему понравилась, и он решил, что ей можно доверять — не позвонил на её бывшую работу, не стал вдаваться в подробности её послужного списка. Поэтому до теперешнего момента никто и не подозревал, что написанное здесь — чистая ложь.

Да, этой Сёко крупно повезло. Такое враньё — рискованное дело. То, что до сих пор никто её не раскусил, — счастливая случайность.

Видно, она и сама это понимала. Иначе постаралась бы придумать что-то более правдоподобное. Можно было бы написать названия фирм, которые действительно существуют.

Сёко Сэкинэ не хотела писать в послужном списке о том, как на самом деле зарабатывала на жизнь, поэтому она соврала. Она намеренно избегала учреждений с большим числом сотрудников и бдительным отделом кадров. Её интересовали только крошечные фирмочки. «Ну а если и там устроят проверку и выяснится, что написанное в послужном списке — ложь, тогда уж делать нечего…» Девушка была готова к тому, что когда-нибудь враньё раскроется. А если всё равно тайное станет явным, так пусть уж лучше сразу. Поэтому Сёко особенно не изощрялась. Так она ходила из фирмы в фирму и совершенно случайно наткнулась на «Офисное оборудование Имаи». Там её приняли. Возможно, всё именно так и было.

Её адвокат разослал в кредитные компании письма о том, что она обанкротилась в шестьдесят втором году эры Сёва, то есть в 1987 году, в мае…

Да, скорее всего, Сёко хотела скрыть это, и её послужной список был враньём.

Само собой разумеется, что, когда девушка обанкротилась, она где-то работала. Из кредитных фондов и ссудных касс на место работы постоянно звонили и присылали письма с настойчивыми требованиями вернуть долг. Наверняка бывало и так, что кредиторы приходили за деньгами прямо в офис, где работала Сёко. Всё это, конечно же, ставило её в неловкое положение перед работодателем. Пусть всего лишь по долгу службы, но Хомма всё-таки имел кое-какое представление о том, как действуют «небанковские» кредиторы. После того как в ноябре пятьдесят восьмого года эры Сёва, то есть в ноябре 1983 года был издан закон, упорядочивающий деятельность ссудный касс, кредиторы уже не могли требовать возвращения долгов так же грубо, как они делали это раньше, во времена «долгового ада». Но затишье это было лишь видимостью ведь они стали действовать ещё коварнее, так сказать «из-за угла». Каково, если тебе на рабочее место пришлют факс, а там что-то вроде: «Срочно свяжитесь с нами» — и название кредитного фонда?

Если написать в послужном списке правду, то новый работодатель запросто может позвонить в отдел кадров на старом месте. Что тогда?

— Сэкинэ-сан, говорите? У неё с долгами проблемы были…

После этого на новую работу тебя уже не примут. Про банкротство тоже лучше, чтобы не знали: с самого начала люди решат, что «человек небрежно относится к деньгам».

Поэтому девушка и врала.

Раздеваться было лень, и Хомма так и сидел в пальто. Стало жарко, и, глотнув холодной воды, он снова уставился в послужной список.

Не зная точной причины банкротства Сёко, предполагать что-либо пока ещё рано. Но вместе с чувством жалости к этой девушке в голове мелькала мысль о том, что Курисаке следует как можно скорее расстаться с Сёко.

Что же дальше? Действовать нужно эффективно, значит…

И всё же… Как искусно она лгала! Откуда только взяла названия этих компаний?

Тут Хомму осенило.

Если до того, как устроиться в «Офисное оборудование Имаи», Сёко Сэкинэ где-то работала, то у неё обязательно должна быть трудовая страховка. На бирже труда все данные о трудовом страховании уже более десяти лет как занесены в компьютер, они доступны через Интернет. Для того чтобы навести справки о том, где человек прежде работал, нужно всего лишь ввести в систему номер его трудовой страховки. Разумеется, в новую систему попали не только данные о тех, кто впервые устроился на работу. И те, кто оформлялся на новое место работы, и те, кто выходил на пенсию, — все получали трудовые страховки нового образца. Хомма как-то раз видел их. — По сравнению со старыми полисами, которые были величиной с проездной билет и на которых, во избежание подделки, были нанесены замысловатые узоры, эти новые сертификаты показались Хомме какими-то бумажками; они его даже разочаровали.

У Сёко тоже должен быть такой полис. Когда её приняли в «Офисное оборудование Имаи», девушка должна была предъявить его, а потом директор компании или, скорее всего, сама Сёко отнесли эту страховку на биржу труда в Синдзюку.

Хомма снова встал и направился к телефону. Дозвонившись до «Имаи», он услышал голос Миттян. Когда Хомма объяснил ей, в чём дело, та сначала удивилась, однако разузнать о трудовой страховке Сёко оказалось вовсе не сложно. Миттян сразу же всё проверила. Хотя она и отошла от телефона, Хомме было слышно, как она советуется с главой компании.

— Алло? Я спросила насчёт страховки.

— И что же?

— Трудовая страховка Сёко Сэкинэ выдана во втором году эры Хэйсэй, двадцатого апреля, — прочитала она вслух.

Послужной список Сёко Сэкинэ был написан пятнадцатого апреля того же года. Значит…

— Сэкинэ-сан говорила, что она, когда к нам устроилась, впервые оформила себе трудовую страховку, — сказала Миттян.

— Правда?

— Ага. Ой! Да то есть.

— До этого у неё не было трудовой страховки?

— Не было. Когда меня приняли на работу, она со мной вместе ходила на биржу труда. Сэкинэ-сан беспокоилась, что на меня там все будут сердиться. Я тогда совсем не знала, как и что надо оформлять. В тот раз она мне всё рассказала.

Вдруг послышался какой-то шум, и к разговору присоединился Имаи:

— Вы уж нас извините, всё так и было, Миттян верно говорит. Но чтобы послужной список оказался ложным!

— Да, странная история.

— Сэкинэ-сан говорила, что на прошлом месте она только временно «подрабатывала», поэтому и не стала оформлять страховку. Она никогда не устраивалась на работу как полноправный сотрудник. «Критером», наверное, была. Или как там это сейчас называют?

— Ясно…

«Вообще-то, правильно — фритер, а не критер», — подумал Хомма и добавил:

— Интересно, почему же Сэкинэ-сан не хотела становиться полноправным работником? Она про это ничего не говорила?

Директор с Миттян посовещались немного.

— Кажется, она говорила, что если устраиваешься временным сотрудником, то зарплата больше, — заключил Имаи.

— То есть, возможно, она и по ночам где-то подрабатывала.

— Хм-м, — задумался глава компании, — не знаю. Сейчас — вряд ли. Не похоже было, что она таким делом занимается. От неё этим «не пахло».

«Днём — студентка, а ночью подрабатывает в дорогом клубе. Нынче такое сплошь и рядом.

Да к тому же Сёко Сэкинэ — красавица. Если бы она своё обаяние, перед которым не устоял даже такой парень, как Курисака, использовала в первоклассном заведении для состоятельных клиентов, то смогла бы заработать немалые деньги.

Поэтому она и не нуждалась в трудовой страховке…

И всё-таки она обанкротилась. Что же случилось?»

Хомма повесил трубку, вернулся за свой столик и, игнорируя недовольные взгляды официантки, поудобнее откинулся на спинку стула.

«Пять лет… — рассуждал он. — Этого времени достаточно, чтобы жизнь человека кардинально изменилась. Однако, что бы ни произошло, образ Сёко Сэкинэ, о котором поведал Курисаке, и атмосфера компании «Имаи», где она работала, говорят о том, что она изменилась в лучшую сторону».

Расплачиваясь, Хомма думал о своём следующем пункте назначения и о том, как ему туда добраться.

Какой была жизнь Сёко Сэкинэ, когда она пришла к адвокату и тот разослал в кредитные компании копии извещения о её банкротстве? Возможно, что именно ответ на этот вопрос позволит быстрее всего узнать о местонахождении девушки, хотя на первый взгляд кажется, что такой путь займёт много времени. Прошлое, которое она хотела скрыть… Если пойти туда, где тайное стало явным, то, возможно, кое-что прояснится.

Сёко Сэкинэ, которую знал Курисака, — это тщательно вылепленный ею самой образ. Это не настоящая Сёко. Если вести расследование, опираясь на этот выдуманный образ, то можно зайти в тупик или вконец заплутать.

Такого поворота событий Хомма, конечно же, не предвидел. Он, вообще-то, надеялся даже, что если всё пойдёт гладко, то в компании «Имаи» удастся узнать имена друзей и знакомых Сёко, а связавшись с ними, разыскать и её саму. Курисаке он велел «особо не надеяться», но это было нечто вроде отвлекающего манёвра.

Как только жених стал задавать вопросы, Сёко исчезла. Деньги она, конечно, взяла с собой, а вот в чём нашла душевную опору… Хомма был уверен: она сейчас где-нибудь у друзей.

Однако если уж девушка до такой степени оберегала своё прошлое и так осторожничала, пытаясь его скрыть, то, даже когда ему удастся разыскать её близких и друзей, знавших её до исчезновения, это не сильно поможет поискам. Сёко сбежала, когда ей предъявили свидетельство о её прошлой жизни. Там, куда она скрылась, не должно быть людей, которые ничего не знают о прошлом девушки и которым нужно будет всё разъяснять с самого начала, и, наоборот, там не будет тех, кто о ней знает что-то, позволяющее оскорбить её и унизить.

В таком случае число людей, на которых она может положиться, ограниченно.

Делать нечего — придётся встретиться с адвокатом Мидзогути, к которому Сёко обратилась с просьбой оформить её банкротство. Отсюда до Гиндзы по линии Маруноути как раз можно добраться без пересадки.

5

«У меня были на то серьёзные причины, сразу я не могу всё объяснить. Дай мне время…»

Когда Хомма подошёл к дверям Юридической конторы Мидзогути, ему вспомнились эти слова. Так Сёко Сэкинэ ответила жениху, когда тот стал расспрашивать её о банкротстве, случившемся пять лет тому назад.

Контора была на восьмом этаже многоэтажного здания, стоявшего особняком, в стороне от шумной Гиндзы. Помещение, в котором располагалась контора, было угловое, и поэтому входные двери имелись как в центре, так и с правой стороны. Причём двери эти были сделаны из полупрозрачного стекла, и снаружи, пусть и смутно, видно было всё, что происходило внутри помещения.

В юридическую контору обращаются только те люди, которые имеют на то «серьёзные причины». Может быть, даже хорошо, что дверь не глухая, — это как-то успокаивает посетителей. У них пропадает ощущение, что «это последнее прибежище и больше пути к отступлению нет». Пусть речь всего лишь о психологическом настрое, но…

На входной двери, что в центре, жирным шрифтом было написано: «Юридическая контора Мидзогути и Такады». Когда Хомма постучал, ему тут же ответили, и бойкий молодой человек поспешил отворить дверь:

— Простите, пожалуйста, но вам придётся немного подождать.

Сказав так, он быстрым шагом направился к столу, что стоял неподалёку, и взялся за телефонную трубку. Видно, Хомма оторвал его от разговора.

У самого входа стояли столы работников конторы, на одном из них с краю — сейф для бумаг, а на сейфе, в свою очередь, электронные часы. Они показывали три часа двадцать семь минут после полудня. Хотя нет, вот уже стало двадцать восемь минут.

Сразу понятно, что это не просто часы, а будильник. Наверное, сотрудникам случается оставаться здесь на ночь. Возможно, иногда кто-то рассуждает так: «Час посплю, а потом опять за работу». Будильник поставлен на два часа ночи. Не так уж и много найдётся людей, которые таким образом используют будильник. Но к какой бы профессии они ни принадлежали, им приходится работать в сумасшедшем режиме.

Даже атмосфера в комнате была какая-то нервная и суетливая. И суетятся здесь не по своей воле, как Миттян из «Офисного оборудования Имаи», а потому, что здесь идёт настоящая борьба со временем. Кажется, что даже летающие в комнате пылинки подчинены деловому ритму.

Помещение, в котором размещалась контора, имело форму латинской буквы «L». Вертикальная чёрточка буквы — пространство, которое занимают сами сотрудники конторы, горизонтальная — зона для клиентов. Но это не настоящий холл для посетителей, а что-то вроде приёмного покоя в больнице: пространство разграничено ширмами на три маленьких закутка, и в каждом — письменный стол и стулья.

В конторе, наверное, только два адвоката, как и гласит вывеска. Так что, скорее всего, два отсека предназначены для переговоров с клиентами, а третий — для ожидающих своей очереди. Сейчас все три закутка были заняты, и потому атмосфера в конторе была очень деловая: по всему помещению слышались голоса.

Молодой сотрудник наконец-то закончил говорить по телефону и поспешил к Хомме. По пути он задел стоявший рядом принтер, и лоток для приёма отпечатанных страниц с грохотом свалился на пол.

— Чёрт! Ох, извините, пожалуйста.

Он говорил это, водружая лоток на место, отчего казалось, будто извинения предназначены принтеру, а не Хомме.

— Садитесь, пожалуйста. У адвоката Мидзогути немного затянулась предыдущая встреча.

— Ничего-ничего, у меня времени много.

Вообще-то, когда Хомма позвонил сюда со станции «Синдзюку», ему сказали, что незапланированным посетителям адвокат Мидзогути может уделить только полчаса — с трёх тридцати до четырёх, так что медлить было нельзя.

— Сюда, пожалуйста, — делая одной рукой какие-то записи, молодой человек указал Хомме на стул.

Хомма с благодарностью опустился на него. Зонтик он оставил в коридоре.

Кроме молодого человека, в конторе была ещё одна сотрудница, женщина лет двадцати семи, двадцати восьми, которая с момента появления Хоммы не отходила от телефона. Тот, с кем она разговаривала, видимо, очень нервничал, поэтому она всеми силами пыталась успокоить собеседника. «Когда Сёко Сэкинэ пришла сюда впервые, она, наверное, тоже была объята тревогой и беспокойством, и любая мелочь выводила её из себя», — подумал Хомма.

Молодой человек закончил писать, и Хомма решил задать ему вопрос:

— Скажите, в последнее время к вам не приходила девушка по имени Сёко Сэкинэ?

Молодой человек поднял глаза к потолку и задумался:

— Сэкинэ-сан, говорите…

— Да. Имя Сёко пишется так: справа иероглиф «глава, свиток», ну, знаете, — «глава первая», «глава вторая»… А справа… Как бы это объяснить?.. Как будто иероглифический элемент «вода» перевернули вверх тормашками.

— Ах, вы имеете в виду иероглиф, который используется в имени Сёси? — Оказывается, женщина уже закончила разговаривать по телефону. — Отцом Сёси был канцлер Фудзивара Митинага, впоследствии она стала женой императора Итидзё.

— Так ещё непонятнее, — засмеялся молодой человек.

Хомма попробовал начертать иероглиф в воздухе.

— Да-да, правильно, — закивала сотрудница.

— Одной из фрейлин императрицы Сёси была знаменитая писательница Мурасаки Сикибу, ведь так? — спросил её Хомма.

Женщина заулыбалась:

— Да, так оно и есть.

У молодого человека на лице было написано, что он совсем запутался. Он покачал головой и, видимо, решил вернуться к работе — принялся за одну из объёмистых папок.

Хомма тоже был полный нуль в области классической литературы, просто ещё давно, когда Тидзуко ходила в районный дом культуры, в кружок «Читаем повесть о принце Гэндзи», она усердно пыталась приобщить Хомму к своему увлечению.

— А сопернице Сёси, принцессе Тэйси, прислуживала знаменитая писательница Сэй Сёнагон. Тогда фрейлинами при дворе оказались сразу две самые талантливые женщины той эпохи.

— Правильно. Правда, со временем род Тэйси, мужчины которого из поколения в поколение становились высшими императорскими сановниками, разорился и захирел, поэтому положение этих двух талантливых женщин в обществе стало весьма различным.

Хомма сам был удивлён тому, как хорошо он всё это помнил. Обычно, когда Тидзуко ему о чём-то таком рассказывала, у него в правое ухо влетало, а из левого тут же вылетало, он реагировал неопределённо и уклончиво.

Вспомнив это, Хомма даже рассмеялся, но тут же поспешил вернуть разговор в прежнее русло:

— У меня есть фотография этой женщины.

Хомма достал из внутреннего кармана куртки послужной список Сёко Сэкинэ и, сложив его так, чтобы была видна только фотография, протянул молодому человеку. Тот явно заинтересовался — встал из-за стола и подошёл к Хомме:

— Нет, что-то я такой не припомню. Вообще-то, я обычно запоминаю тех, кто приходил недавно.

— Ну-ка, дай я тоже посмотрю, — попросила женщина.

Молодой человек взял послужной список из рук Хоммы и в том же сложенном виде передал его сотруднице.

— Нет, этого лица я тоже не припомню. Наша клиентка?

— Пять лет назад адвокат Мидзогути помогал ей оформить банкротство.

— Пять лет назад меня ещё здесь не было, — сказал молодой человек и передал послужной список Хомме.

Он вернулся на своё рабочее место с обиженным выражением лица — ведь дальше его помощь уже не потребуется. Его коллега задумалась, облокотившись на свой письменный стол.

— Девяносто процентов клиентов обращаются к ним с такого рода проблемами, так что повод обращения ни о чём не говорит. Но вот имя её мне кажется знакомым.

В этой конторе бывает много народу. Немудрено, что сотрудники реагируют так вяло. Хомма сунул послужной список обратно в карман.

— Сёко, Сёко… Да, где-то я слышала это имя…

— Ты тогда, наверное, тоже про императора Итидзё стала рассказывать или что-нибудь ещё в этом роде, — пошутил молодой человек, а женщина рассмеялась.

— Наверняка имя-то редкое. Обычно имя с этим иероглифом читается как «Акико», а не как «Сёко». — Она снова задумалась. — По-моему, это та девушка, у которой зубы были неровные?

«Да, в последнее время Сёко здесь явно не появлялась. Неужели она не надеялась на помощь адвоката?»

Тут Хомму окликнули:

— Это вы, Хомма-сан? Извините, вы, наверное, совсем заждались.

Сидя, Хомма обернулся назад, туда, откуда послышался голос, и встретился с адвокатом взглядом.

Это был уже пожилой человек. В таком возрасте обычные служащие, успев уже выйти на пенсию и поработать в качестве консультантов или внештатных сотрудников, начинают серьёзно думать о завершении карьеры. Округляя, Хомма сказал бы, что адвокату к семидесяти. Но лицо его всё ещё выражало волю, и, несмотря на полноту, в целом он выглядел вполне здоровым человеком. Его истинный возраст выдавали лишь складки обвисшей кожи на шее, старческая гречка на левой щеке да сидящие на кончике носа очки с утолщающимися линзами, выручавшие и при близорукости, и при дальнозоркости.

Он вечно занят, этот маленький бог-спаситель в пиджачке, его работа — внушать людям надежду.

Хомма хотел поскорее перейти к делу: до четырёх оставалось всего пятнадцать минут. Но вкратце вряд ли удастся объяснить, кто он такой и почему ему поручено это расследование. Хомма снова решил придерживаться версии о том, что он «свободный журналист» и расследовать что-либо — часть его работы. Он попытался объяснить всё как можно проще и понятнее:

— Мидзогути-сан, вашей конторе приходится рассылать оповещения кредиторам тех клиентов, которые объявили о своём банкротстве?

Адвокат ответил сразу же:

— Приходится. Это делается для того, чтобы уведомить бывших кредиторов о случившемся банкротстве и просить их отнестись к этому с пониманием. После отправки такого рода оповещений сборщики долгов, как правило, успокаиваются. Есть, конечно, такие, кто всё равно пытается силой добиться возврата денег, но это бывает редко. Тем более что на этот случай у нас припасены особые меры.

Хомма достал то самое оповещение и показал его Мидзогути:

— Мне кажется, это было отправлено вами?

Адвокат закивал:

— Так оно и есть, это из нашей конторы отправлено. Так, значит, Сёко Сэкинэ… Помню-помню… — Лицо Мидзогути стало задумчивым.

— Но в последнее время она у вас не появлялась?

— Нет, в последнее время нет. Если, как вы говорите, пропала она шестнадцатого числа, то со дня её исчезновения ещё не прошло и недели. Я, наверное, ещё не настолько выжил из ума, чтобы забывать вчерашний день?

Из-за продолжительных разговоров с клиентами голос Мидзогути охрип. Прихлёбывая чай, который принесла им с Хоммой та самая сотрудница, он снова задумался:

— Тем более что Сэкинэ-сан я бы сразу узнал. Я ведь её хорошо помню. — Он поставил чашку на место и взглянул на Хомму. — Хоть вы и родственник ей, вернее, родственник жениха Сэкинэ-сан, я всё же не могу выбалтывать вам о ней всё подряд. Я думаю, вы тоже это понимаете.

— Ну конечно, — ответил Хомма.

«Обязательство хранить служебную тайну», — подумал он.

— Но мы всё-таки очень хотели бы отыскать Сэкинэ-сан и ещё раз поговорить с ней. Мы посчитали, что, возможно, она снова обратится к вам.

— Жаль, но вряд ли я смогу вам чем-то помочь. С тех пор я только один раз видел Сэкинэ-сан, два года тому назад.

Два года назад? Но ведь она обанкротилась пять лет тому назад!

Неужели эти сомнения проступили у Хоммы на лбу? Во всяком случае, адвокат на секунду пришёл в замешательство.

— Два года тому назад — это ведь как раз тогда, когда её мать умерла? — Это было всего лишь предположение но Хомма решил пойти ва-банк.

За линзами очков зрачки адвоката немного расширились.

— Правильно.

— Вы не могли бы мне сказать, где она в то время работала? Сейчас она числится в небольшой компании «Офисное оборудование Имаи» в Синдзюку. Там, кроме самого директора, всего двое сотрудников, включая Сэкинэ-сан. Этот директор и ещё одна сотрудница почти ничего не знают о знакомых Сэкинэ-сан.

Далее Хомма постарался излагать факты таким образом, чтобы не показалось, будто он осуждает Сёко:

— В фирме «Имаи» мне показали её послужной список. Однако всё, что в нём было написано, оказалось ложью. Наверное, Сэкинэ-сан решила, что если узнают о её прошлом, то больше не примут на работу. Я её ни в чем не собираюсь винить. Просто в сегодняшней ситуации неясно даже, с чего можно начать поиски.

— А сам её жених, этот Курисака-сан?

— И он тоже ничего не знает. Если бы он что-нибудь знал, то, наверное, не стал бы обращаться ко мне. Сэкинэ-сан мало рассказывала о себе.

Мидзогути, наморщив лоб, задумался.

Хомме не хотелось пристальным взглядом смущать собеседника, он уставился на свои руки и вдруг заметил, что стол, за которым он сидел, разрисован шариковой ручкой. «Дура, дура, дура», — написано было на столе. Наверняка это кто-то из клиентов написал в ожидании своего адвоката. «Дура, дура, дура…»

Если этот стол стоял тут пять лет тому назад, то сделать такую надпись вполне могла и Сёко. Во всяком случае, похоже, что после своего банкротства девушка порвала с прошлым и решила начать жизнь заново, в чём и преуспела. Каким бы ни было её прошлое, если бы Сёко и теперь вела разгульную жизнь, она не сумела бы увлечь такого мужчину, как Курисака, сколь бы она ни была умна и обаятельна.

А толчком для случившейся с Сёко перемены стало раскаяние и чувство ненависти к самой себе — то, что она пережила, когда пришла в эту контору и юридически оформила своё банкротство. Если бы эти чувства не переросли в созидательные действия, ей вряд ли удалось бы выстроить жизнь заново.

«Потому-то расспросы жениха и застали её врасплох. Сразу она не нашлась что ответить», — решил Хомма.

— Простите, я на секундочку. — С этими словами адвокат поднялся со своего места.

С полученными от Хоммы визитными карточками он направился к письменному столу одного из сотрудников.

«Наверное, сейчас будет звонить в банк, чтобы проверить, действительно ли там работает человек по имени Кадзуя Курисака. Ещё он наверняка попробует проверить, действует ли домашний номер телефона Хоммы, указанный на его визитке».

Хомма ждал, откинувшись на спинку стула. Адвокат вернулся через две-три минуты и, усевшись, сразу же спросил:

— «Офисное оборудование Имаи» — это обычная фирма?

Лоб его был всё ещё наморщен, но голос звучал как-то бодрее.

— Да, это маленькое оптовое предприятие, они торгуют кассовыми аппаратами. — Вспомнив Миттян, Хомма добавил: — Сотрудники одеты в очень скромную форму.

— Так, значит, с ночной жизнью Сэкинэ покончила… — медленно, словно разобравшись наконец, что к чему, произнёс Мидзогути.

Хомма молча посмотрел в лицо своему собеседнику.

«Ну ладно, придётся уступить. Только самую малость, конечно» — так, вероятно, подумал адвокат и произнёс:

— Пять лет тому назад, когда она пришла ко мне посоветоваться насчёт банкротства, Сэкинэ-сан работала в ночной закусочной. На Гиндзе или в Синбаси — точно не помню, но заведение находилось где-то в тех местах.

— А к вам она пришла потому, что ей кто-то посоветовал?

Мидзогути заулыбался, как-то очень тепло:

— Нет-нет. Я пытался выручать несостоятельных должников и банкротов ещё с конца пятидесятых годов эры Сёва когда вся общественность негодовала по поводу жёстких мер кредиторов из ссудных касс. Приходилось выступать с лекциями, иногда журналы печатали интервью со мной. Сэкинэ-сан говорила, что узнала обо мне и о нашей конторе из статьи в женском журнале, который ей попался в парикмахерской.

Делая пометки в своей записной книжке, Хомма неспешно кивал. На этот раз адвокат обратился к нему с вопросом:

— Сэкинэ-сан ведь, кажется, родом из Уцуномии?

— Да. Правда, закончив школу, она сразу же перебралась в столицу.

— Приехав сюда, Сэкинэ-сан сначала устроилась в обычную фирму. Кредитную карточку она тоже впервые завела, когда там работала. Когда возмещать долги по кредитке стало затруднительно, она начала подрабатывать в закусочной. Но сборщики долгов стали являться всё чаще, и из компании пришлось уйти. Так основным её рабочим местом стали ночные заведения. Поэтому и после банкротства она поначалу никак не могла вернуться к другой, обычной работе. Насколько я знаю, она так и продолжала вести ночной образ жизни. По крайней мере, она так говорила сама. Не представляю, как ей удалось вернуться к нормальному существованию. — Адвокат снял очки и кончиками пальцев помассировал переносицу. — Только ведь из вранья да из поддельных документов ничего хорошего выйти не может.

Протянув руку к чашке и заметив, что она пуста, он добавил:

— Эй, Саваки-сан, налейте-ка нам ещё чайку!

Появилась та самая женщина, сотрудница конторы. Она быстренько унесла чашки и принесла свежего чаю.

Отхлебнув горячего чая, адвокат продолжил:

— Так вот, два года тому назад она пришла ко мне посоветоваться насчёт страховых накоплений матери. Я этот визит хорошо запомнил.

Мать Сёко имела страховку для служащих, и оставшиеся после её смерти накопления составили около двух миллионов иен. Разумеется, эти деньги перешли к Сёко.

— Сёко обратилась ко мне, чтобы узнать, имеет ли она право получить всю сумму. Она, видимо, не была уверена в том, что ей это позволят. Но я сказал, что любая прибыль, полученная уже после банкротства, автоматически становится её собственностью. Девушка в тот раз показалась мне немного похудевшей, но в остальном вроде бы всё было в порядке. Я помню, что тогда успокоился на её счёт.

Сёко была всего лишь одной из множества клиентов, но Мидзогути запомнил её. Он даже заботился о ней. Это придало Хомме уверенности. Значит, в Сёко было что-то, что заставило адвоката так к ней отнестись.

— О себе я забываю, что ел час назад, а вот про клиентов очень хорошо всё помню, прямо на удивление.

«Похоже, что этот адвокат действительно всё помнит», — подумал Хомма.

— Тем более что случай Сэкинэ-сан был примечателен трудностями с оформлением ряда документов. Сэкинэ-сан тогда совсем издёргалась, она постоянно куда-то спешила. А вот когда мы с ней встретились два года назад, у неё и деньги появились, и сама она успокоилась, стала повеселее.

Это было во втором году эры Хэйсэй, то есть в 1990 году.

— Вы не помните, в каком месяце Сэкинэ-сан к вам приходила? Дело в том, что в апреле того же года она устроилась в «Офисное оборудование Имаи». Просто я подумал, что, возможно, когда Сэкинэ-сан получила страховую премию и у неё появились деньги, она решила покончить с легкомысленной профессией.

Мидзогути вздохнул:

— Это легко проверить, если покопаться в старых записях. И адрес её тогдашний, и место работы у меня записаны. Подождите немного.

Адвокат снова оставил Хомму и на этот раз не возвращался около десяти минут. Взглянув на часы, Хомма увидел, что уже двадцать пять минут пятого, и не на шутку забеспокоился.

Мидзогути вернулся в двадцать семь минут пятого с маленькой записной книжкой в руках.

— Два года тому назад она приходила к нам как раз в это же время, сразу после Нового года, двадцать пятого января. — Он протянул свои записи Хомме. — Вот, здесь её тогдашний адрес и место работы.

Хомма вежливо поблагодарил адвоката и взял протянутый листок. Крупными буквами там было написано название закусочной — «Лахаина» и адрес этого заведения в Синбаси. Снизу было приписано: «Домашний адрес: префектура Саитама, город Кавагути, Южный квартал, 2-5-2, 401». Ещё ниже значилось: «Акционерное общество «Торговая корпорация Касаи»» — и адрес этой фирмы в квартале Эдогава.

— Это та самая фирма, из которой Сэкинэ-сан пришлось уйти из-за постоянного давления кредиторов?

Адвокат кивнул.

— Вы мне очень помогли.

Когда Хомма положил листок с адресами в карман, Мидзогути сказал:

— Сообщите и мне, что произошло с Сэкинэ-сан. Теперь, когда я снабдил вас информацией, мне тоже хочется знать, что будет дальше.

— Обещаю.

«Его, наверное, уже ждёт следующий клиент». Хомма поднялся, но Мидзогути всё ещё продолжал стоять возле своего стула.

— Если вам будет трудно отыскать Сэкинэ-сан, попробуйте дать объявление в газету, — посоветовал он.

— «Сёко, хочу с тобой встретиться, немедленно возвращайся!» — что-то в этом роде?

— Как ни странно, это может и подействовать. Выберите ту газету, которую читала Сэкинэ-сан.

«Может, и стоит попробовать…»

— Если Сэкинэ-сан вернётся и если понадобится объяснить господину Курисаке, почему была необходима официальная процедура банкротства, я с радостью помогу. В том, что произошло с Сэкинэ-сан, виновата не только она сама. Нынешние банкротства из-за невозможности вернуть долги по кредитам сродни проблеме загрязнения окружающей среды.

«Загрязнение среды?..»

Эти слова заинтересовали Хомму. Жаль, что времени совсем уже не осталось.

— Если Сэкинэ-сан сюда позвонит, я передам ей, что вы с господином Курисакой ищете её.

«Но где она — я и тогда вам не скажу» — этого адвокат не произнёс, но Хомма понял подтекст.

— Захочет ли Сэкинэ-сан с вами встретиться — это её дело, ей решать. Но я попробую её переубедить. Игра в прятки ни к чему не приведёт.

— Я вам очень благодарен.

— Но это, конечно, при условии, что она сама сюда позвонит… — улыбнулся Мидзогути. — С тех пор как она пришла к нам два года тому назад, Сэкинэ-сан больше не давала о себе знать. Я понятия не имел ни о том, что она снова переехала, ни о том, что она больше не работает в закусочной.

— Фирма «Имаи» — хорошее место, атмосфера там совсем домашняя.

— А Курисака-сан серьёзный молодой человек?

— Очень.

«Правда, он несколько эгоистичен», — добавил Хомма уже про себя.

— Вот как? Ну, так и должно быть, он ведь в банке работает.

Кажется, адвокат был заинтригован.

— Теперь, когда Сэкинэ-сан сменила и работу, и образ жизни, она и выглядит, наверное, по-другому? Когда мы встретились с ней два года назад, она была одета так, что с первого взгляда становилось понятно, что у неё за работа, да и макияж у неё был слишком яркий…

Хомма рассмеялся:

— Она совсем изменилась. Или правильнее будет сказать — вернулась к своему первоначальному образу? Мужчины с ней часто заговаривали, но, судя по рассказам Курисаки и сотрудников фирмы «Имаи», да и по её фотографии в послужном листе, Сэкинэ-сан производит впечатление красивой и очень интеллигентной женщины.

— Надо же! — покачал головой Мидзогути. — Послушать вас, так она теперь совсем другой человек. Да, в женщине всё-таки есть что-то от чёрта…

— Просто женщины, наверное, легче приспосабливаются.

— Ну, в этом ничего плохого нет.

Сёко приходила к адвокату Мидзогути в 1990 году двадцать пятого января. Три месяца спустя, двадцатого апреля, она устроилась на работу в «Офисное оборудование Имаи». За это короткое время она повернула свою жизнь на сто восемьдесят градусов. «Наверное, это всё благодаря страховой премии, которую Сёко получила после смерти матери», — подумал Хомма.

Они с адвокатом Мидзогути дошли уже до середины коридора. Двое клиентов, словно сговорившись, сидели к ним спиной, понурив головы.

— Нехорошо, наверное, так говорить, но мужчинам Сэкинэ-сан нравилась, и я предполагал, что, однажды устроившись в ночное заведение, она уже не сможет отказаться от этого способа зарабатывать на жизнь. Да, кстати, она говорила, что когда накопит достаточно денег, то потратит их на исправление зубов. Я её уверял, что это даже хорошо, что в этом её изюминка, но она непременно хотела избавиться от неровных зубов.

Они и так шли очень медленно, но тут Хомма даже остановился.

«Неровные зубы?»

Сотрудница конторы по имени Саваки тоже ведь обронила: «Так это та девушка, у которой были неровные зубы?»

Значит, это была запоминающаяся отличительная черта Сёко Сэкинэ. Ведь в памяти осталось именно это, а не редкое чтение иероглифа в имени Сёко.

Но когда Курисака описывал Сёко, он ни слова не сказал о её зубах. Неужели он просто забыл упомянуть об этом?

На фотографии с послужного списка Сёко улыбается, но губы её сжаты. Ровные ли у неё зубы, трудно сказать. Если бы она смеялась во весь рот, то, наверное, было бы видно, что у неё торчат два верхних неровных зуба.

А может, она исправила себе зубы до встречи с Курисакой? Она вполне могла воспользоваться для этого деньгами, полученными после смерти матери.

И всё же…

Повернула свою жизнь на сто восемьдесят градусов в промежуток времени между двадцать пятым января и двадцатым апреля.

Да нет! Что за чушь!

В голове Хоммы замелькали такие дурацкие мысли, что он сам себе удивлялся. Ерунда какая-то! Это ведь даже не настоящее расследование, просто родственник попросил помочь разобраться…

— Что-то не так? — спросил адвокат Мидзогути слегка раздражённым тоном.

За короткое время как будто бы другим человеком стала.

Хомме захотелось хлопнуть себя по лбу. Всего лишь два месяца, как он в отставке, а уже спятил!

Что обязательно делают при любом расследовании, когда нужно собрать информацию о человеке?

Необходимо опознание личности.

Расспрашиваешь, расспрашиваешь, а потом выясняется, что это вовсе не тот человек. Чтобы не допустить такой идиотской оплошности, расследование всегда начинают с опознания личности.

Совпадает ли имя человека с его внешним видом?

Тут вышла пустяковая заминочка — пара неровных зубов. Ну и что из этого? Может, Курисака просто забыл об этом сказать?

И всё же, какой бы идиотской ни была заминка, если она не даёт тебе покоя, нужно всё проверить. Из-за этой привычки, из-за того, что она укоренилась и стала инстинктом, Хомма про себя упрекнул Курисаку за неосмотрительность, когда тот вчера не захватил с собой фотографии невесты. В фирме «Имаи» Хомма попросил отпечатать ему несколько копий послужного списка Сёко Сэкинэ: ему нужна была фотография девушки, её лицо.

— Извините, есть ещё кое-что. — Хомма передал Мидзогути послужной список. — Женщина на этой фотографии — Сёко Сэкинэ, так ведь?

Адвокат посмотрел на фото. Он смотрел так долго, что Хомма успел про себя сосчитать до десяти и понял, что этот пристальный взгляд означает: его дурные предчувствия сбылись.

Неужели…

За короткое время как будто бы другим человеком стала.

— Нет.

Мидзогути медленно покачал головой и сунул в руки Хомме послужной список так, словно этот листок прямо на глазах вдруг превратился во что-то грязное и отвратительное.

— Эта женщина — не та Сёко Сэкинэ, которую знал я. Эту я даже не видел никогда. Я не знаю, кто она такая, но это не Сэкинэ-сан. Это другая женщина. Вы говорили о совершенно другом человеке.

6

От станции «Хонан», что на линии метро Маруноути, до дома пешком идти пятнадцать минут. Дом выстроен, как это сейчас принято, с минимальными затратами. Фасад здания облицован пластиком «под дерево», словно дом бревенчатый, его украшают окошки с симпатичными выпуклыми наличниками. Здесь жила бывшая невеста Курисаки. Угловая квартира под номером 103 на первом этаже выходит окнами на юг и на восток. Сразу напротив окон Сёко велосипедная стоянка для жильцов дома.

Было уже больше восьми часов вечера. Хомма вышел из машины прямо перед домом Сёко, а Курисака поехал искать в окрестностях место, где бы припарковаться, и только после этого присоединился к Хомме.

Они заранее договорились, что, когда поедут обследовать жилище Сёко, Курисака сперва заедет за Хоммой в Мидзумото. Но то, что всю дорогу Хомма молчал и не собирался, похоже, докладывать о ходе расследования, парня явно задевало: машину он вёл очень неосторожно.

— Вообще-то, сегодня у меня оставалось ещё много недоделанной работы, а я всё бросил и освободился в шесть. Вы могли бы что-нибудь и рассказать! — ворчал он, а сам в это время шарил в заднем кармане брюк, искал ключи.

— Разве ты настолько бездарен, чтобы испортить свою репутацию, разок не оставшись на работе сверх положенного времени? — съязвил Хомма, который стоял в вестибюле, привалившись к колонне. — Что, ключи найти не можешь?

Курисака говорил, что Сёко дала ему запасные ключи от своей квартиры примерно полгода тому назад. Он хранил эти ключи в кошельке. Якобы если держать их вместе с ключами от собственной квартиры, то мать обязательно заметит и будет надоедать с нотациями.

— Нашёл. — Всё ещё надутый, Курисака достал-таки ключи. Открывая дверь, он нарочно гремел ключами, хотя в этом не было никакой необходимости. — Вы меня сегодня совсем перепугали. Позвонили на работу, условия всякие стали ставить! По-моему, я вправе получить хоть какие-то объяснения!

Хомма не реагировал. Он зашёл в квартиру первым:

— Где тут свет включается?

Курисака щёлкнул выключателем, и над головой Хоммы зажглась лампочка. Они сняли обувь и оказались в коротеньком коридорчике.

Выйдя из конторы Мидзогути, Хомма первым делом позвонил Курисаке на работу и заявил, что у него к родственнику срочное дело, и поэтому он требует, чтобы того разыскали. Звонил Хомма из кафе. Как только Курисака перезвонил ему, Хомма сразу перешёл к делу:

— Ты знаешь, по какому адресу прописана Сёко Сэкинэ?

Поначалу юноша растерялся, потом ответил вопросом на вопрос:

— Ну а это-то вам к чему?

— Так ты знаешь или нет?

— Я… Я знаю. В квартале Хонан. Она уже давно тут живёт.

— Точно?

— Разумеется! Когда были выборы, ей прислали повестку. Ведь такие повестки для избирателей присылают только тем, чья прописка официально зарегистрирована.

Курисака говорил правду.

Итак, она не таясь участвовала в выборах в качестве Сёко Сэкинэ.

Как чернила медленно, но верно впитываются в бумагу так дурные предчувствия постепенно пронизывали Хомму.

— Тогда я бы хотел, чтобы ты принёс мне копию её свидетельства о регистрации по месту жительства. Думаю у тебя найдётся свободная минутка, пока ты будешь обходить своих клиентов?

— Но зачем вам это?

— Причину я пока не могу тебе открыть. Скажешь, что ты её жених и что Сёко сама тебя попросила. Думаю, в муниципалитете тебе не откажут. Не забудь захватить с собой какое-нибудь удостоверение личности. Если не получится, ничего не поделаешь, но ты уж постарайся.

— Ну хорошо… Я попробую.

Передав эту просьбу, Хомма решил перед визитом в квартиру Сёко зайти к себе домой. Пока он ехал в электричке, голова раскалывалась от боли. Она и теперь ещё продолжала болеть.

Когда к семи вечера Курисака приехал в Мидзумото, в доме Хоммы затаилась маленькая бомба. То был Сатору — он рассердился, узнав о планах отца отправиться куда-то на ночь глядя.

Хомма, конечно, понимал, что сын за него беспокоится. К тому же мальчика мучили страхи. Это с ним с тех пор, как погибла мать: Сатору боится, что и отец тоже исчезнет из его жизни, поэтому старался оградить Хомму от малейшей опасности.

Хомма изо всех сил старался успокоить сына, но сегодня мальчик наверняка весь вечер будет злиться. Когда отец собрался уходить, Сатору заперся в своей комнате.

Как только Хомма сел в машину, Курисака выпалил:

— Извините, но я не смог получить справку о регистрации.

На лице Хоммы мелькнуло удовлетворение, словно у него гора свалилась с плеч.

— Не получилось… Значит, ты ошибся и она не зарегистрирована в Хонан?

— Нет, просто мне этой справки не дали. Сказали, что у меня нет никаких доказательств того, что я действительно жених Сёко. Оказывается, без доверенности чужих документов не выдают.

Для Хоммы эти слова были как гром среди ясного неба.

— Так вот что ты имел в виду…

— Да, а вы что подумали?

Ему, наверное, попался очень строгий муниципальный работник. Ничего не поделаешь, конечно…

— Она снимала квартиру на пару с кем-нибудь?

Не отпуская руля, Курисака обернулся и взглянул на Хомму так, словно увидел какого-то реликтового зверя.

— Вы хотите сказать, что она могла жить с кем-то ещё? Не шутите так.

— А с хозяином дома ты когда-нибудь встречался?

— Здоровался пару раз. Он ведь живёт совсем близко. Сёко с ним иногда разговаривала.

Значит, поменяться местами две девушки не могли. С того момента, как новоявленная Сёко Сэкинэ поселилась в квартале Хонан, она мирно беседовала с домовладельцем, имела регистрацию по месту жительства и даже ходила голосовать в качестве Сёко Сэкинэ.

Несмотря на то что она была ненастоящая, эта «Сёко» могла вести себя совершенно открыто, потому что, скорее всего, была уверена: настоящая Сёко Сэкинэ не будет против.

Первым делом Хомма предположил перепродажу данных из посемейного реестра. Сразу после банкротства Сёко испытывала денежные затруднения, ей нелегко было заново наладить свою жизнь. Возможно, она решила продать свои регистрационные документы нуждающейся в этом женщине её возраста.

Если предположить худшее, то, возможно, настоящей Сёко Сэкинэ давно нет на свете. Нет свидетельства о смерти, само тело тоже не найдено.

Спешить с выводами, конечно, нельзя, но невольно дурные мысли лезут в голову. Поэтому остаток дороги Хомма сидел молча, Курисака же продолжал дуться и гнал машину всё быстрее.

И вот они с Хоммой стоят на пороге комнаты, где жила женщина, с которой Курисака обручился. Воздух в квартире был холодным, как и подавленное настроение Хоммы.

Слева от короткого коридора — туалет и ванная комната, справа — небольшая кухонька. Холодильник, буфет и микроволновая печь стояли так тесно, что свободно передвигаться на этой кухне мог только один человек. Но всё было тщательно прибрано. Раковина из нержавейки вычищена так, что на ней нет ни единого пятнышка; если прикоснуться, то пальцы скользят по поверхности. Правда в маленький мусорный контейнер под мойкой по оплошности попала банка из-под пива… Но скорее всего, это дело рук Курисаки, побывавшего здесь недавно. За исключением этой банки из-под пива, всё остальное сияло чистотой. Даже запаха продуктов не чувствовалось.

Может, на улице подул сильный ветер, но только вентилятор почему-то вдруг сделал два оборота и так же внезапно остановился. Крылья вентилятора поблёскивали. Хомма вышел из кухни.

В комнате было так же опрятно. Площадь комнаты была примерно восемь татами, то есть двенадцать квадратных метров. По форме она напоминала вытянутый прямоугольник. В правом углу стояла кровать. Постель была прибрана, даже подушки прикрыты покрывалом. В изголовье кровати — небольшая полка, на ней — лампа в виде зонтика и две книги: «Путешествие в одиночку по Северной Америке» и «Последние новости европейского шопинга». Оба издания о путешествиях, но Хомме всё-таки показалось, что по содержанию книги совсем разные. Из двух этих томов зачитан до дыр был тот, что о Северной Америке.

Рядом с кроватью стояла придвинутая к окну корзина для мусора цилиндрической формы. Конечно, она тоже была пуста.

Кроме встроенного шкафа, в комнате был довольно-таки вместительный комод, сборный стеллаж для книг, а ещё тумбочка на колёсиках с выдвижными ящиками и на ней беспроводная телефонная трубка. На паласе, скорее всего тканном из хлопка, стоял круглый стол белого дерева и два стула. Под столом — плетёная соломенная корзинка, а в ней недовязанный свитер, пара клубков шерсти и спицы.

Хомма взял корзину в руки, и Курисака пробормотал:

— Она говорила, что для меня вяжет. Мы ведь в следующем месяце собирались поехать кататься на лыжах.

— А у неё были свои лыжи?

Кадзуя закивал:

— Они стоят в шкафу на лоджии.

Хомма открыл дверь и оказался на лоджии. Рядом с перегородкой, отделяющей эту лоджию от соседской, где, вообще-то, ничего ставить нельзя, он увидел запирающийся на замок стальной контейнер — такие часто попадаются в каталогах торговли по заказам. В шкафу стояли совсем новые лыжи и большая сумка с лыжной обувью. Чтобы лыжи и ботинки не пылились, на них был накинут полиэтилен, закреплённый скотчем.

— С каких пор вы начали кататься на лыжах? — Хомма через плечо окликнул Курисаку.

Тот ответил сразу же:

— Сёко с позапрошлого года. Она стала кататься на лыжах уже после нашего знакомства. Ну а я начал, ещё когда в университете учился.

— А когда она купила себе лыжи?

— Тоже в позапрошлом году. Сначала только лыжный костюм, а потом, на зимний и летний бонусы прошлого года, купила лыжи и обувь. Мы вместе ходили покупать. Я это хорошо помню. — И добавил, словно это было очень важно: — Она всегда платила наличными, хотя в магазинах ей предлагали оформить покупку в кредит.

Хомма ничего не ответил. Конечно, проще всего было бы рассказать Курисаке о том, что разорилась вовсе не та Сёко Сэкинэ, которую он знал, но Хомма посчитал, что время для этого ещё не пришло.

Лыжи — от фирмы «Росиньоль», на ботинках логотип компании «Саломон».

— Это дорогие производители?

Кадзуя прикоснулся рукой к сумке, в которой лежали лыжные ботинки:

— Да нет, не очень-то. Особенно когда модель немного устаревшая. Если покупать всё новое, то обзавестись снаряжением за один раз трудно, а если каждый раз по одной вещи, то выходит не так и дорого. Для начинающих эти фирмы в самый раз. А одежда у неё, кажется, была от «Кресон».

Выходит, эта девушка лишнюю роскошь не признавала.

Хомма передвинул сумку с обувью и увидел в углу шкафа коробку, на крышке которой напечатано: «Набор домашнего плотника». Рядом стояла плотно закупоренная маленькая бутылочка, завёрнутая в старый лоскут. Как только Хомма взял бутылочку в руки, ему в нос сразу же ударил резкий запах.

— А это что? — поинтересовался Курисака, заглядывая сзади.

— Бензин, — ответил Хомма и поставил бутылочку на место.

Постоишь пять минут на улице, и пальцы уже начинают замерзать.

Лоджия выходила прямо в стену соседнего дома. Просвет между домами был затянут сеткой. Скорее всего, это было сделано для того, чтобы оградить жильцов от посторонних глаз, но в результате в комнату совсем не поступал свет.

— Интересно, как же она стирала?

На лоджии не было ни верёвки, ни прищепок.

— Она ходила в прачечную, — ответил Курисака, — в этой квартире негде поставить стиральную машину, да и сушить бельё тоже негде. Квартира на первом этаже, так что Сёко вообще не хотела сушить нижнее бельё на улице.

Вернувшись в комнату, Хомма присел на стул и ещё раз осмотрелся вокруг. И мебель, и занавески были вовсе не первого сорта, только комодик довольно-таки дорогой, скорее всего из древесины лиственницы. Пользоваться им Сёко предполагала долго, поэтому, наверное, и решилась приобрести добротную вещь.

— Ты знаешь, сколько она платила за эту квартиру?

Курисака, который рассматривал незаконченный свитер (перед с горловиной были уже довязаны), приложив его к себе, задумчиво посмотрел на Хомму. Пришлось его переспросить.

— Ах, вы об этом… Кажется, чуть больше шестидесяти тысяч иен.

— Что ж, дёшево.

Конечно, здесь тесно, темно, и вообще, трудно назвать это строение домом, но всё же это центр города, да и постройка относительно новая.

— Хозяин построил этот дом, чтобы избежать налогов на наследство, специально старался, чтобы прибыль была небольшая. Сёко однажды похвасталась, что у неё талант находить такие вот дешёвые квартиры. — Курисака подозрительно посмотрел на Хомму. — А к чему вы клоните?

Но внимание Хоммы в этот момент привлёк уже упомянутый комодик. Сперва он этого не заметил, но, приглядевшись, увидел рядом с ручкой дверцы то ли брак, то ли какое-то пятно. Наверное, из-за этого комод был когда-то уценён.

Хозяйка комнаты явно обладала некоей тягой к «разумным» покупкам.

— Можешь сказать, какие вещи она забрала с собой?

Курисака, сидя на кровати, медленно повернул голову в сторону шкафа:

— Исчезла кое-какая одежда, потом нет её сумки-саквояжа, с которым она всегда путешествовала, нет сберкнижки и печати.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Ценные вещи Сёко хранила в коробке из-под печенья, она спрятана под кроватью.

Парень встал с кровати, протянул руку и вытащил квадратную коробку, двадцать на двадцать сантиметров. Коробка была из дорогой кондитерской на Гиндзе.

Открыв крышку, Хомма увидел, что коробка была почти пустая. «Почти», потому что по дну перекатывалась дешёвенькая печать. Это была личная печать с фамилией Сэкинэ.

«И тут фамилию Сэкинэ выбросили», — подумал Хомма.

— Я хочу, чтобы ты нашёл мне три вещи.

— Какие именно?

— Во-первых, её фотоальбом.

— На полке стоит.

— Хорошо, потом её школьный выпускной альбом.

— А это-то зачем? — Курисака даже заморгал.

— Она его тебе никогда не показывала?

Парень вдруг так смутился, словно ему указали на то, что у него грязь на кончике носа.

— Так не показывала?

Курисака медленно покачал головой:

— Нет, Сёко говорила, что о своей родине ей даже вспоминать не хочется. Наверное, потому она и не показывала мне свой школьный альбом.

— У всех обычно есть выпускные альбомы… Может быть, она снимала отдельный контейнер для хранения вещей[3] и держала его там?

— Нет, конечно! Зачем ей это? Она жила одна, и вещей у неё было немного. Вы же заходили в фирму Имаи? Сёко жила только на зарплату, которую там получала. Она не могла швырять деньги на ветер.

— Ну ладно, ладно. Короче говоря, ищи выпускной альбом или что-нибудь в этом роде.

— А третье?

Видно было, что Курисака нервничает. Как человек, который ходит с закрытыми глазами, он шарил руками по стенам комнаты. Он как будто был настороже, не зная, чего Хомма от него хочет и куда поведёт его дальше.

— Когда она разорилась, она должна была получить множество всяких документов от адвоката Мидзогути, а после и из суда. Поищи, не осталось ли каких-нибудь бумаг.

Курисака, видно, хотел возразить, кончики его губ дрогнули, но он всё-таки приступил к делу, так ничего и не сказав.

Около получаса они с Хоммой молча работали. Комната маленькая, и, соответственно, мест, куда можно было что-то спрятать, оказалось не много.

Сёко явно была аккуратной девушкой. В шкафу у неё всё было разложено по полочкам. Как Курисака и говорил, Сёко захватила с собой часть одежды, и из-за этого в шкафу образовалось пустое пространство.

В результате поисков обнаружился только тот фотоальбом, о котором Курисака и так знал. Ещё Хомма наткнулся на маленький флакончик с духами, спрятанный на книжной полке. Он открыл крышку, и в нос ударил резкий аромат. Если бы Сёко явилась на работу, надушённая этими духами, директор и Миттян очень удивились бы.

— Это её духи? — спросил Хомма и показал флакончик.

— Нет, она такими резкими не пользовалась. У Сёко духи были более нежные. Она всегда носила в сумочке маленький пузырёк, — нахмурился Курисака.

Хомма поставил духи на место и осмотрел книги на полке. Среди них было много изданий карманного формата. Большей частью это были повести, написанные писательницами-женщинами. И в самом деле среди таких книг духам самое место. Студентки тоже часто кладут туалетное мыло в ящик, где хранят нижнее бельё.

В комнате было чисто и уютно. Если бы какая-нибудь женщина захотела здесь поселиться, то эту квартиру ей можно было бы сдать прямо с мебелью.

Никаких «запахов» от предыдущего жильца в помещении не осталось.

«Сёко всё-таки в самом деле исчезла», — уже в который раз подумал Хомма. Она напомнила ему паучиху, которая, перед тем как перебраться в новое жилище, разрывает свои тенёта, уничтожая таким образом все следы своего пребывания. Неприятная ассоциация.

— Ну, нам, пожалуй, пора, — сказал Хомма. — Можно мне взять её фотоальбом? Как только он мне станет не нужен, я верну его.

— А зачем он вам?

— Мне что, обязательно нужно отчитываться перед тобой о том, что и для чего я буду использовать?

Избегая взгляда Хоммы, Курисака прижал к груди альбом:

— Вообще-то, это альбом моей невесты, не забывайте об этом.

— Альбом твоей исчезнувшей невесты. А я пытаюсь выяснить, где она.

Парень раздражённо вздохнул, но всё же передал фотоальбом Хомме.

— Да, кстати. Директор Имаи мне всё рассказал. Выходит, что кольцо, которое ты ей подарил, она прихватила с собой.

Курисака неохотно кивнул. Когда они выходили из комнаты, он всё-таки не выдержал и спросил:

— Хомма-сан, почему вы не называете Сёко по имени всё «она» да «она»…

— Разве?

— Для чего мы вообще пришли сюда?

Хомма ему не ответил. Молча закрыл за собой дверь Вопрос так и повис в этой тёмной комнате, и вместо хозяйки его услышали покинутые ею стол, стулья, кровать, книги на полке…

Возможно, они тоже хотели бы услышать ответ. Для чего всё-таки Хомма пришёл в эту квартиру?

Хотя вещи, может быть, уже знают ответ. Ответ на главный вопрос, не дающий покоя Хомме.

Кто же на самом деле та женщина, которая жила в этой комнате?

7

Когда Хомма вернулся домой с альбомом в руках, было уже десять часов вечера. Поскольку он ездил на такси, то зонт с собой не брал. Накопившаяся за день усталость давала о себе знать, и каждый шаг был мучителен. Чтобы дать ноге отдых, он разок остановился в холле, а потом ещё раз на открытой галерее, опоясывающей квартиры третьего этажа.

Странное дело — входная дверь была открыта. Не догадываясь об этом, Хомма вставил ключ в замочную скважину и повернул, но вместо того, чтобы открыть, наоборот, запер. Только тут он заметил неладное. Пока снова поворачивал ключ, послышались шаги. Исака вышел в прихожую и открыл ему дверь изнутри.

— Вы всё это время были у нас?

— У Хисаэ в фирме празднуют Новый год, она сегодня придёт поздно. Что мне дома делать одному? А так мы вместе с Сатору смотрели телевизор.

Всё это он говорил не моргнув глазом, а ведь на самом то деле наверняка не смог оставить мальчика одного, потому что тот либо просто разволновался, либо плакал, либо злился.

— Вы уж нас простите, пожалуйста. — Хомма виновато опустил голову и понизил голос. — Сатору не говорил каких-нибудь глупостей? Утомил он вас, наверное…

Исака покачал головой, а потом беззвучно указал подбородком на комнату Сатору:

— Спит уже. Просил его не будить, даже когда отец вернётся.

— Ну, это значит — злится.

Хомма виновато усмехнулся. Исака ответил улыбкой, но ничего не сказал. Ступая как можно осторожнее, оба направились в гостиную, откуда доносился звук работающего телевизора. Хомма шёл медленнее, и, когда он оказался в гостиной, Исака уже выключил телевизор и прибавил освещения. С видом портного, оценивающего фигуру клиента, он внимательно разглядывал Хомму:

— Кажется, устали вы изрядно.

— Да, слишком много ходил, и всё в один день. Хлопотное дело оказалось…

Хомма положил на стол альбом, и Исака тут же наклонился взглянуть:

— Может, вам пива налить?

Сам Исака был непьющим человеком. Хомма же сразу после выписки из больницы не курил и не пил, но в последнее время понемногу начал. Чем спасаться от бессонницы лекарством, лучше уж немного алкоголя.

Однако после сегодняшнего, если он ещё и выпьет, завтра ему будет тяжело, весь день будет клевать носом, поэтому Хомма отрицательно покачал головой.

— Ну, тогда сварю кофе.

Исака направился на кухню. Хотя сейчас на нём не было передника, его спина замечательно вписывалась в интерьер на фоне газовой плиты и полок с посудой. Он был маленького роста, пухловат, и заниматься хозяйством было ему очень даже к лицу, а сейчас он, как никогда, выглядел человеком на своём месте.

Исака с женой жил в двухкомнатной квартире на первом этаже восточного крыла. В этом году ему исполнилось ровно пятьдесят, но на вид он казался старше. Его жена Хисаэ была старше Хоммы на год, ей было сорок три, но уж она-то выглядела на тридцать пять. Она была дизайнером интерьера и с двумя подругами держала собственное ателье в районе Минами Аояма. Она была очень деловой женщиной и отпуск могла себе позволить лишь на несколько дней до и после Нового года. Детей у этой четы не было.

Исака раньше работал в строительно-отделочной фирме, которая брала подряды у дизайнерского ателье его жены. Он был правой рукой своего шефа, пользовался самым искренним его доверием и, можно сказать, наполовину определял деловую стратегию и тактику.

Однако старый директор фирмы скоропостижно скончался, а его сынок, едва вступив в должность, сразу повёл дело вкривь и вкось. Он был так юн, что не умел внятно разговаривать с клиентами даже о погоде, но мнил себя большим боссом. В результате из-за этого молодого начальничка, который сам не смог бы и куска обоев наклеить, фирма разорилась. Похоже, что семейный бизнес он невзлюбил, тянулся ко всему яркому и модному, а доконало его то, что он ввязался в операции с акциями и фьючерсные сделки.

Исака, который был опытным профессионалом-практиком, не долго искал новое место работы. Но тут-то и начались его беды. Бывший шеф, без всяких на то оснований, возбудил против Исаки дело, обвинив его в том, что как главный менеджер фирмы он превышал свои полномочия. Это случилось лет пять тому назад.

Поскольку обвинение с самого начала было дутое, разбирательство закончилось быстро. Исаку отпустили в связи с отсутствием состава преступления. Этого и следовало ожидать, ведь все долги фирмы были делом рук её молодого хозяина. Только вот сам он никак не мог смириться с этим фактом, поскольку с молоком матери впитал девиз: «Во всех просчётах виноваты другие». Всеми возможными и невозможными способами он досаждал Исаке, и, разумеется, это дошло до его нового работодателя. Нет, конечно, никто не усомнился в его деловых и человеческих качествах, но вызовы в полицию и визиты в юридическую консультацию отнимали слишком много времени…

У его супруги Хисаэ дела шли хорошо, да и сбережения у обоих имелись. Вот и родилась идея: а не посидеть ли дома, пока дрязги не улягутся? Сначала Исака, с согласия жены, решил на время оставить работу и заняться домашним хозяйством только по этим соображениям. Это было нетрудно, поскольку с первого дня совместной жизни они с женой старались делить домашние обязанности поровну и навыки у него имелись. Но когда он два-три месяца позанимался хозяйством, то открыл для себя, что домоводство ему подходит. Тогда он превратил это в свою новую профессию. Теперь Исака — специалист по ведению домашнего хозяйства.

Сейчас, помимо работы у Хоммы, он ещё в двух местах заключил договор об уборке и стирке. Разумеется, в семье они с женой по-прежнему делят домашние обязанности, как это и было раньше, когда Исака работал в отделочной фирме.

— А как же иначе? — говорит его жена Хисаэ.

Хомма подружился с этой парой как раз тогда, когда на Исаку свалилось несправедливое обвинение в превышении полномочий и весь этот скандал был в самом разгаре. Сказать «в разгаре», может быть, и неточно — так, последний сполох. Молодой хозяин разорившейся фирмы, с которым полиция уже дел иметь не хотела и на которого махнул рукой даже его собственный адвокат, в помутнении рассудка, и так не очень здравого, вломился в дом Исаки с железной бейсбольной битой в руке.

День был будний, часов девять вечера. Хомма в это время почему-то оказался дома — случай редкий. Ему как раз нужно было снова уходить, поскольку он забежал, только чтобы переодеться.

Когда они потом обсуждали это происшествие с Тидзуко, она рассказывала: «Мне показалось, что я услышала взрыв». Это молодой хозяин фирмы бейсбольной битой разбил стекло в окне рядом со входной дверью в квартиру Исаки.

Далее последовал звон разлетевшихся осколков, крики Хисаэ и рыкающий мужской бас. «Кажется, женщина из нижней квартиры…» — Тидзуко не успела даже договорить, как Хомма уже ринулся к выходу. Шлёпнув по заду, он отправил домой увязавшегося было следом сынишку, и, когда уже сунул ноги в ботинки, послышались новые удары, на этот раз в дверь. Стоял такой грохот, словно новичок бил в медный гонг, не попадая в центр диска.

— Всех прикончу!..

Голос был пьяный. Кажется, даже на слух можно было ощутить запах спиртного.

— Звони скорей, набери номер сто десять! — Бросив это Тидзуко на прощание, Хомма выскочил на лестницу.

Ему не составило труда скрутить незадачливого шефа который наполовину влез в разбитое окно и вцепился Исаке в воротник. Поскольку всем надоели пьяные выкрики Хомма ухватил гостя за шиворот и разок ткнул носом в газовый счётчик — тот сразу притих и даже потом не жаловался. Он, видно, толком не понял, кто его отделал.

А вот Хисаэ в тот раз действовала решительно. Она приняла бой. В руках её была сковорода. Хомме тоже едва не досталось, поскольку и он заодно попал под подозрение.

Хисаэ была прекрасна в гневе, Хомма и теперь иногда вспоминал её лицо, когда, выдвинув вперёд подбородок и оскалив зубки, она налетела со своей сковородой на этого начальничка, целясь влепить ему по скуле: «Ах, ты на мужа моего!» Тогда она была даже красивее, чем обычно, а уж она всегда нарядная и улыбающаяся.

— Сатору рассердился на то, что дядя Курисака попросил отца заниматься какой-то глупой работой.

Исака сказал это, стоя к Хомме спиной, потому что разливал кофе. Хомма, схватившись за голову, откинулся на спинку стула и расхохотался:

— Вот уж точно в дурацкое дело меня втянули! Я и сам себя дураком чувствую. С таким скрипом всё идёт…

Тидзуко погибла, но он же не мог бросить работу, поэтому их сын Сатору тогда остался один — и в буквальном смысле, и психологически. В такой момент именно Исака с женой предложили присмотреть за мальчиком, причём предложили сами. Пока Сатору немного не успокоился, они были с ним постоянно: провожали и встречали из школы, укладывали в постель. Если бы не они, отец с сыном не сумели бы наладить свой теперешний образ жизни.

Вот почему он и Сатору были так близки с супругами Исака и делились с ними всеми своими проблемами. Когда Хомма недавно попал в больницу, соседи снова их выручили, и он был не только в неоплатном долгу ними, но и по-настоящему им доверял.

— Как ваша работа? Вы ведь кого-то ищете? — спросил Исака, размешивая сахар в кофе.

Хомма кивнул:

— Сбежала невеста… Похоже, что действительно сбежала.

— Жаль… Нелёгкую задачу вам задали — разыскивай теперь её.

— Сперва-то я не ожидал, что будет столько сложностей.

— Так, значит, это молодая девушка… Подождите-ка, кофе вам лучше выпить с сахаром!

Рука Хоммы, державшая чашку, застыла в воздухе.

— Если человек устал, то сахар — штука хорошая. Я и Хисаэ говорю об этом. Она вечно на диете, сахара не употребляет, а когда чувствует усталость, пьёт какую-то энергетическую баланду. От этого её всё раздражает. Вам не кажется, что это против природы? Устал — съешь немного сахарку! Лучшее, что можно придумать.

Следуя совету, Хомма выпил чашку сладкого кофе. Конечно, мгновенного исцеления не случилось, но на душе стало веселее. Вот оно что!

— У меня такое чувство, что со мной играют в какую-то игру…

Стоило Хомме заговорить, как Исака положил локти на стол с таким видом, будто приготовился внимательно слушать, что, мол, за игра такая…

— Знаете, есть такая игра, когда какую-нибудь вещь прячут, а потом ощупью угадывают — что это. Кажется, обычно предметы кладут в коробку и накрывают платком…

Исака чуть наклонил голову набок, а потом энергично закивал:

— Да, знаю-знаю! В коробке, скажем, варёный осьминог, или желе из бататовой муки, или какое-нибудь домашнее животное, а отгадать это надо не глядя, только притрагиваясь. Верно?

— Вот-вот, оно самое. И человек, который угадывает, всегда с опаской прикасается ко всем этим предметам. Некоторые даже визжат…

— У Хисаэ был однажды случай, они провожали старый год и решили поиграть. Как вы думаете, до чего она дотронулась? Это были счёты. Но она закричала так, словно там сидел инопланетянин!

Исака сотрясался от смеха и утирал уголки глаз. Задним числом всё это казалось ещё забавнее.

— Ну а дальше? — Исака ждал продолжения, но в глазах ещё искрились смешинки.

Хомма тоже усмехнулся и продолжил:

— Да вот, меня не покидает какое-то дурацкое ощущение, словно со мной затеяли подобную игру. Пока что мне неясны её условия. Но кажется, шум поднимать нельзя. А вдруг, когда я открою ящик, там окажутся счёты? В любом случае то, до чего я успел дотронуться, вызывает очень неприятное чувство.

Хомма говорил очень медленно, потому что и сам в это время пытался разобраться в своих мыслях. Исака слушал и иногда кивал:

— Ну надо же… Взять чужое имя!.. — и поглаживал свой круглый затылок.

— Да ведь не только имя! Она позаимствовала у другой женщины все персональные данные. Не то чтобы этого не случалось и прежде… Много лет назад, кажется в конце пятидесятых, один человек воспользовался чужим посемейным реестром. Его привлекли к ответственности за нарушение прав личности.

Однако этот человек ничего не менял ни в посемейном реестре, ни в регистрационном свидетельстве. Да и как бы он это сделал? В любой момент всё могло открыться! Ясное дело, что настоящий хозяин документов, тот, чьим именем воспользовались, поднял бы шум, если без его ведома какие-то данные в актах гражданской регистрации оказались бы изменены. Поэтому преступник просто потихоньку пользовался чужим именем.

Случай Сёко Сэкинэ иной.

— Но раз речь идёт о недавнем времени, то вполне можно заподозрить, что кто-то торгует данными посемейного реестра. — Устремив взор в пустоту, Исака поморщился. — Сейчас ведь часто слышишь, что женщины из Восточной Азии вступают в фиктивные браки с японцами, чтобы получить возможность здесь работать.

«А ведь верно…» — подумал Хомма.

Исака, взглянув на собеседника, заулыбался — понял, что и он сумел выдвинуть неожиданную версию.

— Как представишь себе такое, начинаешь сомневаться, и зачем только нужны посемейные реестры?

— И ведь ни в Европе, ни в Америке нет такого!

— Вот-вот, только в Японии.

— И всё же нельзя сказать, что посемейные реестры совсем бесполезны. Они предупреждают некоторые преступления, предусмотренные уголовным кодексом.

— Что-что? — заморгал Исака.

— Я про многожёнство, — рассмеялся Хомма. — Заметили, что в иностранных фильмах и книгах такие сюжеты часто встречаются? Там у них выписывают только свидетельство о рождении и свидетельство о браке, а страны-то не маленькие — вот и получается, что для многожёнства есть много лазеек. А в Японии, если проверить посемейный реестр, наличие супруги или супруга сразу обнаружится.

— Да уж, наших женщин не проведёшь!

— Самое большее — можно скрыть факт прошлого развода, если сменить место жительства и завести новый посемейный реестр.

— И только? В таком случае неплохо бы и отменить эту систему, уж очень с ней хлопотно.

Слова Исаки вновь заставили Хомму вернуться к давней затаённой мысли: «Если бы только ввели простую систему гражданской регистрации, гарантирующую тайну персональных данных…»

Вслух же он сказал:

— А ведь есть ещё такая проблема — вносить ли в посемейный реестр данные об истинном происхождении приёмных детей? Ведь уже прошло четыре или пять лет, как введена «особая система усыновления».

Исака слушал и кивал, но лицо его немного напряглось. Он делал вид, что ничего особенного в этой теме нет, но, конечно же, понимал, о чём идёт речь.

Ведь Сатору не был родным сыном Хоммы и Тидзуко. Они усыновили его грудным младенцем. Тогда ещё не было «особой системы усыновления», при которой допустимо не указывать в посемейном реестре имена кровных родителей приёмного ребёнка.

Люди по природе своей жестоки и, если видят, что кто-то хоть немного от них отличается, непременно начнут мучить, клевать. Сатору был ещё в детском саду, а слухи о том, что он приёмыш, уже каким-то образом просочились — скорее всего, как раз потому, что при поступлении в садик требуют выписку из посемейного реестра. В четыре года у него не могло быть проблем с детьми, зато мамаши сплетничали вовсю, что очень злило Тидзуко, и одно время она очень тяжело всё это переживала.

Тогда-то супруги и решили, что раз уж всё равно со временем мальчик узнает, так пусть хоть не от чужих людей, лучше они сами в двенадцать лет всё ему расскажут. Решили-то решили, а три года назад не стало Тидзуко теперь Хомме придётся одному вести с сыном этот разговор. Это будет через два года.

Исака перестал поглаживать свой затылок и посмотрел Хомме в лицо:

— А эта женщина, ну, пропавшая невеста, — она ведь, наверное, не знала о том, что Сёко Сэкинэ объявлена банкротом?

Хомму этот вопрос вернул к реальности.

— Да, скорее всего, так. Это было для неё ударом.

Ещё бы, так ошибиться в расчётах! Потому она и побледнела как полотно.

— Если бы начали копаться в обстоятельствах банкротства, выяснилось бы, что она живёт по чужим документам и что на самом деле она не Сёко Сэкинэ. Вот потому-то она и сбежала. И как быстро сбежала!

— Так это неожиданность её исчезновения вызвала то самое «неприятное чувство», про которое вы говорили, Хомма-сан?

Исака намеренно произносил это медленно, лицо у него было очень серьёзным.

— Да, я считаю, что это очень дурной признак. Надо что-то делать с её регистрационным свидетельством… — отозвался Хомма.

— Курисака-сан — человек добропорядочный. Ему неловко было просить в окошке окружного муниципалитета эту бумагу… — заметил Исака.

Да, Курисака не понимал, как всё серьёзно, и потому не требовал справку о прописке с должной настойчивостью. Но упрекать его не приходится, ведь Хомма сам не говорит ему всей правды.

— Если попросить кого-нибудь из отдела расследований, наверняка найдётся способ получить эту бумагу. Разрешение начальник подписывает, не читая внимательно каждую заявку, так что дело-то пустяковое…

— То есть вам просто не очень хочется туда обращаться?

— Да, потому что я веду частное расследование, к тому же в черте Токио. Если бы где-то в глубинке, пришлось бы, конечно, прибегнуть к помощи полиции…

— А если вы, Хомма-сан, сами пойдёте в муниципалитет и всё им объясните — вам не дадут эту бумагу?

— Ничего не выйдет. В таких учреждениях свои правила, и они строго соблюдаются. Да и нельзя иначе.

Исака по-детски подпёр щёку рукой и задумался:

— А если к приёмному окну подойдёт девушка такого же возраста, как Сёко Сэкинэ, и назовётся её именем? Её попросят показать какое-нибудь удостоверение?

Хомма покачал головой:

— Так уж строго допытываться, я думаю, не будут. Хотя… Кто знает.

— Тогда выход есть, — просиял Исака. — Попросим молодую сотрудницу из офиса Хисаэ — пусть-ка она сходит в муниципалитет. От Минами Аояма до квартала Хонан совсем недалеко.

— Нет, это нехорошо. Вообще-то, ведь нельзя заниматься такими вещами…

— Ситуация-то исключительная! Хоть и нельзя, но… Я поговорю с Хисаэ.

Вот-вот должна была вернуться Хисаэ, поэтому около одиннадцати Исака пошёл домой. Хомма остался один, но спать ещё не хотелось. Он снова достал альбом и начал не спеша перелистывать страницы.

И Курисака, и его невеста, похоже, были не любители фотографироваться. Судя по всему, в альбоме были собраны снимки, сделанные с самого начала их романа. Там должны были бы накопиться фотографии за целых полтора года, но альбом был заполнен лишь наполовину.

«А может быть… — Рука Хоммы, листающая альбом, застыла. — Может быть, у невесты Курисаки, жившей под чужим именем, выработался особый инстинкт самосохранения? Не оставлять фотографий, не оставлять следов.

После допроса, который учинил ей жених, она за один день вычистила свою и так чистую квартиру и исчезла. И потому ли её исчезновение удалось так безупречно, что в определённой мере девушка предвидела такое развитие событий? Она не хотела этого, не хотела даже думать об этом, но она должна была быть готова мгновенно исчезнуть и замести следы в случае, если бы вдруг открылось, что она ненастоящая Сёко Сэкинэ.

И то, что круг её знакомств оказался таким узким, — это тоже становится понятным. Она вела свою войну, подготовив позиции для отступления, чтобы в любую минуту можно было покинуть передовую.

Хомме вспомнилась маленькая бутылочка с бензином, которая осталась в её квартире в квартале Хонан. Кадзуя, конечно же, не мог догадаться, зачем это нужно, ведь дома уборку делает его мать. Но Хомма-то понял сразу! Потому что когда-то этим же средством пользовалась Тидзуко. Это бензин, чтобы оттирать застывшую копоть и жир с вентилятора в вытяжке. Вот почему в доме Сёко Сэкинэ крылья вентилятора сияли чистотой.

Конечно, в день исчезновения у неё не было времени оттирать всё, включая вентилятор. Вероятно, невеста Курисаки ежедневно наводила в доме идеальный порядок. Это становилось ясно даже при беглом осмотре её комнаты.

Простая чистоплотность? Только ли?

«Нельзя оставлять следов» — вот что это.

Ну а если бы ничего не случилось, они с Курисакой благополучно поженились бы, у них была бы семья — что тогда? Если бы прошлое настигло её после того, как она уже прочно пустила корни, — что она собиралась делать в этом случае? Всё равно бы сбежала? Может быть, существуют некие обстоятельства, которые в любом случае вынудили бы её сбежать?

Как будто нарочно, на последней фотографии в альбоме оказалось довольно крупное изображение её лица. Сразу за правым ухом выглядывал освещённый прожекторами шпиль «замка Золушки». Наверное, сфотографировалась, когда они с женихом были в токийском Диснейленде. Похоже, что снимок сделан ночью. Может быть, даже в прошлом году на Рождество, когда аттракционы работают всю ночь.

Она улыбается. Зубы красивые, ровные. Никаких «кривых зубиков».

Молодая женщина, которая наводит порядок в доме с той же страстью, с какой украшает себя. Перед глазами Хоммы всплыло видение: она чистит пылесосом пол, отвёрткой из «Набора домашнего плотника» собирает дешёвую мебель, смоченной в бензине тряпочкой протирает лопасти вентилятора.

Можно и моющим средством воспользоваться, но лучше и быстрее всего грязь оттирается бензином. Это ему Тидзуко объяснила. «Только потом руки грубые», — говорила она, смазывая пальцы кремом.

Кажется, Хомма всё ещё не может избавиться от ощущения, что теперешнее его расследование «не работа». Наверное, от этого он так размяк. Ему не хочется думать, что женщина, которая убирает квартиру совсем как Тидзуко, имеет за спиной тёмное прошлое. Эта бутылочка с бензином, эти сияющие лопасти вентилятора… Он не хочет признавать, что в прошлом такой женщины есть нечто, вынуждающее её пускаться в бега.

За спиной раздался какой-то шорох, Хомма оторвал взгляд от альбома и оглянулся. В дверь просунулась голова Сатору.

— Ты что, не спал?

Сын молчал. Чудно переплетя ноги, как это может только десятилетний ребёнок, он стоял чуть-чуть насупившись, голова втянута в плечи, словно от холода, глаза опущены.

— Раз уж встал, надень что-нибудь! Ты в туалет?

Сатору продолжал молчать. Хомма чуть понизил голос:

— Если тебе что-то не нравится, скажи. Мне же не понять, в чём дело, когда ты просто дуешься.

Продолжительное время слышалось только сопение. «Неужели у него снова насморк?» — подумал Хомма.

— Правая ноздря заложена?

И тут Сатору отозвался как ни в чём не бывало:

— Вовсе не заложена.

— Ещё постоишь здесь босой, моментально схватишь насморк.

— Можно? — Мальчишка подбородком указывал на стул. Заметил, что Хомма поморщился, но всё же повторил вопрос: — Можно я сяду? — А рука уже тянется к стулу.

— Ну, садись.

Хомма повернул электронагреватель, направил поток тёплого воздуха на Сатору. Мальчишка уселся на стул и тут же, словно вёрткий бельчонок, устремил на него мордочку:

— Ты куда ходил?

— В разные места.

— А это что? — Он показал на альбом.

— Курисака мне дал.

— Всё-таки о чём тебя дяденька Курисака попросил? Это такая важная вещь, что нужно расхаживать туда-сюда с больной ногой? Сам обещал, что будешь всё время дома, что никуда не пойдёшь, пока нога не выздоровеет, и обманул?

Он тараторил всё быстрее, а в конце чуть не разревелся. Наверное, всё это время Сатору лежал в постели и сочинял, что скажет отцу, когда тот вернётся. Но стоило ему открыть рот, как все слова позабылись, а вылетали одни лишь упрёки.

— Ну, прости меня, — честно повинился Хомма. — Я действительно нарушил обещание. Да, виноват.

Сатору часто заморгал.

— Просто Курисака сейчас попал в беду. Чтобы его выручить, нужна помощь твоего отца.

— Дяденька Курисака для нас ничего хорошего не сделал. А ты ему должен помогать? Как-то странно…

Вот уж поистине веский аргумент!

— Ты, и правда, так думаешь?

— Конечно.

— Ну, тогда некому будет помогать людям в беде.

Мальчик помолчал, только два-три раза шмыгнул носом.

— Но разве не может это сделать кто-нибудь другой, не ты? Других людей попросить дядя Курисака не мог?

— Кого, например?

Сын задумался:

— Ну, пусть бы в полицию пошёл…

— Полиция на этом этапе ничего делать не будет, уж ты мне поверь.

Сатору раздражённо болтал ногами.

— Ты кого-то разыскиваешь?

— Да.

— Этот человек в альбоме?

Хотя вопрос был поставлен не совсем грамотно, Хомма кивнул.

— А посмотреть можно?

Он хотел посмотреть на того, из-за кого отец нарушил обещание и совершил предательство. Хомма показал ему фотографию на последней странице альбома:

— Вот эта женщина.

Сатору рассматривал фото очень внимательно:

— Это Диснейленд!

— Да, наверное.

— А она красивая.

— И ты тоже так думаешь?

— А ты, пап?

— Ну, пожалуй.

— И дяденька Курисака тоже думает, что она красивая?

— Он-то уж точно.

— От него сбежала невеста?

Хомма ответил не сразу:

— Люди, которым никого не жалко, наверное, так и будут говорить.

Сатору опустил глаза, потом опять стал болтать ногами. Наверное, таким способом можно было сбросить недовольство, как невидимый глазу тапок.

Помаленьку завязался разговор.

— А сегодня…

— Что случилось?

— Склероз, который у Каттяна живёт, пропал…

Когда степлером сшиваешь много-много копий подряд и вдруг скрепки кончаются, раздаётся холостой щелчок. Точно так же в голове Хоммы что-то сработало вхолостую.

— Что?

— Склероз пропал. С вечера его нет. Может, его увели в приёмник для бродячих?

На гладких щёчках сына застыла тревога.

Склероз — это кличка дворняжки, собаки Каттяна. Три месяца назад они с Сатору подобрали его в парке, — видно его кто-то выбросил.

Сатору хотел взять его себе, но Хомма не позволил. В их доме, вообще-то, запрещено было держать животных, но если бы они всё равно решили завести собаку, то Исаке прибавилось бы лишних хлопот. Ну а в семье Каттяна который и так был «ребёнок с ключом на шее», родители решили на этот раз пойти навстречу просьбе сына.

Собака, которую нарекли кличкой Склероз, поселилась у Каттяна, но гулял с ней и Сатору тоже.

— Склероз теперь уже вырос, иногда может вечер-другой и не приходить домой, — попробовал утешить Хомма.

Пёс был крошечным, похоже, среди дальних родственников у него были карликовые лайки. Этого, можно сказать, взрослого пса любой подхватил бы одной рукой — такого он был росточка. Ласковый и доверчивый, он бросался к каждому, кто звал его по имени, и тут же начинал лизать лицо и руки. И сколько такого не учили командам «сидеть», там, или «лапу» — ничего запомнить не мог. Потому и звался Склероз.

И именно поэтому собаку запросто мог увести любой прохожий. То, что его схватили ловцы бродячих животных, маловероятно, хотя…

— Не волнуйся ты так! Подождём ещё немного. Может быть, он утром вернётся.

Хомма понял, что именно об этом сын хотел ему рассказать. Конечно, он волновался за отца, который ходит по улицам, не долечив больное колено, но желание рассказать о пропавшей собаке и услышать утешительные слова, вселяющие надежду, было столь же сильно.

— А если он не найдётся, можно, мы будем его искать?

— Конечно:

После некоторой заминки Сатору добавил:

— Папа, а ты тоже волнуешься за эту пропавшую невесту дяди Курисаки?

— Волнуюсь, — ответил Хомма, хотя его тревога была несколько иного рода, чем переживания сына из-за пропавшего пса.

— Ясно. — Мальчик закивал. — Я тебя понимаю, но ты всё-таки осторожней с ногой… Если ты со своим расследованием устанешь и опять пропустишь процедуры, тебе снова станут звонить.

Процедуры реабилитационной терапии были так мучительны, что однажды Хомма пропустил сеанс. Инструктор по лечебной физкультуре (это была женщина) сначала позвонила ему, а потом даже домой пришла уговаривать, — к несчастью, она жила совсем рядом, возле станции «Камэари». Отцовский авторитет Хоммы тогда серьёзно пошатнулся.

— Она тебя здорово ругала! — захихикал мальчишка, сползая со стула. Случайно он задел локтем альбом, и тот шлёпнулся на пол.

— Ой, извини, пожалуйста! — Сатору кинулся поднимать. И тут из-за обложки альбома выскользнула какая-то фотография. Хомма взял её в руки.

Это было цветное поляроидное фото без даты. Квадратную фотокарточку размером примерно восемь на восемь сантиметров почти до самой рамки занимал снимок дома.

— А это что? — спросил сын, разглядывая фотографию.

Дом был европейского типа, очень стильный. Стены шоколадного цвета, а рамы и дверные наличники — белые. По обе стороны ведущих в дом ступенек стояли вазоны с цветами. Излом напоминающей дамскую шляпку крыши выполнен по каким-то сложным расчётам, на крыше — маленькое мансардное окно. Перед домом две девушки, они как будто бы движутся справа налево. Казалось, обе шли в сторону дома, но как раз в этот момент заметили, что на них направлен объектив. Одна продолжала смотреть по направлению движения, а другая повернулась к объективу, то есть так, чтобы запечатлеться на снимке, и даже как будто бы легонько приподняла руку. Может быть, она заметила, что её снимают, и хотела помахать фотографу.

На обеих девушках были ярко-синие жакеты и юбки, а под воротниками белых блузок с длинными рукавами — ярко-красные галстучки. Наверняка это была униформа.

Дом и две девушки. А ещё в левом углу фото — кусочек синего неба и что-то похожее на железную вышку. Виден был совсем небольшой фрагмент, но, присмотревшись, Хомма догадался: уж не прожектор ли это? Прожектор бейсбольного поля? А что Сатору про это думает?

— Верно… Такие на бейсбольном поле бывают.

Ещё раз осмотрев альбом, Хомма убедился, что фотография помещалась в кармане на внутренней стороне обложки. Этот бумажный кармашек предназначался для негативов, он был непрозрачный, и поэтому никто не обратил внимания, что внутри.

Сатору вернулся в свою комнату, а Хомма снова стал разглядывать поляроидный снимок.

Дом был снят крупным планом. В углу фотографии виднелись две девушки, но они случайно попали в кадр, а главным объектом здесь был, конечно, дом. Если бы снимали девушек, то поместили бы их в центре кадра.

Почему невеста Курисаки хранила этот снимок? Неужели это её дом? Если так, то фото может оказаться хоть какой-то зацепкой. Но ведь довольно странно держать у себя не фотографию родных, а снимок дома.

И этот прожектор, который выглядит совсем размытым…

Где же это снимали?

Дом совсем рядом с бейсбольным полем? Имея на руках только этот снимок, едва ли определишь место. Хомма даже не представлял, сколько в Японии бейсбольных площадок.

И всё же он вынул из альбома этот поляроидный снимок и отложил вместе с крупным изображением лица исчезнувшей невесты. Убирая эти две фотографии в свой блокнот, он услышал, как часы в виде голубка в комнате Сатору пробили двенадцать.

8

На следующий день в десять утра Хисаэ, жена Исаки, принесла копию регистрационного свидетельства Сёко Сэкинэ и выписку из посемейного реестра. Первым её встретил Исака, он как раз в это время убирался в прихожей. На голоса к дверям вышел и Хомма. Нынче утром, по-видимому, всерьёз похолодало — щёки Хисаэ были пунцовыми. Она была обута в белоснежные новенькие кроссовки — такие же белые, как облачка пара от её дыхания. В таком виде она носилась на своей красной «ауди». Её доходов хватало на то, чтобы содержать секретаря и троих дизайнеров.

— Наша Риэ-тян сразу туда пошла. Действительно, достаточно было сказать, что она и есть Сёко Сэкинэ, как ей тут же выдали все документы.

Бодро докладывая, Хисаэ снимала свой горчичного цвета жакет. На кухне она окинула Хомму придирчивым взглядом и заявила:

— Вы мне кажетесь похожим на узника темницы, которого только что выпустили.

— Я выгляжу таким замученным?

Конечно, вчерашняя усталость всё ещё чувствовалась, но он сегодня встал в неплохой форме. Побрился, что ли, неаккуратно… Он потянулся было к подбородку, но тут Хисаэ рассмеялась:

— Нет-нет, совсем наоборот. У вас лицо человека, который наконец-то вышел на свободу. Ясное дело, дома-то скучно было сидеть?

— А тут появился повод выйти из дома — верно? — Это встрял Исака, который возил шваброй в прихожей.

— Да уж, конечно, мне надоело иметь дело исключительно с аппаратом «Наутилус».

— А что такое «Наутилус»?

— Аппарат для тренировки мышц. В Центре реабилитации заставляют на нём заниматься. Иногда его ещё называют фитнес-тренажёром.

— Ого! — Глаза Хисаэ стали совсем круглыми. — Оказывается, тренажёр называется таким зверским именем? А я и не знала.

Она достала из сумки и положила на стол копию регистрационного свидетельства в конверте с напечатанным на нём адресом окружного муниципалитета, а также не уместившуюся в конверт выписку из посемейного реестра с особым вкладышем:

— Вот, пожалуйста, всё в наличии, проверьте.

Хомма не спешил брать в руки эти бумаги. Тогда Хисаэ, загибая для верности пальцы, стала пояснять:

— Справка о регистрации по месту жительства и копии посемейного реестра с вкладышем. Всё, что требовалось выдали сразу. Удалось получить все бумаги за один раз, потому что и она сама, и её посемейный реестр зарегистрированы в одном муниципалитете.

Поправив крутые волны химической завивки на плечах, Хисаэ улыбнулась. Но это была не улыбка радости, а смягчающая атмосферу улыбка понимания.

— Как я слышала вчера от Исаки, дело дурно пахнет?

Вытирая вымытые руки краем фартука, на кухню вернулся Исака. Заглянув в бумаги, он спросил жену:

— Ну что, получили без хлопот?

— Никаких хлопот.

— Халатность!

Исака был прав. Документы, к которым, по закону, нельзя получить доступ без веских оснований и копии которых запрещено выносить, легко может заполучить любой подходящий по возрасту человек, стоит ему лишь подойти к соответствующему окошку муниципалитета и назваться именем хозяина документов.

Более того, хотя и существует, вероятно, негласное правило для муниципальных служащих спрашивать у посетителей документы, удостоверяющие личность, — водительские права или что-то в этом роде, — они этого не делают. Ведь большинство людей впервые слышат об этом, уже придя в муниципальное управление за какой-нибудь надобностью, поэтому кто-то может возмутиться, запротестовать против таких строгостей. От этого и у служащих муниципалитета могут быть проблемы. Таким образом, если в приёмном окне не сидит педантичный работник, то в часы наплыва посетителей у клиентов, не вызывающих особых подозрений, не станут требовать никаких удостоверений, что по-человечески вполне понятно. А если муниципальный служащий мужчина, а за копией документа приходит молодая женщина… Разумеется, сотруднику муниципалитета не хочется, чтобы на него сердились за нелюбезность и за то, что он гоняет посетителей, вынуждая их приходить по нескольку раз.

Всё дело в том, что не существует ни законодательства, ни разработанной и экономически эффективной системы, гарантирующий охрану персональных данных и при этом не оказывающей психологического давления на сотрудников муниципалитета и не ущемляющей интересов граждан. Размышляя обо всём этом, Хомма вспоминал скандал, разгоревшийся, когда они отдали Сатору в садик, — как будто это случилось вчера…

Исака присел рядом, лицо его было напряжённым, — может быть, он тоже вспомнил о вчерашнем разговоре.

Хисаэ уточнила:

— Она переехала в квартал Хонан в апреле тысяча девятьсот девяностого года, и, судя по тому, что я узнала вчера, на новое место работы она поступила тогда же — верно?

Хомма, который уже углубился в документы, кивнул:

— Да-да, это была фирма «Офисное оборудование Имаи».

Разумеется, в справке о регистрации проживающего в квартале Хонан значилось имя одной лишь Сёко Сэкинэ.

Глава семьи — Сёко Сэкинэ.

Адрес — округ Сугинами, квартал Хонан, 3-4-5.

В первой графе было записано:

Имя — Сёко Сэкинэ.

Год рождения — 14 сентября 39-го года эры Сёва.

Пол — женский.

Степень родства — глава семьи.

Дата регистрации — 1 апреля 2-го года эры Хэйсэй.

Место регистрации посемейного реестра — Токио, округ Сугинами, квартал Хонан, 3–4, посемейная книга переведена 1 апреля 2-го года эры Хэйсэй из префектуры Саитама, города Кавагути, квартала Минами, 2-5-2.

Это означает, что сюда она переехала прямо из Кавагути, где проживала, когда два года назад, 25 января, пришла к адвокату Мидзогути на консультацию. По крайней мере, стало понятно, когда именно появилась женщина, присвоившая имя и данные Сёко Сэкинэ.

Это был второй год эры Хэйсэй, апрель 1990 года.

Взяв в руки копию выписки из посемейного реестра, Хомма сразу понял, что кое в чём он заблуждался.

— А ведь она не перевела посемейный реестр по новому адресу, она отделилась!

— А что это значит? — спросил Исака.

— В послужном списке Сёко Сэкинэ я прочитал, что она родилась в Уцуномии, а живёт в Токио, поэтому и подумал, что посемейный реестр переведён в Токио. А тут — смотрите-ка, совсем другое! Она отделилась от своей семьи, завела в окружном муниципалитете Сугинами свой собственный посемейный реестр!

Регистрация посемейного реестра — Токио, округ Сугинами, квартал Хонан, 3–4.

Имя основателя посемейного реестра — Сёко Сэкинэ.

Дата регистрации — реестр основан первого дня четвёртого месяца второго года эры Хэйсэй.

Печать.

Персональные данные — родилась в квартале Итёдзака, города Уцуномия, префектуры Тотиги четырнадцатого дня девятого месяца тридцать девятого года эры Сёва, о чём сообщено отцом двадцатого числа того же месяца, тогда же внесена в посемейный реестр. Печать. Первого числа четвёртого месяца второго года эры Хэйсэй внесена в настоящий посемейный реестр и выписана из посемейного реестра Сёдзи Сэкинэ, зарегистрированного по адресу: квартал Итёдзака 2001, город Уцуномия, префектура Тотиги.

Печать.

Родители — отец Сёдзи Сэкинэ, скончался; мать Тосико, скончалась.

Родственные отношения с вышеозначенными — старшая дочь.

Личное имя — Сёко.

Дата рождения — четырнадцатого дня девятого месяца тридцать девятого года эры Сёва.

Поскольку процедура представляла собой не перерегистрацию по новому адресу, а заведение отдельного посемейного реестра, во вкладыше было написано только следующее:

Адрес — Токио, округ Сугинами, квартал Хонан, 3-4-5.

Дата регистрации по данному адресу — первого числа четвёртого месяца второго года эры Хэйсэй.

Личное имя — Сёко.

Никаких других записей не было. Вкладыш, вообще-то, предназначается для регистрации адресов проживания, указанного в посемейном реестре лица. Поэтому выявить все адреса, по которым была в своё время зарегистрирована Сёко, можно, заглянув в посемейный реестр, заведённый на имя её отца, Сёдзи Сэкинэ. Этот документ хранится в Уцуномии.

Скорее всего, последним адресом окажется город Кавагути, квартал Минами, 2-5-2. Это тот самый адрес, по которому жила Сёко, когда работала в баре «Лахаина» и пришла к адвокату Мидзогути посоветоваться, как поступить со страховыми накоплениями покойной матери.

Хомма почувствовал, что, пока его взгляд скользил по строчкам документа, по рукам до самых плеч побежали мурашки.

Однажды, когда они только-только переехали сюда и с маленьким Сатору на руках гуляли по парку Мидзумото, на глаза им попался чей-то потерянный обувной шнурок — он был необычайно длинный. Сначала Хомма перешагнул через него и пошёл дальше, но потом всё же оглянулся, поскольку уж очень странным показался ему этот шнурок. А шнурок-то двигался — еле-еле полз, пока не скрылся в палой листве. Хомма так до сих пор и не понял, была ли это тонкая змея или толстый дождевой червь.

Так иногда бывает: смотришь на что-то в рассеянности — и толком не видишь, а приглядишься — и это окажется нечто совсем неожиданное. Только сфокусированный взгляд даёт ясность.

— Может быть, я преувеличиваю… — тихонько начала Хисаэ.

— А что?

— Я подумала, когда смотрела на эти бумаги… Невеста вашего племянника, эта якобы «Сёко Сэкинэ»… она не просто хотела разок использовать чужие документы, она, кажется, основательно строила на них свои расчёты.

— Вы имеете в виду то, что она завела отдельный посемейный реестр?

Хомма и сам так думал. Здесь чувствовался какой-то холодный расчёт.

— Да, а ещё пометка в графе «Родители» Эти «скончался», «скончалась»… Ведь это пишут, только если специально попросить!

— Ой, а ведь верно! — поддержал Исака. — У меня мать уже умерла, я с этим сталкивался. Когда оформляешь свидетельство о смерти, то сотрудник спрашивает, внести ли в реестр пометку «скончался».

Хомма украдкой взглянул на Исаку. Тот, нахмурившись, уставился в бумаги.

— Если нарочно просят такое написать… Вам не видится в этом некое самоутверждение? Мол, только я — есть. Такое впечатление, что ей даже в документах не хочется быть рядом с чужими родителями, и она громогласно заявляет, что они умерли. Может быть, я преувеличиваю… А вам так не кажется? — спросила Хисаэ и покосилась на мужа.

Исака покачал головой.

Хомма ещё раз взглянул на иероглиф «скончался». Кажется, он понял, что хотела сказать Хисаэ. Нет, это не было преувеличением!

Чужие документы. Чужие родители. Чужое имя.

Она всё это купила? Или же…

«Каким-то образом завладела…»

В любом случае эта «Сёко Сэкинэ» с безупречной тщательностью осуществила подмену.

— Неужели один человек так просто может превратиться в другого, совсем постороннего? — спросил Исака, передёргивая своими округлыми плечами, словно от холода.

На самом деле было вовсе не холодно. В комнате работал кондиционер, и даже покрасневшие от мороза щёки Хисаэ уже стали обычного цвета. Просто Исака чувствовал, что ему не по себе.

— Конечно, всё не так просто. Но если знать, на какие точки надавить, то это вполне возможно, — сказал Хомма.

— Ну, допустим, регистрационные документы — пусть, но ведь она работала, значит, скорее всего, у неё была страховка, она же делала пенсионные взносы…

— Если это социальное страхование по месту работы, полис оформляют на основании данных — имя, адрес, — которые записаны в послужном списке. Если там всё гладко, никто не придерётся. Отделы социального страхования бывают разного уровня: городские, окружные, районные, поселковые, — и если человек увольняется с работы, то в отделы соцстраха автоматически приходит уведомление соответствующего профсоюза о прекращении выплат, да и сам страховой полис обычно требуют возвратить. Так что, если и допустить возможность дублирования этого документа, вероятность невелика. Вот почему в области социального страхования не бывает тайных ревизий.

Исака вопросительно посмотрел на Хисаэ. Она утвердительно кивнула:

— У нас этим занимается Риэ-тян, — действительно, требования не очень строгие.

— Если же речь идёт о страховании здоровья, которое граждане оформляют частным порядком, то это делается на основании справки о регистрации по месту жительства, и при переезде заново оформляют полис, достаточно лишь представить документ о том, что расторгнут прежний договор страхования (не важно, государственная это страховка или же какая-то иная). С пенсионными отчислениями в принципе дело обстоит так же, только проверяют ещё меньше. К примеру, положено, чтобы все отчисляли деньги в Государственный пенсионный фонд, но очень многие этого не делают. Говорят, мол, когда мы состаримся, от этих денег ничего не останется.

Исака заново принялся внимательно изучать бумаги.

— Настоящая Сёко Сэкинэ, когда она жила в Южном квартале города Кавагути, работала в баре «Лахаина». Раз так, то она, вероятно, имела общегражданскую медицинскую страховку. Ну а присвоившая её документы поддельная Сёко при поступлении на работу в фирму Имаи автоматически должна была заключить договор социального страхования. С этим договором она должна была пойти в мэрию города Кавагути к сотруднику соответствующего отдела и сообщить, что устроилась на работу и хочет расторгнуть прежний страховой договор, — вот и всё. Хотя с ней ещё должны были рассчитаться и вернуть остаток взноса, при хорошем отношении это могли сделать и сразу.

— Вот это да!

— А важнее всего то, что если в какую-либо мэрию приходит женщина и говорит: «Я работаю в фирме и хочу порвать договор общегражданского страхования», то никто не станет сверяться с фотографией, действительно ли это та самая женщина, которая заключала договор, ведь документы без фотографии. Достаточно иметь хоть самую дешёвую печать со своей фамилией и страховой полис. Никто не догадается, что пришёл другой человек. Не только тогда, когда нужно просто взять копию документов, но и когда люди переезжают или происходят какие-то изменения в их жизни, любой посторонний может прийти с этим в мэрию, лишь бы возраст и пол подходил да бумаги были в порядке, — и всё сойдёт.

Это касается не только общегражданской медицинской страховки. Точно так же можно завести посемейный реестр или зарегистрировать новое место жительства. Удостоверение личности спрашивают, а в лицо не смотрят.

Посемейный реестр и постоянный адрес — это основа основ: стоит это заполучить, и дальше можно не бояться разоблачения.

Но есть одно условие — отсутствие возражений со стороны истинного владельца документов, это условие не должно быть нарушено ни при каких обстоятельствах.

Исака замолчал. Он напряжённо размышлял, нет ли хоть какой-то лазейки.

— А что, если она застраховала свою жизнь? Ведь тогда при любой проверке обнаружилось бы, что договор заключал другой человек. Эти страховые агенты прекрасно помнят лица клиентов.

Хомма на минуту задумался, а потом покачал головой:

— В последнее время страховые взносы почти всегда переводят через банк. Достаточно завести счёт, с которого будут поступать отчисления, и позаботиться, чтобы деньги шли регулярно, — никто ничего не заподозрит. Если ещё оформить регулярное обновление договора об автоматическом перечислении платежей, то всё будет в порядке. И совсем ни к чему встречаться со страховым агентом. Более того, если это обычная страховка, срок выплаты которой десять-пятнадцать лет, то даже агент не вспомнит, кто заключил с ним договор десять лет назад.

Хисаэ согласно закивала:

— А если бы она сочла, что иметь страховку для неё опасно, — нет ничего проще, чем расторгнуть договор. Агенту, конечно, не захочется терять клиента, он будет уговаривать этого не делать. Но если пойти с документами в офис страховой компании, договор расторгнут сразу, без выяснения личности.

Исака тяжело вздохнул:

— Просто страшно становится.

— Вот именно, эта «Сёко Сэкинэ» всё время словно балансировала на канате. — Хомма сказал это, глядя на Хисаэ. — Я мало что понимаю в страховках, но, по словам Миттян из фирмы «Офисное оборудование Имаи», «Сёко Сэкинэ» впервые заключила договор социального страхования в апреле тысяча девятьсот девяностого года и объясняла это тем, что прежде работала только как временный сотрудник. Поэтому и дата заключения страхового договора относится к апрелю девяностого года. Однако же адвокат Мидзогути рассказывал, что подлинная Сёко Сэкинэ после окончания школы приехала в Токио и устроилась на работу в «Торговую корпорацию Касаи». Она начала работать в «Касаи» в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году. Договоры трудового страхования тогда уже начали вводить в компьютерную базу данных. Через семь лет лже-Сёко поступила на работу в «Офисное оборудование Имаи». Так неужели же на бирже труда сотрудники не проверили, была ли у неё страховка раньше? Это не даёт мне покоя!

Хисаэ слегка пожала плечами:

— Нужно уточнить это у нашей сотрудницы, она скажет определённее, но… Обычно ведь оформление производят на основе имени и номера страхового свидетельства. А если сам человек заявляет: «Делаю себе страховку впервые», то ему, скорее всего, поверят.

— Стало быть, если подойти с другого конца и тщательно проверить базу данных биржи труда, то, выявив дублирование в регистрации Сёко Сэкинэ, которая родилась четырнадцатого сентября тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года, можно будет доказать, что человека подменили. Каким бы ни был рассеянным, не может человек забыть, где он прежде работал, и тем более не забудет сам факт, что он в прошлом работал, — рассуждал Хомма и Хисаэ была с ним согласна.

— Когда настоящая Сёко уволилась из фирмы «Касаи»?

— Вероятно, перед тем, как начать процедуру банкротства. Из-за настойчивости кредиторов ей стало трудно там оставаться, вот она и уволилась.

— Раз так, то самое раннее — это тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. Очень удачно. Данные биржи труда хранятся семь лет. Я знаю, потому что спрашивала специалиста по налогам. Ведь документы по страхованию работников свидетельствуют и об их заработной плате. Поэтому для налогового ведомства такие документы нужно сохранять в течение того же срока, что и конторские книги, накладные, квитанции.

Хомма записал для себя эти сведения, а Исака вдруг хлопнул ладонью по столу, мол: «Я понял!»

— А паспорт или водительские права проверяли? — закричал он. — Ведь там же приклеено фото! Если человека подменили, это раскроется!

Хомма медлил с ответом, поэтому вмешалась Хисаэ:

— Вы спрашивали об этом своего родственника, Курисаку?

— Нет, ещё не спрашивал.

Исака был прав. Если и были у настоящей Сёко Сэкинэ водительские права, всё равно невеста Курисаки наверняка заявляла: «Водительских прав не имею». И как бы её ни уговаривали, ни за что не согласилась бы их получить.

То же и с паспортом. Если у настоящей Сёко Сэкинэ уже был однажды выписан паспорт, то лже-Сёко не могла его получить[4]. И поехать в свадебное путешествие за границу тоже не могла, потому что при одном взгляде на фото в паспорте обман бы раскрылся.

— Прежде всего я намерен съездить в город Кавагути, в квартал Минами, где жила настоящая Сёко Сэкинэ, — сказал Хомма, легонько постукивая пальцем по тому месту, где в справке о регистрации значился адрес. — Когда станет ясно, каким образом она оттуда переехала, следом, я думаю, потянется и многое другое.

Глядя Исаке в лицо, Хисаэ быстро проговорила:

— Я ещё вчера, когда ты рассказывал, заподозрила недоброе…

Он внимательно посмотрел на неё:

— Недоброе?

— Это вы про то, что случилось два года назад? — уточнил Хомма.

Слегка наморщив лоб, Хисаэ кивнула:

— Ведь у Сёко умерла мать…

Исака шумно сглотнул слюну:

— Так и есть! Неужели…

— Но страховая компания согласилась платить…

— Думаете, всё из-за денег?

— Нет, не только. Вопрос тут не совсем в деньгах, — сказал Хомма, сгребая в кучу все бумаги и поднимаясь со стула. — Эта семья состояла только из матери и дочери. Значит, после смерти матери исчез человек, которому была небезразлична судьба Сёко. Это ли не удачный момент завладеть документами Сёко и воспользоваться ими?

Нет, «случайно» такие вещи не делаются. Вчера вечером Хомма только об этом и думал.

Сначала устранить семью, а потом, когда всё уляжется, и самого хозяина документов…

— Давай-ка заканчивай здесь уборку! Потом будем обедать. А пока я отвезу господина Хомму на станцию, — сказала Хисаэ мужу и поднялась со стула. Лицо у неё было встревоженным.

9

В городе Кавагути, по адресу квартал Минами, 2-5-2, располагался старый четырёхэтажный жилой дом. На первом этаже дома, носившего название «Кооператив Кавагути», разместился новенький круглосуточный магазин, он, по-видимому, только что открылся и сиял чистотой. Рядом словно в пику ему, тусклыми окнами глядела на улицу кафешка под вывеской «Бахус».

Беглый осмотр показал, что постоянного консьержа в «Кооперативе Кавагути» не было. Хотя паренёк, стоявший за кассой круглосуточного магазина, выглядел довольно бойким, Хомма направился к дверям «Бахуса». Персонал в круглосуточных магазинах часто меняется, и продавцов не связывают с местным населением сколько-нибудь прочные узы. В такие магазины ходят нелюдимые субъекты, для которых одиночество в радость, поэтому слухи сюда заносить некому. А если что и долетит — никто не подхватит. Как-то Хомме случилось опрашивать персонал круглосуточных магазинов в связи с расследованием дела о вооружённом грабеже, и тогда его поразило, что продавцы совершенно не помнили лиц покупателей.

У входа в кафе «Бахус» висела табличка «Закрыто», но дверь была не заперта. Хомма вошёл, поздоровался, и из-за стойки показались головы молоденькой девушки и мужчины средних лет, они перешучивались и громко смеялись. Руки обоих были по локоть в мыльной пене.

— Извините, но мы ещё не открылись.

Голос у мужчины был на редкость звучный. Тыльной стороной запястья он потёр у себя под носом. К ровным красивым усикам пристали хлопья пены.

Хомма, прямо с порога, объяснил цель своего визита. Сказал, что хотел бы разыскать знакомую, которая когда-то жила в этом доме, и что будет признателен, если ему укажут домовладельца или фирму, занимающуюся сдачей здешних квартир.

— Так я и есть домовладелец, — ответил мужчина.

Вытирая руки, он вышел из-за стойки в зал. Молодая девушка продолжала мыть посуду, но не сводила глаз с Хоммы.

— Вы говорите, что ваша знакомая здесь жила, — это когда же было?

— В тысяча девятьсот девяностом году, два года назад стало быть. Мне точно известно, что в январе позапрошлого года она ещё была здесь. Квартира четыреста один. Имя — Сёко Сэкинэ. Работала в баре.

— Ого! — воскликнул мужчина, внимательно разглядывая Хомму. — Вам известно немало — вы родственник этой Сэкинэ?

Хомма стал привычно излагать заготовленные объяснения, а мужчина слушал и кивал. Потом он обернулся к мывшей посуду девушке:

— Акэми, сходи за матерью. Скажи, чтобы она принесла папку с договорами найма, да поскорее.

— Сейчас, — ответила девушка и вышла из-за стойки.

Юбка на ней была самая что ни на есть мини, редко такую встретишь, но ещё больше удивили её ноги — невероятно стройные и красивые. Хотя теперь Хомма уже знал, что девушка приходится мужчине дочерью, поначалу он на некоторое время поддался ложным подозрениям.

— Пожалуйста, садитесь. — Мужчина указал Хомме на стул рядом с собой, сам он уже уселся.

Нелепое для кафе название «Бахус» в точности соответствовало интерьеру: и мебель, и обои, и выкрашенная в чёрный цвет стойка напоминали, скорее, бар.

— Да, дело-то какое… — Пошарив в кармане, хозяин наконец достал сигареты и закурил.

Когда Хомма протянул ему свою визитную карточку, он с зажатой во рту сигаретой снова суетливо полез в карман, однако на этот раз, видимо, ничего там не нащупал:

— Кажется, визитки все вышли… А зовут меня Конно. — Он слегка кивнул.

— Мне очень неловко отнимать у вас время, ведь вам уже пора открываться…

Было около одиннадцати. Наверняка для них время ланча самое прибыльное. Однако Конно засмеялся и покачал головой:

— Мы только к вечеру открываемся. У нас ведь что-то вроде паба. Караоке вот поставили…

В тесном помещении один угол был отгорожен занавеской. Наверное, там и стояла аппаратура для караоке.

— А вы помните женщину по имени Сёко Сэкинэ?

— Да как вам сказать… Я ведь жильцами и домом практически не занимаюсь, это всё на жене. Сейчас она придёт — поговорите лучше с ней.

Как будто бы услышав эти слова, появилась Акэми — та самая девушка, что была вначале, его дочь. Она выглянула из-за двери, которая отделяла зал от служебного помещения в глубине:

— Пап, мама говорит, чтобы вы вместе шли сюда. Гость тоже пусть заходит! Когда я сказала, что пришёл родственник Сэкинэ, мамуля так и подпрыгнула.

Нобуко Конно, со всех сторон обложившись бухгалтерскими книгами, сидела в маленькой подсобке кафе «Бахус». В ответ на расспросы Хоммы супруги рассказали что у них есть ещё два доходных дома, и Нобуко одна ведёт всю бухгалтерию.

Хозяин, препоручив Хомму жене, поспешно удалился в зал. С первого взгляда он показался человеком приятным и общительным, но рядом с супругой не производил впечатление «авторитетного руководителя» — ещё одно забавное проявление закона всеобщей относительности.

Хозяйка, уяснив, о чём идёт речь, сразу принесла картонную коробку. Коробка была величиной с ящик для мандаринов, на крышке название фирмы «Розовая линия» и — видимо, логотип фирмы — стилизованное изображение розы. И буквы, и рисунок были розового цвета.

— Я всё время хранила это в кладовке, уж не знала, что и думать.

Нобуко подняла крышку коробки:

— Вот, это личные вещи госпожи Сэкинэ. Когда она отсюда съезжала, то вещи все оставила в квартире. Но что бы там ни говорили, уж это я никак не могла выкинуть.

— То есть вы имеете в виду…

Брови Нобуко негодующе поднялись, они у неё были натуральные — не прореженные, но и не запущенно-густые.

— Когда госпожа Сэкинэ из квартиры уехала, она все свои вещи оставила здесь, все-все. Разве вы не знали?

Хомма невольно подался вперёд, так что вращающийся канцелярский стул под ним заскрипел.

— Так, значит, она заранее не предупредила вас о своём переезде?

Нобуко энергично закивала:

— Записку оставила. Мол, живётся ей трудно, и поэтому она решила уехать из Токио, на новом месте начать всё с нуля. Она написала, что старые вещи с собой не берёт и просит их выбросить. Я уже давно имею дело с жильцами, но такое устроила она первая.

— С одной сумкой, что ли, уехала?

— Похоже на то.

— А вы разве не видели?

— Не видела. Так что это был, можно сказать, «ночной побег». Тайком скрылась под покровом темноты. Мы ведь сами живём не здесь, вот и не слышали ничего. Я впервые узнала про её отъезд, когда пришла утром в «Бахус» и нашла в газетном ящике конверт с ключами от квартиры четыреста один и записку.

— Когда же это было?

Нобуко взяла в руки пухлую папку, на корешке которой значилось: «Кооператив Кавагути, квартиры внаём»:

— Видите: второй год эры Хэйсэй. Значит, это было в позапрошлом году. Как время-то летит…

Настоящая Сёко Сэкинэ обратилась к адвокату 25 января позапрошлого года. Сёко-двойник пришла в фирму Имаи и сняла квартиру в квартале Хонан в апреле. Первого апреля появилась запись об этом в посемейном реестре Сёко Сэкинэ.

Стало быть, когда же они могли поменяться местами, а вернее, когда должна была исчезнуть настоящая Сэкинэ Сёко?.. Примерно в марте?

— Верно. Восемнадцатого марта, — подтвердила Нобуко, просматривая папку, — это было воскресенье, конверт с запиской, как я уже рассказывала, обнаружился утром.

Значит, исчезла жиличка накануне, в субботу. Бросила и мебель, и вещи — ушла в чём была, не сказав ни слова хозяевам.

— А эта её записка…

— Выбросила я её, вы уж простите.

— Да, с этим придётся смириться.

— Ну а что за человек была эта Сэкинэ, похоже это на неё — так поступить? Может быть, она вообще как квартиросъёмщик была безответственная?

Нобуко, прежде чем ответить, наклонила голову набок — припоминала:

— Да нет, не сказала бы… То-то и странно! Ну, мусор она, конечно, среди ночи выносила, бывало… И возвращалась поздно, стучала каблуками по лестнице — такое за ней тоже водилось…

— Квартплату вносила вовремя?

— Да. Каждый месяц, как положено.

— Она ведь в баре работала? У вас не было предубеждения против этого, когда вы ей сдавали квартиру?

Нобуко рассмеялась. Морщинки от смеха были ей к лицу — есть такой тип женщин.

— Совсем наоборот, ведь если придираться к таким вещам, останешься без надёжных нанимателей. Мы требуем единовременный начальный взнос в размере трёхмесячной оплаты и договор подписываем, всё как полагается. Покуда жильцы не доставляют беспокойства, никаких условий мы не ставим — не наше дело, как они живут и где работают.

Похоже, что сама Нобуко была прилежной деловой женщиной. Никакой косметики, строгая причёска… Даже лёгкое напряжение, с которым она держалась из-за искреннего усердия, было притягательным и молодило её.

— Она жила тихо и мирно, эта госпожа Сэкинэ. При встрече всегда здоровалась…

Хомма не спеша кивал, словно соглашаясь с Нобуко. Да, всё верно — адвокат Мидзогути тоже говорил, что два года назад, при встрече, Сёко Сэкинэ показалась ему спокойной и рассудительной.

И вот такая особа исчезает без предупреждения, оставив мебель и пожитки…

Хомме показалось, что самые худшие его предчувствия оправдываются. Если бы настоящая Сёко Сэкинэ просто продала своему двойнику данные посемейного реестра, то зачем бы ей надо было бежать из дома среди ночи? Просто сменила бы квартиру, переехала обычным порядком. Даже если допустить, что она собиралась обновить всё имущество, включая мебель, то и тогда можно было бы обойтись без экстравагантностей. Достаточно было сообщить домовладельцам…

Настоящая Сёко Сэкинэ исчезла из этого дома два года назад, семнадцатого марта. Никому ничего не сказала, тихо растворилась без следа. А уже в начале следующего месяца под её именем в квартале Хонан поселилась совершенно другая женщина.

Хомма почувствовал, как в животе что-то перевернулось, медленно стала подступать тошнота.

Да, в чёрном ящике-то, оказывается, не бирюльки какие-нибудь, не счёты, а замысловатой формы лезвие — неловко ухватишь и того и гляди порежешься…

Нобуко Конно смотрела на него так, словно что-то заподозрила. Хомма кивнул на коробку:

— Можно взглянуть?

— Конечно, пожалуйста!

Примостившись у стола для приёма посетителей, он снял с коробки крышку.

— Мебель и всё такое мы частью продали, частью сдали в утиль, а это…

Вещей в коробке было не много. Три магнитофонные кассеты, пять пар дешёвеньких серёжек. Ещё была жемчужная брошка в футляре. Тетрадь для записи расходов, заполненная только на первой страничке (бумага на краях пожелтела). Полис общегражданской медицинской страховки, давно просроченный. Полис действовал до 31 марта 1989 года и зарегистрирован был по адресу этого самого дома.

Ко всему этому имелась ещё потрёпанная книжечка клиента парикмахерского салона и два томика карманного формата. Обе книги были историческим повестями с авантюрным сюжетом.

Странный набор вещей.

— А что на кассетах?

— Вроде бы музыка. Дочка слушала один раз, говорит, что, скорее всего, записано с приёмника.

Кроме вещей, были ещё какие-то бумажки. Вот, например, памятка посетителям районной поликлиники. Часы приёма врачей, план этажей и расположения кабинетов, инструкции пациентам: как записаться на приём, где получать лекарство… Сюда же вложен чек оплаты за медицинское обслуживание. В 1988 году, 7 июля, Сёко побывала у терапевта. Ладно, если бы только это, но на полях шариковой ручкой записан был какой-то телефонный номер.

— А это что? — спросил Хомма у Нобуко. — Вы пробовали звонить?

Нобуко кивнула:

— Да, позвонила. Я думала, что это может быть телефон её знакомых или друзей.

— Ну и как?

Нобуко постучала по коробке с розой:

— Сюда попала!

— Что?

— Это оказалась «Розовая линия». Их телефон — компании, которая торгует по каталогам. Видно, пока Сэкинэ-сан ждала приёма в поликлинике, она полистала журналы и обратила внимание на этот номер, вот и переписала его. А потом, наверное, позвонила туда, и ей прислали каталог.

Хомма снова стал разглядывать крышку коробки:

— Так это торговля по каталогам!

— Ну да, только это не для мужчин. Фирма специализируется на женском исподнем, на всяких там чулках…

— Исподнее — это что?

— Бельё! — Нобуко рассмеялась.

— Значит, эта коробка тоже была в её квартире?

— Да, вот я и сложила туда то, что не поднималась рука выбросить. Украшения эти не продать, а книги выбрасывать не хотелось.

Под больничной памяткой была другая бумажка. Это был рекламный листок кладбища с цветными фотографиями. Кладбище находится в Уцуномии, называется «Вечнозелёный сад».

— Уж не собиралась ли Сёко Сэкинэ купить место на кладбище, когда умерла мать?

— Наверное, хотела сделать матери могилку… — предположила и Нобуко.

— Так вы знали, что у неё мать умерла?

— Конечно знала! Ведь мать была её поручителем, когда она к нам вселялась. Сэкинэ-сан мне сразу сообщила, что мать умерла, когда это случилось.

— Говорят, несчастный случай?

Нобуко поморщилась:

— Вроде бы пьяная упала с лестницы где-то возле дома, ступени были каменные…

— Это случилось в Уцуномии?

— Да, её мать жила там, одна. Она работала, бодрая ещё была женщина…

— Сэкинэ-сан горевала, когда потеряла мать?

— Да это же для неё было настоящее потрясение! Они, видно, с матерью дружно жили.

«Видимо, так, — подумал Хомма, — ведь если бы настоящая Сёко Сэкинэ действительно не ладила с матерью и не хотела даже появляться в родном городе, то зачем бы ей селиться в Кавагути, откуда до Уцуномии рукой подать, прямая ветка. Если исходить из человеческой психологии…»

Кадзуя говорил, что его Сёко не хотела даже говорить о родном городе. Но ведь это была уже «подменная» Сёко. Нечего и сомневаться в том, что Сёко-двойник даже не помышляла о поездке в Уцуномию, и упоминаний об этом городе не выносила. Вполне понятно.

Укладывая на место содержимое коробки, Хомма попросил:

— Вас не затруднит ещё немного подержать это у себя?

— Хорошо. А если бы вы сообщили нам, когда отыщете госпожу Сэкинэ…

— Сообщу непременно.

— Всё оставляете? — решила уточнить Нобуко, указывая на коробку.

— Разве что кассеты возьму, можно?

— Как хотите. Можете их послушать.

Укладывая вещи в коробку и закрывая крышку с надписью «Розовая линия», Хомма поинтересовался, просто на всякий случай:

— А в квартире Сэкинэ-сан не было каких-нибудь старых фотографий, школьных альбомов?

Нобуко покачала головой:

— Если бы были, я бы сохранила, не сомневайтесь. Но ведь такое люди берут с собой, даже когда тайком переезжают в неизвестном направлении, ведь это память. Верно ведь?

— Да, верно.

С разрешения Нобуко Хомма переписал из жилищного контракта прижизненный адрес матери Сёко Сэкинэ, который значился в графе «поручитель».

— А фотографии госпожи Сэкинэ у вас нет?

— Нет, у меня с жильцами деловые отношения, ничего личного.

— А может быть, с кем-то из соседей она была дружна?

Нобуко задумалась:

— Ну, как бы там ни было, сейчас уже в доме никого из тех, кто жил при ней. У нас люди быстро меняются.

Да, это дело Нобуко — стараться, чтобы люди менялись быстро. Ведь от новеньких каждый раз поступает так называемый «взнос за получение ключа».

— А вы не пробовали после её исчезновения звонить ей на работу? В бар «Лахаина» в Синбаси?

Нобуко опустила глаза на свои папки и нехотя ответила:

— Да, я звонила. В баре тоже удивились. Как да почему… Неужели, мол, и у нас она больше не будет работать…

— И она действительно оставила работу…

— Да, они мне потом звонили, что она не пришла в понедельник. Она у них не получила часть зарплаты, так деньги и пропали…

Хомма опять почувствовал приступ тошноты. Теперь уже он не сомневался: настоящая Сёко Сэкинэ исчезла не по своей воле, ей помогли.

— У неё в доме бывали мужчины?

Впрочем, если бы был близкий человек, то он наверняка забил бы тревогу, когда она исчезла…

Нобуко отрицательно покачала головой:

— Если и был у неё кто-то, мы об этом не знали. Вам лучше спросить в баре, где она работала.

Нобуко первой поднялась и направилась к выходу из своей комнатушки. Она открыла дверь в зал и придержала её для Хоммы:

— Плохо вы ходите. Воспаление суставов?

— Да нет, попал в аварию.

— Ой беда! Разве можно в таком состоянии ходить через силу и всё самому расследовать? Не обратиться ли в полицию? Они ведь ищут пропавших людей…

Хомма горько усмехнулся:

— Сообщение о пропаже они зарегистрируют, а искать не будут.

— Какое равнодушие!

В зале хозяин варил за стойкой кофе, а Акэми протирала окна.

Здесь, в присутствии всех троих, Хомма задал свой последний вопрос. Он достал фотографию другой Сёко, невесты Курисаки:

— Когда Сэкинэ-сан ещё жила здесь, вам не приходилось видеть эту женщину?

Сначала Нобуко, потом Акэми и наконец сам Конно — все по очереди брали в руки фотографий и внимательно рассматривали. Потом все дружно затрясли головами. То, что все трое делали это совершенно одинаково, выдавало в них членов одной семьи, хотя на первый взгляд между ними нельзя было обнаружить никакого сходства.

— Что ж, ясно, спасибо.

Если бы дело всегда шло так споро, как было бы легко!

Уже на пороге он вдруг решил задать ещё один вопрос. Он спросил, все ли вещи Сёко Сэкинэ удалось продать, — например, как поступили с одеждой?

— Мы устроили в гараже что-то вроде распродажи, — ответила Нобуко, — почти всё разошлось. Продавали очень дёшево. Она написала в прощальной записке, чтобы вырученные за её вещи деньги мы взяли себе за труды, но мы не собирались на этом наживаться.

— Раз уж речь зашла, то вот, видите? — Акэми слегка оттянула на себе свитер. — Тогда он мне и достался! Мам, ты помнишь?

Свитер был чёрный, с цветочным узором. На груди Акэми, как раз посередине, где сердце, распустился неведомый алый цветок.

На обратном пути, уже после полудня, Хомма заглянул в фотоателье возле ближайшей к дому станции. Он попросил, чтобы ему сделали увеличенную копию поляроидного снимка.

В ателье был только молодой парень, с виду студент, может быть, даже не работник, а хозяйский сын. Когда он увидел тот самый снятый крупным планом дом шоколадного цвета, то поинтересовался:

— Это что же такое?

— Я сам хочу узнать, затем и прошу увеличить.

— Вот оно что! Значит, оригинал вам нужен? Если так, подождите полчасика, я вам сразу верну. А увеличение будет готово послезавтра.

— Хорошо, я подожду.

Стулья в фотоателье были маленькие, с расшатанными ножками. За то время, пока Хомма сидел в ожидании появилось больше ни одного клиента. Из щелей дуло, было невыносимо холодно.

Хомме пришло в голову, что можно ненадолго отлучиться, и он направился к телефонной будке по соседству с фотоателье — позвонить в контору адвоката Мидзогути.

Ему ответил женский голос. Кажется, это была та самая секретарша Саваки. Она сообщила, что адвоката нет — по делам уехал на несколько дней в глубинку. Будет послезавтра.

— Хотелось бы встретиться с ним. Как там у вас с графиком?

— Заполнен до отказа, — отозвалась секретарша через некоторое время.

— Ничего, значит, не выйдет…

На другом конце провода послышался смешок:

— В обед господин Мидзогути всегда ходит в одно и то же место — в лапшевню по соседству с конторой, — может, там его застанете. Полчаса сможете поговорить…

Ресторанчик, где подавали японскую лапшу удон, назывался «Нагаторо». Хомма записал, как его найти, поблагодарил и положил трубку. Парень из фотоателье уже выглядывал на улицу, озираясь в поисках неусидчивого клиента.

Когда Хомма вернулся домой, на часах было больше трёх. Исаки не было. Может быть, он у кого-то из соседей, а может, ушёл за покупками. Хомма вскипятил воду, сделал себе чашку растворимого кофе, расположился на кухне и после некоторых раздумий набрал телефонный номер. Позвонил напрямую в отдел расследований.

Он не ожидал застать собеседника сразу. По всем расчётам, тот должен был находиться в отлучке. Поговорив некоторое время с полицейским, который работал теперь на его месте, и, обсудив местные новости, Хомма положил трубку и допил кофе. Перезвонили минут через двадцать. Он сразу подошёл и услышал громовой голос:

— Что-то ты рано сегодня! Ещё не вымотали процедуры? — Это был Икари Садао, товарищ Хоммы по службе.

Они вместе учились в Полицейской академии, но потом их пути разошлись, Икари получил назначение в отдел расследовании Главного управления. Однако бывает же такое — два года назад его направили в ту же оперативную группу, в которой состоял и Хомма. Икари тогда смеялся: «Вот так повысили! Оказался там же, где и ты!»

Я понял, что это ты звонишь, поэтому нарочно вышел. У начальства ушки на макушке, нормально не поговорить… У тебя что-то стряслось?

Икари был коротышка, но если его бросить об стенку — отскочит и тут же снова окажется на ногах, причём без единой царапины, эдакий мускулистый живчик. Говорит очень быстро и очень громко. Предки его испокон века торговали в квартале Инари буддийскими алтарями.

— Ты уж прости, что от работы отрываю, но есть просьба.

Икари рассмеялся:

— Да ладно, занесём тебе это на счёт. Когда вернёшься — отработаешь.

— Хочу, чтобы ты сделал запрос на ознакомление с персональными данными. Сможешь начальство обвести вокруг пальца?

— Легко. Эти чинуши дальше своего носа ничего не замечают. Где будем смотреть? В банке?

— Нет, в базе данных биржи труда и в муниципальном отделе регистрации места.

Хомма продиктовал номер полиса социального страхования, который получила «Сёко Сэкинэ», поступив на работу в контору Имаи, а также дату её рождения и адрес соответствующего окружного муниципалитета.

— Мне нужно знать, какие данные у них зафиксированы на этого человека. Если я прав, то страховка впервые поступающего на работу оформлялась дважды, в разных фирмах.

— Ясно. Что за фирмы?

Хомма рассказал про «Офисное оборудование Имаи» и «Торговую корпорацию Касаи», дал адреса.

Икари, не говоря ни слова, быстро записывал, потом уточнил:

— Ещё муниципальный отдел регистрации в Уцуномии?

— Да, личность всё та же, нужен посемейный реестр, раздел о выбывших. Хотелось бы иметь копию вкладыша.

Хомма сообщил данные Сёко Сэкинэ, относящиеся к тому времени, когда она ещё была зарегистрирована вместе с родителями.

На этот раз Икари, записывая, для верности повторив за Хоммой слово в слово.

— Дело пустяковое, — Икари чуть понизил голос, — только во что это ты влез? Я думал, что ты ходишь на свидания с докторшей, принимаешь процедуры…

— Меня попросили, один мой родственник… Ищу пропавшего человека. Вообще-то, не думал тебя беспокоить да, кажется, тучи сгущаются…

— Ты что имеешь в виду? — Слышно было, как Икари засопел. — Пахнет преступлением?

— Ну…

— Так возвращайся. Проведём официальное расследование, и никаких проблем. Чего тебе одному с этим маяться?

— Я ещё не совсем уверен… То есть уверен, но не понимаю, куда всё это дальше покатится.

— Да, морока…

— Во всяком случае, ещё некоторое время повожусь сам. Неловко просить, и всё же — помоги!

Судя по доносившимся из трубки звукам, Икари скрёб затылок, но наконец согласился:

— Ясно, сделаю. Но родственник, о котором ты говорил, — это, я надеюсь, не Сатору?

Икари баловал Сатору. Он говорил, что, как человек посторонний, имеет право безответственно потакать желаниям ребёнка.

— Сатору ни при чём. Это дальняя родня. Сын двоюродного брата Тидзуко. Ты знаешь, каким словом это называют — ну, то, кем он мне приходится?

— Откуда мне знать такие вещи? — Икари собирался уже вешать трубку, но Хомма опередил его вопросом:

— Ты-то как — всё ходишь на смотрины?

В свои сорок два года Икари был всё ещё одинок. Расхохотавшись, он ответил:

— Точно, хожу. В прошлое воскресенье ходил. Вдова, сыну двадцать лет.

— Что, понравилась?

— Почему ты так решил?

— Голос у тебя бодрый.

— Врёшь. Я что, по-твоему, такой простак? — Пошутив, Икари вновь посерьёзнел, — Так ты сказал, что ищешь кого-то?

— Сказал.

— Это женщина? — (Быстро же он схватывает!) — Эта женщина жива?

Хомма горько усмехнулся — слова застряли у него в горле. Да, проницательный Икари почуял, что пахнет палёным.

Настоящая Сёко Сэкинэ, скорее всего, мертва, вероятность — восемь или даже девять из десяти. Убийство или же случайная смерть — этого он пока точно не знает.

Но женщина, которая называет себя её именем, определённо жива, где-то она существует. Словно отвечая самому себе, Хомма медленно и членораздельно произнёс:

— Жива, только надо её найти. Уж эта женщина наверняка жива-здорова.

Икари некоторое время молчал, потом сказал только:

— Смотри осторожней! — и повесил трубку.

Хомма тоже отошёл от телефона.

Некоторое время он сидел, положив локти на стол и уставившись в пустоту. Потом через силу встал, принёс из комнаты Сатору маленький плеер и решил послушать музыку, которая осталась после Сёко Сэкинэ.

Там были песни — всё больше светлые и радостные, про любовь. Ни одна из них не застревала в голове. Перед глазами задремавшего Хоммы маячил алый цветок, цветок на свитере Акэми Конно, который остался после Сёко Сэкинэ — фальшивая Сёко не захотела его взять.

10

Курисака и на этот раз пришёл после девяти вечера. То ли он действительно занят, то ли не может уходить с работы раньше начальства, даже если со своими делами покончил, — по недовольному лицу молодого человека судить было трудно.

Хомма вечером позвонил ему на работу и заранее предупредил:

— Есть кое-что, о чём тебе следует знать, и я хочу спросить, что ты собираешься делать дальше.

Наверное, потому парень и был так встревожен. Ещё не успев снять пальто, Курисака уже спешил задать вопрос:

— Что случилось, почему вы хотели со мной поговорить?

К плохим новостям человека надо готовить. Если сразу поставить его перед фактами, от которых у него земля под ногами зашатается, то он может просто не принять их всерьёз. Сумеет ли он преодолеть это испытание с честью?

— Ты всё-таки садись — разговор будет долгий.

— Вы нашли Сёко?

Хомма покачал головой:

— Я сразу хочу сказать, что новости неутешительные. Пожалуйста, выслушай, набравшись терпения. Ладно?

Курисака насупил брови:

— Что-то вы уж чересчур… Что такое?

— Невесёлые дела.

— Я понял, поэтому давайте уж, говорите, у меня мало времени.

Хомма велел Сатору посидеть в своей комнате. Тот, видимо, играл в компьютерные игры поэтому время от времени оттуда доносились характерные электронные звуки: «Пи-и, пу-ру-ру…» На кухне натужно урчал мотор холодильника. На фоне двух этих звуковых дорожек Хомма по порядку поведал всё, что узнал, с самого начала. Послужной список Сёко Сэкинэ, копия посемейного реестра, свидетельство о регистрации по месту жительства — всё это было выложено на стол. Лицо у Курисаки застыло — маска, а не лицо. Жили и двигались на этом лице только глаза.

— Вы шутите? — сразу спросил парень, как только рассказ был окончен. Ему не хватало воздуха, словно всё это время он сдерживал дыхание, ожидая, когда наконец сможет задать этот вопрос.

— К сожалению, я не шучу и не обманываю, всё это правда.

— Да как это возможно!..

Как и следовало ожидать, Курисака рассмеялся. Слегка разведя руки, он изобразил согнутыми пальцами кавычки:

— Ерунда какая-то… Сёко — не Сёко! Разве такое может быть?

Хомма молча наблюдал за выражением его лица. Что бы он сейчас ни говорил, Курисака всё равно его не услышит.

— Ведь я жениться на ней собирался! Я её выбрал!

Он словно настаивал на том, что никто не смеет говорить дурно о женщине, на которой собирался (пусть всего лишь собирался!) жениться он, Кадзуя Курисака. Я, мол, безупречен, — значит, и выбор мой безупречен.

С полуоткрытым ртом и отсутствующим видом парень уставился куда-то вдаль.

— Но ведь имя этой женщины не Сёко Сэкинэ! — попробовал спокойно, словно разжёвывая слова, урезонить его Хомма. — Это же совсем другой человек! Потому она и не знала о том, что пять лет назад было объявлено её банкротство. Потому и побледнела, когда ты показал ей копию документа. Для неё это было громом среди ясного неба.

Если бы Сёко, которую знал Курисака, было известно о банкротстве, она даже под нажимом ни за что не согласилась бы делать кредитную карточку.

— В Кавагути, где я сегодня был, в квартире настоящей Сёко Сэкинэ, не осталось никаких документов, свидетельствующих о процедуре банкротства. Я думаю, что их там и не было никогда. Если бы хоть что-то было и попалось на глаза женщине, которая взяла имя Сёко, — той самой, с которой ты обручился, — она непременно знала бы про банкротство.

Может быть, настоящая Сёко даже уничтожила связанные с банкротством бумаги, так как они вызывали у неё неприятные воспоминания. Если так, то о банкротстве никто не знал, ведь только она сама могла о нём рассказать.

Я понимаю, что всё это тебя потрясло. Но пойми и меня — узнав то, что знаю, я уже не могу на этом остановиться. Поэтому, даже если ты больше не желаешь быть к этому причастным, я буду продолжать расследование.

Остановившись на полуслове, он посмотрел парню в лицо. Тот ещё не пришёл в себя. Глаза у него были открыты, но мысли витали где-то далеко.

— Что ты собираешься делать? Отступишься или хочешь продолжать поиски? Я хотел бы, чтобы ты мне помог, если сможешь. Ведь ты лучше всех знаешь свою невесту. У тебя больше всего информации о ней. Эта информация нужна. Чтобы понять, где она познакомилась с настоящей Сёко Сэкинэ и почему захотела взять именно её имя, могут пригодиться любые мелочи, поэтому и нужна твоя помощь.

Курисака долго не отвечал, потом наконец процедил:

— Но я… Я ничего не знаю…

В напряжённой тишине слышны были только звуки компьютерной игры из комнаты Сатору.

Юноша наконец поднял глаза на Хомму, взгляд его был тусклым, невидящим — такими взглядами одаривает прохожих пьяница, дремлющий на обочине дороги.

— Теперь я понял…

— Что понял?

— Это вас Сёко попросила?

Тлеющий костёр в его душе разгорелся с новой силой. Теперь глаза у парня были расширены.

— Я всё понял! Вы нашли Сёко, но она вас попросила мне об этом не говорить. Так ведь? Она хочет со мной расстаться… Потому и попросила вас наплести небылиц. У неё другой мужчина? Верно? Я прав? Вот откуда все эти бредни…

Курисака вскочил и стал наседать на Хомму, нависая сверху. От такого напора стол зашатался, и с него, гремя, слетела пепельница. Изо рта парня летели брызги слюны.

— Ну же, отвечайте!

Компьютер затих, дверь из комнаты Сатору открылась. В гостиную просунулась детская мордашка, широко распахнутые глаза смотрели прямо на Хомму.

Стараясь не встречаться взглядом с сыном, Хомма спокойно поднялся и примирительно тронул Курисаку за руку:

— Ты это всерьёз?

Подобно обрушивающейся башне из детских кубиков, Кадзуя сполз на стул, уронил голову и обхватил её руками.

Сатору тихонько выскользнул за дверь и остановился посреди коридора. После недолгих раздумий он повернул направо к прихожей и выбежал вон.

Через некоторое время плечи Курисаки стали вздрагивать, — видно, парень плакал. Или нет? Наконец он поднял глаза на Хомму:

— С меня довольно! — Эти слова он бросил ему в лицо, будто плюнул. — Я зря обратился к вам, это была ошибка. Но есть же специалисты! Зачем-то сидел и смирно слушал всю эту чепуху, вот дурак…

Вскочив, он грубо сдёрнул с вешалки своё пальто и, не продевая руки в рукава, а только накинув его сверху, вышел вон. Хомма остался сидеть. Так просто Курисака не уйдёт, напоследок непременно скажет что-нибудь.

И верно, на пороге гостиной он замешкался. Судорожно поводя плечами, словно желая сбросить невидимые путы, он вытащил из кармана пиджака бумажник и демонстративно достал оттуда несколько банкнот:

— Это на возмещение понесённых вами расходов. Достаточно?

Глядя прямо на Хомму, он швырнул деньги. Веерок купюр достоинством в десять тысяч иен трепеща закружился и, завершив свой неграциозный танец, опустился на пол, — пожалуй, для сцены гнева слабовато.

«Ага, про деньги вспомнил!» — подумал Хомма. Он как раз ждал, в каких именно выражениях будет излит гнев на обидчика невесты, ведь за это, как ни брани, всё мало… Однако дело неожиданно кончилось деньгами. Банкир есть банкир!

Конечно, он чувствует себя оскорблённым. Какой-то полицейский, который даже по службе не сумел продвинуться, оговорил его избранницу. Разве можно такое простить?

— Послушай, а она тебе не показывала поляроидный снимок? — спросил Хомма у Курисаки, который стоял в той же воинственной позе и тяжело дышал. — На снимке дом. Такой шоколадно-коричневый, модерновый, в европейском духе. Ты его видел?

— Какой ещё дом?! — Голос парня звенел и вот-вот готов был сорваться. — При чём это здесь?

Это и была последняя реплика, после которой повернулся и вышел. Входная дверь резко хлопнула, Прошло ещё несколько мгновений, и в дом с громким топотом влетели Сатору и Исака.

— Всё нормально?

И у мальчика, и у старика глаза были совершенно круглые, вполлица.

— Всё нормально.

Хомма нагнулся и стал собирать разбросанный по полу гонорар.

— Это правда, что ничего страшного? Он вас не ранил? — Исака был белым от волнения. — Ужас какой! Сатору прибежал сказать, что отцу угрожают, вот я и поднялся с ним на лифте — а тут из дверей вылетел этот парень… Ой, что это? — Он уставился на купюры.

— Это мне так оплатили расходы.

— Неужели швырнул деньги? Это уж чересчур… — Тут старик заметил негодование Сатору и усмехнулся: — Однако, негусто! Нет чтоб швырнуть всё, что было в кошельке. Тут же всего тридцатник!

— Вы уж простите нас, пожалуйста, наделали вам хлопот. — Хомма тоже посмеялся вместе с Исакой. — И это-то взять страшно. Лучше приберу — а то ещё к суду потом привлекут…

— Вот он какой тип оказался! — Один Сатору всё ещё возмущался.

Хомма потрепал сына по голове:

— Не сердись на него! Он ведь и сам не понимает, что делает, у него шок. — Хомма чуть сдвинул брови. — А вот с тобой что? Прилип к компьютеру! У тебя на этой неделе сколько ещё осталось игрового времени?

Игрового времени в неделю полагалось семь часов. Превысишь его хотя бы на десять минут — не будешь играть на следующей неделе. Это было второе железное правило в их семье.

— У меня ещё два часа осталось! — надулся мальчик. — Ты что, даже сегодня за временем следил?

— Разумеется, следил.

Обиженный Сатору отправился выключать компьютер.

Когда они остались с Хоммой, Исака поинтересовался:

— Похоже, что дипломатические отношения разорваны. Что вы теперь будете делать?

— Расследовать, оставить это нельзя.

— Будете искать пропавшую женщину?

— Да.

Хомма выглянул в окно. Многоэтажные корпуса микрорайона окутала ночь. Под покровом этой ночи где-то прячется фальшивая Сёко Сэкинэ. В это самое мгновение тьму прорезает струйкой белого пара её дыхание, звучит её голос.

— Как же её искать? — недоумевал Исака, тоже вглядываясь в темноту за окном.

— Я хочу побольше узнать про настоящую Сёко Сэкинэ. Как она жила, что за люди её окружали? Думаю, случайно может всплыть и та женщина, которая присвоила её имя.

— Недаром ведь она потерпела банкротство. Наверное, жизнь у неё была бурная. Разве до конца всё узнаешь?

Хомма в ответ улыбнулся:

— Так-то оно так, и всё же надеюсь, что расследование личности первой женщины связано с поисками второй. Во всяком случае, пока мне больше ухватиться не за что.

«Что же именно в личности Сёко Сэкинэ привлекло ту, другую, которая нуждалась в новом имени?»

Исака нараспев пробормотал себе под нос:

— Колесница уже объята огнём…

— Какая колесница?

Повернувшись к Хомме, тот медленно и с выражением продекламировал:

Колесница уже объята огнём —

Нынче мимо моих ворот пронеслась.

О, куда же, куда? — подумать боюсь —

Непрестанно вращенье колёс.

Круглое лицо Исаки расплылось в улыбке.

— Мы вчера с Хисаэ говорили про банкротство, и мне вдруг вспомнились эти строки. Это очень старые стихи, кажется, из буддийского сборника «Сокровища, найденные на дороге».

«Непрестанно вращающиеся колёса в объятиях пламени… Наверное, это колесница судьбы. Сёко Сэкинэ хотела спрыгнуть на ходу. Ей это даже удалось. Но другая женщина, ни о чём не ведая, подозвала того же самого возницу. Где же теперь эта женщина? Где она?» — вопрошал Хомма, устремив взгляд во тьму.

Но важно было и другое — кто она?

11

Всякого, кто отодвигал край занавески над входом в ресторанчик «Нагаторо», обдавало облаком пара. Хозяин в фартуке слепящей белизны стоял за прилавком из некрашеного дерева, держа в руках крышку от супового котла.

В самом дальнем углу зала, у столика на двоих, уютно примостился адвокат Мидзогути. От влаги очки его запотели. Однако, когда Хомма приблизился к нему, протиснувшись через узкие проходы между столами, тот сразу поднял голову — словно почувствовал.

— Пришли-таки! — Он любезно пригласил Хомму присесть.

— Неловко беспокоить вас во время обеда…

— Ничего-ничего, секретарша Саваки предупредила о вашем визите. — Адвокат снял очки и протёр их носовым платком. — Здесь вкусно готовят лапшу с креветками в кляре.

Это и заказал Хомма.

Хотя обеденное время уже заканчивалось, ресторан был полон. В зале стоял гул, однако разговору он не мешал. Было шумно ровно настолько, чтобы беседовать на приватные темы.

— Ну что, вы продвинулись в вашем расследовании? — осведомился Мидзогути, вернув очки на нос. Без очков он выглядел моложе.

— Дело продвинулось и запуталось.

Глаза адвоката за стёклами очков открылись шире.

— Так вы не ошиблись, вы именно о той женщине хотели узнать?

Хомма утвердительно кивнул. В ответ на просьбу адвоката рассказать всё по порядку он, извинившись, предупредил, что рассказ может оказаться слишком длинным. Однако на деле он сумел быстро и сжато изложить суть — вот что значит практика, недаром Хомма накануне рассказал то же самое своему родственнику Курисаке. Ему показалось, что его речь льётся гораздо свободнее, чем бывало на совещаниях в следственном отделе.

Тем временем принесли заказанную лапшу. Мидзогути подал Хомме палочки для еды, но ни слова при этом не произнёс. Он выслушал весь рассказ от начала до конца с невозмутимым видом, ни разу не выказав удивления. Что ж, с его работой не приходится по-ребячьи опасаться, что в темноте из-за угла выскочит привидение. К тому времени, когда Хомма закончил свой рассказ, адвокат уже доел лапшу.

— Я всё понял, а теперь вы покушайте и позвольте мне тоже кое-что рассказать.

Заметив, что Хомма смотрит на часы, Мидзогути отрицательно покрутил головой:

— О моём графике не беспокойтесь.

Адвокат снова снял очки и, протирая их, помолчал немного, словно собирался с мыслями. Потом спокойно заговорил:

— Вы сказали, что хотели бы знать, какую жизнь вела Сёко Сэкинэ. Я могу рассказать вам всё, что мне известно. Думаю, это поможет прояснить некоторые заблуждения.

— Заблуждения?

— Именно. Вероятно, вы рассуждаете так: Сёко Сэкинэ как раз из тех, кто кончает банкротством: работала в баре, тратила деньги не считая — словом, не была порядочной женщиной. А раз вы уже решили, что жизнь она вела сумбурную, то заранее предполагаете, что связи и знакомства этой женщины проследить будет трудно. Ведь верно?

Хомма отложил палочки и кивнул в знак согласия. Да, так оно и было. Ведь Исака тоже так подумал. И не только они двое, большинство людей наверняка предположили бы то же, ознакомившись с биографией Сёко Сэкинэ и узнав про банкротство.

Адвокат усмехнулся. Стали видны маленькие ровные зубы, довольно-таки здоровые для человека его возраста.

— Вот это я и называю заблуждением. В современном обществе люди, которые кончают банкротством из-за кредитов и займов, — это чаще всего люди серьёзные, основательные, скромные и несмелые. Чтобы вам это стало понятно, нужно начать с рассказа о том, как устроен весь, этот кредитный бизнес.

Мидзогути вынул из внутреннего кармана пиджака чёрную кожаную записную книжку с потёртыми углами, положил рядом, чтобы была под рукой, и обратился к Хомме с вопросом:

— Вы, Хомма-сан, в каком году родились?

— В пятидесятом — если по-японски, то в двадцать пятом году эры Сёва.

— Значит, сейчас вам сорок два? А я подумал, что вы моложе… — Адвокат улыбнулся. — Стало быть, тогда вам было десять лет. Тогда в нашу страну впервые пришло слово «кредит». Красные кредитные карточки универмага «Маруи» — это они были первыми, и именно тогда вместо «покупка в рассрочку» стали говорить «покупка в кредит». Это был тридцать пятый год эры Сёва, то есть тысяча девятьсот шестидесятый — год заключения Договора коллективной безопасности с США. В том же году появились и карточки «Дайнерз». У них была очень строгая система финансовых проверок, и статус членов клуба «Дайнерз» считался высоким. Эти карточки и поныне пользуются в Японии наибольшим доверием, тем более что они появились так давно.

«А ведь и верно, уже тридцать два года прошло…» — подумал Хомма.

Мидзогути тем временем продолжал:

— В шестидесятом году Япония вступила в период бурного промышленного роста. Это было время всеобщего стремления к материальному благополучию. Рождение кредитных компаний было требованием момента. А теперь уже невозможно обойтись без этой системы, в которой крутятся деньги населения, — ни экономика, ни жизнь людей немыслимы без этого. Возврата нет.

Адвокат раскрыл свою книжку примерно посередине и мельком заглянул в неё:

— Я сказал «крутятся деньги населения», но официально это называется «кредитование налогоплательщиков».

В общих чертах оно бывает двух типов. Во-первых, потребительский кредит — это когда вы покупаете товары по карточке. А второй тип — это кредитные ссуды, когда вам дают наличные под залог ваших банковских вкладов или, скажем, вкладов в сберегательной кассе при почтовом отделении. Словом, когда вам одалживают большую сумму денег, чем есть на вашем счету. Сюда входят и займы, предоставляемые кредитными товариществами и ссудными кассами, и выдача наличных денег по кредитным карточкам — вся финансовая система, построенная на кредитовании трудящегося населения. Понятно, да?

Хомма уже покончил с едой и теперь делал по ходу разговора кое-какие пометки в своём блокноте.

— Первый тип кредитования, потребительский кредит, в свою очередь, подразделяется на два типа выплат: «рассроченные платежи» и «единовременные». Знаете про это? Если у вас, например, банковская кредитная карточка, то рассрочки нет, а в кредитных товариществах рассрочка возможна. Вот и вся разница. Ну, ещё иногда карточку как таковую не делают, а просто заключают единовременный договор на конкретную покупку в рассрочку. Таким образом, и единовременные, и рассроченные платежи по кредитам бывают «по карточке» и «за покупку». Так вот, — Мидзогути уселся поудобнее, — если говорить о цифрах на тысяча девятьсот восемьдесят девятый год, то один только потребительский кредит с рассроченными платежами, оформленный в этом году, составил сумму в 11 408 200 000 000 иен. Кредиты с единовременной выплатой составили 11 157 200 000 000 иен. Далее, о ссудах. Их общая сумма за этот год составила 33 951 100 000 000 иен. Если всё это сложить вместе…

По-видимому, адвокату не надо было подсчитывать сумму, он помнил её наизусть. Чтобы усилить эффект, он немного помолчал, а затем объявил:

— В этом году было оформлено кредитов на сумму 57 216 500 000 000 иен. Каково? Отрасль сопоставима по масштабам с бюджетом целого государства!

— Точно, так и есть! — воскликнул Хомма.

— Более пятидесяти семи триллионов! Ведь это составляет четырнадцать процентов от суммы валового национального продукта. А если исчислять от доли национального дохода на душу населения, то на каждого приходится двадцать процентов кредита. Столько же, сколько в Америке! Несомненно, что система кредитования налогоплательщиков является важнейшей опорой нашей экономики.

И Мидзогути продолжил свою лекцию рассказом о том, как стремительно растут масштабы кредитования.

— Темпы развития кредитной системы просто устрашают! Если в тысяча девятьсот восьмидесятом году общая сумма кредитов составила 21 035 900 000 000 иен и если взять эту сумму за сто процентов, то через пять лет мы будем иметь сто шестьдесят пять процентов, а в абсолютном выражении — 34 706 000 000 000 иен. Ну а в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году получаем уже двести семьдесят два процента. Меньше чем за десять лет сумма кредитов утроилась!

Адвокат принялся прямо на столе чертить пальцем график:

— Если сопоставить рост объёмов кредитования с ростом валового национального продукта, то ВНП пойдёт вот так. — Он провёл линию под углом в тридцать градусов. — А вот кредиты. — Линия пошла под углом в сорок пять градусов. — Вам не кажется, что это напоминает лыжный спуск? Несколько неестественно, правда? Разве в какой-нибудь другой отрасли возможен такой рост?

— Говорят же про мыльный пузырь в экономике…

Мидзогути немного помолчал, а потом отрицательно покачал головой:

— Если вы говорите о том пузыре, который обычно имеют в виду и который лопнул в прошлом году, то нет, здесь другое… Финансовый рынок, по сути своей, не что иное, как призрак. С самого начала в основе — пустота. Уж таковы деньги — просто листки бумаги, просто металлические кружочки. Разве нет? И всё же, — адвокат продолжал в своей спокойной, неторопливой манере, — каждая купюра в десять тысяч иен имеет свою ценность. Каждая монетка в сто иен имеет хождение по всей Японии, и везде её можно бросить в автомат, торгующий напитками. Это вам не жетоны для игровых автоматов, которые ни что не годны за дверью развлекательного центра. А всё потому, что люди так договорились. Даже ученик начальной школы знает, поскольку его научили: «Что есть монетаризм? Это призрачная условность». Деньги выпускает государство — таков уговор. Но благодаря уговору, мне не надо спускаться с гор с кабаньей тушей, чтобы сменять её на одежду, рис и овощи, — к счастью, я избавлен от такой необходимости. Благодаря тому, что общество опирается на денежную экономику, я могу заработать на жизнь, решая чужие проблемы. Вы согласны?

Хомма кивнул.

— Да, финансовый рынок есть нечто призрачное, — повторил его собеседник, — однако призрак всё-таки является тенью реально существующего общества, и это налагает на него определённые ограничения. Я имею в виду, что общество задаёт рамки, сдерживает произвол денег. И совсем другое дело — неестественно раздувшаяся сфера потребительского кредитования, с ней происходят удивительные вещи! Она не должна так стремительно распухать, да и не было бы этого, если бы специально не раздували. Ясно, что этому призраку не положено быть таким огромным! Взять хотя бы вас, Хомма-сан: вы, конечно, роста не маленького, но ведь не два метра? А если бы у вас вдруг появилась десятиметровая тень? Странно было бы, правда?

Адвокат не старался настоять на своём и непременно убедить собеседника, однако, завладев чужим вниманием, он уже не позволял отвлечься.

— Возьмём теперь общее число ежегодно выпускаемых кредитных карточек. Здесь мы видим схожую картину. На март тысяча девятьсот восемьдесят третьего года карточек было пятьдесят семь миллионов пятьдесят тысяч. В восемьдесят пятом году их стало восемьдесят шесть миллионов восемьсот тридцать тысяч, в конце марта девяностого года — сто шестьдесят шесть миллионов сто двадцать тысяч. Рост составил шестнадцать с половиной процента. И так каждый год. Столько карточек, — значит, столько и обладателей.

«А у Тидзуко была кредитка? — задумался Хомма. — На её имя вряд ли…»

— Я говорил про кредитные карточки, но они ведь тоже бывают разные. Существуют три главных разновидности. В первую очередь, есть карточки банковских корпораций, их всего около десятка: группа UC, группа DC, JCB, VISAи тому подобные. Они распространены больше всего, у них и пользователей наибольшее количество. С восемьдесят третьего по девяностый год количество кредитных карт этого типа выросло на двадцать и две десятых процента. Далее идут карточки потребительских кредитных организаций: «Японский кредит», «Ориент-финансы», «Большой кредит» — если считать только крупные корпорации, то всего их восемь. Количество этих карточек увеличилось на шестнадцать и одну десятую процента, что тоже весьма значительно. Перейдём теперь к обычным карточками розничной торговли. Разумеется, к ним относятся и карточки универмага «Маруи», однако свои пластиковые карты выпускают теперь не только универмаги, но и крупные супермаркеты. Это такие карточки, как «Такасимая», «Сезон» и прочие в этом же роде. Они действуют только в тех магазинах, которые их выпускают, и это неудобно, однако имеется система скидок на товары, кредит беспроцентный, процедура оформления очень проста: можно сделать карточку сразу и без строгой проверки кредитной истории. Все эти особенности позволяют пластиковым картам магазинов выдерживать конкуренцию с банковскими и прочими кредитками. В последнее время даже привокзальные торговые комплексы выпускают свои кредитные карточки. Рост числа подобных кредиток составляет девятнадцать и две десятые процента — очень стремительный рост. Вот почему, стоит вам выйти на улицу, как вы непременно наткнётесь не на одну, так на другую рекламную акцию, и вам тут же предложат оформить кредитную карту. Кстати, у вас есть кредитка?

Неожиданный вопрос вызвал у Хоммы некоторое замешательство.

— Ну, одна есть, кажется… «Юнион кредит» — так вроде бы называется.

— И правильно, это удобная штука. В особенности для таких людей, как вы, которым бывает нужно бежать куда-то среди ночи.

Адвокат усмехнулся:

— У меня две дочери, так младшую обокрали недавно. Вора не поймали. Теперь дочка боится носить наличные деньги и полагается только на кредитку. Если и обворуют, так ущерб минимальный.

— И за границей кредитка выручает…

— Верно. Ведь она же и как страховка действует. Свои преимущества у кредиток, безусловно, есть. Я специализируюсь на банкротствах, связанных с долгами по кредитам, выручаю попавших в такую ситуацию, поэтому про меня, наверное, думают, что я во всех людских бедах виню кредитки и хотел бы их уничтожить. Конечно же, это не так. Хотелось бы, чтобы вы меня поняли правильно.

— Да, конечно, я понимаю.

— Ну вот и хорошо, — кивнул Мидзогути, — вернёмся к кредитной сфере. То, что двухметровый объект отбрасывает десятиметровую тень, имеет несколько причин. Прежде всего кредиты дают кому попало, об этом я ещё скажу. Кроме того, процентные ставки непомерно высоки, комиссионные сборы тоже. И тут я перехожу к главному. — Адвокат сделал паузу. — Лучше всего объяснить на примерах. Год назад ко мне обратился за консультацией по объявлению банкротства один служащий двадцати восьми лет. На тот момент он был обладателем тридцати трёх различных кредитных карточек, его долги достигали тридцати миллионов иен. При этом его месячное жалованье было двести тысяч иен. Имущества никакого. Что вы на это скажете?

Тридцать миллионов иен… Рядовой госслужащий районного масштаба, каким был Хомма, не мог рассчитывать на такую сумму даже в качестве единовременной пенсионной выплаты при увольнении.

— Как мог человек, получающий двести тысяч в месяц, наделать долгов на тридцать миллионов? Кто ссудил ему такие деньги? Как случилось, что он смог получить этот кредит? Да ведь кредитку оформить так просто, и ссужают без всякой гарантии — вот вам и причина, Хомма-сан.

Мидзогути взял было в руки свой стакан с водой, но стакан оказался пустым, пришлось снова поставить его на стол.

— Обычно долги накапливаются так. Начинается с того, что человек заводит себе кредитную карточку. Радуется, как это удобно, делает покупки, путешествует. И всё — благодаря одной-единственной карточке. Со временем карточек становится больше. Если человек имеет постоянную работу, то при оформлении кредита ему не устраивают особых проверок и везде — в универмаге, в банке, в универсаме — осаждают предложениями сделать карточку. Станешь членом общества держателей кредитных карт — получишь скидки, привилегии, всевозможные дополнительные услуги. И вот человек умножает число карточек в своём кошельке. Как я уже объяснял, карточки предлагают и тут, и там, и здесь. — Адвокат загибал пальцы на своей маленькой пухлой руке. — И вот постепенно человек переходит от покупок в кредит к одалживанию наличных по кредитной карте. Ведь это удобно! Таким образом, рука его тянется уже не только к потребительскому кредиту, но и к займам налогоплательщика. Для этого нового этапа не нужно предпринимать каких-то особых решительных действий. Если ваша кредитная карточка оформлена в банке, то в соответствующем банкомате очень легко взять наличные и по кредитке, точно так же, как по обычной банковской пластиковой карте. Что же касается карточек универмагов и других магазинов, то для них есть нарядные, яркие автоматы, очень похожие на банковские. Обычно эти автоматы установлены в магазине или возле магазина на улице. Вставляешь кредитку, набираешь секретный код и запросто получаешь наличные деньги, точно так же, как со своего банковского счёта.

К собеседникам подошла официантка. Она собрала тарелки, наполнила стаканы водой. Мидзогути в знак признательности помахал рукой, мол, не беспокойтесь, всё в порядке.

— Я вёл одно дело… Вот вам наглядный пример: один мой клиент в первый раз просто по ошибке воспользовался кредитной карточкой, чтобы взять наличные.

— По ошибке?

— Ну да. Он всего лишь хотел снять немного денег со своего банковского счёта. Однако вместо банковской карточки случайно вставил в автомат кредитку. Так случилось, что для этих двух карточек секретный код у него был одинаковый — ну, он и получил деньги. Его немного удивило, что автомат не выдал, как всегда, квитанции о балансе банковского счёта, но долго он над этим не раздумывал. О своей ошибке клиент узнал, когда по почте ему пришли ежемесячные балансовые счета кредитной карты.

— Удивился, наверное. Ведь с него же проценты взяли!

— Ещё бы! Но кроме всего прочего, мой клиент задумался: «А кредит-то — совсем простая штука!» Ему и проценты тогда не показались особенно высокими. Со ста тысяч иен пришлось уплатить три тысячи с небольшим. Это за один месяц. Я попрошу вас особо учесть то обстоятельство, что процент «не показался высоким». Поэтому с тех самых пор он стал понемножку пользоваться кредиткой, когда нужны были деньги.

Адвокат за один раз выпил сразу полстакана воды.

— Покупки… Денежные ссуды… Он стал пользоваться кредиткой в своё удовольствие. Не то чтобы он разом тратил много, нет — потихоньку, понемножку, совсем не осознавая, что это мотовство. Однако долги есть долги. Когда приходит срок, их нужно возвращать. По мере того как они накапливаются, с деньгами становится всё туже. Предположим, что наш служащий — новичок в фирме и получает ежемесячно сто пятьдесят тысяч чистыми. Если в месяц ему приходится выплачивать по долгам двадцать-тридцать тысяч иен, то это ещё куда ни шло. Но сорок-пятьдесят тысяч — уже тяжеловато. А ведь такая сумма набежит моментально, стоит только чуть расслабиться. Тогда приходится брать взаймы по кредитной карте. Чтобы расплатиться за долги с корпорацией «А», приходится брать в кредит по карточке корпорации «Б». Стоит начать, как далее долги нарастают снежным комом, и одной кредиткой уже не обойтись. Что делают люди в такой ситуации, как вы думаете?

— Наверное, идут в ссудную кассу?

— Именно так, — подтвердил Мидзогути. — И здесь всё повторяется заново. Начинаются задержки с выплатой долгов корпорации «А» — клиент идёт за ссудой к «Б». Потом последуют фирмы «В», и «Г», и «Д»… Для того чтобы получить назад свои деньги, в ссудных кассах нарочно направляют клиентов к другим таким же ростовщикам. Разумеется, это ещё более мелкие фирмы с небольшими капиталами, поэтому и на кредитоспособность клиентов они смотрят сквозь пальцы. Именно потому, что они сами с трудом выживают, они ссужают своих клиентов бесконечно. А проценты нарастают. Вот так эта схема и работает.

«Да, пожалуй, на этом этапе психология клиента такова, что он думает только о деньгах, которые надо внести завтра, да ещё о том, что подходит срок следующего платежа. Он готов идти куда угодно, лишь бы заполучить ссуду», — подумал Хомма.

— Так, значит, вы потому говорили, что банкротами становятся люди серьёзные и скромные?

Адвокат энергично закивал:

— Именно, именно. Невозможно вообразить, чтобы такой человек сбежал, растратив все деньги. Такие люди только и думают о том, что долг необходимо вернуть. И всё глубже погружаются в пучину. А если кто ещё и здоровье себе подорвёт, то совсем беда.

— Так случилось и с Сёко Сэкинэ?

— Она — классический случай.

«Да, верно, ведь она одно время после дневной работы в фирме ночью подрабатывала в баре…» — вспомнил Хомма.

— Вот так люди скатываются всё ниже и ниже, пока не попадают в одно из наихудших мест — в так называемую «скупку». Вы, Хомма-сан, наверное, знаете, чем там занимаются. Клиента заставляют сделать себе кредитку и по ней покупать всякую всячину. Потом эти товары забирают, но дают за них лишь седьмую часть стоимости. Так должник расплачивается. Таким образом приобретаются разные товары: бытовая электроника, украшения, но чаще всего — билеты на поезд-экспресс «Синкансэн». Они попадают к перекупщикам и продаются с уценкой. Я и сам их покупаю, когда надо ехать в командировку. Дёшево ведь! — Губы адвоката скривила невесёлая усмешка. — А человек, который однажды попадает в эту структуру, уже не сможет легко из неё вырваться. Какой бы ни был честный — никуда не денется, раз угодил в капкан. И вот, загнанные в угол, люди в конце концов приходят к наихудшему финалу, совершают преступление.

Хомма горько улыбнулся:

— Случаи коррупции в полиции проистекают почти исключительно из проблем со ссудной кассой — вы об этом?

На этот раз Мидзогути остался серьёзным:

— Да. Ведь эти люди должны блюсти честь мундира, это фасад всего общества. То же можно сказать и об учителях. военных, о миллионах государственных служащих.

Действительно, всё это было невесело.

— Если подумать здраво, то разве не дикость, что существуют дельцы, ссужающие десятки миллионов иен двадцатилетним? Но они существуют. Потому что весь этот бизнес представляет собой великий нескончаемый круговорот. Нужно ссужать, ссужать и ссужать. Главное, не оказаться крайним, не вытянуть пустышку — на этом всё и построено. В действительности ни банки, ни кредитные компании, ни ссудные кассы не оказываются внакладе. Структура, о которой мы говорим, устроена так, что дельцы, находящиеся на вершине пирамиды, никогда не несут ответственности. Оплата по счётам взваливается на тех, кто ниже, ниже, ещё ниже… Под грузом растущих долгов на дно падают всё новые и новые жертвы, и им никогда уже не выплыть на поверхность.

Хомма заметил, что на полном гладком лице адвоката появились горестные складки.

— Давайте, Хомма-сан, попробуем повернуть стрелки часов вспять и заглянуть на несколько десятилетий назад — в старую добрую эпоху ломбардов. Тогда невозможно было брать в долг без ограничений. Люди изворачивались — несли что-нибудь в заклад, просили выдать вперёд жалованье… Разве можно было тогда отыскать такое место, где прямо на улице любому дают ссуду без всякой гарантии возмещения? Однако я не скажу, что тогда было хорошо. Потому что по сравнению с былыми временами, теперь людям живётся гораздо легче.

Ресторан понемногу пустел, однако за стойкой по-прежнему клубился белый пар.

— Ещё раз повторяю: я не хочу, чтобы мои слова были истолкованы превратно. Нет, я не призываю вернуться в прежние времена, когда не было потребительского кредита и займов. Ведь только подумайте: пятьдесят семь триллионов иен! Разве можно отменить отрасль, в которой задействованы такие деньги? Это невозможно. Ведь это один из столпов национальной экономики. Я совсем другое хочу сказать: к подножию вот этого «столпа экономики» каждый год мы приносим в жертву десятки тысяч людей. Не пора ли покончить с этим кошмаром? Жертвы накладывают на себя руки, иногда даже целыми семьями, или пускаются в бега, попадая в сети преступного мира и увлекая на дно других, что лишь умножает число трагедий…

— Вы хотите сказать, что эту структуру следует преобразовать? — спросил Хомма.

— Да. Нужно упразднить несообразно высокие ссудные проценты. Ведь в большинстве компаний они доходят до двадцати пяти и даже тридцати процентов в год. Это как раз попадает в зазор между законом об ограничении процента за ссуду и пересмотренным актом о капиталовложениях, в ту самую «серую» зону, про которую обычно говорят: «Плохо, конечно, но в каждом отдельном случае придраться трудно». А вот каждому отдельному должнику от этого большая беда. Вот, посмотрите…

Мидзогути опять принялся чертить пальцем кривые прямо на столе. Линия пошла под углом двадцать градусов, затем плавно стала возрастать, и в конце концов угол увеличился до сорока пяти градусов.

— Человек берёт наличные по кредитной карте, потом у него возникают проблемы с выплатой долгов и он идёт в ссудную кассу — вот типичная ситуация, и если сумма кредита составляла два миллиона иен, то при тридцати процентах годовых через семь лет нарастёт шестнадцать миллионов. Вот он, этот взлёт! — Адвокат ещё раз провёл пальцем воображаемую кривую. — Среди моих клиентов был один мужчина — ему было уже за тридцать, — так вот, из его двенадцатимиллионного долга девять миллионов составляли проценты. Сахарную вату знаете? Вечерами на улице торгуют с лотка… Сладкая масса наматывается на палочку и пухнет, пухнет… О том, что проценты таят в себе такую опасность, люди обычно не догадываются, когда берут взаймы. Ведь автоматы молчат, когда в них вставляешь кредитку, и ничего не говорят про проценты. — Мидзогути скривил губы в подобии улыбки. — То-то и оно. И в связи с этим упомяну ещё о третьем обстоятельстве — это потребительская культура, распространение необходимой информации. Я ведь говорил уже, что многие вначале думают, будто бы не так и накладно брать наличные в кредит.

— Да-да, вы ещё просили это хорошенько запомнить.

— Вот именно. Поначалу проценты не очень ощутимы. Они напоминают мне «привидение на закорках» — то, которое чем дальше несёшь, тем тяжелее. Кроме того, магической силой обладает само выражение «снять наличные по кредитке». Пойти в ссудную кассу — нехорошо, особенно молодому человеку. А «снять наличные» — это даже респектабельно. К тому же людям кажется — я подчёркиваю, только кажется, — что проценты по кредитке ниже, чем в ссудных кассах. Хотя это величайшее заблуждение. Если подсчитать годовой процент за ссуду по кредитке, то мы получим двадцать пять — тридцать пять процентов, совершенно то же, что и в ссудных кассах. Но если этого не знать, то запросто можно впасть в заблуждение, что снимать наличные по кредитке — совершенно безопасно. Это первый шаг к беде.

Стоявший на столе перед адвокатом стакан снова был пуст.

— Особенно часто попадается в эту ловушку молодёжь. Ведь кредитные фирмы делают всё, чтобы привлечь новичков, и активно осваивают новые возрастные ниши. Бизнес на то и бизнес, все ведут себя одинаково: клиенту говорят лишь приятные вещи. Ему остаётся только самому быть умнее. Но в действительности, Хомма-сан, тут как раз и есть слабое место. Хотя уже двадцать лет прошло, как банки начали оформлять кредитки студентам, разве в каком-нибудь университете, колледже или средней школе молодёжь учат правильно пользоваться карточками, чтобы жить в обществе, построенном на кредите? Вот что нужно делать немедленно! Ведь даже в обычных муниципальных колледжах перед выпускным вечером девочек собирают и учат делать макияж — раз уж такое внимание к моде, пусть бы заодно прочли им лекцию о кредитных картах, прежде чем выпустить в жизнь. — Мидзогути в негодовании даже стукнул по столу. — Я не сторонник того, чтобы во всех бедах винить власти, но ужасно злит, что решение этой проблемы зависит от соответствующих инстанций и административных мер. А где у нас сегодня тот орган, который контролировал бы в целом всю сферу кредитования потребителей?

— Стало быть, нет его?

Розничный кредит проходит по ведомству Министерства торговли, а денежные ссуды — это Министерство финансов. Администрация, которая должна пристально следить за отраслью, чей капитал сопоставим с бюджетом страны, рассредоточена на два министерства, и обычно их представители с трудом находят общий язык. Поэтому они не способны быстро принять меры, когда это необходимо. А ведь на самом деле любой банк, который кредитует покупки, даёт своим клиентам и денежные ссуды, карточка-то одна. Так-то вот. — Адвокат выпрямился и расправил плечи.

Хомма заметил, что хозяин ресторана, который украдкой поглядывал на них из-за стойки, усмехнулся. Он, наверное, уже привык к подобным сценам.

— Вы хотите знать, что за женщина была Сёко Сэкинэ. Хотите расследовать это дело. Я намерен поделиться с вами всем, что знаю сам. Потому и говорил так долго. Считайте, что это было лишь длинное предисловие.

— Предисловие о том, как работает структура кредитования налогоплательщиков?

— Да. Ну а теперь вы, вероятно, рассуждаете следующим образом. Безусловно, в сфере кредитования есть много проблем — это ясно. Тут и структурные проблемы, и высокие проценты, и административные недоработки, и нехватка информации. Всё понятно. Но разве не является личной проблемой каждого должника то, что он берёт ссуды, которых ему никогда не вернуть, а потом не знает, что с этим делать. Наверняка что-то не так с этим человеком, раз он не может смотреть на мир реально, — вот и оказался на дне. Самое яркое доказательство — то, что далеко не все японцы становятся банкротами. Действительно, ведь ни с вами, ни со мной этого не случилось. Люди серьёзные, ответственные — вне опасности. И вот вы уже думаете: «Если увяз в долгах — сам виноват, есть, значит, какая-то слабинка в человеке». Я угадал ваши мысли?

Выстрел угодил в яблочко. Смутившись, Хомма отвёл взгляд — посмотрел в сторону хозяина ресторана: тот улыбался во весь рот.

— Так я угадал?

— Угадали.

Прокашлявшись. Мидзогути вдруг спросил:

— Хомма-сан, вы машину водите?

— Что?

— Ну, машину — водите? Права у вас есть?

— Права есть, — кивнул Хомма, — но машину не вожу.

— Это из-за вашей работы? За рулём сидеть времени нет?

— Нет.

Хомме всегда трудно было говорить об этом, потому что не хотелось ставить в неловкое положение собеседника. Но тут он решил сказать всё как есть:

— По правде говоря, три года назад моя жена попала в аварию. Был дождь, со встречной полосы вылетел грузовик, удар был очень сильный.

Адвокат широко распахнул глаза:

— И что?..

— Жена погибла. Говорят, что мгновенно. После этого я не сажусь за руль. У меня и машины-то нет, слишком тяжёлые воспоминания. Права возобновляю, когда подходит срок…

Мидзогути как-то сразу стих. Словно ученик начальной школы, он растерянно опустил голову:

— Я не знал, простите, пожалуйста, за такой вопрос.

— Ничего, вам вовсе не нужно извиняться, — сказал Хомма, отметив, что адвокат не только серьёзный, но и искренний человек.

— А про машину вы почему спросили?

— Я задал бестактный вопрос, но именно вы, пожалуй, поймёте меня, как никто.

— Что вы имеете в виду?

— Ваша жена была внимательна за рулём?

— Да. Она часто возила нашего ребёнка, поэтому была, можно даже сказать, излишне осторожна.

— А тот водитель грузовика?

— Сказали, что он заснул за рулём. Оттого что перерабатывал… Честно говоря, я едва сдерживался, когда всё это выслушивал: у них не хватало водителей, и он не спал двое суток — проехал через всю страну от Кюсю до Тохоку и обратно.

Адвокат кивнул и продолжил:

— В том месте, где произошла авария, на дороге были разделительные заграждения? Какой ширины была дорога? Достаточной ли для того, чтобы у вашей жены оставалась возможность взять чуть в сторону в случае опасности?

Хомма лишь молча покачал головой.

— Так кто же в этом случае виноват? Да, конечно, вина ложится на водителя грузовика, который заснул. Но такие условия труда создал тот, кто его нанимал, значит, и наниматель тоже причастен. Виновата также местная администрация — она не позаботилась о разделяющих встречные полосы заграждениях, которые могли бы принять удар, раз уж по дороге ездят и обычные легковые машины, и тяжёлые грузовики. Причина и в том, что дорога была узкой. А расширить её невозможно даже при желании, потому что неудачно разработан муниципальный план развития, и ещё из-за бесконечного роста цен на землю. — Мидзогути перечислял всё это тихим, ровным голосом, почти что бормотал себе под нос. Потом поднял глаза на собеседника: — Если так рассуждать, то получится, что авария произошла не случайно и что для этого было множество предпосылок. Необходимо усовершенствовать и то и это… Ну а что бы вы сказали, если бы я проигнорировал всё перечисленные доводы и заявил: «Авария произошла из-за ошибки водителей, оба из них виноваты в равной степени, внимательные люди в аварию не попадают. Авария случилась оттого, что это были плохие водители»?

Вопрос был риторическим, и Хомма промолчал. Ему вспомнились слова, произнесённые адвокатом при первой встрече: «Банкротство из-за невозмещенных кредитов можно сравнить с загрязнением среды промышленными отходами».

— То-то и оно, Хомма-сан. Легко огульно обвинить всех должников: мол, беда случилась из-за ваших личных недостатков. Однако это всё равно что попавшим в аварию водителям, вне зависимости от обстоятельств каждого дела, бросить в лицо: «Ездить не умеете! Зря вам выдали права». Или ещё: «Другие же не попадают в аварию, берите с них пример».

Хомма вспомнил того водителя грузовика: выписавшись из больницы, он пришёл к нему домой под конвоем полицейского из транспортного отдела, чтобы возжечь курения перед алтарём с фотографией жены. Странно, но его лица в памяти не осталось. Помнилось только, что водитель так ни разу и не посмел взглянуть в сторону Хоммы. А ещё помнилось, что руки у парня всё время дрожали. Потом, вытирая пепел, который осыпался с курительных палочек, когда водитель трясущимися руками подносил их к алтарю, Хомма ощутил на татами, там, где сидел этот человек, тепло живого тела.

«Да, ты-то живой…» — подумалось тогда Хомме. И только в тот момент он впервые ощутил гнев на водителя, такой гнев, что и словами не выразить.

Однако сознание того, что не один этот человек убил Тидзуко, заставляло его злиться ещё сильнее. Гнев закипал именно оттого, что виноват был не только водитель. Даже зная, как в действительности обстояло дело, он ничего не мог сделать и потому злился.

Низенький адвокат молча пристально смотрел на Хомму. Тот понял, что на несколько мгновений забылся, взял себя в руки и произнёс:

— Я очень хорошо понял вашу позицию.

Услышав собственный голос, Хомма почувствовал, что возвращается к реальности.

— Я считаю ошибочным закрывать глаза на позицию автодорожных властей, которые в случае аварии рассуждают только об ответственности водителя. Нельзя забывать и об автопромышленности, которая экономической выгоде, внешнему виду товара уделяет больше внимания, чем безопасности, выпускает себе новые модели одну за другой. Вы согласны? — спросил Мидзогути.

— Конечно.

— Разумеется, бывают случаи, когда виноваты водители. Это те люди, которых ради общественной безопасности лишают водительских прав. Но величайшей ошибкой было бы ставить их на одну доску с такими, как ваша жена, которые, не нарушая правил, лишились жизни из-за аварии. Разве можно просто отрезать: «Попал в аварию — сам виноват»? Точно так же и с кредитной сферой, с безнадёжными должниками. Конечно, кто-то сам виноват в своём банкротстве. Такие люди тоже есть. Но ведь не только они! Как же можно отмахиваться от проблемы, делать вид, что ничего не происходит! — Тон адвоката немного изменился, в голосе зазвучала личная боль. — В действующем на сегодняшний день законе о банкротстве многое предстоит менять. В частности, есть проблемы, которые средства массовой информации формулируют цветисто: «Бери в долг сколько хочешь, банкротство выручит» или: «Возможность объявить о банкротстве провоцирует безответственный разгул». Кстати, вы знаете, какова процедура объявления себя банкротом?

— Только в общих чертах…

— Порядок простой. — И Мидзогути принялся объяснять.

Прежде всего, надо подать заявление в соответствующий районный или городской суд. К заполненной по установленной форме декларации о банкротстве прилагаются такие документы, как копия посемейного реестра, справка о регистрации по месту жительства, опись имущества, список кредиторов и подробное разъяснение обстоятельств возникновения задолженности. После этого человека вызывают в суд и выслушивают его устные объяснения, суд при этом может задавать вопросы и требовать уточнений. Это называется «судебное слушание».

Судебное разбирательство, включая слушание, не занимает много времени. Как правило, в случае персонального банкротства с момента подачи заявления до момента получения документа, удостоверяющего статус банкрота, проходит полтора-два месяца.

В случае персонального банкротства, точно так же, как и в случае банкротства фирмы, при наличии недвижимости или какого-либо имущества, которое могло бы быть поделено между кредиторами, суд назначает специального управляющего. Он занимается обследованием кредиторов, а также процедурой раздела и передачи имущества должника. В течение этого процесса банкрот не может менять место жительства или отлучаться без разрешения суда. Даже почтовую корреспонденцию пересылают поверенному. Однако если банкротом является совсем ещё молодой человек, которому едва за двадцать, то до этого обычно не доходит. У молодых ведь обычно нет имущества, которое можно было бы оценить и поделить между кредиторами. За одежду, мебель, аудиоаппаратуру, даже если их продать, можно выручить сущие гроши. Обычно всё это оставляют владельцу.

При отсутствии имущества, подлежащего разделу (его называют «конкурсная масса»), нет смысла и в длительной процедуре самого банкротства. В этом случае одновременно с документом, удостоверяющим статус банкрота, оформляют и документ о прекращении процедуры банкротства. После этого снимается запрет на свободное передвижение.

Однако с банкрота всё ещё не снимается долговая ответственность. В течение месяца после получения удостоверения о персональном банкротстве надо подать прошение об освобождении от юридической ответственности. Только после того, как прошение удовлетворено, субъект освобождается от выплаты задолженности. Обычно для вынесения такого решения требуется шесть-семь месяцев.

Можно сказать, что в случае персонального банкротства практически не бывает так, чтобы прошение об освобождении от юридической ответственности не было бы удовлетворено. Однако некоторые условия суд всё же выдвигает.

Прежде всего это условие, чтобы в течение предшествующих десяти лет субъект не подвергался процедуре банкротства со снятием юридической ответственности по долговым обязательствам. Банкротство, по крайней мере, не чаще чем раз в десять лет — таково главное правило.

Отказать в освобождении от долговых обязательств могут также в случае злостного сокрытия имущества, обмана кредиторов и получения ссуды в процессе подготовки к процедуре банкротства — словом, в случае мошенничества. Но если этого нет, то пусть даже причиной банкротства стало неумеренное мотовство и пристрастие к роскоши, достаточно лишь, чтобы задолженность образовалась в течение некоторого ощутимого периода времени (в случае, когда долги накоплены за короткий срок, могут заподозрить преднамеренное банкротство). Словом, если у должника есть желание «начать с чистого листа», то, как правило, такая возможность ему предоставляется.

— Дело в том, что процедура банкротства предназначена прежде всего для спасения должников, — продолжал адвокат. — Однако в последнее время порой слышатся возражения: мол, как же можно списать даже долги, сделанные из-за мотовства?

Мидзогути вздохнул, и стало заметно, что он уже в весьма преклонных годах.

— Понятное дело, что если речь идёт не о стариках-пенсионерах и не о несовершеннолетних, то когда, благодаря одной лишь бумажке общество прощает человеку все долги, это как-то… Особенно если это люди трудоспособного возраста, в расцвете сил… Поистине тут впору задуматься: а как же мораль? Я тоже считаю, что такие банкроты должны постепенно, малыми взносами, выплачивать из своего заработка основной долг (кроме незаконных процентов). Только вот… — Адвокат горько усмехнулся. — Я словно воочию вижу языки пламени и множество взывающих о помощи людей. Тут уж не приходится упрекать пожарную машину в неправильной парковке — надо спасать! А потом уже исправлять, если что не так.

Хомма утвердительно кивнул:

— Вы совершенно правы.

— Большинство людей не догадывается, что есть такая процедура и что можно объявить себя банкротом. Тяготясь долгами, они кончают с собой, бросают семью и пускаются в бега — вы не представляете себе, сколько до сих пор вокруг таких трагедий! В последнее время хотя бы растёт количество людей, которые, прежде чем дойдут до крайности, обращаются за консультацией — не зря, стало быть, мы работаем.

— И сколько же таких людей?

Прежде чем ответить, Мидзогути заглянул в свою записную книжку:

— Количество поданных на рассмотрение дел о персональном банкротстве растёт на глазах, суды ими завалены. В тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году, когда поднялась паника вокруг ссудных касс, за год по стране количество таких дел дошло до двадцати тысяч, после этого оно понемногу стало уменьшаться. В последние несколько лет опять наблюдается тенденция к росту. В девяностом году было рассмотрено двенадцать тысяч дел о банкротстве, в прошлом — двадцать три тысячи, и уже очевидно, что в нынешнем году таких дел станет ещё больше. Соответственно, в моей конторе недавно была организована горячая телефонная линия по проблемам с кредитом. В течение двух дней шесть телефонов звонили не переставая. Часто обращались молодые, двадцатилетние, но бросилось в глаза и то, как много было звонков от родителей, чьи дети из-за долгов ушли из дома.

«Значит, всё-таки пробелы в образовании… — сделал вывод Хомма. — Пожалуй, школе следовало бы подготовить их, ведь вон как назойлива телевизионная реклама кредитных фирм…»

— Если уж мы об этом заговорили, то ведь скоро будет десять лет, как поднялся скандал вокруг ссудных касс. В ноябре восемьдесят третьего года были приняты ограничительные меры против силового давления на должников, к которому раньше прибегали фирмы-кредиторы. С тех пор ситуация заметно изменилась; об этом можно судить даже по настроению наших клиентов. Они стали спокойнее, атмосфера несколько разрядилась. Всё уже не видится им в таком трагическом свете. Однако у многих людей возникает чувство, что спохватиться следовало раньше, что они опоздали.

— Может быть, это тоже нехорошо…

Адвокат в ответ заулыбался:

— Я всегда на своих лекциях говорю: прежде чем убить себя или других, прежде чем пуститься в бега, — вспомните, что можно объявить о банкротстве. Аудитория смеётся. Но ведь это совсем не смешно. Оттого что люди не владеют информацией, они теряют семью, теряют работу. Если регистрировать смену места жительства, заносить это в посемейный реестр, то могут узнать сборщики долгов, поэтому люди живут затаившись, их дети не могут нормально посещать школу. Я, например, слышал, что таких людей немало среди уборщиков на атомных электростанциях. Те, кому надо скрывать своё прошлое, соглашаются на самую опасную работу. Говорят, что таких «пропащих» у нас двести или триста тысяч человек. Разве можно с этим мириться?

Хомме показалось, что эти люди похожи на призраков — племя «пропащих», которых подхватила и унесла своим течением река изобилия.

В ресторане оставалось теперь всего двое посетителей — Хомма и Мидзогути. Поднимаясь из-за стола, адвокат смущённо извинился перед хозяином заведения, на что тот кивнул с улыбкой.

Выйдя из ресторанчика, они были удивлены непривычным обликом одной из узких улиц квартала Гиндза — ничего общего с парадным вечерним блеском центра Токио. Бросались в глаза оставленные у обочины велосипеды, наваленные там и сям горы мусора. Деньги, которые бесчисленные здешние заведения будут высасывать из посетителей вечером, сейчас, при свете дня, ещё дремали в банках. Быть может, поэтому дневная Гиндза не казалась неприступной гордячкой.

Деньги способны стать тяжкими оковами даже для городского квартала. Какой же крепкой хваткой они держат своих жертв, если повисают на ногах у людей! Неужели они так и высосут до капли все их жизненные соки? Или доведённые до отчаяния должники, взмахнув мечом, отсекут их вместе с собственными ступнями, лишь бы только вырваться?

Адвокат Мидзогути спрятал от холода руки в карманы и обернулся к Хомме:

— Когда пять лет назад Сёко Сэкинэ начала оформление процедуры банкротства и составила для меня памятку о том, как возникли и разрослись её долги, она сказала вот что: «Сама не понимаю, как сумела столько задолжать, ведь я всего лишь хотела быть счастливой…»

— «Всего лишь хотела быть счастливой…» — задумчиво пробормотал Хомма.

Адвокат улыбнулся:

— Да, так она сказала. Особенно это вашему расследованию не поможет… — он ускорил шаг, — но я вам дам адреса баров, в которых она работала. Что знаю, тем поделюсь. Обратитесь, пожалуйста, к секретарше Саваки, я предупрежу её.

— Большое спасибо, это мне очень поможет.

— А уж вы мне, пожалуйста, сообщите о том, как будет продвигаться дело. Оно меня тревожит.

— Хорошо, непременно сообщу.

— Всё ли с ней в порядке, с этой Сёко Сэкинэ?..

Вопрос соскочил у него с языка совершенно естественно и никакой задней мысли у него, конечно, не было, иначе Мидзогути, вероятно, не стал бы спрашивать.

Хомма ничего на это не ответил. Адвокат тоже промолчал.

Они распрощались на перекрёстке четвёртого квартала Гиндзы. Пока ожидали смены сигнала светофора, Мидзогути ещё раз повторил, словно внушая:

— Не забывайте, пожалуйста, то, о чём я вам рассказал. Сёко Сэкинэ вовсе не была какой-то распустёхой, нет. Она изо всех сил старалась жить по правилам — как она это понимала. Если бы только ветер подул в другую сторону, то и с вами, и со мной вполне могло бы случиться то же самое. Пожалуйста, не забывайте, в каком мире она жила, иначе вы за деревьями не увидите леса. Тогда вам не найти ни её, ни той женщины, которая взяла её имя.

— Понял, на носу зарубил.

Махнув на прощание рукой, адвокат повернулся и зашагал. В это время как раз загорелся зелёный свет, и его спина сразу затерялась в толпе.

Затерялась среди деревьев? Или среди леса?

Вокруг бурлила суетливая городская толпа, влекомая невидимым потоком.

12

В пурпурных лучах уже клонившегося к закату солнца человек семь ребятишек собрались во дворе в стайку. Кто сидел на низкой ограде детской площадки, кто просто на корточках, один невероятным образом завёл руку назад и ловко почёсывал себе спину, другой переминался с ноги на ногу. В центре этого кружка стоял, уперев руки в боки, низенький человек, который громко что-то разъяснял. Издалека слов было не разобрать, но говорил он с явным воодушевлением.

Его слушали не только дети, он приковывал внимание всех, кто в этот час оказался во дворе. Две молодые мамаши, которые рядком сидели на качелях, каждая с малышом на руках, тоже не сводили глаз с оратора, хотя и не могли удержаться от улыбки.

— Вот так и будем действовать, дорогие друзья! — завершил мужчина свою речь.

Тут один мальчуган, который притулился в сторонке на корточках, поднялся на ноги и спросил «дяденьку»:

— Ладно, я согласен! А вы кто?

Коротышка ответил всё с тем же воодушевлением:

— Кто я? Да ведь я — Акэти Когоро![5]

Ребятишки стали переглядываться.

Хомма, который видел оратора только со спины, хоть и предполагал с самого начала, как зовут коротышку, лишь при звуках этого голоса удостоверился окончательно. Он прибавил шагу, намереваясь проскочить мимо незамеченным.

А ребятня в этот момент, как и следовало ожидать, недоумевала:

— Как это — Акэти Когоро?

— Да, знаменитый сыщик. Разве вы не знаете? Эх вы!

— Мы знаем! Только, дяденька, вы же не он…

Из ребячьей толпы послышался ропот:

— Конечно не он!

Потом раздались отдельные смешки, причём довольно язвительные, ну а через минуту — дружный хохот. Следом за детьми прыснули и мамаши. Скоро они уже тряслись от смеха, прикрывая рот ладошками.

Коротышка, сознавая, что ситуация не в его пользу, снова возвысил голос:

— Ну, на этот раз я вас прощаю, думайте что хотите. А поиски будем вести так, как я вам говорил. Обязанности распределены. Всем понятно? Действуйте!

Стоило коротышке хлопнуть в ладоши, как дети мигом разбежались, — похоже, что их и понукать было не нужно.

Хомме оставалось сделать всего несколько шагов, чтобы завернуть за угол девятого корпуса. И тут его окликнули.

Хомма не оглянулся и даже не замедлил шага. Но вот беда — как он ни спешил, левая нога хромала и подвела-таки его. Коротышка догнал Хомму:

— Ты что же это? Идёт себе, будто мы не знакомы…

Хомма обернулся и замахал обеими руками:

— Нет-нет, мы не знакомы! Я тебя не знаю. Посторонний человек…

— Ну вот ещё!

Садао Икари с радостным хохотом как ни в чём не бывало пошёл рядышком, плечом к плечу. Стараясь подладиться под ковыляющую походку своего спутника, Икари осведомился:

— Кажется, ходим всё ещё с трудом, да?

— Ах какие мы заботливые!

— Может, я могу что-нибудь вместо тебя… Если надо, я с радостью, честно.

— Отстань.

В конце концов Хомма тоже расхохотался:

— Ты что это там делал?

Икари расправил плечи:

— Руководил следствием, я же всё-таки профессионал. Собрал юных сыщиков и обучал их.

— А что ищете?

— Да пса, собаку. Потерялась…

Хомма так и застыл:

— Это ты про Склероза?

На лице Икари отразилось удивление — откуда Хомма всё знает?

— Точно. Ну и имечко вы дали псу! Не потому ли он сбежал?..

Стало быть, Склероз так и не вернулся.

— Сатору мне говорил, что пёс потерялся. Уж очень привязчивая собака, а соображает плохо… Наверное, кто-нибудь увёл.

— Хоть бы уж не под машину попал, — тихо пробормотал Икари.

Он любил животных. Хомма знал, что когда-то он всем крысам на чердаке своего дома дал имена. Мог даже различать их на слух, по топоту лапок. Уставится, бывало, в потолок, сидя по-турецки у себя на постели, и вдруг заявит: «Это Кристина. С Аланом. Но он ей совсем не нравится». Хомма порой даже беспокоился, в порядке ли приятель.

Когда они добрели до холла и лифта, Хомма наконец перевёл дух.

— А кто тебе сказал про Склероза?

— Сатору сказал. — Икари относился к мальчику как к собственному сыну и звал его запросто, не прибавляя к имени вежливые суффиксы «сан» или «тян».

Сатору тоже привязался к нему и не возражал, только иногда говорил: «Каждый раз, когда дядя Икари меня окликает, мне кажется, что он сердится», — такой уж был у Икари авторитетный голос.

— Я к тебе за тридевять земель притащился, а ты где-то ходишь… Ну а Сатору как раз шептался с товарищем, как им организовать поиски пса. Я и решил поделиться опытом.

— Так ведь среди детей на площадке вроде бы не было Сатору?

Ноздри крошечного носа Икари широко раздулись.

— На «молодого Кобаяси»[6] возложена особая миссия. Вместе с вашим домоправителем Исакой и Каттяном он послан на Санитарно-эпидемиологическую станцию — на случай, если пса отвели в приёмник для бродячих.

Икари всегда ходил в одном и том же костюме. Вообще-то, у него было три пиджака одинакового цвета и покроя, из одной и той же ткани, он их носил по очереди. Но люди посторонние думали, что он в буквальном смысле «ходит в одном и том же». Вот и сейчас он распахнул полы своего излюбленного блёкло-коричневого костюма и артистическим жестом извлёк большой конверт из жёлтого пергамента:

— Вот, извольте. Всё, что требовалось.

Когда они вошли в квартиру, в гостиной ещё ощущалось тепло от давно уже выключенного обогревателя. Икари, не спрашивая разрешения, по-свойски направился в другой конец коридора, в комнату с буддийским алтарём — зажечь курения для Тидзуко. Хомма в это время перебирал содержимое конверта. Там была копия посемейного реестра Сёко Сэкинэ, хранившегося в городе Уцуномия, а также трудовая книжка.

Похоже, обошлось без нагоняя от начальства, и Хомма мог особо не извиняться перед Икари за хлопоты с этими бумагами.

— Спасибо, выручил!

— Тидзуко-тян, твой муж опять ввязался во что-то подозрительное, — отозвался Икари, не отходя от алтаря, перед которым стоял сложив руки и слушая звон молитвенного гонга.

Икари и Тидзуко были дружны с детства, вместе учились в начальной школе. Именно он познакомил с ней Хомму, когда оба ещё были курсантами Полицейской академии. Икари потом признался, что познакомил их нарочно: «Мне она была как сестрёнка, нельзя же было допустить, чтобы она вышла замуж за случайного человека…»

На это ему, конечно, возражали: мол, что же сам не женился? А он очень серьёзно отвечал, что они с Тидзуко были «чересчур близкие люди» и что «на близких не женятся».

Икари тоже был завален работой и сюда наведывался редко. Поэтому если уж приходил, то некоторое время сидел у алтаря. Хомма никогда его не трогал в эти минуты, ждал, пока он сам успокоится.

Хомма пододвинул стул, разложил на обеденном столе извлечённые из конверта документы и принялся их изучать.

Копия посемейного реестра не таила в себе загадок. Вплоть до того момента, как Сёко-двойник завела свой собственный реестр в окружном муниципалитете Хонан, настоящая Сёко ни разу ничего не меняла в этом документе, оформленном рукой её отца и зарегистрированном по адресу: город Уцуномия, квартал Итёдзака, строение 2001. В сопроводительном вкладыше аккуратно были записаны все адреса, по которым впоследствии временно проживала настоящая Сёко Сэкинэ. Первым значился адрес в Токио: округ Эдогава, квартал Касаи, Минамимати, 4-10-5. Дата регистрации: первое апреля 1983 года.

Наверное, по этому адресу она поселилась, когда начала работать в «Торговой корпорации Касаи». Адрес отличался от служебного только номером корпуса, — вероятно жила совсем рядом с работой.

Что там под рукой — карта или телефон? Телефон. Стоит лишь руку протянуть. Хомма снял трубку и, полистав записную книжку, нашёл телефон фирмы «Касаи», набрал.

Ему ответил женский голос. Хомма сделал вид, что хочет кое-что послать и желал бы уточнить адрес фирмы после чего прочёл адрес, по которому когда-то проживала Сёко Сэкинэ — мол, верно? Ему ответили: это не администрация, а общежитие для сотрудников.

Хомма положил трубку и поднял голову: Икари стоял на пороге гостиной и смотрел в его сторону:

— Сейчас бы чайку солёненького, с отваром морской капусты…

— Самая нижняя полка с дверцами.

Икари подошёл к буфету, открыл, как было велено, самую нижнюю дверцу и достал маленькую жестянку. Потом налил в чайник воды, поставил на газ.

— Самообслуживание завёл?

— Точно.

— Не будешь шевелиться — мигом превратишься в старика.

— Такое ощущение, что уже.

Следующим местом жительства Сёко Сэкинэ были те самые апартаменты «Касл Кинситё», откуда она пришла к адвокату, чтобы начать процедуру банкротства.

Наверняка, когда девушка переехала из общежития для сотрудников в апартаменты, она стала тратить гораздо больше. Уж не на этом ли она споткнулась?

Молодёжь, которая селится в общежитиях фирм, только и мечтает о своей квартире, чтобы жить в свободном одиночестве, без комендантского часа, мамаши-комендантши и любопытных глаз соседей — старших коллег по работе. Молодые и представить себе не могут, сколько нужно денег, чтобы обрести эту свободу, они просто не способны взглянуть в глаза реальности. Даже если и взглянут, им трудно прочувствовать это по-настоящему. Ведь в общежитии они на всём готовом, а в большом мире и электричество, и газ, и даже вода в канализационном бачке — всё стоит денег. Реальность сурова: если не будешь платить, не получишь даже этих, самых необходимых удобств. Но это вовсе не очевидно для молодёжи.

Последним адресом Сёко Сэкинэ был тот, по которому она переехала после банкротства и откуда исчезла семнадцатого марта 1990 года. Это был «Кооператив Кавагути».

После того как умерла мать, девушка пришла к адвокату и проконсультировалась о её страховке, но ни о какой недвижимости речи не было. Это значит, что, так сказать, «родной дом» Сёко, место, где в одиночестве жила её мать, было, скорее всего, съёмной квартирой. Да, похоже так, ведь Сёко рано потеряла отца, они остались с матерью вдвоём…

Её мать, судя по записям в посемейном реестре, до того, как скончалась 25 ноября 1989 года, меняла место жительства трижды. Однако все переезды были в пределах города Уцуномия. На момент смерти женщина была зарегистрирована по адресу: квартал Итёдзака, строение 2005. Здесь она прожила десять лет. И это совсем рядом с тем местом, где они жили когда-то с мужем.

То, что мать Сёко не покидала Уцуномию, говорит, наверное, о её привязанности к насиженному месту. А может быть, тревожась о дочке, которая одна уехала в большой город, она хотела сохранить для неё «гнездо», куда та всегда могла бы возвратиться.

Икари тяжело опустился на стул наискосок от Хоммы. Протянув руку к бумагам, которые Хомма уже просмотрел, он бегло взглянул на них. При этом не проронил ни слова.

С трудовой книжкой Сёко, хранящейся на бирже труда, всё оказалось так, как Хомма и предполагал. Действительно, на имя Сёко Сэкинэ было выписано целых два страховых полиса. Один полис был оформлен для настоящей Сёко, когда она поступала на работу в «Торговую корпорацию Касаи». Ещё один полис, с новым номером, сделала себе Сёко-двойник в апреле 1990 года, когда её приняли на работу в фирму «Офисное оборудование Имаи». Ей присвоили на бирже труда новый номер страховки, поскольку она сказала, что впервые оформляется на работу.

— После того как я получил эти бумаги, я ещё и на биржу позвонил, — сообщил Икари. — Они тоже удивились, что страховых полисов оказалось два. Но при этом сказали, что, вообще-то, бывают случаи, когда люди хотят скрыть прежнее место работы, — тогда они говорят, что оформляются впервые. Иногда инспектора по занятости населения проверяют всё очень придирчиво, чтобы никакой путаницы не возникало, но если перед ними стоит молодая женщина, обычная служащая, то кажется вполне правдоподобным, что она нанимается на работу впервые. Так это и сходит с рук, ведь для проверки нужно затратить силы и время. Как ты и говорил, бумаги хранят в течение семи лет. Документов, относящихся к тому времени, когда эта Сёко Сэкинэ поступала на работу в «Торговую корпорацию Касаи», уже не существует. Есть только бумаги о том, что она оттуда уволилась. Потом она некоторое время получала пособие по безработице.

Хомма слушал и кивал, а мысль его работала.

Сёко-двойник, нанимаясь на работу в «Офисное оборудование Имаи», не имела доступа к послужным спискам настоящей Сёко и не смогла заполучить её страховой полис. Поэтому ей не оставалось ничего иного, как сказать на бирже, что она впервые нанимается на работу. Но она могла вообще не придать этому большого значения, считая, что достаточно будет придумать подходящую отговорку, и всё будет в порядке. Судя по её поступкам, не похоже, что она полагается на случайности. Скорее всего, верно первое предположение. Не имея подлинной страховки, она обманула инспекторов по занятости населения просто потому, что не было другого выхода. Ведь вполне вероятно, что настоящая Сёко потеряла такую тоненькую бумажку, как страховой полис, особенно если вспомнить, как она жила в то время: уволилась из фирмы «Касаи», пряталась от сборщиков долгов, объявила о банкротстве, переехала (может, сбежала?) в «Кооператив Кавагути», зарабатывала на жизнь в баре… Сколько ни искала Сёко-двойник в квартире этот документ, так и не нашла.

Чайник закипел. Икари быстро и ловко заварил чай с морской капустой и принёс его в японских чашках.

— Этих бумаг достаточно? — спросил он, дуя на горячее питьё.

— Да, спасибо. — Раскладывая бумаги по порядку, Хомма украдкой посмотрел на Икари.

Тот сразу понял:

— Ещё что-то нужно?

— Хорошо бы узнать, был ли у неё паспорт или водительские права.

— Угу. — Икари потянулся было к телефону. — Можно, конечно, навести справки и отсюда, но с паспортом бывает морока. Если попадётся какой-нибудь въедливый тип, намучаемся. Я лучше потом позвоню. Ничего, если к вечеру это выясню?

— Буду тебе обязан.

Икари даже не поинтересовался, что же именно Хомма расследует. Садао слишком хорошо его знал. На этой стадии дело всё ещё считалось внутрисемейным, поэтому от приятеля требовалась лишь некоторая поддержка, не более. Назойливость была бы неуместна. Если окажется что-то серьёзное, Хомма сам ему расскажет — Икари был в этом уверен.

— Я теперь твой должник. Ты мне очень, очень помог. Если чем могу отблагодарить…

— Можешь, хоть сейчас.

В ответ на вопросительный взгляд Хоммы Икари оттопырил нижнюю губу и скорчил кислую физиономию:

— Заколодило одно дельце… Подай идею! — И рассказал об убийстве, которое он расследовал. — Место происшествия — округ Накано. От станции автобусом минут десять. Частный особняк. Случилось это в два часа ночи или чуть позже. Разбой и грабёж. Потерпевшие — супружеская пара. Его зарезали, жену связали, преступник скрылся. Соседи видели, как он убегал.

— Ясно в общих чертах.

— Семья состоятельная. Мужу было пятьдесят три, жене тридцать. Это у него вторая жена.

— А дети?

— От второго брака детей нет. Но что денег куча — все знают. У них пара кафе, салон видеопроката, два круглосуточных супермаркета.

— Звучит солидно.

— А ещё у мужа была страховка на сто миллионов иен. После свадьбы прошло всего полтора года. Родственники мужа этот брак порицали, считали, что новая жена его окрутила из-за денег. Может, и не зря они так думали.

— Ну и что из этого следует?

— Я лично считаю, что это сплошной театр. Жена во затеяла, чтобы прикончить мужа. Вероятно, есть другой мужчина. Слухов на этот счёт ходит множество. Вот этот мужчина и обчистил мужа ради жены.

— Версия логичная.

— Вот видишь! — Икари стукнул по столу ладонью. — Но есть проблема. Нет его! Подозреваемого — нет!

— Как так?

— Нет, и всё тут. Хоть рентгеном её просвечивай, хоть всё грязное бельё переполощи — нет и намёка на то, чтобы у жены был любовник. Даже тень мужская не мелькает. Что будешь делать? Чиста и невинна до отвращения!

— А как выглядит?

— Ну что ты! Тип женщины, при виде которой любой задрожит от страсти. Вот и муж её прельстился…

Хомма в этот момент представил себе лицо Нобуко Конно, хозяйки «Кооператива Кавагути», — вот бы она, наверное, рассердилась, если бы узнала, с кем её сравнивают. Тоже ведь красавица! Но при этом серьёзная, деловая.

— Нет, но я не верю! — восклицал Икари. — Должен быть мужчина, ничего другого не придумаешь. А сколько ни искали — нет. Ты когда-нибудь ещё слышал про такое? Соблазнительная женщина, так и манит… А муж был на двадцать лет старше…

Причитания Икари служили фоном для грёз Хоммы: он представлял себе лицо Нобуко, когда, прижимая к груди папку с бумагами своих жильцов, она деловито отвечала на вопросы следствия. А муж с дочкой в это время мыли посуду и пересмеивались. «Акэми, позови мать!»

— Послушай-ка, — заговорил вдруг Хомма.

Икари, чьи жалобы были так грубо прерваны, чуть не поперхнулся.

— Послушай, а кто занимается всеми этими их магазинами и кафе? Всем этим муж руководил или жена?

У Икари сделалось такое лицо, будто он сидел за стойкой дешёвой лапшевни, а ему подали блюдо из французской кухни.

— Нет, всё же кто из супругов принимал решения? — повторил вопрос Хомма.

— …Муж, наверное.

— Наверное? Это твоё предположение?

— Ну… Деньгами точно распоряжался муж. По правде говоря, он был на заметке в налоговой… Там пахнет сокрытием доходов.

— Так, деньгами распоряжался муж… — медленно повторил Хомма. — Но ведь менеджмент этим не исчерпывается. К примеру, надо подумать о дизайне помещений, о том, какой репертуар фильмов подобрать для видеопроката, да мало ли… Кто занимался этим?

На этот раз Икари ответил моментально:

— А, ну это было дело мужа. Жена ни о чём даже и не заикалась, так уж у них было заведено. Муж ведь был старше и относился к ней снисходительно: «Нечего тебе голову ломать», — в общем, баловал её.

— Между ними бывали споры, конфликты по этому поводу? Ты что-то об этом слышал?

Икари покачал головой:

— Насколько я понимаю, нет. Да и не похоже, чтобы эта жена о подобном мечтала, не тот тип. Такие стремятся выйти замуж за денежный мешок, а когда это удаётся, всю оставшуюся жизнь радуются, наслаждаются.

— Думаешь?..

— Ну конечно! — Икари рассмеялся. — Правда, наёмный персонал ей симпатизирует. Да-да, управляющий кафе рассказал, что она подала интересные идеи насчёт фоновой музыки в зале. А что — она же модная женщина! Наверное, она может сообразить, как нужно устроить заведение, чтобы молодёжи было весело. Даже на основе своего опыта посетительницы кафе…

Хомма кивнул:

— Пожалуй. Но ещё есть два вопроса. Кем она работала до брака?

— Обычная офисная барышня.

— Стало быть, бумажная работа?

— Да. Так, мелочи — то, что может делать кто угодно. Профессии у неё не было. Но ей приходилось и бухгалтерские книги вести, так что она отнюдь не глупа.

Хомма опять вспомнил про Нобуко Конно.

— И второй вопрос. Ты говорил, что ходят слухи, будто у жены любовник. У тебя есть основания так считать?

— Об этом рассказывают и соседи, и сотрудники магазинов и кафе. Они замечали, что жена иногда наряжалась и куда-то тайком уходила.

— А конкретно — к кому — проследить не удалось?

— То-то и оно. Почему я и говорю: заколодило!

— А как именно выглядела жена, когда таким образом отлучалась?

— Ты имеешь в виду одежду?

— Да. Она была в костюме? Или в кимоно? Или в лёгком развевающемся платьице? Была ли надушена? Яркий ли макияж? Ещё важно, какая у неё была сумка. Одно дело — маленькая, чисто декоративная, в которую поместится только косметичка да носовой платок. А может, сумка была вместительная, практичная, чтобы и блокнот, и расходная книга поместились. И туфли важны. Выходные, блестящие? Или удобные?

Икари давно уже достал свой блокнот и делал в нём пометки, зрачки его больших глаз так и бегали: вправо-влево, вправо-влево.

— К чему ты клонишь?

Хомма, сцепив руки за головой, потянулся и навалился на спинку стула:

— Ты ведь говорил, что мужчина там не маячит — вот это и стало для меня отправной точкой. Если эта жена, тайком куда-то уходя, одевается в деловом стиле, не злоупотребляет духами и косметикой, берёт вместительную сумку и надевает удобные туфли, то круг тех, с кем она собирается встретиться, достаточно узок.

— Кто же это? — Икари так и замер в ожидании.

— Вероятнее всего… — Глаза Хоммы сузились.

— Вероятнее всего?

— Она ходит в банк, — закончил Хомма. — Но не тот банк, с которым ведёт все свои дела муж, — другой банк. Там она открыла отдельный счёт. Этот банк ведёт дела с ней. Потому-то она и ходит туда тайком. Ведь если муж узнает, ему это не понравится?

Икари только руками развёл. Руки у него были маленькие, но крепкие, мускулистые.

— Что за чушь! Зачем это жене ходить в банк?

— Ну, бизнес… Скажем, финансирование…

— Ты чего?

— Разве тебе не кажется, что она хотела бы сама всё планировать и решать? В том и дело, что ей хочется «заправлять» во всех этих видеосалонах и кафе.

Икари уронил воздетые руки, а Хомма рассмеялся:

— И ты, и я — старые волки. Есть у нас и свои стойкие предубеждения, верно? Если преступление совершено женщиной, за спиной у неё стоит мужчина. В одиночку женщина не способна осуществить преступный замысел. Все женские преступления совершаются ради мужчины и мотивируются эмоциями. Таково правило, и исключений не бывает… Предубеждение! Даже убийство новорождённых объясняют эмоциями…

— Да, но ведь оно и на самом деле так!

— Так-то оно так, но за последнее время многое изменилось. И только ли за последнее время! Тебе не кажется, что, в сущности, мир начал меняться очень давно? И у женщин появились другие мотивы для преступления, мужчины часто совсем ни при чём. Например, некоторые женщины хотят заниматься бизнесом, а того, кто им мешает, могут и убрать.

Икари хотел было возразить, но прежняя уверенность его оставила, и он предпочёл промолчать. Хомма продолжал:

— Может быть, она и замуж выходила не ради богатства. А если её привлекали деловые перспективы? Возможно, она надеялась, что после свадьбы сможет принять участие в управлении бизнесом своего мужа. Ведь этим офисным барышням тоже досадно: годы идут к тридцати, а они по-прежнему на побегушках. Раньше выход был только один — замужество. Теперь времена изменились. Открылись новые возможности: учёба за границей, независимость, предпринимательство. Но для этого нужны деньги, и деньги немалые. Она выбрала в качестве первого шага на своём пути брак с человеком в возрасте, бизнесменом с прочной репутацией.

— А когда вышла замуж, всё пошло не так? — медленно произнёс Икари.

— Да. Муж давал ей деньги, баловал, но к бизнесу не подпускал. Говорил, что ни к чему утруждать хорошенькую головку. Так же говорили ей на службе: «Ты — цветок, твоё присутствие украшает офис, с тебя довольно этого». Ничего не изменилось!

— Но мне казалось, что все эти девчонки вполне довольны своей жизнью… — Икари упорно держал оборону, одни «девчонки» чего стоили!

— Есть, наверное, и такие женщины. А есть другие. По правде говоря, это можно сказать и о мужчинах. Пол здесь вообще ни при чём.

— Думаешь?..

— Для женщин, хоть сколько-нибудь наделённых жаждой независимости и упорством, бывает нестерпимо слышать от мужчин что-то вроде: «Да ладно, не стоит такой хорошенькой ломать голову над тем, что всё равно не по зубам. Положись на меня, а сама лучше сделай маникюр».

Я думаю, их это просто бесит.

— Но эта жена со своим мужем даже не ссорилась!

— И не могла она с ним ссориться. Он же не считал её достойным противником: «Милочка, ну не сердись из-за пустяков!» — что-то в этом духе… Это её и злило. Гордость её была задета. Хотелось что-то придумать, что-то предпринять. Раз рот раскрыть ей не позволяли, она поступила жёстко… — Запнувшись, Хомма стал подыскивать подходящие слова: — Не пыталась ли она доказать тем самым, что не уступает мужу ни умом, ни решимостью?.. Её аргументом было то, что она ловко сумеет от него избавиться. Может быть даже, что, когда вместе с сообщником она убивала своего мужа, они выплеснули на него столько гнева, накопившегося на дне души, что он был совершенно сломлен.

Теперь у Икари было такое лицо, словно он съел плошку лапши, а его заставляют оплатить полный обед из изысканных французских блюд.

— Но сообщник-то всё же был? — спросил Икари с отчаянием горстки храбрецов, укрывшихся в доте, чтобы принять последний бой. — Это ведь был её любовник? Наверняка. Всё-таки был мужчина! Она упросила своего любовника стать сообщником. Настоящим организатором преступления был мужчина.

— Но ведь ты говоришь, что мужчины на горизонте нет.

— Может быть, искали плохо…

— Я так не думаю. Раз уж мужчина не вырисовывается, то сообщником была женщина. Какая-нибудь подруга по работе в офисе. «Вместе займёмся бизнесом, а мужа, который мешает, придётся…» — так она её и втянула. Когда встречаются две женщины, никому это не кажется странным, на это просто не обращают внимания. Но если две женщины вздумают зарезать спящего мужчину, они вполне справятся. Поищите получше, нет ли рядом ещё одной женщины.

Некоторое время Икари молчал. Затем ошеломлённо произнёс:

— У неё есть подруга, очень близкая. На похоронах так хлопотала…

— Вот видишь! Может быть, это она.

Глаза Икари сверкнули.

— Ну и ну! Может, и мне попробовать получить пулю в колено?

Хомма едва не выдал что-то ядовитое, но смолчал, вспомнив о том, кому обязан своими догадками. Да, женщины совершают преступления не только на почве эмоций. Да, времена изменились… И он это понял благодаря «Сёко Сэкинэ».

Она украла чужие документы, выдала себя за другую женщину, а когда обман едва не раскрылся, пренебрегла предстоящим замужеством и скрылась. Что было у неё в прошлом, какого будущего она для себя желала — этого он пока ещё не понимал, но ему было ясно, что ею движет не любовь, не мужчины, не страсти.

Она превратилась в Сёко Сэкинэ не для того, чтобы выйти замуж за Курисаку. Отношения с Курисакой завязались позже, когда она уже взяла чужое имя и соткала свою жизнь из обмана.

Однако стоило обнаружить одну её оплошность, как она, нисколько не заботясь о чувствах покинутого Курисаки, не сожалея о недоумевающих коллегах по фирме «Имаи», просто исчезла.

«Ей что-то угрожает», — думал Хомма. И пожалуй, можно было сказать ещё точнее: она в бегах. Он не знал ещё, что именно неотступно преследует эту женщину, от чего она спасает свою жизнь. Но разум её лихорадочно работает, а чутьё обострено до предела.

И конечно же, она действует в одиночку. Это Хомма тоже понимал. Она одна. Она одинока. Нет ни одного человека, чью душу она боялась бы ранить, и нет никого чьим советам она могла бы следовать.

Оборвёшь яркие обои в цветочек — а там железобетонная стена. Её нелегко пробить и невозможно снести. Вот такая железобетонная воля к жизни.

Но она хочет выжить одна. Такая уж это женщина. Может быть, лет десять назад таких ещё не было?

— Да, устарели наши понятия… — пробормотал Икари.

Чуть-чуть разминувшись с Икари, который уже ушёл, домой вернулись Исака и Сатору.

— Не нашли. Мы не нашли Склероза, — с отчаянием в голосе произнёс Сатору. — Неужели он уже мёртвый? Но дядя Икари говорил, что если бы мёртвый, то уборщики или санитарная станция знали бы об этом, ведь это их работа…

— И что вам там сказали?

— Сказали, что нет, у них не было собаки, которая по описанию походила бы на Склероза, — ответил Исака. — Заботясь о мальчике, он старался выбирать слова. — Он ведь был совсем простодушный пёс… Ехал, к примеру, кто-нибудь на машине, заметил его на тротуаре, да и подумал: «Какой славный! Возьму себе!» — так и увезли, наверное…

Сын отвернулся к стене и молчал. Хомма и Исака переглянулись.

— Папа… — начал тихо Сатору, — там столько собак…

«Ох, тяжёлый разговор», — подумал Хомма. Он понял, что сейчас будет задан вопрос, на который ему очень трудно ответить и как отцу, и просто как взрослому человеку.

— Папа, а всех этих собак убьют? Почему люди их выбрасывают? Зачем такие люди заводят собаку?

Исака опустил голову и потирал лоб, весь вид его говорил: «Искать пса помогу, а отвечать — увольте…»

— Почему люди так поступают… — начал Хомма. — Я тоже не знаю почему. Я их не понимаю, и никто из моих знакомых не понимает. Но если лично мне такой негодяй попадётся, я непременно постараюсь что-нибудь сделать. В одиночку я могу только это. Мне очень жаль…

Исака наклонился и постарался заглянуть в лицо Сатору:

— Тётя Хисаэ ведь сказала тебе? На свете много дрянных людей. Те, которые заводят пса, а потом не хотят за него отвечать и выбрасывают, — дрянь, а не люди. — Он легонько подтолкнул мальчика в спину. — Надо руки помыть. А потом я тебе ванну приготовлю, ладно? Ты сегодня устал.

Сатору нехотя повернулся и вышел из кухни. Мужчины, не сговариваясь, вздохнули.

— Я тоже не могу ходить в такие места, как эта санитарная станция, — признался полушёпотом Исака. — Извините нас, пожалуйста…

— Да я не об этом, ведь там действительно очень много собак. Так тяжело смотреть на это…

Исака уже направился к кухонной раковине, как вдруг остановился:

— Чуть не забыл!

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака фирменный конверт фотоателье:

— Мы уже стояли в дверях, а тут — звонок. Мол, готово увеличение фотоснимка. Нам же надо было на санитарную станцию, а это ателье как раз по дороге, вот я и забрал снимки. Вам, думаю, тяжело специально за ними идти…

Да ведь Хомма совсем забыл! Забыл про тот поляроидный снимок. Не надеясь на то, что фото сможет стать важной уликой, он просто выкинул его из головы.

— Выручили так выручили, ведь я было запамятовал.

Пока Хомма открывал конверт и доставал снимки, Исака рассказывал:

— В ателье предупредили, что оригинальный снимок не в фокусе, поэтому при увеличении, наоборот, становится видно ещё хуже, они сделали максимально возможное увеличение.

В руках Хоммы был снимок размером приблизительно в две трети стандартного формата В5. Увеличен был дом коричнево-шоколадного цвета.

Увеличение снимка ничего не изменило. Как и сказали в ателье, изображение стало ещё менее резким. На фото был только дом, две женщины перед ним и тусклое пятно света от прожектора.

И тут Хомма кое-что заметил. Может быть, показалось? Он полез в стол и достал лупу — Сатору получил её в подарок от какой-то фирмы во время рекламной кампании. Разглядывая снимок через лупу, Хомма убедился, что ошибки нет. Но разве такое возможно?

— Что там? — поинтересовался Исака.

— Вы бейсбол смотрите, Исака-сан?

— Смотрю, как же.

— На стадионе?

— И на стадион хожу. В Токио и окрестностях почти на всех больших стадионах бывал.

Услышав это, Хомма оживился:

— А приходилось ли вам встречать такой стадион, чтобы освещение на нём было направлено «наоборот», то есть чтобы прожектора светили не на бейсбольное поле, а вовне?

— Это как же? — От удивления Исака часто-часто заморгал, потом достал очки и, водрузив их на нос, принялся разглядывать фотографию.

Хомма пальцем указал на прожектора:

— Вот видите? Это ведь освещение стадиона?

— Вообще-то, похоже.

— Значит, дом стоит совсем рядом с бейсбольным полем, так ведь?

— Так получается…

— Теперь смотрите внимательно. Вы заметили? — Хомма указал пальцем на прожектора. Они получились на фотографии всего лишь маленькими блёклыми пятнышками в верхнем левом углу. — Я впервые обратил на это внимание после увеличения снимка. Ведь эти прожектора освещают дом, не так ли? Это значит, что они не могут быть повёрнуты на поле. Ведь дом не может стоять на бейсбольной площадке!

Это была чистая правда. Прожектора освещали дом шоколадно-коричневого цвета.

Исака уткнулся носом в фотографию, чтобы разглядеть получше.

— А ведь верно! Так и есть.

— Вы слыхали про такое бейсбольное поле?

Не сводя глаз с фотографии, Исака отрицательно покрутил головой. Потом медленно произнёс:

— Хомма-сан, ведь бейсбол — это…

— Вы уж извините, я бейсболом не интересуюсь, а что?

— Вот именно, не интересуетесь, — кивнул Исака, — потому что если бы вы видели настоящие прожектора на бейсбольном поле, то вам ясно было бы, что это за работка — повернуть их в другую сторону.

— Да? Неужели до такой степени…

— Освещают всегда именно поле, а иначе и смысла нет. Уж если бы их повернули…

— А я-то думал, они крутятся… — озадаченно признался Хомма.

Исака рассмеялся:

— Если бы такие чудесные прожектора где-то появились, об этом сразу же сообщили бы в новостях. В парке Мэйдзи-дзингу так темно идти после матча, что зрители бы только приветствовали, если бы прожектора повернули и посветили им под ноги.

Хомма положил фотографию на стол и стоял, почёсывая затылок. Ведь загадочное изображение на снимке отражало нечто реально существующее, уж в этом сомневаться не приходилось.

— Надо же, отвёрнутые прожектора… — Исака всё ещё пытался это как-то осмыслить.

13

Когда Хомма позвонил в бар, чтобы уточнить адрес, женский голос на другом конце провода проинструктировал его, какими переулками следует идти от «площади с паровозом» перед станцией «Синбаси». Там выставлен самый настоящий паровоз марки С11, и площадь перед выходом к парку Хибия стала популярным местом встреч, хотя, конечно, этому паровозу далеко до памятника собаке Хатико в Сибуя.

Бар «Лахаина» по-прежнему существует. За десять лет в нём ни разу не сменился ни владелец, ни «мама» — распорядительница бара, которая привечает гостей. Это не без гордости сообщил Хомме по телефону женский голос. Он тогда сразу подумал: «Повезло!» Подобные заведения, как правило, недолговечны, и он отлично сознавал, что, хотя прошло всего лишь два года, вполне могло поменяться и название бара, и персонал.

Похоже, что адвокат Мидзогути замолвил за Хомму словечко. Администратор его конторы Саваки (это она разговаривала по телефону с Хоммой) на все расспросы про Сёко Сэкинэ отвечала вполне дружелюбно. Когда Хомма записал по порядку всё, что от неё услышал, картина получилась следующая:

Март 1983 года

Приезд в Токио, поступление на работу в «Торговую корпорацию Касаи».

1984 год

Приблизительно с лета начинают расти долги кредитным организациям, Сёко переезжает из общежития для сотрудников фирмы «Касаи» в апартаменты «Касл Кинситё».

Апрель 1985 года

Сёко начинает, помимо службы в фирме, подрабатывать в баре «Голд» в Синдзюку.

Весна 1986 года

Чрезмерные нагрузки переутомили Сёко, с осложнением после простуды она попадает на десять дней в больницу, долги растут.

Январь 1987 года

Кредиторы требуют возврата долгов, Сёко уходит из фирмы «Касаи».

Май 1987 года

Сёко заявляет о своём банкротстве и начинает процедуру его оформления, переезжает из апартаментов «Касл» на квартиру к Фумиэ Мияги, которая вместе с ней работает в баре «Голд».

Февраль 1988 года

Сёко объявлена банкротом и освобождена от долговой ответственности, она уходит из бара «Голд» и устраивается в бар «Лахаина» в Синбаси. От Фумиэ Мияги она переезжает в «Кооператив Кавагути».

25 ноября 1989 года

В городе Уцуномия от несчастного случая погибает мать Сёко.

25 января 1990 года

Визит Сёко к адвокату Мидзогути по делу о страховых накоплениях матери.

17 марта 1990 года — следы Сёко теряются.

Хомма собирался расследовать дело с конца. Адвоката Мидзогути он уже опросил, поэтому теперь предстоял визит в бар «Лахаина». От того, как пойдут у него дела здесь, будет зависеть, отправится ли он дальше в город Уцуномия или же в бар «Голд», а потом и к, работающей там, Фумиэ Мияги, которая когда-то приютила у себя Сёко Сэкинэ.

Поскольку розыски пса по кличке Склероз ни к чему не привели, Сатору ужинать отказался и, как говорят, «замкнулся в себе». Перед уходом Хомма заглянул в комнату сына — тот как раз разговаривал по телефону с кем-то из приятелей. Раз уж мальчишка в такую минуту оказался без отцовской поддержки, пришлось по крайней мере закрыть глаза на слишком длинные телефонные разговоры.

До станции Хомма опять ехал на такси, потом сел в электричку, однако сегодня он не чувствовал необходимости опираться на зонт. Ходить как все люди он ещё не мог, но это уже не были неуверенные короткие шажки, которыми он семенил на днях в фирму «Имаи».

Курисака пришёл к нему с этим делом в понедельник. Нынче была всего лишь пятница, стало быть, четвёртый день поисков. За такой короткий срок раненое колено, конечно же, не могло совершенно восстановиться, — значит, сила воли? Ничего другого думать не оставалось.

На реабилитацию ему было назначено ходить два раза в неделю. Вообще-то, он ходил туда по понедельникам и пятницам и сегодня пропустил процедуру, но ощущения в колене не давали ни малейшего повода для чувства вины. Скорее, наоборот, хотелось верить, что так его колено поправится гораздо быстрее, чем от изматывающих процедур восстановительной терапии. Он горько усмехнулся этим настойчивым попыткам себя оправдать: «Вот погоди, тебе ещё позвонят и отругают за прогул!»

Хотя процедуры и назывались «курсом реабилитационного лечения», проделывал он их не в больнице. Выписавшись из госпиталя при Полицейском управлении, он, по совету знакомых, ходил на реабилитацию в спортивный клуб. Как ему объяснили, с этим клубом сотрудничали несколько частных клиник и под наблюдением врачей там разработана была система специальных тренировок.

Если речь идёт о столице и её пригородах, то в больницах, как государственных, так и частных, обычным делом стала нехватка персонала, оснащения и средств. Последняя из перечисленных проблем, конечно же, является следствием непомерно высокой цены на землю. Для освоения новых участков под застройку, расширения помещений и установки нового оборудования нужны такие затраты, что речь идёт о сотнях миллионов. О таких суммах можно только мечтать. От отделений реабилитации приходится отказываться в первую очередь, и в последнее время родилась тенденция искать партнёров из других, немедицинских областей.

Тренером Хоммы оказалась тридцатипятилетняя женщина, которая родилась и выросла в Осаке. Три года назад она вышла замуж за менеджера крупной сети ресторанов с филиалами по всей стране. Мужа перевели работать в Токио, и она приехала вместе с ним в столицу. Вообще-то, она была неплохая женщина, даже в чём-то приятная, но, когда Хомма вовсю старался, обливаясь потом, она стояла у тренерского стола, облокотившись на него одной рукой, и холодно изрекала какие-нибудь обидные слова, например: «Не могу больше на это смотреть! Где же характер у токийских мужчин?»

Как ни странно, даже в Токио, который принимает в себя всех и всех через какое-то время обезличивает, выходцы из Осаки и Киото сохраняют особый отпечаток. И диалект у них стойкий, живучий. Даже если они привыкают произносить окончания слов так, как предписывает стандарт, интонация всё равно выдаёт уроженцев западных областей. Хомме это всегда давало повод для зависти. Хоть он и родился в Токио, токийцем себя не чувствовал, но и «малой родины», привязанность к которой давала бы опору в жизни, у него не было. Отец Хоммы приехал из глубинки на северо-востоке страны. Он был третьим сыном в бедной крестьянской семье. Двадцати лет от роду он явился в послевоенный Токио в поисках работы и пропитания и стал полицейским. Вернее, он для того и записался в полицию, чтобы приехать в Токио. В то время в столице были продовольственные трудности, и приток населения ограничивали, однако тем, кто поступал на полицейскую службу, препятствий не чинили.

Отец Хоммы никогда не мечтал стать полицейским, им двигала отнюдь не любовь к общественному порядку. Он думал лишь о том, как бы себя прокормить.

«Вот и правильно», — считал Хомма. В те годы утратившие прежнюю веру японцы были подобны марионеткам без кукловода — в прострации глядели по сторонам, не в силах пошевелиться. Не могли же они принять новые идеалы с той лёгкостью, с какой за обедом принимаются за очередное блюдо!

Похоже, что с годами отношение отца к службе не изменилось, его карьера полицейского прошла без взлётов. И всё же на выбор сына отец повлиял: Хомма тоже пошёл в полицейские, чем несказанно удивил мать.

«Неужели это кровь, неужели и это передаётся?» — Она говорила о них с отцом так, словно речь шла о каких-то неудачниках.

Поскольку сама она намучилась изрядно, то и к невестке Тидзуко с самого начала отнеслась на удивление сочувственно: «Надумаешь уйти от него — разводись и себя не кори. Уж я взыщу с Сюнскэ алименты, чтобы ты могла прожить сама и вырастить Сатору».

Хомма злился, когда слышал эти заявления, но Тидзуко обычно лишь посмеивалась.

Ни отца с матерью, ни Тидзуко уже нет на свете.

Все трое были выходцами из северных провинций. Мать была из той же деревни, что и отец, а Тидзуко родилась в снежном поясе префектуры Ниигата. Когда они приходили к родителям и беседовали о всяких пустяках. Хомма вдруг ощущал одиночество, словно начинал потихоньку дрейфовать куда-то в сторону. Только у него одного нет воспоминаний о родине и, значит, нет корней, думалось ему в такие минуты.

«Разве ты не токиец?» — говорила ему Тидзуко» однако сам он до сих пор ни разу не сумел почувствовать настоящим уроженцем Токио. Ему казалось, что существует совершенно очевидная и не требующая пояснения разница между географическим понятием «Токио», где находился его дом, и тем «Токио», который подразумевают, говоря о «токийцах», «токийских парнях».

Разница проистекала даже не из расхожих сентенций вроде: «Кто не токиец в третьем поколении, тот не может называться истинным сыном столицы». Ему казалось, что по-настоящему имеет значение только одно: насколько сам человек чувствует, что он «кровными узами связан с Токио». Лишь в этом случае речь может идти о том, что у человека «корни в Токио», что город Токио его «породил и воспитал».

Однако сегодняшний Токио — не то место, где можно глубоко пустить корни: почва здесь истощена, дожди не идут, и никакой мотыгой не взрыхлить это одичавшее поле.

Здесь есть только то, что может предложить любой большой город.

Это как автомобиль. Каким бы роскошным он ни был, какие бы прекрасные ни были у него технические данные, человек не может всегда жить в машине. В машину садятся лишь иногда, пользуются ею ради удобства, иногда оставляют механикам, чтобы подрегулировали, иногда моют, а когда срок службы подходит к концу или когда машина надоедает — покупают новую. Такая уж это вещь — автомобиль.

Вот и Токио тоже: многие люди пользуются им, поскольку едва ли найдётся другой «автомобиль» с такими же техническими возможностями, да и модель уж очень оригинальная. Но, по сути, этот город вроде машины, которая в свой срок подлежит замене.

Человек не может пустить корни в машине, которую когда-нибудь поменяют на новую. Машину никто не назовёт родиной.

Вот потому все те, кто сейчас живёт в Токио, подобны траве перекати-поле, и большинству из них опору в жизни даёт память о родовых гнёздах отца с матерью или дедов и бабок. Только ослабели узы, привязывающие людей к их далёким корням, и давным-давно, устав, охрипли зовущие их домой голоса. Потому-то так много вокруг перекати-поля. Хомма и сам был таким, во всяком случае, так он думал.

Наверное, в этом причина. Причина того, что Хомме, который по работе без конца разговаривает о разными людьми, населяющими Токио, всякий раз становится одиноко, если в говоре, интонации, словечках собеседника вдруг отчётливо послышится, откуда человек родом, где его корни. Так или примерно так чувствует себя ребёнок, который заигрался с товарищами дотемна, и вот уже зовут домой одного-другого, только его самого никто не зовёт.

На часах половина девятого. Когда Хомма открыл дверь в бар «Лахаина», то в приветствиях юной девушки, которая вышла ему навстречу, уловил говорок выходцев из города Хаката на Кюсю. Точно, вот ещё одно место с большой силой притяжения. Не отпускает тех, кто там родился.

«Интересно, когда Сёко Сэкинэ здесь работала, она рассказывала что-нибудь о своей родине, о городке Уцуномия?» — подумал вдруг Хомма.

— Простите, если я ошибаюсь, но вы ведь из полиции, «гражданин начальник»? — Здешняя «мама» тоже вышла к гостю и уже на пятой минуте беседы задала ему этот вопрос.

— Отличная реакция! — рассмеялся Хомма. — А как догадались?

Женщина пожала обнажённым плечом. Платье её держалось на одной бретельке, поэтому на виду было не только округлое правое плечо, но и половина ключицы. В вырезе платья, у основания шеи, виднелась маленькая родинка — может быть, накладная?

В длинном помещении площадью около десяти цубо[7] помещались подковообразная стойка и два отгороженных друг от друга ширмой столика. Оформлен зал был очень скромно, только на стене красовалось фото, увеличенное до размеров плаката. Это была фотография гигантского дерева.

В заведении один официант (вероятно, парень подрабатывает) и две молоденькие хостессы — они тоже, скорее всего, «на почасовой оплате». Одна — та самая девушка с акцентом жительницы города Хаката, другая — её напарница, «старшая сестрица».

Хомма присел на крайний табурет у стойки, «мама» расположилась напротив него. Лицо бармена видно было лишь в профиль — забавно, но он чем-то походил на Исаку.

Хотя вывеска гласила, что это бар, заведение было тихое. В отличие от кафе «Бахус» здесь даже не потрудились поставить аппаратуру для караоке. Ни в дизайн помещения, ни в оборудование денег не вкладывали. Такое уж это было место. На противоположном краю стойки стояла большая ваза, и даже с цветами — словно с неба туда свалилась. При ближайшем рассмотрении цветы, как и следовало ожидать, оказались искусственными. В баре классом повыше цветы наверняка были бы живые.

Не похоже, что сюда ходит простой люд из окрестных кварталов, но и случайный прохожий в такое место едва ли заглянет. А вот какие-нибудь менеджеры или клерки средней руки вполне могут считать это заведение своим, как раз подходящим, чтобы тайно скоротать одинокий вечерок. Все четверо сегодняшних посетителей бара пришли сюда поодиночке.

Непритязательное местечко, где не бывает людно, — не потому ли оно и держится на плаву уже десять лет?

Стоило Хомме заикнуться, что он знавал одну женщину, которая когда-то здесь работала, как «мама» сразу его раскусила. Тут же осведомилась:

— И кто же у вас в розыске?

— Вы на мой вопрос не ответили — почему вы решили, что я из полиции? А вдруг мужчина просто вспомнил старую любовь и решил разыскать ту, которая когда-то здесь работала…

«Мама» в ответ рассмеялась:

— К нам сюда такие сентиментальные мужчины не заглядывают! А кроме того, связи наших девочек я держу под контролем, так что, если и вздумает какой-то по сторонний субъект задурить мне голову, ничего у него не выйдет.

— «Под контролем», говорите? — Хомма потёр висок. — Но уж сводничеством-то не занимаетесь, я надеюсь?

— Фу, гадость какая! Видно, что полицейский. — Она сделала такой жест, словно хотела смахнуть со стойки невидимую грязь. — Может, всё-таки удостоверение покажете?

— Так ведь гостей ваших напугаем.

— Верно, не стоит бросать тень на заведение… — «Мама» закусила перламутровую губку и задумалась. — А вы, вообще-то, откуда, не из тех, кто служит у ворот Сакурада?[8] Или, вот ещё, в Маруноути есть какое-то управление — может, вы оттуда?[9]

— Неужели к вам заходят выпить из Маруноути?

— А что, ведь им вольготнее, когда подальше от своих, верно? Конечно, они нам не говорят, где служат. Но мы-то видим.

— И как это вы умудряетесь догадаться?

— Вроде как по запаху. Да и взгляд у них цепкий. Я не про вас, конечно, говорю… — Она оперлась локтями о стойку и наклонилась к Хомме, испытующе заглядывая ему в лицо.

— Ну, спасибо на добром слове…

— Так, значит, вы из Сакурада?

— Угадали.

— Убийство? Я ведь поняла, что вы не из Маруноути, потому что тамошние не подделываются, как вы, под обычных посетителей.

— Верно, убийство.

Всё-таки он ещё не привык обходиться без удостоверения, только-только нащупывал ходы. Вот и сейчас — достал из внутреннего кармана и выложил на стойку визитную карточку, где значилось лишь имя. «Мама» взяла карточку двумя руками и принялась разглядывать:

— Значит, вы Хомма-сан? И почему к нам? Это имеет отношение к девушке, которая у нас работала?

Хомма уселся на своём стуле поудобнее:

— Помните ли вы Сёко Сэкинэ, которая работала здесь до марта месяца позапрошлого года?

«Мама» сначала уставилась на Хомму, а потом обернулась к бармену:

— Кикути-сан, вы слышали? Спрашивают про Сёко!

Хотя бармен стоял всё это время в стороне, наверняка слушал разговор очень внимательно. Не переставая перетирать стаканы, парень утвердительно кивнул:

— Да, слышал.

— Так вам это имя памятно? — продолжал расспросы Хомма.

— Это потому, что она вдруг бесследно исчезла, не попросив расчёта, даже зарплату не взяла.

— Точно! — «Мама» всем телом подалась вперёд, основательно навалившись на стойку, поэтому бретелька платья впилась в её левое плечо. — У нас это был первый такой случай. А я-то думала, что в людях разбираюсь! Потому меня это так и потрясло…

Мама прижала к груди правую руку, в знак того, что всё ещё взволнована происшедшим. Затем, словно опомнившись, подняла глаза на Хомму:

— Так вы ищете Сёко?

— Да.

— Она что-нибудь натворила?

— Нет, ничего такого. Я потому и не показал удостоверение. — Хомма решил свалить всё на племянника: пусть и Курисака несёт свою долю ответственности. — Она была помолвлена с моим племянником, но в последний момент передумала и сбежала. Ну, парень такой, что есть от чего сбежать, и не для того я её ищу, чтобы упрекать. Наоборот, племянник, похоже, занимал у неё деньги, и прежде всего я хотел бы вернуть долг. Вот и ищу эту девушку. Племянник говорит, что и долг теперь не надо возвращать, но я этого допустить не могу, поскольку был у них вроде свата.

«Мама» и бармен опять переглянулись. Если смотреть не в профиль, а в фас, лицо у бармена было гораздо мужественнее, чем у Исаки.

— Да неужели Сёко была помолвлена? — одними губами произнесла «мама». — И племянник ваш тоже полицейский?

— Нет, он в банке работает.

— Да ну? Чтобы Сёко стала женой банковского служащего…

— Вам кажется, что на неё это не похоже?

— Нет, что вы! И всё же… Как бы это получше сказать… Она девушка не очень-то усердная, с избалованным мужчиной такая намучилась бы.

— Что, не домовитая?

— Вроде того. — «Мама» усмехнулась. — Убрать, там, или посуду помыть — это она делала без огонька.

Всё это совершенно не вязалось с образом той Сёко Сэкинэ, которая спешно покинула квартиру в квартале Хонан.

«Маме» на вид было уже к сорока. Она была полновата, и если смотреть под определённым углом, у неё даже можно было заметить двойной подбородок. Однако она разглядывала Хомму более заинтересованным взглядом, чем шкалу медицинских весов, а после изрекла:

— Где сейчас находится Сёко — мне не известно. После того как два года назад она так вот, вдруг, бросила работу, от неё ни разу даже открытки новогодней не было.

Понимать эти слова можно было буквально, а можно и с неким подтекстом: «Вы тут всякого-разного наговорили, но правда ли это — ещё вопрос, и, уж конечно, я так просто не скажу вам, где Сёко, если даже и знаю».

Эта двусмысленная реплика вызвала у Хоммы горькую усмешку:

— Я просто подумал, что мне пригодилось бы, если бы вы рассказали, как ей тут работалось, с кем она дружила… — Прежде чем женщина успела как-то отреагировать, он поспешил добавить: — Мой племянник знал, конечно, что она в баре работала. В последнее время даже многие офисные барышни так подрабатывают. Он к этому относился спокойно, и брак сорвался не из-за этого. Племянник мой большой эгоист, и ей это, видно, надоело.

— Вот-вот, это в наше время часто случается, — усмехнулась «мама».

— Сёко ведь скромно жила, нарядами не увлекалась, верно? — Хомма решил запустить пробный шар. — Она была гораздо серьёзнее, чем мой племянник, и с деньгами всегда обращалась аккуратно, на ветер не бросала…

Он говорил о том периоде в жизни Сёко Сэкинэ, когда она уже стала банкротом. Должна же она была ограничить свои запросы!

Как он и ожидал, «мама» это горячо подтвердила:

— Да уж, такая была бережливая, что, я бы сказала чересчур.

— А из тех девушек, которые сейчас работают, её кто-нибудь знал?

— Маки-тян, пожалуй, застала её… — «Мама» указала на старшую из хостесс.

Хомма покосился через плечо и увидел, как девушка что-то говорит на ухо здоровяку, только-только ступившему на порог старости, на вид клерку, — время от времени парочка перешёптывалась и пересмеивалась.

— А эта Сэкинэ хорошо ладила с другими девушками?

«Мама» слегка приподняла красиво изогнутые брови и ответила расплывчато:

— Я же говорила, она была очень славная. А у вас в бокале уже одна вода осталась…

Она достала чистый стакан и стала бросать в него лёд.

«Если уж она держит под контролем связи с мужчинами, то, может быть, знала и подруг Сёко?» — подумал Хомма. Он достал фотографию фальшивой Сёко Сэкинэ и протянул «маме»:

— Не было ли среди знакомых Сэкинэ этой женщины? Похоже, что Сёко сейчас живёт у неё.

«Мама» внимательно посмотрела на фото, потом сделала знак бармену, чтобы он тоже взглянул, и подозвала девушку по имени Маки:

— Маки-тян, подай на стол вот это. — Она передала девушке стаканчик с печеньем-соломкой в шоколадной глазури. Понизив голос, она осведомилась: — Ты помнишь Сёко Сэкинэ?

У девушки, которую звали Маки, тушь лежала на ресницах так густо, что даже Хомма удивился.

— Помню ли я?..

— Ну, та которая сбежала…

— А! Помню.

Изо рта Маки-тян благоухало апельсином. Мельком взглянув на Хомму, она одарила его улыбкой.

— Маки-тян, ты не припоминаешь, чтобы у Сёко была такая подруга?

— Не приходилось ли тебе видеть это лицо? И вообще, Сэкинэ что-нибудь рассказывала про своих подруг? — подбросил вопросов Хомма.

Маки-тян тоже посмотрела на фотографию:

— Нет, я её не знаю. И вообще, столько времени прошло…

— А с кем Сёко дружила, не помнишь?

Маки-тян помотала головой. На этот раз запахло духами. Волосы она надушила, что ли?

— Ничего такого я не знаю. Она никогда не рассказывала про то, как жила раньше, до своей работы здесь.

— Ты знаешь, что она снимала квартиру в Кавагути?

— В Кавагути? Разве? Я знала, что где-то в префектуре Саитама. Она говорила, что на такси ездить дорого, и всегда возвращалась, пока ещё ходили электрички. Верно, мама?

«Мама» молча кивнула.

— А она рассказывала о том, где работала до того, как устроилась сюда? — спросил Хомма.

— Говорила, что была обыкновенной служащей компании.

— Это была «Торговая корпорация Касаи».

— Да? Названия я не очень-то… Но раз уж на то пошло, она вроде бы упоминала район Эдогава.

«Ясно, свою работу в баре «Голд» она решила не предавать огласке», — сообразил Хомма.

Наверное, с баром «Голд» были связаны тяжёлые воспоминания о том, как её осаждали кредиторы, ведь именно тогда она обанкротилась. Получается, что настоящая Сёко Сэкинэ, поступив после банкротства на новую работу, тоже кое-что в своём послужном списке сократила и подменила. Само собой разумеется, что всем этим людям она о банкротстве ничего не рассказывала.

— А мужчина у неё был?

«Мама» улыбнулась, но ответила категорично:

— Насколько мне известно, не было.

— Она немного странная была, — вмешалась Маки-тян. — Уж такая замкнутая — ни в какую не соглашалась если кто-то ей предлагал встретиться, даже если это были наши клиенты. Сколько бы ей ни говорили, что человек хороший, всего лишь немного угостит, что бар гарантирует её безопасность, — всё равно.

Бармен Кикути, который до сих пор ни слова не проронил, вдруг тихонько произнёс:

— Нехорошо, наверное, говорить то, чего толком не знаешь, но, по-моему, она угодила в переплёт из-за денег.

Хомма посерьёзнел и взглянул на бармена, но тот не отреагировал, поскольку разглядывал лежавшее на стойке фото.

— А почему вы так думаете?

Только теперь бармен повернулся к нему лицом:

— Это всего лишь моё ощущение.

— Но если нет никаких доказательств…

— Нет.

— Вы хотите сказать, что какой-то мужчина обманул её и забрал деньги, что-то вроде этого? — Маки-тян с крайне заинтригованным видом заглядывала Хомме в лицо.

— Нет, не то.

— Не то… — Разочарованная, она со своим печеньем пошла от стойки на место.

— Так, значит, Сэкинэ-сан была особа нелюдимая, — заключил Хомма, словно желая подвести итог.

— Верно. Она и в туристических поездках никогда с нами не была.

Перед тем как Хомма вышел из дома, ему позвонил Икари и сообщил, что водительские права у Сёко Сэкинэ были, а вот паспорт она не оформляла. Вспомнив об этом, Хомма задал следующий вопрос:

— Она и за границей не бывала?

«Мама» откликнулась сразу:

— Нет, никогда. Но это не потому, что она была нелюдимой. Она терпеть не могла самолётов, даже на внутренних рейсах никогда не летала.

— Вообще никогда?

— Именно что никогда! Вот, видите это дерево? Знаете что это такое? — «Мама» показала пальцем на фотографию на стене — снимок гигантского дерева. — Это дерево из города Лахайна, можно сказать, символ этого города. Он на острове Мауи, на Гавайях. На Мауи живёт моя младшая сестра, она замужем за американцем. Раз в год я её навещаю. Беру с собой девочек, и мы все вместе отправляемся. Только Сёко ни разу не ездила. Как её ни звали — напрасно. Всё потому, что она боится летать.

«Уж не потому ли у неё не было паспорта? Интересно, лже-Сёко об этом знала?»

Поскольку у настоящей Сёко паспорта не было, Сёко поддельная могла бы сколько угодно вместе с Курисакой ездить за границу. Может быть, она сознательно стремилась заполучить документы именно этой девушки?

Да-да, тут-то и коренился главный вопрос.

Прежде чем лже-Сёко присвоила личность настоящей Сёко, ей нужно было ознакомиться с биографией и прочими данными этой девушки. Не может быть, чтобы такая аккуратная особа не приняла во внимание наличие паспорта или водительского удостоверения. Она, конечно же, всё изучила, и, рассудив, что Сёко Сэкинэ ей подходит, в неё-то и превратилась.

Таким образом, выходит, что с Сёко Сэкинэ она была близка настолько, что ей удалось собрать всю информацию о ней.

Хомме пришло в голову, что это могла бы быть коллега Сёко по работе в баре «Голд» или фирме «Касаи». Но нет, ошибка, и вот почему. Конечно, подруги в баре или в фирме могли знать, есть ли у Сёко паспорт и права, и им легко было бы выяснить, по какому адресу зарегистрированы её родные, но в то же время они уж точно знали, что ей пришлось пройти через банкротство.

В баре «Голд» о банкротстве наверняка было известно. Из фирмы «Касаи» она ушла до того, как начать процедуру банкротства, об этом коллеги могли не знать, но они, конечно же, знали, что её осаждают кредиторы.

Если поставить себя на место женщины, которая охотится за чужими документами, чтобы превратиться в другого человека, естественно предположить, что она поинтересуется, не было ли у жертвы долгов. Потом будет выяснять, улажено ли это дело…

Интересно, как Сёко ответила на эти вопросы? Если бы она сказала про банкротство, та женщина знала бы…

А если Сёко наобум нагородила чего-нибудь, вроде: «одолжила денег у матери и вернула», «постоянный клиент из бара помог»…

И всё же неужели лже-Сёко не пыталась это выяснить? Здесь кроется серьёзная проблема. Предположим, она сумела присвоить чужое имя, но ведь при наличии долгов за ней бы охотились кредиторы! Выяснилось бы, что она не настоящая Сёко, и затея провалилась бы.

Если поглубже копнуть, совсем не сложно узнать про банкротство Сёко Сэкинэ. У самой Сёко можно было бы всё вытянуть, достаточно лишь умело задавать вопросы.

Но тогда присвоившая чужое имя лже-Сёко не попала бы впросак, ей не пришлось бы бежать сломя голову. Она бы ни за что не поддалась на уговоры Курисаки и не стала делать себе кредитную карточку.

Итак, она была настолько близко, что завладела персональными данными Сёко Сэкинэ, но и настолько далеко, что не узнала о её банкротстве.

Возможно ли это для подруги?

Хомма ещё раз протянул «маме» фотографию поддельной Сёко:

— Вам не знакома эта женщина? Не обязательно она была приятельницей Сёко. Может быть, она просто заходила в бар посидеть или даже какое-то время работала здесь?

«Мама» уверенно покачала головой:

— Уж я бы это лицо запомнила.

Бармен Кикути сказал то же самое.

— А нет ли у вас фотографии Сёко Сэкинэ?

«Мама» пожала своим белым плечиком:

— Не было повода фотографироваться…

— Ну, тогда взгляните на это. — Хомма достал поляроидное фото «шоколадного» дома. — Вы не знаете, что это за дом? Или, может быть, форменная одежда этих девушек вам что-нибудь напоминает?

И опять, как уже было не раз, он услышал отрицательный ответ. Вернулась Маки-тян, которая провожала своего госта, она тоже, посмотрев на фото, сказала:

— Нет, не знаю.

— В странном месте построен этот дом… — Хомма заговорил, рассчитывая в основном на бармена, которому по роду работы чего только не приходилось слышать и видеть. — Рядом бейсбольное поле. Видите — вот прожектора. Только вот повёрнуты они почему-то не на поле, а в противоположную сторону. Вы про такое бейсбольное поле не слыхали?

«Мама» и Маки-тян отнеслись к этому вопросу так, словно Хомма просто устроил викторину, а на самом-то деле знает ответ. Однако бармен воспринял это всерьёз и на некоторое время задумался.

— Неужели такое возможно? — наконец ответил он вопросом на вопрос.

— То-то и оно, что такого не должно быть, это меня и мучит.

Похоже, что этот путь расследования оказался тупиковым.

— Когда Сёко Сэкинэ здесь работала, у неё умерла мать, так ведь? Как вам показалось, её это сильно потрясло?

Вот на этот вопрос реакция была самая острая. У «мамы» сделалось такое лицо, будто она получила тычок в спину.

— Ужасная история! Кажется, её мать была пьяной и упала с лестницы.

— А что за лестница? Я ведь подробностей не знаю…

— Не то в каком-то храме, не то в парке…

— Я совсем не помню, — равнодушно сказала Маки-тян и удалилась хлопотать — убирать стаканы, вытирать стол.

— Ой! — Она вдруг обернулась, её густо обведённые тушью глаза были широко распахнуты. — А ведь Сёко тогда говорила про какую-то девушку! Помните, мама?

«Мама», похоже, не помнила. Не помнил и бармен.

— Что за девушка? — спросил Хомма.

Маки-тян приблизилась к нему и взяла под локоть — ноготки у неё были острые.

— Сёко-тян рассказывала, что, когда её мать упала с лестницы, первой обнаружила это какая-то молодая женщина, она и вызвала «скорую помощь». Про неё Сёко говорила, что вроде бы очень хорошая женщина, очень ей помогла.

— А имя этой женщины?

Маки-тян кокетливо склонила головку:

— Имени не знаю. Ох, может быть, Сёко и говорила мне, только я забыла…

Итак, похоже, что следующая карта, которая ему выпала, предвещала поездку в город Уцуномия.

14

На скоростном поезде «Синкансэн» по северо-восточной ветке от Токио до Уцуномии можно добраться всего за час. Чтобы от дома Хоммы в Канамати доехать на городской электричке до станции «Синдзюку», что на кольцевой линии Яманотэ, требуется столько же времени, особенно когда замешкаешься при пересадке. Так что до Уцуномии теперь очень удобное сообщение. Неудивительно, что всё больше служащих ездят в Токио на работу на скоростном поезде.

Только-только перевалило за полдень. Хомма отыскал свободное местечко в вагоне для некурящих и уселся, пристроив в ногах сумку, — в этот момент он почувствовал, что поезд тронулся. Отправился точно по расписанию!

Бросилось в глаза, что в вагоне много мужчин того же возраста, что и Хомма, все они были в костюмах. Наверное, торговые агенты, едут по делам. Глядя на это, сразу понимаешь, что днём скоростной поезд «Синкансэн» служит кровеносной артерией для Токио — сердца японского торгового бизнеса.

Наискосок от Хоммы, на месте у прохода, сидел молодой человек с прижатым к уху мобильным телефоном, поглощённый беседой. Судя по тому, как нарочито громко он разговаривал и каким пренебрежительным тоном давал указания, можно было догадаться, что человек он не простой, имеет подчинённых. Почему-то люди, пользующиеся мобильной связью в общественных местах, всегда громко кричат — глуповато это выглядит.

Северо-восточная ветка скоростной железной дороги сразу после Центрального токийского вокзала уходит под землю. Уже в Уэно поезд останавливается у подземной платформы. Видимо, радиосигнал стал слабым: молодой человек прищёлкнул языком и нажал на кнопку отключения.

«Мобильный телефон — это, должно быть, дорого. Наверное, такие вещи тоже в рассрочку покупают или в кредит…» — думал Хомма.

Он стал припоминать, какие покупки делал в кредит он сам. По большей части, кажется, это была мебель и бытовая техника. Но он всегда заключал договор о рассрочке платежа непосредственно с продавцом, а потом постепенно вносил деньги. Вроде бы так. «Вроде бы», потому что всё это лежало на плечах Тидзуко. Разумеется, она подбирала вещи по своему вкусу — решала, какого цвета будет мебель, какие электроприборы проще в эксплуатации, а с Хоммой советовалась только по поводу бюджета.

С мужчинами так обычно и поступают. Даже среди одиноких едва ли встретишь такого, кого волнует выбор мебели или цвет коврового покрытия. Как правило, убранство дома мужчину не интересует, разве что это превращается в хобби.

Правда, Хомма замечал, что тут многое зависит от возраста. Молодые, двадцатилетние, пожалуй, склонны придавать значение интерьеру, мебели и утвари в своей съёмной однокомнатной квартире. Так ему представлялось, а наверняка он не знал, поскольку в их Отделе расследований Главного полицейского управления сейчас не было ни одного молодого сотрудника, которого он мог бы запросто расспросить о таких вещах.

Судя по газетным рекламным вкладышам, а также по каталогам «почтовой торговли», да и по телевизионной рекламе универмага «Маруи», сейчас много красивой мебели и стильных вещей — посмотришь, и сразу хочется купить. Если для этого достаточно одной-единственной кредитной карточки — всего-то предъявить её в кассе магазина да расписаться, — естественно ожидать от обычного человека, что он потеряет голову, потянется к тому-сему, пятому-десятому.

Проблема в том, что некому этого человека остановить. Навязывать товар будут непременно: «Это так удобно, красиво, необходимо для вас, — пожалуйста, купите!» Но где вы видели такого продавца, который предостерёг бы покупателя: «Если взять в расчёт проценты за кредитование и то, что с каждым месяцем они будут накапливаться, вам лучше сегодня ограничиться чем-то одним…»? С точки зрения тех, кто продаёт, это было бы полным идиотизмом. Таков уж основополагающий принцип коммерции. Нельзя же себе в убыток заботиться о слабовольном и безответственном покупателе.

Поезд тронулся после того, как сделал короткую остановку в Уэно. Выскочив на поверхность, он мчался сквозь лес многоэтажных зданий. Начали объявлять, на каких станциях экспресс будет останавливаться, потом сообщили, в каком вагоне расположен буфет.

За окном проносился Токио.

В продолжение его мыслей Хомме вспомнился разговор, который ему довелось услышать несколько месяцев назад — вот уж только руками разведёшь…

В ресторанчике, куда обычно он ходил выпить с сослуживцами по отделу, подрабатывала официанткой одна девчонка, только что закончившая школу. Все её баловали, поскольку они были постоянные клиенты и в их компании подобрались одни «дяденьки» — у них у самих были дочки такого же возраста. Как-то эта девчонка с сияющими глазами заявила:

— Знаете, на Гиндзе и в Роппонги такие витрины!.. Продавцы продумывают весь наряд до мелочей — и ремень, и украшения подходящие подбирают. Вот бы разок прийти и показать пальцем: «Хочу это, всё-всё, сверху донизу!»

Хомма слушал и смеялся, а Икари, который тоже был там, ответил ей:

— Так делают только провинциалы. Ты же только разоблачишь себя, обнаружишь, что у тебя нет вкуса. А продавцы тебя всегда надуют.

Девчонка умолкла с таким видом, словно потеряла к собеседникам всякий интерес.

Конечно, Хомма отлично понял, что хотел сказать Икари, и знал, что он прав. Однако девчонка совсем по-детски надулась, и Хомме показалось, что за этим крылось какое-то злое раздражение. Чувствовал, что она так и хочет возразить: «Нет, это не так, ничего-то вы не понимаете!»

Что же это такое было? Хомма задумался.

Наверное, эта их девчонка из ресторана не побежит на Гиндзу осуществлять свою мечту, сжимая в руках кредитную карточку, потому что она способна трезво предвидеть, что может выйти из такой глупости.

И всё же…

На самом деле именно те, кто со стороны кажется «способными трезво предвидеть», влезают в неоплатные долги. Как говорил адвокат Мидзогути, это серьёзные, пунктуальные и несмелые люди.

Что же толкает их на это? Какие внутренние причины? Уж наверняка это не минутный порыв, и вряд ли это обычные житейские неурядицы: тошно оттого, что начальство ругает, тоскливо из-за ушедшей любви… Неужели от этого бежать за покупками! Ведь с этими проблемами человек всё-таки может совладать, это в его власти.

Нет, тут что-то другое. Обычными человеческими эмоциями этого не объяснишь.

Вот бежит поезд — в обычном размеренном ритме, вперёд и вперёд. Но существуют маленькие путевые стрелки, одна за другой они незаметно меняют направление движения поезда, увлекая его к крутому спуску, в конце которого ветхий мост над пропастью.

Может быть, и сам запутавшийся в долгах человек не понимает, что за стрелки ему попались и где именно…

«Я и сама не понимаю, как сумела наделать столько долгов, — говорила Сёко Сэкинэ адвокату Мидзогути. Так и говорила, что сама не понимает — отчего всё это с ней случилось? — Я просто хотела быть счастливой…»

Хомма думал о том, что эти слова принял за чистую монету даже человек, который искренне опечален ростом числа банкротств и тревожится оттого, что вокруг всё больше безнадёжных должников. Но как это можно — «не понимать»? Какая безответственность! Тех, кто и правда не без вины, кто обанкротился из-за привычки к мотовству, ставят на одну доску с Сёко Сэкинэ и ей подобными причём обе категории равно вызывают отрицательное отношение.

Опасаясь этого сложившегося в обществе мнения и зловещего ореола вокруг слова «банкротство» — точно позорное клеймо на человеке, — должники, которым требуется срочная помощь, бегут от своей семьи, работы, родины бормоча: «Я не понимаю, как это вышло…»

«Опасайтесь не увидеть за деревьями леса», — говорил адвокат.

Раздумывая обо всём этом, Хомма вспомнил разговор с администратором адвокатской конторы Мидзогути Саваки, когда она сообщила ему бывшие рабочие адреса Сёко Сэкинэ. Саваки сказала тогда, что уже десять лет сотрудничает с адвокатом Мидзогути, поэтому скандал, вспыхнувший в восьмидесятых годах вокруг ссудных касс, она помнила:

— В то время ещё не было закона о кредитных товариществах и долги заставляли возвращать силой. Может, и закон в конце концов приняли потому, что поднялся шум. А ведь нашему шефу, адвокату Мидзогути, тоже угрожали преступники из банды, которая выколачивала долги. В его тогдашнего партнёра даже стреляли из пистолета, в дверях собственного дома. Повезло, правда, — даже не ранили. Самих должников тоже постоянно запугивают, применяют самые грубые меры, но они молчат, чувствуя за собой вину из-за невозвращенных денег. Им остаётся только плакать и терпеть.

Окончательно измучившись, человек набирает номер сто десять, верно? Приходит полицейский, потерпевший излагает ему все обстоятельства, и тут полицейский неожиданно идёт на попятную. Ведь эти бандиты не дураки — улик не оставляют. На поверку дело предстаёт как неприятная, но законная процедура взыскания задолженности. И полицейский произносит свою коронную фразу…

— «Невмешательство в гражданские дела», точно? — опередил свою собеседницу Хомма.

Саваки рассмеялась:

— Да, именно так. Думаю, что от этого многие настрадались. У нас в конторе один даже плакал: «Уж убили бы поскорей, только тогда полиция начнёт расследование…»

И ведь речь идёт не только о фактах прямого физического насилия. Не счесть случаев, когда сборщики долгов грозят жертвам в случае неуплаты отправить в бордель жену или дочь.

— А полиция на это говорит: «Ведь пока что никого никуда не отправили». Бандиты грозятся на словах, и, если угрозы не записаны на магнитофон, ничего не доказать. Ну а тот, кому хоть раз так пригрозят, места себе не находит — так уж устроена человеческая психика. Он живёт, каждый день, помня о преисподней прямо у себя под ногами. Рано или поздно эта жизнь в постоянном страхе становится непереносимой, и однажды среди ночи человек пускается в бега.

Для того чтобы спокойно осесть на новом месте, отправить в школу детей, устроиться на работу, нужно перевести со старого места жительства посемейный реестр, зарегистрироваться по новому адресу. За этим кредиторы строго следят и сразу явятся к должнику. А иногда они, чтобы выяснить адрес, подкарауливают детей у ворот школы и потом идут потихоньку следом.

— Вот поэтому должники не могут трогать с места свой посемейный реестр. А раз так — им не найти хорошей постоянной работы. И жильё снять очень трудно. Избирательным правом они тоже фактически не пользуются — так ведь? И медицинскую страховку по месту жительства им ни за что не оформят! Словом, они катятся под уклон всё быстрее и быстрее, и положение их со временем лишь ухудшается.

Адвокат Мидзогути тоже говорил про порождённый этой ситуацией слой современных «отверженных».

— По сравнению с тем, что было раньше, сейчас стало получше. Подавляющее большинство тех, кто объявляет себя банкротом, — люди молодые, двадцатилетние. Такие могут всё начать с нуля, и уж по крайней мере им не приходится переживать распад семьи. В годы паники чаще всего миллионными долгами оказывались опутаны отцы семейств, а потом волна накрывала их жён и детей.

— А из-за чего в восьмидесятых годах случился кризис кредитной сферы? Тогда ситуация чем-то отличалась от сегодняшней?

Немного подумав, Саваки ответила:

— Я полагаю, что тогда глубинной причиной была ипотека. Мечтая о собственном доме, люди подписывались на непосильные для них займы и в результате едва сводили концы с концами, нищая с каждым днём, — приходилось обращаться в ссудные кассы. Такая вот была типичная схема.

— Целые семейные кланы разорялись!

— Да, верно. Поэтому должников было больше не в городах, а в «спальных» пригородных районах. Но сейчас-то жертвами становятся главным образом молодые, верно? И в основном это жители Токио и других больших городов. Я думаю, что виновата сама наша цивилизация, где все вещи — «одноразового пользования». Достаток позволяет людям выбрасывать всё, что однажды побывало в употреблении. Все стали жить на широкую ногу, и молодых не учат тратить деньги с умом.

Словно в насмешку, сейчас почти не случается банкротств из-за жилищных займов, слишком уж выросли цены на землю.

— Земля чересчур дорогая. Как ни бейся, а собственный дом теперь не построишь. Поэтому даже те люди, которые мечтают о доме, с займами не связываются. Теперь подавляющее количество банкротств из-за недвижимости случается с теми, кто купил жильё в кредит, надеясь заработать. Люди покупали однокомнатные квартиры, чтобы в будущем выгодно их перепродать, при этом залезали в огромные долги. А через некоторое время «мыльный пузырь» нашей экономики лопнул, и цена на квартиры упала. Если продавать квартиру теперь, то вернёшь лишь часть своих затрат. А ведь займы-то всегда с процентами, надо их выплатить. Никто не ожидал, что выйдет такая беда! Ясное дело, среди пострадавших много молодых — от двадцати до сорока лет. Но есть и другая категория, люди старшего возраста, которые так вложили свою пенсию или выходное пособие. А ещё многие выбросили деньги на акции… — Немного помолчав, Саваки продолжала: — Я-то лично уверена, что в восьмидесятых годах у людей появилось слишком много потребностей: «Хочу хороший дом, хочу быть богаче других, хочу жить красиво…»

В этом ведь было много показного. И, как мне кажется, расплодившиеся кредитные компании тоже к этому подталкивали. По-моему, сейчас можно говорить о полном банкротстве информационной сферы.

— Банкротство информационной сферы?

— Вот именно. «Делай так-то — и наживёшь много денег. Давай покупай акции! Нет, лучше купи квартиру! Или — ещё лучше — стань членом гольф-клуба!» — так людям говорили. А молодым, которые только и стремятся к развлечениям, говорили иначе: «В такой-то стране очень интересно, такое-то путешествие сейчас в моде». И про жильё информировали: шикарным считается жить в таком-то и таком-то квартале, а квартиру следует покупать только в таком-то и таком-то доме, никак не иначе. Носить надо это и то, машину иметь такую-то… Это ведь всё сфера информации, правда? В погоне за всем, что им предлагают, люди увлекаются и теряют чувство меры. Ну а кредитные компании тут как тут, и, хоть для них ещё не разработаны как следует законы и правила, они уже готовы ссудить вас деньгами, — правда, заботятся они при этом только о собственной выгоде.

Вот я вам сейчас кое-что расскажу… Вы знаете, что банки теперь создают специальные кредитные фонды, которые работают совершенно так же, как обычные ссудные кассы, то есть дают кредит без всякой гарантии возврата. Так вот, вся нелепость ситуации в том, что закон о ссудных кассах не действует, если учредителем является банк!

Даже когда Хомма говорил с этой женщиной по телефону, в трубке слышались голоса посетителей и телефонные звонки. В таких местах, как эта адвокатская контора, пытаются у последней черты предотвратить падение поезда в пропасть, хоть он уже и проскочил на своём пути все роковые стрелки. Здесь люди без отдыха и сна трудятся, чтобы погасить языки разгорающегося пламени.

— Когда вы, Хомма-сан, заходили к нам в прошлый раз, разговор зашёл о супруге императора Итидзё, помните? Я после этого решила перечитать «Повесть о принце Гэндзи». — Саваки закончила разговор на этой бодрой ноте.

Хомма тогда удивился: «Как это у неё, при такой-то работе, хватает времени ещё и читать?»

Стало быть, банкротство информационной сферы… Верно сказано, но далеко не всё можно этим объяснить.

Почему люди тянутся за тем, что им показывают? Что они видят в рекламе? Не это ли «что-то» станет «стрелкой», после которой ещё один поезд изменит направление движения — не зря у девчонки из ресторана была на лице такая недовольная мина… Не это ли «что-то» опутывает долгами молодых, прежде всего таких, как Сёко Сэкинэ, — «серьёзных, но несмелых»?

Должно быть, когда девушка переехала из общежития для сотрудников фирмы «Касаи» в апартаменты «Касл», она приобрела и мебель, и электроприборы. Ей наверняка хотелось иметь всё, что нужно в домашнем быту.

«Что-то», что заставило Сёко переехать из общежития, позже столкнуло её в долговой ад. Так что же это всё-таки? Ведь не одно только примитивное стремление к красивой жизни и не только неумение трезво оценить свои финансовые возможности.

Ну а та, что украла имя Сёко Сэкинэ, знала про загадочное «что-то»? Что именно в Сёко Сэкинэ привлекло её?

Сегодня утром все мысли Хоммы опять вертелись только вокруг этого, и, хотя перед ним лежала раскрытая газета, он ничего не смог прочесть. Больше того, уголок газеты угодил в чашку с кофе. Он хлопнул себя ладонью по лбу — нельзя же так! «У тебя голова болит?» — тут же спросил его сын. Сатору помнил, оказывается, что Тидзуко, которую мучили мигрени, иногда вот так похлопывала себя по вискам.

И это ещё не всё. Некоторые маленькие привычки Тидзуко тоже продолжали жить в их сыне. В такие, как теперь, холодные месяцы года Тидзуко переодевалась в пижаму, разом освобождаясь от всех слоёв одежды: белья, блузки, свитеров. На следующее утро она показывала чудеса мастерства, снова натягивая на себя всё разом. Ей так безупречно удавался этот фокус, что нельзя было не поразиться, но смотреть на это Хомме не нравилось. Прежде всего, он считал, что это способ для ленивых. Он даже не раз делал жене замечание, но она и не думала исправляться, только смеялась: «Да ведь холодно же! Ты бы сам попробовал разок — так гораздо теплее».

Но у Хоммы так не выходило: у какого-нибудь слоя — либо фуфайки, либо рубашки — непременно «убегал» рукав. Даже если и удавалось успешно всё натянуть, было как-то неудобно, и дело кончалось тем, что он всё снимал и надевал заново.

«Да просто ты не гибкий!» — от этих слов Тидзуко в памяти остался неприятный осадок. Назвать это обидой было бы преувеличением, но всё-таки зря она так говорила. Ему и раньше так казалось, и теперь.

Ну а прошлой осенью — да, кажется, именно тогда — Хомма заметил, что и Сатору делает точно так же, как когда-то Тидзуко. Вот это был сюрприз! Пока мать была жива, мальчик старательно снимал и надевал каждую одёжку одну за другой — сказывалось, наверное, что Хомма вечно ворчал по этому поводу. Но после нескольких лет без Тидзуко сын вдруг стал поступать в точности как она. Сам-то Сатору этого, конечно, не осознавал. Когда Хомма ему рассказал, он даже глаза вытаращил от удивления.

Мёртвые оставляют следы — в тех, кто продолжает жить. Не может человек прожить жизнь и не оставить после себя «улик». Точно так же сброшенная одежда хранит тепло живого тела, а между зубьями расчёски остаются волосы… Обязательно где-нибудь что-нибудь останется.

Должна же была Сёко Сэкинэ оставить что-нибудь после себя! И вот поэтому он направляется сейчас в город Уцуномия, отдавшись скорости поезда-экспресса северо-восточной ветки, — наверное, и Сёко так ездила. А ещё сидела в этом поезде и смотрела на мелькающие за окном пригороды та самая женщина, которая взяла себе имя Сёко. Ведь для того, чтобы превратиться в Сёко, она наверняка захотела съездить на её родину — запастись информацией.

Да, и вот ещё…

«Сёко-тян рассказывала, что, когда её мать упала с лестницы, первой обнаружила это какая-то молодая женщина, она и вызвала «скорую помощь»».

Забегать вперёд не следовало — Хомма старался себя осадить, но всё равно ему трудно было удержаться от предположении: «А не могла ли фальшивая Сёко, покачиваясь в вагоне экспресса, направляющегося в Уцуномию, строить в это время планы убийства?»

Убрать мать и превратиться в дочь — неужели она всё рассчитала наверняка.

15

Вокзал был новёхонький. А Уцуномия-то, оказывается, современный город!

Выходов из здания вокзала было два — на восток и на запад. Чтобы разведать обстановку, Хомма прогулялся по галерее, соединяющей западное и восточное крыло, заглянул в торговый комплекс. Атмосфера там была в точности как в универмагах где-нибудь на Гиндзе или в Синдзюку. Товары — одежда и прочее — по ассортименту, расцветкам, дизайну не отличались от таких же вещей в крупных столичных магазинах, — по крайней мере, так показалось Хомме.

Во время этой своей прогулки он обратил внимание на объявления: «Требуется персонал». Такие бумажки были приклеены к стеклу и в ресторанах, и в кафе, и даже в одном из бутиков. Стало быть, нехватка работников здесь точно такая же проблема, как в центре Токио.

Это спальный пригород, из которого люди ездят на работу на экспрессе «Синкансэн». Значит, теперь этот город оказался уже в черте мегаполиса.

Десять лет назад, когда Сёко было восемнадцать, наверное, ещё никто так не думал. Однако это и тогда был не маленький город, пусть и провинциальный. «И что её так потянуло в Токио?» — недоумевал Хомма. Если бы она хотела учиться дальше — это дело другое. Но ведь она же и в столице, когда девять лет назад туда перебралась, устроилась работать в фирму, которая расположена на окраине, в округе Эдогава.

В здании вокзала было чисто и очень оживлённо, навстречу двигался непрерывный поток людей. Но иностранцы не попадались, и это, пожалуй, составляло единственное отличие от Токио. Те иностранцы, которые приезжают, как говорится, «на заработки», направляются либо в большие города вроде Токио и Осаки, либо совсем уж в глушь — в какие-нибудь курортные местечки, на горячие источники. По крайней мере, женщины. Для них Уцуномия — ни то ни сё, то ли слишком далеко, то ли слишком близко.

Когда Хомма, выбрав тот выход из здания вокзала, где было более людно, прошёл через турникеты и оказался на улице, ему первым делом бросился в глаза большой пешеходный мост. Может, мостом и нельзя это назвать, скорее, пешеходный переход на высоких опорах. Такие часто бывают возле вокзалов в тех городах, где останавливается экспресс «Синкансэн», и вдоль северо-восточной его ветки, и вдоль центральной, Хомма посмотрел сквозь просвет в бетонных перилах: внизу был автобусный терминал. Конечно, имелся и стенд с указанием мест посадки на автобусы различных направлений, но уж очень там всего было много, уж очень всё было непонятно — Хомма так и не разобрался, как ему доехать в квартал Итёдзака. В конце концов, он опять прибегнул к услугам такси.

Сказал адрес, а объяснять дорогу не стал — он ведь не здешний, только попросил доставить его в нужный микрорайон. Водитель-коротышка покачал головой:

— Сегодня ведь выходной, проводятся велосипедные гонки, поэтому на дорогах, возможно, будут пробки.

Они поехали направо по широкой улице, идущей перед вокзалом, а минут через пять повернули с неё налево, там оказалась такая же широкая улица. Машина двигалась в западном направлении. Хомма взглянул в карту, купленную только что в вокзальном киоске. Судя по всему, скоро они проедут мимо полицейского департамента Центрального района Уцуномии, а потом мимо зданий городского и префектурального Полицейского управления.

Конечно, он подумывал зайти в местную полицию и там выяснить обстоятельства смерти матери Сэкинэ, Тосико. Поскольку это был несчастный случай, что-то у них должно сохраниться. Если бы Икари был в курсе, он непременно посоветовал бы обратиться в полицию и пообещал, что заранее с ними свяжется. Так вышло бы быстрее. Хомма нарочно не стал этого делать, ему хотелось начать самому, с чистого листа. После смерти Тосико прошло два года и два месяца. Не похоже, чтобы до сих пор кто-то ставил под сомнение обстоятельства её гибели. Её дочь Сёко благополучно получила деньги по страховке. Это значит, что полиция не нашла в смерти Тосико ничего подозрительного и закрыла дело. Раз так, спешить некуда. Сначала он сам побывает на месте происшествия, расспросит местных жителей, а уж если понадобится идти в полицию — это он оставит напоследок.

Сколько они уже едут — минут двадцать?

— Приехали, это здесь.

Водитель затормозил. Он остановился возле телеграфного столба, на котором была табличка с номером квартала: «Итёдзака 2010». Столб стоял у въезда в узкий тупичок в виде буквы «Т», рядом висел знак одностороннего движения.

— Дом две тысячи пять будет подальше, в глубине.

Дверца закрылась, таксист уехал. Хомма принялся осматриваться. С того самого момента, как он сел в такси — нет, даже раньше, ещё когда вышел на станции, — Хомма почувствовал, какой в этом городе плоский ландшафт. Так и должно быть, ведь если подумать — город-то находится в самом центре равнины Канто. Однако название квартала Итёдзака — «склон, поросший деревьями гинкго», — рисовало в его воображении какие-то холмы, что-нибудь вроде токийского района Сибуя. И где же это в таком плоском месте нашлась лестница, чтобы пьяный человек мог упасть и разбиться насмерть? Неужели Тосико Сэкинэ погибла, упав с лестницы в своём доме?

Вообще-то, этот квартал Итёдзака напомнил ему его собственную округу в Мидзумото, такой же тихий жилой район. Многоквартирных корпусов здесь немного, в основном частные постройки, и большинству из них уже немало лет. Они не производят впечатления дешёвки, как те дома, что строятся теперь на продажу по готовым типовым проектам, и потому видно, что хозяева обосновались здесь давно.

Хомма медленно пошёл по Т-образному переулку. Издалека показалась парочка — двое двигались ему навстречу держась за руки. Женщина слегка задержала взгляд на хромающей походке Хоммы и тут же отвернулась. Мужчина продолжал оживлённо о чём-то рассказывать. Потом Хомма отметил про себя парикмахерскую — на вывеске значилось: «Салон Л’Ореаль». В доме напротив учили детей считать на японских счётах соробан. Рядом стоял узкий и длинный трёхэтажный дом, из окон которого драконами вылезали распялки со стираным бельём. На первом этаже этого дома был склад и магазин пиломатериалов. По соседству, как раз на таком расстоянии, чтобы припарковать одну машину, был двухэтажный дом, крашенный поверх штукатурки. Двери раздвижные, в алюминиевой раме, а над ними старомодная, выведенная тушью табличка: «Вилла Аканэ». Это и был дом 2005.

Пока Хомма, сунув руки в карманы, размышлял, как ему подступиться к своей цели, двери открылись и на улицу вышли двое детей, по виду — ученики начальной школы. Это были мальчик и девочка, девочка чуть постарше. Наверное, брат и сестра. Алюминиевая рама двигалась тяжело, девочка толкала её что было сил. Стоит руке соскользнуть, и девчонка по инерции стукнется головой — смотреть на это было невыносимо: ребёнок явно подвергается опасности.

Закрыв наконец двери, девочка взяла за руку брата, который всё это время стоял рядом в ожидании, и они направились в сторону Хоммы. Больше не было видно ни души.

— Здравствуйте, — заговорил с детьми Хомма.

Ребята замедлили шаг. На обоих были одинаковые кроссовки с героями мультиков. У сестрички на шее что-то висело, но для украшения это было, пожалуй, крупновато.

— Здравствуйте, — ответила девочка.

Хомма присел, положил руки на колени и с улыбкой заглянул в маленькие личики детей:

— Ребятишки, вы из этого дома?

Девочка кивнула. Брат вопросительно на неё уставился: мол, это что ещё за тип? Ведь старшая сестрёнка всё знает.

— Ну так вот, дядя приехал из Токио, чтобы расспросить про человека, который когда-то давно жил в вашем доме. Вы знаете, кто хозяин дома?

— Не знаем, — быстро ответила девочка.

— Может, он тоже живёт где-нибудь здесь?

— Не знаю, я его никогда не видела.

Ну что ж, это неудивительно. И тут Хомма вдруг заметил, что одной рукой девочка сжимала ладошку брата, а другой теребила ту штуку, которая висела у неё на шее.

Без всякой задней мысли, просто чтобы наладить контакт, Хомма спросил:

— А что это у тебя?

— Свисток для самообороны.

Вот уж что называется — сразила наповал.

— Здесь иногда всякие хулиганы ходят, — пояснила девочка, — но, если свистнуть, они убегают. Поэтому мама мне его купила. Дядя, хотите послушать?

Нет, услышать свисток ему не хотелось. Если поднимется шум, то его ещё, пожалуй, отволокут в полицию — не хватало ему угодить в такой переплёт.

— Да нет, не нужно свистеть. Скажите-ка лучше, ваша мама дома сейчас?

— Нет, не дома, — снова ответила сестра. Она переступила с ноги на ногу, и то же самое проделал крепко вцепившийся в её руку братишка — куда один, туда и другой, как мотоцикл с коляской.

— Но мама рядом, вот она. — Девочка указывала за спину Хоммы.

Он быстро обернулся: нет, никакая женщина за его спиной не стояла и не сверлила пришельца строгим укоряющим взглядом, девочка указывала на вывеску «Салон Л’Ореаль».

— У мамы тоже есть свисток для самообороны, — сообщила девочка.

Молодые мамаши с маленькими детьми сегодня самая озабоченная мерами безопасности часть населения. Всё потому, что растёт число грязных преступлений, в которых жертвами становятся дети.

Вот и парикмахер Канаэ Мията, мать этих брата и сестры, не была исключением. Хотя как работник сферы обслуживания она бы должна была легко вступать в контакт, Хомме пришлось искать подход и так и эдак, прежде чем он сумел перейти к интересующей его теме, и случилось это не раньше чем через тридцать минут после того, как за его спиной прозвенел дверной колокольчик, сопровождающий появление в парикмахерском салоне каждого нового гостя.

— Мне хотелось кое-что спросить у вас про Сёко Сэкинэ, невесту моего племянника, — начал он серьёзный разговор.

— Мне не хочется брать на себя лишнее…

— Ничего особенного я не попрошу. Просто как родственник Курисаки… У Сёко ведь родных не осталось. Ну и нас кое-что беспокоит…

Произнося это, он подумал: уж наверняка на его лице читается антипатия к невесте племянника.

Канаэ кивнула:

— Да, понимаю. Тётушка Сэкинэ страшной смертью умерла, мне очень жаль.

Канаэ называла Тосико Сэкинэ «тётушкой», а Сёко Сэкинэ она называла «сестрицей». С Сёко она не была близко знакома, всего лишь обменялись вежливыми фразами на похоронах матери. Но уже из её рассказа Хомме стала ясна загадка с лестницей.

Оказывается, Тосико Сэкинэ погибла из-за падения с лестницы некоего старого дома, находящегося около парка Хатиман-яма, что в нескольких километрах к северу.

— Дом трёхэтажный, но первый и второй этажи занимает банк, а на третьем маленькие ресторанчики. Тётушка Сэкинэ была завсегдатаем одного из этих заведений, которое называется «Тагава». Раз в неделю она ходила туда выпить рюмочку-другую. Так вот, у этого дома сзади пристроена бетонная пожарная лестница. И главное, что она не винтовая, как часто бывает, а идёт прямо с земли и до третьего этажа — такая крутая, что страх… На втором этаже, правда, есть маленькая площадочка.

Со слов Канаэ получалось, что Тосико упала как раз с этой лестницы.

— Всё-таки высота трёхэтажного дома, а споткнёшься — и задержаться негде. Говорят, она шею сломала. Какой бы старой ни была постройка, всё равно такая лестница — это нарушение, не по правилам она сделана, даже в газете про это написали. Маленькая, правда, была статейка…

Тесная парикмахерская, похоже, не пользовалась популярностью у клиентов. Кроме Канаэ, была ещё хозяйка салона, её здесь величали «сэнсэем», она как раз ушла за покупками. Что до клиентов, то была лишь одна старушка, которая сидела в красном кресле из искусственной кожи и клевала носом, пока Канаэ накручивала ей волосы на бигуди.

Стулья для клиентов, ожидающих очереди, были жёсткие и неудобные. Хомма воспользовался сиденьем под чем-то вроде котелка, из которого дует горячий воздух и сушит волосы, — вот под этим прибором он и пристроился, а Канаэ не возражала, благо место было свободно. Она вообще ничего не говорила, и вид у неё был какой-то замученный. Может, дети довели?

— Об этом случае, наверное, много говорили?

— Да уж, шумели. Но это лестница виновата. Про неё давно говорили, что она опасная — и вот, пожалуйста.

— А полиция это дело расследовала?

— Вроде бы приходили полицейские, но это ведь был несчастный случай…

Судя по интонации Канаэ, не чувствовалось, чтобы смерть Тосико вызвала какие-либо подозрения.

Настоящая Сёко Сэкинэ, пусть и была немногословна, рассказывая в баре «Лахаина» про смерть своей матери, говорила правду. А вот как насчёт лже-Сёко?

Курисака сообщил ему только то, что мать невесты погибла из-за «несчастного случая». Наверное, потому, что сама Сёко сказала ему не больше этого. Ну а Курисака особенно не расспрашивал о том, что причиняло ей боль, — так он вроде бы сказал.

Столкнуть с лестницы пьяного человека, который плохо держится на ногах, и представить это как несчастный случай… Что ж, зависит от того, как это осуществлено, но, вообще-то, самый простой и безопасный способ убийства. Если, конечно, никто ничего не заподозрит.

— А люди в этот момент рядом были?

Канаэ в раздумье склонила голову набок:

— Кто его знает… Мне об этом не известно.

Хомма решил подойти с другой стороны:

— Ваша семья была дружна со старшей Сэкинэ?

— Да как вам сказать…

Из того, что ему поведала Канаэ, стало ясно, что она с мужем и двумя детьми жила на втором этаже «Виллы Аканэ» в квартире 201, а Тосико, пока была жива, занимала квартиру 101, как раз под ними.

— Тётушка Сэкинэ там почти десять лет прожила!

— Ну правильно, ведь всякий раз, когда заново заключаешь договор найма, платить приходится больше, вот она никуда и не переезжала. Так ведь?

На это Канаэ рассмеялась:

— Вот и видно, что вы из Токио к нам приехали.

— Ну и?..

— Вы, может, не знаете, но… Это в Токио, говорят, за квартиру выжимают такие деньги, что куда там ростовщикам прежних времён. А здесь у нас не так. В больших домах возле станции снимать квартиру дорого, это верно, а в деревянных, вроде нашей «Виллы Аканэ», цены ещё ничего, не кусачие.

— А разве не надоедает десять лет жить на одном месте? — спросил Хомма, имея в виду, что раз квартира не своя, то и оставлять её не жаль.

— Так ведь переезд — это такая мука. Мужчинам-то что, они всё на жён перекладывают. Мой вот — ну ничегошеньки не делал!

Канаэ, как будто вдруг о чём-то вспомнив, вмиг стала сердитой. Но, несмотря на изменившееся выражение лица и то, что она слегка отвернулась, руки безостановочно продолжали двигаться, словно подчинялись контролю каких-то других нервных центров. Казалось, что она даже не смотрела за тем, что делают её пальцы.

— А вы когда в этот дом переехали?

— Когда… в этом году, пожалуй, будет пять лет.

— Вы сразу познакомились с госпожой Сэкинэ?

Канаэ кивнула:

— Да. У нас ведь дети. То со стула вскочат, то заденут что-нибудь и поднимут грохот. Вот я и пошла первой знакомиться. Чем объясняться после того, как соседка снизу станет делать замечания, лучше заранее договориться по-хорошему.

— А Сёко тогда бывала у матери?

— Дочь? Я её раза два только встречала. Но летом во время отпуска и на Новый год она всегда приезжала.

Закончив накручивать волосы дремлющей старушки Канаэ взглянула в зеркало, чтобы удостовериться, равномерно ли распределены бигуди, и удалилась, вернувшись вскоре с сухим полотенцем.

— А красивая дочь у тётушки Сэкинэ?

— Да, красавица.

Тут Хомме оставалось лишь положиться на чужое мнение, поскольку видеть лицо Сёко Сэкинэ ему пока ещё не доводилось.

— Но всё же чувствуется какой-то пошловатый налёт, верно?

Он заглянул в лицо Канаэ, и хотя она, казалось, была занята тем, что укутывала голову клиентки в полотенце, быстрый испытующий взгляд в его сторону последовал незамедлительно. Кажется, он сумел её заинтересовать.

— Сёко ведь работала в баре, правильно? — продолжал Хомма.

— Да, и потом… — Канаэ закрепила полотенце на голове клиентки при помощи круглой резинки, — не знаю, стоит ли говорить, но она крупно задолжала ссудным кассам, у неё были большие проблемы. Вы знали?

Канаэ с семьёй переехала в этот дом пять лет назад. Как раз тогда Сёко Сэкинэ оформляла банкротство. Это был самый разгар её мучений в долговом аду. Поэтому, наверное, каким-то боком слухи дошли и до Канаэ.

— Да, я знаю.

Лицо Канаэ поскучнело: как же так, ещё чуть-чуть, и она бы его поразила… А он, оказывается, и так всё знал.

— Это был ужас! Даже к тётушке Сэкинэ явились сборщики долгов. Такой подняли шум, что пришлось вызвать полицию.

— Когда же это было?

Задумавшись, Канаэ застыла, держа в руке флакон с жидкостью для перманента.

— Ну, я думаю, это ещё были годы Сёва…

Это уж точно.

— Интересно, а что, родителям не обязательно возвращать долги детей? — спросила Канаэ таким тоном, словно для неё это было непостижимо.

— Нет, не обязательно. И наоборот, если родители должны, дети не обязаны платить. Разумеется, только в том случае, если члены семьи не являются долговыми гарантами друг друга. То же и с супругами, если только они не тратили эти деньги вместе.

— Да неужели? Значит, если муж проиграется, делая ставки на велогонках, я не обязана платить?

— Разумеется.

Видно, раствор для перманента, которым Канаэ смочила голову клиентки, был холодный — старушка вдруг проснулась:

— А что, разве ваш муж опять играет?

Канаэ отбила атаку шуткой:

— Обещает построить нам дом.

— Какая глупость!

Пока Канаэ расправляла пластиковую шапочку, которую собиралась надеть на клиентку, старушка повернула голову и посмотрела на Хомму. Тот поклонился.

— Супруг хозяйки? — Вопрос был обращён к Канаэ.

— Нет, этот господин приехал из Токио.

— Да что вы! А я думала, что бывший муж хозяйки вернулся.

Таким образом, стало ясно, что владелице салона довелось пережить развод.

— А зачем он сюда из Токио приехал? — Старушка продолжала задавать вопросы не Хомме, а Канаэ.

Канаэ чуть наклонила голову клиентки и натянула на неё полиэтиленовый колпак:

— Господин приехал, чтобы поговорить со мной… Если будет горячо, скажите.

Последняя реплика была произнесена, когда Канаэ надевала на голову клиентки очередное парикмахерское приспособление — не котелок, другое. Когда она нажала кнопку, загорелась красная лампочка и послышалось гудение.

Включив таймер, который стоял на тележке с инструментами, Канаэ с облегчением отошла от клиентки и направилась в сторону Хоммы. Тяжело опустившись на стул женщина вынула из кармана фартука пачку сигарет «Кастер майлд», щёлкнула дешёвенькой зажигалкой за сто иен и сделала глубокую затяжку. На лице было написано, что ради этого удовольствия она здесь и работает.

— Если уж вы хотите выяснить, какого поведения была барышня Сэкинэ, — она слегка понизила голос, — вам лучше не соседей вроде меня расспрашивать, а сходить в школу.

— В школу?

— Да. Тётушка Сэкинэ ведь работала в столовой здешней начальной школы. В эту школу и барышня когда-то ходила.

— Ну, если даже мне и расскажут, какой она была в младших классах, — что это даст?

— Думаете? Но ведь тётушка наверняка нет-нет, да и жаловалась на дочку тем, с кем вместе работала, ведь так?

В глазах Канаэ снова загорелся злобный огонёк, который вспыхнул, едва речь зашла о долгах Сёко. Хоть её совершенно не касались отношения Сёко с племянником Хоммы, разговор этот вызывал у неё досаду. Похоже, что она изо всех сил пыталась довести до сведения Хоммы изъяны невесты. Тем паче, что речь шла о женщине из бара, наделавшей долгов и причинившей немало горя собственной матери.

— К тому же полно её бывших одноклассников по средней и старшей школе, которые так здесь и живут, — Канаэ продолжала, словно игнорируя подозрения Хоммы. — Имён-то я не знаю, ведь дочка тётушки Сэкинэ гораздо младше меня. Может, вам их поспрашивать? У них же бывают встречи одноклассников.

— Вы не знаете, с кем Сёко была особенно близка?

Женщина в раздумье наклонила голову: мол, дайте-ка вспомнить…

— Не осталось ли здесь подруг её детства, таких, чтобы жили рядом и ходили к вам в парикмахерскую?

Канаэ громко обратилась к старушке, сидящей под струёй горячего воздуха:

— Вы помните тётушку Сэкинэ, которая жила под нами?

Клиентка ответила так же громко, глядя прямо перед собой, поскольку головой вертеть она не могла:

— Это та, что разбилась насмерть, свалившись с лестницы?

— Да-да, она. У неё ведь была дочь, помните? Ей лет двадцать пять или двадцать шесть сейчас.

— В этом году исполнилось двадцать восемь, — поправил Хомма.

Чувствовалось, что Канаэ это поразило.

— Кошмар, неужели уже двадцать восемь? Слышите, что он сказал? Госпожа, вы как думаете, если ей двадцать восемь, то с кем она в школе училась?

Старушка широко зевнула. У неё был такой сонный вид, что даже глаза заволокло слезами. Пригрелась, наверное. «Тут толку не добьёшься», — подумал Хомма.

Однако она ответила:

— На похоронах-то был Тамоцу-сан, сын Хонды.

— Ах Тамоцу-тян? Так это он — тот парнишка?

— Ну конечно! А вы и забыли? Ведь его мамаша у вас причёску делала для поминок.

Канаэ засмеялась:

— Вот оно что!

Стало быть, Тамоцу Хонда. Выяснив это имя, а также то, что этот человек работает в авторемонтной мастерской «Хонда моторс», принадлежащей отцу, Хомма поднялся, чтобы уйти:

— У меня к вам ещё одна просьба.

— Что такое?

Хомма вынул из кармана фотографию лже-Сёко:

— Вам не попадалась на глаза эта женщина? Может, она навещала Тосико Сэкинэ или приезжала вместе с её дочерью?

Канаэ взяла фотографию в руки и показала старушке.

— Нет, не видала, — покачала головой клиентка. — А что, эта женщина что-то натворила?

— Я по некоторым причинам не могу сообщить вам подробности, но, вообще-то, нет, ничего особенного.

Эти слова лишь подогрели любопытство Канаэ, и она снова принялась разглядывать фото.

— А вы не будете возражать, если я эту фотографию подержу у себя? — Она вдруг заговорила очень вежливо. — Попробую кое-кому её показать. Я вам её непременно верну, а если что-то узнаю — позвоню.

Свою визитку с домашним адресом Хомма уже вручил Канаэ в самом начале визита, а копии фотографии «Сёко» у него на такой случай были заготовлены, поэтому он сказал:

— Очень хорошо, прошу вас так и сделать.

Когда Хомма уже взял в руки пальто и направился к выходу, Канаэ его окликнула вдогонку:

— А этот жених барышни Сэкинэ — он кто?

— Я же говорю — мой племянник-простофиля.

— Да нет, где он работает?

Хомма немного замешкался, но всё-таки ответил:

— В банке.

Канаэ и старушка-клиентка поймали в зеркале взгляды друг друга и понимающе кивнули. Канаэ всё же высказалась:

— Может, всё-таки лучше не спешить с этим браком…

В ней говорили чувства матери, снабжающей своих малышей «свистком для самообороны», а также чувства жены, уставшей от жизни с игроком. Обе эти роли вынуждали её смотреть с осуждением на Сёко Сэкинэ, которая покинула родные места, уехала в Токио, работала в ночных заведениях, набрала долгов и связалась со ссудными кассами.

— Я постараюсь убедить его, чтобы он хорошенько подумал, — Хомма сказал это из чувства признательности за то, что ему столько всего рассказали.

Канаэ улыбалась, она была довольна.

На этот раз дверь парикмахерского салона закрылась за ним бесшумно. Выйдя, Хомма вздохнул с облегчением.

— Тамоцу-тян, к тебе гость! — громко крикнул куда-то вглубь мастерской механик средних лет в испачканном моторным маслом комбинезоне.

На зов поднял голову молодой парень, который вместе с подростком-старшеклассником склонился над 50-кубиковым мотоциклом, прислонённым к оцинкованной переборке. Он был небольшого роста, но крепко сбит, в лице привлекал взгляд упрямый, выдающийся вперёд подбородок. Волосы были сбриты, и, когда он приблизился, на висках стали заметны капельки пота.

Мастерская находилась в десяти минутах ходьбы от парикмахерской Канаэ. Вывеска её была развёрнута к шоссе, которое вело к станции. Бегло осмотревшись, Хомма прикинул, что на стоянке более двух десятков легковых машин и несколько мопедов. С самого краю стоял ещё лёгкий грузовичок. Механиков он успел заметить пятерых, все были в белых комбинезонах с вышитыми на груди буквами «Хонда моторс».

— Господин Тамоцу Хонда?

Молодой человек в ответ слегка кивнул. Из того, что он не сводил глаз с Хоммы, было понятно, что держится он насторожённо.

Извинившись за неожиданный визит, Хомма изложил все обстоятельства так же, как излагал их в парикмахерской. Глаза молодого человека всё больше округлялись.

— Так с Сёко всё в порядке, она в Токио? Где именно?

— Что значит «где именно»?

— Я не знаю, куда она переехала после того, как оставила свою квартиру в Кавагути. Всё это время я очень за неё беспокоился.

Для Хоммы эти слова были как свет в конце туннеля.

— А вы бывали у неё дома в Кавагути?

— Ездил. Но мне сказали, что её там уже нет.

— Вы говорили с домовладельцем?

— Да, эта женщина была очень сердита на Сёко. Сказала, что как раз за неделю до того госпожа Сэкинэ, никого не предупредив, уехала.

— Так вы ездили туда в конце марта позапрошлого года? Я прав?

Вытирая о штанину комбинезона руку, испачканную в машинном масле, Тамоцу некоторое время раздумывал:

— Наверное. Вроде да.

— Вы ведь поддерживали с ней отношения?

— Ну, в какой-то мере…

Постепенно в глазах Тамоцу стало сгущаться недоверие.

— Что-то не нравится мне всё это. Я не желаю помогать частному расследованию, касающемуся личности Сёко, — заявил он, расправляя плечи, словно желая грудью защитить дорогого ему человека.

Сзади, у переборки, стоял в ожидании подросток с мотоциклом. Тамоцу через плечо мельком на него глянул:

— Спросите кого-нибудь другого, а мне это претит.

— Это не то, что вы думаете, не частное расследование обстоятельств личной жизни.

Наконец-то Хомма нашёл того, кто мог привести его к разгадке. Нельзя было упустить Тамоцу.

— Есть некоторые обстоятельства, о которых коротко не расскажешь. Не уделите ли вы мне немного времени? Если нельзя сейчас, я подожду, пока вы освободитесь. Я ведь тоже разыскиваю пропавшую Сёко-сан.

Почти полчаса Хомма провёл в ожидании в приёмной для клиентов «Хонда моторс». За это время телефон несколько раз начинал звонить, но тут же замолкал, — видимо, кто-то брал трубку другого аппарата. Похоже, что персонал здесь был обучен на совесть.

После того как Тамоцу Хонда закончил свои дела с подростком, он вошёл в приёмную с подносом, на котором стояли два бумажных стаканчика с кофе.

Возможно, в прошлом парень попадал в автомобильную аварию — в комнате с ярким освещением, если присмотреться, был заметен косой шрам на подбородке. Если бы не это, молодого человека с правильными чертами лица можно было бы назвать красивым. Левый глаз у него чуть-чуть косил, но это делало его даже привлекательнее.

Разговор вышел непростой, поэтому Тамоцу время от времени кое-что переспрашивал. Но лишних слов он не проронил и слушал очень серьёзно и внимательно. Когда в комнате снова зазвонил телефон, Тамоцу протянул руку и нажал на кнопку, чтобы звонков не было слышно.

— Сейчас я не могу представить вам доказательств того, что работаю в полиции. Я в отпуске и сдал своё удостоверение. Мне остаётся только надеяться, что вы поверите: я не какой-то подозрительный тип, который городит небылицы.

Словно взвешивая сказанное, Тамоцу, задумавшись, опустил глаза.

— Я вам верю, — не спеша произнёс он. — Да и проверить несложно. Достаточно попросить Сакаи, и он всё выяснит.

— А кто такой Сакаи?

— Он следователь в Городском управлении полиции. Когда погибла мать Сёко, он здорово помог. Хороший, сердечный человек. Я его давно знаю.

— С ним можно встретиться?

— Я спрошу. Думаю, что он непременно выберет время для разговора с вами.

По лицу Тамоцу скользнула гримаса недоверия, но это уже было недоверие иного сорта.

— Но разве достаточно только вашего расследования, — может быть, надо объявить официальный розыск? Ведь если как можно быстрее не найти Сии-тян и не задержать ту женщину, которая пользуется её именем, то…

Хомма развёл руками:

— А если мы их найдём и окажется, что обе живы-здоровы, а документы проданы или отданы в пользование по общему согласию? Это, конечно, было бы самым желанным вариантом. Но именно потому, что есть такая вероятность, полиция не может объявлять розыск.

Облизнув губы, Тамоцу наконец выдавил из себя то, что так трудно было облечь в слова:

— И даже если Сии-тян убита, ничего нельзя сделать, пока не найдут тело?

— Да, чтобы возбудить дело, это самое главное.

Парень вздохнул.

— Вы называете Сёко «Сии-тян»?

— Да, — кивнул Тамоцу.

Глядя на его гладкое юное лицо, Хомма подумал, что настоящего друга Сёко Сэкинэ отыскать всё же удалось. В обращении «Сии-тян» слышался отзвук детской привязанности. Точно так же Икари, с несвойственной ему нежностью, называл Тидзуко «Тии-тян».

— А ведь мне, — через силу проговорил Тамоцу, — ещё и не такое в голову пришло, когда я после гибели матери Сёко поехал в Кавагути, а там сказали, что Сии-тян исчезла… — В его глазах застыла мольба о прощении. — Подумал ведь, что Сии-тян сама убила мать, оттого и сбежала…

Хомма почувствовал себя так, словно мяч прилетел к нему с той стороны поля, с которой никак нельзя было ожидать подачи. А ещё он с лёгкостью представил себе, что может ощущать человек, любующийся пейзажной живописью, если ему вдруг скажут: «Да это же портреты!»

— Это вы так… ну, подумали… оттого что знали о долгах Сёко и о её проблемах с кредиторами? Вы потому подумали, что она позарилась на страховку матери?

Тамоцу горестно кивнул:

— Да ещё Икуми кое-что рассказала… Мол, когда мать Сёко упала с лестницы, там была среди зевак одна странная женщина. Она прятала лицо под тёмными очками. Так вот, может, это была Сии-тян?

Хомма ринулся в наступление:

— Постойте-ка, постойте. А кто такая Икуми?

— Моя жена.

— Она тоже дружила с Сёко?

Тамоцу отрицательно покачал головой:

— Нет. Икуми первой заметила мать Сии-тян и вызвала «скорую». Просто мимо проходила. Вот так она и оказалась на похоронах. Там мы с ней познакомились, а потом поженились.

16

Само собой, Тамоцу не мог отлучиться из мастерской до закрытия, пока не закончится рабочий день. Поэтому они договорились ещё раз встретиться и не спеша побеседовать вечером, после девяти. Парень предложил маленькую закусочную рядом с вокзалом. Сказал, что часто там бывает, и обещал по телефону заказать отдельный зальчик.

— Там у них тепло, — добавил он.

Смысл этих слов Хомма понял позже, когда в начале десятого, схлопотав по лицу грубой верёвочной занавеской норэн, висящей над входом, Тамоцу вошёл в закусочную. С ним была молодая женщина. Поверх свитера с высоким воротом она надела свободный трикотажный сарафан, но этим уже ничего нельзя было скрыть. Шестой месяц беременности или около того.

— Моя жена Икуми, — кивнул молодой человек и опустился на татами.

Для жены он положил одну на другую две тонкие подушки для сидения. Это было место рядом с обогревателем, да ещё такое, чтобы спиной можно было привалиться к стене.

— Приятно познакомиться, — произнесла Икуми и плавно опустилась на татами, согнув колени вбок. Она контролировала все свои движения, и всё же от неё веяло уверенностью и покоем.

— Первенец?

Она улыбнулась — в уголках больших и весьма привлекательных глаз собрались морщинки.

— Уже второй. А муж столько шума из этого делает!

— Так ведь Таро ты чуть не родила раньше времени. Разве нет?

Видимо, Тамоцу смутился, оттого и высказался без обиняков.

— Значит, старший у вас Таро? И сколько же ему?

— Только-только год исполнился. Хлопот пока что хватает.

Весь в испарине, явился хозяин, — запросто перебрасываясь с Тамоцу шутками, он принял заказ и удалился, задвинув перегородку, отделявшую зальчик от остального помещения.

— Табачный дым — яд.

Поскольку было ясно, что он вскоре вернётся с заказанными блюдами, разговор на некоторое время завязался нейтральный, на всякие житейские темы:

— Вы, Хомма-сан, в Уцуномии в первый раз?

— Да, по работе раньше не приходилось…

— А на экскурсию сюда не приезжают, токийцы уж точно, — засмеялась Икуми.

— Я был удивлён тем, что здесь теперь всё как в большом городе.

— Это всё благодаря экспрессу «Синкансэн».

— Приезжие всё равно иногда спрашивают: «А где тут у вас замок с опускающимся потолком?»[10]. Но это же только легенда.

Тамоцу рассказал, что после окончания школы сразу качал работать у отца:

— Мне всегда нравилось с машинами возиться.

С Сёко Сэкинэ они вместе ходили в детский сад, и в начальную школу, и в среднюю. В старших классах они вместе не учились, потому что он пошёл в техникум, а если бы был в обычной школе, как Сёко, то опять они оказались бы рядом.

Иногда они попадали в один класс, иногда учились в параллельных. Но это и не важно, ведь жили-то рядом, а вечером ходили заниматься на одни и те же подготовительные курсы, и Сёко была его «самым надёжным другом из всех знакомых девчонок». Эти последние слова он произнёс, покосившись на жену.

У Икуми девичья фамилия была Осуги, и родилась она тоже в Уцуномии, но с Тамоцу и Сёко не училась, ходила в другие школы. После того как она закончила в Токио краткосрочный институт, пять лет проработала в столичном деловом районе Маруноути в качестве офисной барышни. А в родной город вернулась потому, что уговорили родители, которым стало одиноко после отъезда старшего брата — раньше он жил с ними вместе, а тут его по работе перевели в Иокогаму.

— Мне и самой к тому времени надоело жить одной, да и цены в Токио уж очень высокие.

— Когда женщине исполняется двадцать пять, ей и на работе становится несладко.

На реплику Тамоцу, который всего лишь её поддразнивал, Икуми ответила на удивление серьёзно и с жаром:

— Верно-верно, так и есть! Действительно бывало тошно.

Та, прежняя Икуми Осуги, что жила одна в Токио и работала в офисе одной из фирм, вряд ли стала бы откровенничать. Со смехом отбивалась бы от подначек: «Вот противный, злюка!» А может, без тени грусти протянула бы: «Да-а, так одино-око..»

— Это только говорится, что я работала в Маруноути, но наша фирма вовсе не была крупной, поэтому и зарплата, и премиальные были так себе. Никаких тебе богатых профсоюзных экскурсий, зарплата росла лишь до известного потолка, а всё, что платили за переработки, уходило на налоги. Я на себе поняла, что, если фирма небольшая, ждать нечего. Да ещё и отношение к тебе со временем становится всё более прохладным. Я не вытерпела.

Что ж, такое часто можно услышать. Хомма попробовал возразить:

— Ну, зарплата зарплатой, а то, что женщинам с годами становится на службе всё неуютнее, одинаково во всех фирмах, хоть в больших, хоть в средних, хоть в маленьких. Разве что повезёт с местом работы.

— Неужели?

И всё же проблемы возраста уже в двадцать пять лет — это чересчур. Когда Хомма высказал своё мнение, Икуми рассмеялась:

— Женщины-полицейские, учителя и вообще женщины с профессией — это дело другое, но среди обычных офисных барышень всегда имеет преимущество та, что помоложе, пусть всего на год. А двадцать пять лет — это уже крайний возраст. Хоть и говорят по телевизору, что у женщин теперь весна длится до тридцати лет, всё это враньё. Даже к девушке, которой двадцать один год, начинают относиться как к какой-то «устаревшей», если в фирму пришла двадцатилетняя.

— А работа хоть интересная была у вас?

Икуми задумалась, отхлебнула из большой керамической чашки китайский чай «У-Лон», а потом медленно проговорила:

— Интересная. Если сейчас об этом вспоминать.

Теперь у неё есть муж, есть ребёнок, есть дом. Если оглянуться на прошлое отсюда — тогда конечно.

— Расскажу вам забавный случай, — начала Икуми. — Случилось это с полгода назад. Вдруг позвонила мне одна девушка из фирмы в Маруноути. Мы никогда особенно с ней не дружили, просто в одном отделе работали. И вдруг — звонок, в дом родителей. Был тот редкий день (это действительно очень редко бывает), когда я осталась у них на ночь вместе с Таро, поэтому я сразу сама взяла трубку.

Тамоцу, видимо, слышал эту историю впервые, поэтому на лице у него было написано любопытство.

— Когда я взяла трубку, она таким жизнерадостным тоном меня спросила: «Как живёшь?» Я думаю про себя: «И с чего бы это вдруг?» — но отвечаю: мол, всё хорошо. Ну, она мне нарассказала всякого о том, что случилось в фирме после моего ухода, — она же продолжает работать… Только она одна и говорила, а я слушала. Рассказала, что съездила в Гонконг, что сотрудники фирмы были на экскурсии в Икахо, ну и всякое такое. Ну а когда она иссякла, то спросила наконец: «А ты что поделываешь?» Я с ней поделилась, что малыш замучил, проблемы воспитания…

— А она что?

Икуми облизнула губы:

— Она сначала замолкла, словно опешила, а потом говорит: «А ты разве замужем?» — «Замужем, — говорю, — не хотела бы я воспитывать ребёнка одна». Ну, тут она замолчала. Разговор как-то скомкался, и она быстро повесила трубку.

На некоторое время повисла тишина. Икуми поглаживала пальцем изгиб бутылочки с фирменным местным сакэ.

— Я думаю, она искала того, кому ещё хуже, чем ей.

— Того, кому хуже?

— Ну да. Ей ведь одиноко, я в этом просто уверена. Она почувствовала себя всеми брошенной, самой никчёмной… Я, конечно, не знаю, но… Думаю, она выбрала меня, потому что я казалась ей ещё более жалкой: я оставила фирму даже не ради замужества или заграничной стажировки, а просто уехала в провинцию, — уж во всяком случае, она в Токио живёт более яркой жизнью… Вот оттого она мне и позвонила.

На лице Тамоцу было такое выражение, что он и готов был бы отведать это блюдо, но ему совершенно невдомёк, из чего оно приготовлено.

— Что-то не пойму… — обратился он к жене.

— Конечно, тебе этого не понять.

— Не мужская логика — вы это хотите сказать? — предположил Хомма, но Икуми и тут покачала головой:

— Нет, совсем не то. У мужчин ведь своё — меряются карьерой, доходом. Это только Тамоцу о таком не думает.

Парень надулся:

— Почему это?

Женщина улыбнулась и ласково коснулась ладонью его руки:

— Не сердись. Я вовсе не хотела сказать, что Тамоцу-тян у нас глупый или простоватый.

— Это ты как раз и говоришь! — запротестовал было её муж, но тут же расхохотался.

— Да нет же! Ведь Тамоцу-тян счастливчик.

— Счастливчик? — переспросил Хомма.

Икуми кивнула:

— Ну конечно! Он же с детства машины любил, очень-очень любил, и техникум сам выбрал. А у отца как раз своя мастерская — тоже ведь повезло! Да и сам Тамоцу — мастер золотые руки…

— Ну, это не просто далось… — Было очевидно, что молодой человек совсем не возражает против того, что его называют мастером.

— Вот именно! Ты немало для этого постарался. Но ведь если от старания пришёл успех, значит, у тебя талант был к этому. Если нет природного дарования, то старайся не старайся — ничего не выйдет. А Тамоцу-тян с детских лет выбрал любимое дело и к тому же имел подходящие способности. Разве это не счастье?

Хомме подумалось, что хоть и не очень складно, но Икуми говорила от души.

— По правде говоря, я мечтал о большем размахе, где-нибудь в крупной фирме стать механиком…

— Поступить в «Мазду», а может, и на гоночные в «Ле Ман»? — засмеялась молодая женщина.

— Ну да. Но мастерская… Она ведь перейдёт ко мне. Поэтому с мечтой пришлось расстаться.

Икуми ничего не говорила, только улыбалась.

Тамоцу, конечно, не прав. Как же он ошибается! Но Хомме было по душе тактичное молчание Икуми, не пытавшейся переубедить мужа. Она простовата, не такая уж красавица, наверняка не блистала успехами в школе, но всё-таки очень умная женщина. Она трезво смотрит на жизнь.

— А почему Сёко Сэкинэ уехала в Токио? Вы как думаете? — спросил Хомма.

Тут Тамоцу и Икуми переглянулись, и после этого Икуми опустила глаза и взялась за палочки: мол, про своих знакомых пусть муж сам рассказывает.

— Надо есть, пока не остыло. Что-то я проголодалась.

— Ты же ужинала!

— Так то я ужинала для ребёночка. — С невозмутимым видом она потянулась к керамической миске с тушёными овощами.

Хомма заглянул в лицо Тамоцу:

— Не знаете ли вы, как складывалась её жизнь после окончания школы, когда она начала работать?

Молодой человек закусил обветренную нижнюю губу:

— А разве всё это имеет отношение к поискам Сии-тян?

— Думаю, что да. Мне хотелось бы как можно более внимательно присмотреться: что за человек была Сёко, что побуждало её поступать так или иначе. Надеюсь, что, начав с этого, я смогу подобрать ключ к разгадке последующих событий.

— И можно будет узнать, что за женщина присвоила себе её имя? — Спрашивая это, Тамоцу краем глаза взглянул на жену. — Я ей рассказал всё, что услышал от вас, господин Хомма. Она скорей меня соображает…

На губах Икуми мелькнула едва заметная гримаска удовлетворения. Тамоцу протянул руку к её сумочке:

— Мы вот тут захватили… Правда, есть только школьная. Отец мой снимал, рядом с нашим домом.

Он достал из сумки фотографию. Наконец-то фото Сёко Сэкинэ лежало перед Хоммой.

Стоит в форменной матроске, в руке держит чёрный круглый футляр — видимо, свёрнутый в трубку диплом об окончании школы. Лицо серьёзное, смотрит прямо в объектив. Глаза удлинённой формы, маленький аккуратный носик. Волосы, довольно длинные, спадают свободной волной. Выглядит стройной, но едва доходящая до колен юбка позволяет догадаться, что ноги кривоваты, буквой «х».

Лицо приятное. Но вот настолько ли, чтобы под слоем косметики она превратилась в красавицу? Фотография старая, поэтому сказать трудно, но, во всяком случае, это не та броская красота, которой отмечено лицо поддельной Сёко.

— Я всего два или три раза встречал её в городе после отъезда в Токио. Ну, ещё на похоронах. Волосы она всегда носила одной и той же длины. А на похоронах была рыжая и с химической завивкой. Сказала, что перекрашиваться не хватило времени. Яркая, разговаривала громко — как будто настоящая Сии-тян запряталась куда-то внутрь. А то, что снаружи, просто показное.

Хомма мысленно подретушировал изображение в соответствии с описанием Тамоцу. «Просто показное»?

— А вы знали, что одно время у Сёко были большие неприятности, что её осаждали кредиторы?

Супруги кивнули. Икуми сказала:

— Я узнала от Тамоцу, когда мы стали встречаться.

— А я давно знал. Наши с Сёко матери ходили делать завивку к одной и той же парикмахерше, поэтому я и знал. Тётушке вроде бы даже полицию приходилось вызывать, так допекали — я и сказал, чтобы ко мне обращалась, если опять придут сборщики долгов.

— Тётушка — это мать Сёко?

— Ну да. Я ведь её хорошо знал.

— Говорят, что даже после того, как Сёко переехала в Токио и стала работать, всё равно летом и на Новый год обязательно приезжала. Это верно?

Тамоцу помолчал в раздумье:

— Ну, как вам сказать… Были, пожалуй, годы, когда она и не приезжала.

— А встречи одноклассников у вас бывают?

— Бывают, но в выпускном классе средней школы мы с Сёко были в параллельных.

— Вот как…

— Но всё равно, когда одноклассники соберутся, много чего услышишь. Так я узнал, например, что Сии-тян в Токио стала работать в баре, — с горечью сказал Тамоцу, закусив губу. — Один из наших работает в Токио, вот он и рассказал, что зашёл в дешёвое кабаре в Сибуя, а там Сии-тян, мол, выходит к гостям в ажурных чулках…

— В Сибуя? Ну так он соврал. Она в Сибуя и не работала.

— А где она работала?

— В баре «Голд», это в третьем квартале Синдзюку, ну и в Синбаси, в закусочной «Лахаина». В «Голд» я пока что не ходил, а в «Лахаина» зашёл. Не такое уж это дешёвое место, и никто там не заставляет девушек надевать ажурные чулки.

— Решил блеснуть, вот и приврал, — заметила Икуми.

— А ваши друзья и одноклассники знали про долги Сёко, про то, как она мучается?

— Конечно знали. Такие слухи моментально разносятся.

— Ну а про то, как она вышла из этого положения?

Тамоцу покачал головой:

— Как на самом деле было — не знали. Как это говорится: банк… — что?

— Банкротство, личное банкротство.

— Ага, вот-вот. Да я и сам, пока вы, Хомма-сан, не рассказали, ничего такого не знал. Тётушка объясняла, будто бы ей ничего другого не оставалось, как просить в долг у родни, и боссы из ссудной кассы всё уладили. Точно, так она и говорила.

«Ясно, — подумал Хомма, — банкротство кажется людям чем-то ужасным». Даже мать Сёко скрывала тот факт, что дочь объявлена банкротом.

— И что же, соседи и теперь продолжают так думать?

Парень кивнул:

— А что ещё в голову придёт? Но люди говорили, что как-то это всё странно. Не было у Сэкинэ-сан такой родни, чтобы дала в долг. По крайней мере, не в нашем городе.

— Всех это, похоже, озадачило. Ну, что никто больше не являлся к ней требовать долги, — добавила Икуми.

— И потому, что в голове у вас засел этот вопрос, — медленно начал Хомма, — вы тоже, когда Тосико Сэкинэ погибла такой смертью, начали подозревать Сёко.

Тамоцу не сводил глаз с жены, как будто хотел прочесть у неё на лице, что же он сам об этом думает, — так сказать, удостовериться. Потом наконец сознался:

— Да, так и есть. Решил, что раз ей по-прежнему нужны были деньги, так, может, она думала заполучить страховку. — Парень опустил голову.

— Ведь всё-таки двадцать миллионов иен, так передавали, — пояснила Икуми.

Хомма усмехнулся:

— На самом деле два миллиона.

— Да неужели?

— Именно так. Дешёвая была страховка.

— А что же наплели в десять раз больше?

— Так ведь слухи.

— Тамоцу-тян, это тебе кто сказал — про стоимость страховки?

Парень мотнул головой:

— Не помню…

— На похоронах вы не пробовали спросить у самой Сёко, что стало с долгом?

— Трудно же о таком спрашивать!

— Да уж, наверное.

— Что бы ни было, но тогда казалось, что Сии-тян раздавлена смертью матери, и говорить о деньгах как-то…

— Но всё-таки из головы не выходила где-то в глубине засевшая мысль, что убийцей матери могла быть она — да?

Это был уже жёсткий метод допроса, но Тамоцу не рассердился. Кажется, вина всё ещё тяготила его.

— …Да.

— А вот Сакаи-сан, или как зовут этого детектива, не рассказывал вам, есть ли у неё алиби?

— Кажется, полиция это выясняла, но вроде бы точно установить не удалось.

«Ах вот оно что! — Хомма решил это приберечь на будущее в качестве аргумента. — А вдруг полиция просто не докопалась до истины?»

— А после похорон вы решили поехать к ней в Кавагути из-за того, что вас мучило это подозрение?

Ответила вместо мужа Икуми, от которой он, по-видимому, ничего не таил:

— Ну конечно, потому он специально и поехал.

— Но оказалось, что она скрылась в неизвестном направлении, и он подумал, что сбежала.

— Да.

— Ну, трудно ведь поверить, когда такое случается…

— Немудрено, мне и самому до сих пор не верится.

Хомма достал фотографию женщины, которая называла себя именем Сёко, и показал Икуми:

— Вы не припоминаете, когда-нибудь видели её?

Икуми взяла фотографию в руки.

— Когда Тосико Сэкинэ упала с лестницы, вы случайно проходили мимо и вызвали машину «скорой помощи». А потом в толпе зевак ваше внимание привлекла некая подозрительная женщина в тёмных очках — так и было?

Не сводя глаз с фотографии, Икуми кивнула.

— А если попробовать сравнить ту женщину с фотографией — не видите сходства?

Икуми впилась взглядом в фотографию. В тесном помещении всё замерло. Но тут из-за раздвижной перегородки послышался бодрый голос официанта, который передавал на кухню заказ.

Наконец, всё ещё сосредоточенно хмуря брови, Икуми покачала головой:

— Эту женщину я не знаю. Никогда её не видела. Я не могу точно ответить, она ли была там той ночью. Не знаю, что же зря говорить… Ведь два года прошло, и видела-то я её мельком.

— Но всё-таки как тебе кажется? — настаивал Тамоцу.

— Я не знаю. Нельзя говорить наобум!

Хомма кивнул:

— Это верно. Спасибо.

Он и не ждал, что всё будет просто: раз — и готово. Эта Икуми не из тех, что легко поддаются эмоциям. Но его заботило ещё кое-что.

— Вы хорошо помните обстоятельства того, как Тосико Сэкинэ упала с лестницы?

Икуми съёжилась, словно ей стало холодно:

— Да, помню. Я в тот вечер возвращалась с работы. Я подрабатывала тогда в одном из кафе в здании вокзала. Иногда мне давали с собой оставшиеся нераспроданными пирожные, и в тот вечер тоже. Так вот, когда после этого происшествия я добралась домой и открыла коробочку, все пирожные были всмятку. Я от ужаса так вопила, что эта коробка у меня болталась во все стороны, а не то и вовсе выпала из рук.

— Не хотелось бы вас возвращать к неприятным воспоминаниям, но всё-таки: а Тосико-сан кричала во время падения?

Икуми молча покачала головой:

— Об этом меня и полиция спрашивала, но я не слышала крика. Вдруг, прямо у меня на глазах, она кувырком слетела с лестницы — и всё.

Хомма, поглаживая подбородок, думал, а Тамоцу заявил:

— Полиция потому и решила, что это самоубийство. И сейчас, наверное, считается, что тут на пятьдесят процентов есть вероятность самоубийства. Сакаи-сан, тот следователь, про которого я рассказывал, тоже так думает. Говорит, что, если у неё не было намерения покончить с жизнью, она не стала бы пьяная спускаться по этой лестнице. Ведь есть же лифт.

— Резонно.

— Но только если послушать посетителей этого бара, «Тагава», тётушка лифт не жаловала, говорила, что ей в лифте плохо становится, особенно после того, как выпьет сакэ. Вроде бы она всегда пользовалась лестницей — и поднималась, и спускалась пешком.

— Ну и ну…

— И всё равно Сакаи-сан настаивал на версии самоубийства. Мол, если бы это был несчастный случай или если бы кто-то её столкнул, она бы непременно закричала.

Хомма не считал, что это непременно так и есть. Если человека столкнули в момент, когда он испытал потрясение, когда он весь поглощён какой-то мыслью…

— Всё зависит от ситуации, и человек может издать только что-то вроде хрипа или стона. А там, вообще-то, тихо было?

Тамоцу рассмеялся:

— В «Тагава» есть караоке, а в соседнем заведении — танцзал, там постоянно гремит музыка. Я туда тоже как-то ходил — даже соседа по столику не расслышать.

Икуми была согласна с мужем:

— Верно. Ведь тогда тоже на мой крик выбежали только люди из соседних домов и ресторанчиков. А в «Тагава», пока не поднялся переполох, никто даже не шевельнулся.

— Тосико Сэкинэ часто ходила в бар «Тагава»?

— Похоже, что бывала время от времени.

— Регулярно?

— Да. Мне Сии-тян рассказывала, ещё когда она с матерью жила. У тётушки была единственная отдушина — сходить в бар и посидеть там за рюмочкой.

— По определённым дням?

— В субботу вечером. Ведь тётя Сэкинэ работала в школьной столовой. В субботу у неё был выходной.

Каждый субботний вечер. Если знать место, то можно затаиться где-нибудь поблизости… Убедиться, что подвыпившая Тосико вышла из бара, — и всего лишь толкнуть в спину.

Кажется, всё очень просто. Однако тому, кто замыслил убийство Тосико Сэкинэ, для исполнения плана нужно было бы прежде всего некоторое время понаблюдать за жертвой и узнать её привычки. Только тогда удалось бы выяснить, что она ходит в бар «Тагава». Понадобилось бы время и определённые усилия.

Итак, убийство, а убийца — женщина. Если это лже-Сёко, то она могла действовать и проще? Например, прикинуться торговым агентом и проникнуть в дом. Наверняка она не вызвала бы подозрений.

А вдруг ей откуда-то стало известно, что Тосико Сэкинэ ходит в бар «Тагава», и она нарочно приехала в Уцуномию, чтобы этим воспользоваться? Если так, то опасная крутая лестница оказалась весьма кстати.

Но как она могла узнать?

— Чем здесь сидеть и рассуждать, не лучше ли сходить в «Тагава», так мы скорее всё выясним, — заметил Тамоцу.

— А вы меня проводите?

— Конечно.

— И я тоже пойду! — заявила Икуми.

— Ты замёрзнешь.

— Да ну, я тепло одета! — И женщина выпятила подбородок.

И эти её слова, похоже, послужили паролем — Хомме, впрочем, недоступным. Тамоцу приосанился и поставил стакан:

— Хомма-сан, я хочу быть вашим помощником.

— Что?

— Хочу вам помогать — в поисках Сии-тян. Позвольте мне, пожалуйста. Я вас очень прошу!

В данном случае важнее, чего хочет его беременная жена. Хомма посмотрел на Икуми. Она с непреклонным видом поджала губки и кивнула:

— Да, позвольте ему, пожалуйста.

— А как же работа в мастерской?

— Возьму выходные. Уж это в моей власти.

— Но всё-таки…

— Нет проблем. Так решено? Вот и Икуми согласна. — Выпалив это, Тамоцу вскочил, готовый сорваться с места. Замёрз я, сейчас только в туалет сбегаю…

— Можно обо всём и не докладывать. — Смеясь, Икуми легонько шлёпнула прошмыгнувшего мимо мужа.

Когда они остались с Хоммой наедине, женщина аккуратно уселась на пятки, а потом вдруг ни с того ни с сего улыбнулась и заявила:

— Тамоцу-тян очень хороший!

— Ну да, — кивнул Хомма. — Простите, что втянул его во что-то подозрительное. То, что он сейчас сказал…

— Правильно сказал. — Она качала головой в такт словам, чтобы получилось убедительнее.

— Неправильно.

Икуми принялась сосредоточенно складывать лежавший на коленях носовой платок:

— Как-никак помогать следователю из Токио…

— Следователю в отставке, заметьте.

— Да, я знаю. Может, Тамоцу вам показался… Но он совсем не так прост! После того как вы приходили в мастерскую, он сразу позвонил тому полицейскому, Сакаи-сан, и попросил выяснить, служит ли в Центральном управлении токийской полиции некий Хомма.

— Да ну?

— Так что если он хочет помочь, то он всерьёз это говорит. Вести розыск вместе с господином Хоммой — это ведь… Здорово же!

— И вы действительно не против? Придётся брать отпуск в мастерской, а иной раз, может быть, и ночевать дома не удастся…

— Я правду говорю. Вы можете на него положиться.

Сделав глубокий вдох, Хомма отрезал:

— Не могу.

Икуми вскинула на него взгляд:

— Почему?

— Потому что не думаю, что вы действительно этого хотите. Потому что не хочу, чтобы между вами и вашим мужем пробежала тень. Я буду держать его в курсе, поэтому уговорите его, пусть сидит дома.

— Нет, так нельзя. Пожалуйста, доверьте ему дело.

— А вам разве не будет досадно?

— Ещё как досадно! — Голос Икуми зазвенел от волнения.

Хомма молча взглянул на неё и заметил, как дрожат круглые щёчки.

— Мне тяжело, но гораздо тяжелее смотреть, как он сидит дома и мучается, переживает из-за Сёко-сан!

— Ну, это вы преувеличиваете. Ничего такого нет.

— Почему вы так уверены? Ведь вы, господин следователь, совсем не знаете Тамоцу.

Она даже смутила его своим напором.

— Но ведь, как бы ни были дороги друзья детства, сейчас для Тамоцу важнее вы с Таро. Уж это-то я вижу.

— Верно, важнее. Он очень заботливый. Но ведь это совсем другое! В смысле — по-другому…

— Что — по-другому?

Голос Икуми стал совсем тихим.

— Хомма-сан, у вас есть друзья с самого детства?

— Есть, но теперь мы не так уж и близки.

— Тогда вы не поймёте.

— Но ведь и Тамоцу с Сёко, когда выросли, не были такими уж друзьями?

— И всё-таки они друг друга помнили. Тамоцу-тян всё время о ней беспокоился, о Сёко-сан. Она в Токио уехала, связалась со ссудными кассами, наделала долгов, пошла в бар работать, а он переживал из-за такой женщины. Потому что любил.

— Постойте-ка, вы сказали «любил», но это совершенно иное чувство, чем он испытывает к вам, ведь так?

— Иное, да. Потому я и говорю: пусть. Пусть для неё Тамоттян готов на всё, я согласна. Но это сейчас. Если на этом всему будет положен конец. А чтобы это тянулось я дальше — не хочу.

Икуми опустила голову. На тыльную сторону лежащей на коленях ладони упала слеза.

— Ну-ну, вам сейчас вредно волноваться!

Хомма попытался произнести это легко, но его собеседница даже не улыбнулась, она вовсе не собиралась менять тему разговора. Брови её всё ещё были насуплены.

— Меня Тамоттян зовёт просто: «Икуми», а Сёко для него — Сии-тян, — прошептала она скороговоркой. — Он всё время о ней думает, всегда её будет любить. Ведь у них общее детство и общие воспоминания. А мне и возразить нечего…

Глядя на Икуми, Хомма вспомнил вдруг лицо Икари, вспомнил его голос, когда он обращается к фотографии Тидзуко перед их домашним алтарём: «Тии-тян!»

— Ну, если бы он так любил её, он бы женился на ней, верно?

Икуми усмехнулась:

— Похоже, что Сёко-сан не прельщал такой жених, как Тамоцу. Но даже если это и не так, они были слишком близкие люди, чтобы пожениться.

«Слишком близкие, чтобы пожениться», — нечто похожее он тоже уже слышал от Икари.

— Детская дружба — это ведь совсем не то, что любовь или брак, я точно знаю. И к тому же…

— Что?

Икуми по-ребячески, ладошкой размазала слёзы по лицу:

— Он ведь очень виноват перед Сёко, и теперь его мучает совесть. Ведь он же заподозрил, что она сама убила мать. Понимаете? Вот поэтому…

— Чтобы изжить стыд?

— Да. Конечно, «изжить стыд» — это чересчур красиво сказано… Просто он делом хочет показать, что чувствует свою вину.

В голове у Хоммы слова Икуми и честное лицо Тамоцу слились в цельный образ.

— К тому же это ведь из-за того, что тётя Тосико Сэкинэ погибла такой смертью, мы с Тамоцу повстречались Это и послужило поводом для того, чтобы мы стали мужем и женой. Вы же понимаете, как для нас это важно. Поэтому дайте Тамоцу шанс, пусть наконец почувствует, что его совесть чиста…. А отпуск он может себе позволить: мы ведь и в свадебное путешествие не ездили, потому что, когда поженились, я была уже с пузом, на шестом месяце. — Наморщив носик, Икуми расхохоталась. — Вот и сегодня вечером он вернулся в шесть часов, а потом три часа со мной препирался обо всём этом. То, что он хочет вам помогать, он решил сразу после вашего ухода из мастерской, это точно. Он добрый и очень старательный. Я прошу вас, позвольте ему снять с души камень.

Хотя слёзы уже высохли, глаза Икуми ещё плакали. Конечно, ей было горько, но эта мудрая женщина понимала, что, покуда муж будет носить в себе этот груз, ей не одолеть образы прошлого из его воспоминаний.

«Сильная… — понял Хомма. — Интересно, эта сила была дана ей от природы?»

Решившись, он объявил:

— Когда с этим делом покончим, пусть покупает вам какой-нибудь роскошный, дорогущий подарок.

Икуми рассмеялась:

— Он нам дом построит. Земля есть уже. Я бы хотела жить в таком доме, — знаете, сейчас делают, чтобы в центре холл без второго этажа, потолок под самой кровлей?

— Да, здорово!

Наконец заскрипела раздвижная дверь — вернулся Тамоцу. Да что там, наверняка какое-то время стоял под дверью и слушал. Опустив голову, он смотрел себе под ноги.

— Ну что, Тамоттян, пошли? — окликнула его, поднимаясь, Икуми. Она обернулась к Хомме. — Да, вот ещё… Если Тамоттян окажется вам в этом деле полезным, ему могут от Полицейского управления дать почётную грамоту?

Тамоцу смутился:

— Вот дурочка, ну что ты говоришь!

— А что, разве плохо? Неужели не дадут? Хонда-старший очень любил вешать на стенку почётные грамоты. Только вот Тамоттян ни одной не заслужил, пока что у него есть только диплом за отсутствие пропусков занятий во втором классе средней школы — такие всем дают.

Наконец-то атмосфера потеплела, и Хомма от души расхохотался:

— О грамоте похлопочу!

17

На такси они подъехали к тому самому дому, но, поскольку Тамоцу предупредил, что с ногой, как у Хоммы, «по ступенькам не полезешь», злосчастную лестницу прежде всего обошли кругом и посмотрели на неё снизу. Уже этого хватило, чтобы понять, что к чему.

Бетонные ступени нависали сверху почти под прямым углом, создавалась иллюзия того, что они вот-вот тебя раздавят, подобно горному оползню. При этом света почти не было, под ногами — темнота. Перила, вообще-то, были, но крутые ступени к тому же оказались и узкими, так что даже трезвому человеку стоило лишь чуть-чуть оступиться, чтобы потерять равновесие и лететь кувырком до самого низа.

— Такая лестница — готовое орудие убийства, правда? — пробормотала Икуми, зябко поёживаясь. — Мне ещё до этого случая всякий раз, когда мимо проходила, вспоминался «Изгоняющий дьявола»…

— Что это — «Изгоняющий…»?

— А, вы кино не смотрите… — разочарованно протянула женщина.

С торца здания незаметно притулился допотопный лифт, на нём они поднялись на третий этаж. Два нижних этажа дома занимал банк, там этот лифт не останавливался. На полу в кабине постелен был дешёвенький красный ковролин, стены — сплошь исписаны.

Наконец со страшным скрипом, содрогаясь, лифт до брался до третьего этажа. «Если бы не нога, быстрее был бы подняться пешком», — подумал Хомма.

В «Тагава» их уже ждали. Какой-то пожилой человек, завидев Тамоцу, поднялся из-за столика у окна, который стоял как бы «в нише», отделённой от зала ширмами. Это был следователь полицейского управления Уцуномии по имени Сакаи. Быстро же Тамоцу сумел всё организовать!

Когда Хомме случалось по делам выезжать в провинцию, среди местных полицейских ему попадались люди, которые из необъяснимого пиетета перед токийским следователем лебезили и раболепствовали, однако были и такие, кто, наоборот, строптиво пытался ни в чём не уступать и даже верховодить столичной штучкой. К счастью, следователь Сакаи не принадлежал ни к одному, ни к другому типу. Но связано это было не столько с его характером, сколько с внутренней свободой человека, которому, как он выражался, «ещё два месяца — и отставка по выслуге лет». Скорее это следовало бы назвать не свободой, а смирением.

— В общих чертах мне Хонда-кун рассказал про ваше расследование. Закручено лихо…

Все полицейские делятся на два типа. Одни ни за что не допустят, чтобы где-нибудь в баре догадались про их службу, другие же прямо и открыто об этом заявляют (разумеется, при условии, что место выбрано с умом). Детектив Сакаи принадлежал к последним, а бар «Тагава», похоже, был его «околотком». Под рукой у него стояла бутылочка с тёплым сакэ местного производства, и он его смаковал, развалившись в свободной, непринуждённой позе. Ни робости, ни смущения в его голосе не чувствовалось.

— Прежде всего о том, было ли что-то подозрительное в несчастном случае со смертельным исходом, который произошёл с Тосико Сэкинэ. Вас ведь это интересует больше всего?

— Да, именно. Возможна ли версия убийства?

Детектив Сакаи улыбнулся, по лицу побежали мелкие морщинки. Это что же — его метод воздействия на подозреваемого? Никаких угроз: дружески похлопывать человека по плечу, а потом и расколоть…

— Ну, оснований предполагать убийство нет никаких. Это я вам говорю определённо.

— А всё-таки… — начал Тамоцу, придвинувшись к Сакаи поближе.

Следователь попытался его урезонить:

— Я тебе уже говорил не раз: никто не толкал Тосико Сэкинэ с лестницы — это невозможно!

— Невозможно? — переспросил Хомма. — Вы имеете в виду, что этого в принципе нельзя было осуществить? Не то, что убийства не было, поскольку потерпевшая, падая, не издала ни звука?

— Говорю же: убийство нельзя было осуществить! Давайте-ка выйдем отсюда. Так вы скорее поймёте.

Икуми они оставили в зале — холодно да и опасно, — а сами втроём вышли на открытую галерею, тянувшуюся по всему этажу. Эта галерея шириной около метра представляла собой что-то вроде бетонного козырька. Ветер продувал её насквозь. Бетонный навес над головой был изнанкой выдававшейся крыши самого здания.

За спиной у них была дверь бара «Тагава», справа лифт, а слева та самая лестница. Всего на этаже три заведения, бар «Тагава» в центре. Таким образом, справа расположен вход в ещё один бар, а слева — дверь закусочной, из которой, по словам Тамоцу, всегда доносится громкая музыка, поскольку у них танцуют.

Никаких других дверей больше не было видно. Ни подсобки, ни туалета…

— Ну, убедились? — спросил Сакаи не без самодовольства, направляясь в сторону лестницы. — Негде тут спрятаться, и бежать преступнику некуда. Если бы существовал злоумышленник, столкнувший с лестницы Тосико Сэкинэ, у него было бы два способа скрыться с места преступления. Первый — это бежать, спустившись на лифте или по лестнице, второй — как ни в чём не бывало зайти в любое заведение по соседству и сделать вид, что ничего особенного не произошло.

— И оба способа требуют недюжинного проворства и умения притворяться, — пробормотал Хомма.

Сакаи так и лучился улыбкой:

— Так я же говорил! Не под силу это обычному человеку!

Все трое стояли на верхней площадке лестницы. Ближе всего к краю — Сакаи, Тамоцу — позади всех.

На втором этаже тоже была маленькая площадка, не больше половины татами. Передышку можно было сделать только там, а дальше тянулись узкие бетонные ступени и под ними жертву ожидал жёсткий серый дорожный асфальт. Если долго смотреть вниз, тянет бросить что-нибудь. Возникает какая-то оптическая иллюзия, и тебя охватывает такой ужас, что стоит чуть податься вперёд — и сердце выскакивает из груди.

— После того как Тосико-сан упала, с лестницы никто не спускался. Таковы показания твоей жены, Тамоттян. И на верхней площадке лестницы никого не было. Правда, существовала ещё одна возможность: спуститься до площадки на втором этаже, а там уйти через коридоры закрытого уже банка. При этом человек должен был бы бежать очень быстро. Мы эту возможность тоже проверили. Но ведь подумайте сами: это же банк! Кроме сотрудников, никто и не знает, как устроены у них эти входы и выходы, — с жаром убеждал собеседников Сакаи.

Тамоцу молча скрёб затылок.

— А лифт? — спросил Хомма, не сумев при этом удержаться от язвительной улыбки. Взглянув на Сакаи, он заметил, что тот тоже усмехнулся.

— Вы про эту старую развалину?

— Ну да.

— Тосико-сан скатилась с лестницы, Икуми-тян увидела это и закричала, сразу сбежался народ — каким нужно быть артистом, чтобы успеть спуститься на лифте и сбежать, никому не попавшись на глаза! А ведь на улице были и прохожие.

— Ну а если юркнуть в один из ресторанчиков и притвориться обычным клиентом? — Хоть и без прежнего напора, Тамоцу всё ещё стоял на своём.

Следователь Сакаи вальяжно качнул головой в одну, потом в другую сторону:

— В том-то и дело — не сходится. Ни в «Тагава», ни в закусочной ближе к лифту, ни в той, что у лестницы, — он указал на дверь шумной закусочной с танцами, — никто не отлучался и не приходил в момент падения Тосико-сан — таковы показания свидетелей. В каждом из этих заведений есть и туалет, и телефон. Посетителям ни к чему ходить туда-сюда.

Тамоцу взглянул на грубую, но с виду тяжёлую и надёжную дверь закусочной:

— Неужели в таком шуме можно уследить за тем, кто приходит и кто уходит? Сакаи-сан, ведь, когда ваши люди вели там опрос свидетелей, им чего только не наговорили — верно?

Парень, оказывается, был в курсе мельчайших подробностей этого дела, но Сакаи уговаривал его, как капризного ребёнка:

— Всё правильно. Но, Тамоцу-тян, если бы в этой закусочной сидел преступник, столкнувший Тосико-сан, то как бы он проследил, что она выходит из бара «Тагава»? Самое надёжное было бы поджидать всё это время на галерее, но на такого подозрительного человека приходящие и уходящие клиенты обратили бы внимание, и, если бы такое было, кто-нибудь бы непременно запомнил. А раз этого нет и преступник сидел в закусочной, то тогда он не мог бы знать, что Тосико-сан вышла из бара и, громко распевая, шагает по галерее. Ведь внутри ничего не слышно!

Похоже, что до Тамоцу наконец-то дошло. По лицу моментально стало видно, как он замёрз. Он засунул обе руки в карманы.

— Ну а как обстоит дело с алиби её дочери, Сёко Сэкинэ? — спросил Хомма.

— Вообще-то, алиби подтвердилось. Смерть Тосико-сан наступила приблизительно в одиннадцать часов вечера, в это время её дочь находилась на работе, в баре. Есть показания коллег. День был субботний, но бар открыт и в субботу.

— Да, но ведь существует масса уловок, чтобы сфабриковать алиби…

Услышав эту реплику Тамоцу, запущенную в качестве «пробного шара», Хомма и Сакаи невольно переглянулись. Хотя оба промолчали, парень не мог не заметить улыбок на их лицах.

— Тамоттян, дорогой мой, это тебе не кино, не детектив с саспенсом, — сказал Сакаи.

На первый взгляд всё выглядит иначе, но в действительности алиби является веским аргументом не столько для обычных людей, сколько для полиции. Как бы подозрительно ни вёл себя человек, наличие алиби вынуждает следствие исключить его из числа подозреваемых. Начинают искать «настоящего преступника» в другом месте. Но обычные люди мыслят на удивление косно, и если уж запало им в голову, что «такой-то вёл себя подозрительно», они будут с лёгким сердцем твердить, что «алиби, ясное дело, можно как-нибудь организовать». Человек, которого однажды несправедливо обвинили, даже после повторного расследования и судебного оправдания по-прежнему остаётся преступником для соседей и родственников, окружающие его сторонятся. Таковы уж особенности людской психологии. Вот и с научной экспертизой то же самое. Следователь вынужден менять объект подозрения на основании каких-то мельчайших особенностей состава крови, а обычные люди твердят: «Разве можно полагаться на такие пустяки?» — и версия рушится. Вот и Тамоцу: с того момента, как его осенило: «А не Сии-тян ли это сделала?» — он попал в ловушку и перестал видеть что-либо дальше своего носа. По сравнению с такой сомнительной вещью, как алиби, для него гораздо весомее тот факт, что у Сии-тян были проблемы с долгами. Вот почему он всё время об этом думал, страдал и отправился наконец в её квартиру в Кавагути. Он до сегодняшнего дня её подозревал и мучился.

— Ну, пошли, что ли, обратно, а то вдруг там к Икуми пьяный привяжется…

Вняв увещеваниям Сакаи, Тамоцу поплёлся обратно в бар «Тагава». Ночной ветер задувал даже сюда, на такую высоту, — Хомма уже не чувствовал своих ушей, так они замёрзли.

— Теперь я понимаю, почему не было версии убийства, — сказал он.

Хомма с самого начала не предполагал, что Сёко Сэкинэ убила свою мать. Проблема по-прежнему была в другой Сёко.

— Кажется, вы приберегли напоследок что-то ещё? — Следователь Сакаи, похоже, видел его насквозь.

— Да, есть кое-какие личные соображения. Пожалуйста, не держите обиды, но…

— О чём речь! Я ведь тоже всего лишь изложил свои выводы.

— Я слышал от Тамоцу Хонды… Это правда, что вы считаете случай с Тосико Сэкинэ самоубийством?

Сакаи кивнул, да так решительно, что подбородок коснулся шеи. От холодного ветра на глазах у него выступили слёзы.

— Мы ведь расспрашивали женщин, с которыми она работала в школьной столовой, и таких же, как она, постоянных посетителей бара. — Следователь взглянул на серую лестницу, вертикально уходящую вниз. — Тосико-сан один раз, говорят, уже падала с этой лестницы. Ещё до того, как погибла. Гораздо раньше, приблизительно за месяц до происшествия. Тогда она просто села, проехала четыре или пять ступенек, и на том обошлось.

— Кто-то видел это?

— Да. Тогда она, конечно, испугалась и закричала. Человек, который в это время входил в бар, бросился к ней на помощь. — Сакаи отвёл взгляд от лестницы и посмотрел Хомме в глаза. — Тогда Тосико-сан сказала этому человеку так: «Отсюда, оказывается, можно свалиться — и конец!»

Налетел новый порыв ветра, и даже зубы заныли от холода.

— Она тогда была изрядно пьяна, поэтому тот человек на лестнице не принял её слова всерьёз. Но когда я попробовал поговорить с пожилыми женщинами с её работы, они рассказали, что Тосико-сан совсем отчаялась и время от времени высказывала внушающие тревогу мысли, вроде того что ничего хорошего её не ждёт и лучше уж умереть.

— Потеряла надежду…

— Думаю, что правильнее сказать — устала жить в постоянной тревоге. За дочкой бежит дурная слава из-за долгов, и, хотя ей уже к тридцати, она так и не смогла прибиться к постоянному месту. Болтаться по второразрядным закусочным — разве это надёжный заработок? А мать не вечно же будет в добром здравии…

— Когда Тосико Сэкинэ умерла, ей сколько было?

— Пятьдесят девять лет. Если смотреть только на возраст, то это не так и много. Но всё равно, наверное, здоровье уже было не то — сегодня одно, завтра другое… Я-то это хорошо понимаю. — Вероятно, непроизвольно, но Сакаи при этом завёл правую руку за спину и потёр поясницу. — Годы идут, а дальше что? Накоплений нет, и как быть, когда не сможешь больше работать? Всё это, видно и довело её до отчаяния. Я думаю, что, если это чувство становится сильней и сильней, человек может решиться на самоубийство.

— Но завещания-то нет.

На самом деле самоубийцы на удивление часто не оставляют завещания. Хомме это было хорошо известно, но он всё-таки спросил.

Следователь понизил голос, словно сообщал нечто, не подлежащее огласке:

— Так ведь самоубийства, я думаю, по-разному совершаются. Ведь самоубийство — это не только когда человек принял решение и выпил яд или, там, из окна выпрыгнул. Бывает, что человек вот так вот сразу, вмиг решается покончить с собой.

С этими словами Сакаи ни с того ни с сего шагнул к лестнице. Хомма невольно потянулся ухватить его за полу пиджака, но заметил, что следователь крепко держится за перила, и опустил руку.

Сакаи спустился на одну ступеньку. Казалось, что это лишь первая ступень, чтобы постичь то, что чувствовала тогда Тосико Сэкинэ. Потом он устремил взор на серый асфальт дороги:

— Ведь всякий раз, когда Тосико-сан бывала в «Тагава» и напивалась допьяна, ей говорили: «По лестнице спускаться опасно, не надо, не надо», а она всё равно шла по лестнице. Вот я и думаю: может, она надеялась, что если много раз пройдёт по этой лестнице, то когда-нибудь обязательно нога соскользнёт, равновесие нарушится и она сумеет, скатившись до самого низа, разом с этим покончить, а ей этого хотелось!

— Она была так… — Стоило открыть рот, как в горло хлынул холодный воздух. — Она была так одинока?

— Да, думаю, что да, — ответил следователь, не поворачиваясь. Он задом наперёд поднялся по ступеням и вернулся на галерею. — Ведь сами подумайте, она раз за разом спускалась по этой лестнице, пока не умерла. И все, кто бывал в «Тагава», знали, что она пьяная спускается по этой лестнице. И ни один человек не подумал проводить захмелевшую старуху до лифта. Ведь надо же — ни разу никто не поднялся с места и не посадил её в лифт, никто не подумал: «Если ей не помочь, она опять пойдёт на эту лестницу, так уж лучше я сам пойду с ней и провожу». На словах-то все предупреждали: «Опасно, надо спускаться на лифте». Но всё это были только слова.

Сакаи нахмурил свои реденькие брови с седыми волосками. Хотя с губ его не сходила улыбка, глаза были серьёзными.

— Что говорить о других, когда я сам один из завсегдатаев «Тагава» и тоже был щедр лишь на слова. А ведь не раз видел здесь Тосико-сан сидящей у стойки.

Не сговариваясь, они одновременно повернулись к двери бара. Хомме почудилось, что если оглянуться, то непременно увидишь кого-то возле лестницы. Он представил себе привалившуюся к стене фигуру пьяной женщины, представил, как одинокая старая мать падает вниз, — и не решился посмотреть в ту сторону.

Хомма ещё вечером забронировал себе номер в гостинице рядом с вокзалом. У стойки администратора ему передали, что в его отсутствие был телефонный звонок, оставлено сообщение.

Звонок был от Сатору. Сын позвонил в семь часов двадцать пять минут.

Кажется, когда Хомма принёс в номер вещи, было часов шесть? Тогда же он позвонил домой и сообщил номер телефона в гостинице. Потом трубку взял Исака и спросил, можно ли мальчику переночевать у них, — конечно же, Хомма его поблагодарил и почувствовал огромное облегчение.

Когда Хомма позвонил в квартиру Исаки, трубку взял не кто иной, как Сатору:

— Папа? А я ждал, ждал тебя…

Который же час? Хомма взглянул на циферблат, встроенный в изголовье кровати: почти двенадцать.

— Ну, извини, пожалуйста, немного увлёкся разговорами. А что случилось?

— Пап, тут Матико-сэнсэ звонила!

— Кто звонил?

— Матико-сэнсэ.

Это врач, специалист по лечебной физкультуре из Центра реабилитации. Её имя — Матико Китамура. Сначала Сатору называл её «Матико-сэнсэй», но поскольку она видите ли, из Осаки, то попросила его «помочь в сохранении осакского диалекта», на котором сама так и продолжает говорить. Она велела называть её «сэнсэ», а не «сэнсэй».

— И что, она звонила из-за того, что твой папа пропускает процедуры?

— Ну да.

— Так ты до сих пор не спишь, чтобы мне это сообщить?

Сатору, кажется, рассердился:

— Нечего ругать меня по междугороднему телефону, только деньги напрасно тратишь. Это ведь телефон в квартире дяди Исаки.

— Вот дурачок! Это ничего, ведь звонок с моего телефона.

Откуда-то издалека послышалось:

— Ну-ка, ну-ка, сейчас тётя вам наладит связь! — Это Хисаэ взяла трубку.

— Алло!

— Хомма-сан, это вы? Тут такая история, вот послушайте. Всё началось с этого дурацкого прожектора на дурацком бейсбольном поле, которое изображено на той вашей дурацкой фотографии.

— Это тот прожектор, который повёрнут в другую сторону?

— Вот-вот. Непонятная штуковина. Мы сами гадали-гадали, а потом при всяком удобном случае стали спрашивать у людей. Ведь ничего страшного не случится, если рассказывать только это, а сеть разумнее раскидывать пошире, чтобы больше информации собралось. Я права?

— Так, ну и что же?

— Да вы подождите, не спешите, пожалуйста. Так вот. Наш умница Сатору-тян всё время думал только об этом. Даже про уроки забыл, в голове — один этот повёрнутый прожектор.

Послышалось ворчание сына:

— Что вы, тётя, ерунду говорите…

— Ну, бог с ними, с уроками. И что же?

— Ну, позвонила сегодня «Матико-сэнсэ», стала говорить Сатору, что его отец «дезертировал с поля боя». Мол, если не явится в трёхдневный срок — придёт полиция и арестует Но мальчик всё равно даже тогда думал только о прожекторе — возьми да и спроси об этом у Матико. Она же всё-таки в спортивном клубе работает! Он и подумал, что она может в таких вещах разбираться.

Хомма сжал трубку покрепче:

— И что? Она знает?

— Она, оказывается, заявила: «Надо ему — и шёл бы до меня сам, спросил бы». Ну, я, конечно, не ручаюсь, что точно передаю её осакский диалект…

— Так она знает или нет?

— Знает, — решительно заявила Хисаэ — словно огрела его той самой сковородкой. — Хомма-сан, вы меня слышите? Этот прожектор вовсе не повёрнутый! Это мы сами выдумали, что он повёрнутый.

— Что?

— Да-да, прожектор на фото — самый обычный. Такой, как на всех бейсбольных полях страны, ничего особенного. И светит как обычно, и стойки никуда не отвёрнуты.

— Но на фотографии же…

Хисаэ так увлеклась, что перебила его:

— Вот именно, неверный логический посыл! Глядя на эту фотографию, вы сказали: «Дом рядом с бейсбольным полем, потому что виден прожектор». Верно?

— Да, так и сказал. Но это правда!

— Да, но дальше вышла заминка. Вы сказали так: «Поскольку прожектор направлен на дом, значит, он должен освещать территорию за пределами бейсбольного поля. Потому что на бейсбольном поле домов не бывает». Верно?

— Ну сказал. Ведь…

— Вот здесь вы и ошибаетесь!

Опять послышался голос Сатору. Кажется, сын был вне себя от радости. Чтобы перекричать тётю Хисаэ, он громко и отчётливо выпалил:

— Папа, слушай! Матико-сэнсэ мне сказала! В Японии есть только одно бейсбольное поле, на котором дома. Ты слышишь? Прожектор правильно повёрнут! Он светит на поле! Но на поле дома! Прямо на бейсбольном поле!

Хомма был так ошарашен, что лишился дара речи. Во всяком случае, ему было не до смеха.

Судя по тому, с каким жаром Сатору это говорил, он не шутил.

— И Матико-сэнсэ знает, где это странное место?

— Да. Она ведь спортсменка, да ещё сама из Осаки. К тому же она болельщица, с ума сходит по бейсболу.

— Так это в Осаке?

— Ну! Есть, оказывается, такое! Поле, которое не используют. Ты не знал? В сентябре тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года клуб «Дайэй» купил «Нанкайских ястребов» и они все перебрались в Фукуоку, помнишь? Вот поле в Осаке и опустело. Его не стали ломать, так и оставили. Оно и сейчас есть. Там выставки проводят, аукционы подержанных автомобилей, всякое такое. А одна такая выставка называлась «Ярмарка жилья».

— Жилья?

— Недавно, говорят, её опять проводили. Папа, ведь это же выставка домов! Старое бейсбольное поле в Осаке превратили в выставку домов. Вот почему это единственное в Японии место, где на бейсбольном поле — дома. Ты меня слышишь? Дом на твоём поляроидном снимке — образец с выставки!

18

Скоростные поезда «Синкансэн» линии Токайдо прибывают в Осаку на новый вокзал. Пять минут ходьбы, пересадка в метро линии Мидосудзи, которая протянулась с севера на юг, разрезая город на две половины, затем двадцать минут тряски в поезде метро — и вот наконец Хомма на станции «Намба». Пройдя через просторный подземный торговый центр, в котором, чтобы ко всему прицениться, даже искушённым в шопинге женщинам пришлось бы провести не один день, Хомма вышел на улицу. Наверху оказался грязноватый и шумный торговый квартал, настоящая людская каша. По контрасту с новеньким, нарядным, сияющим чистотой подземным торговым центром, этот квартал был словно родной дом пригожей простолюдинки, выскочившей замуж за «благородного».

Это и был квартал Намба, а старое бейсбольное поле оказалось в двух шагах от выхода из метро. Стадион мирно соседствовал с многоэтажными зданиями, где размещались всевозможные учреждения и фирмы.

Стены его были полностью скрыты под всевозможными рекламными щитами и плакатами, совершенно между собой не гармонирующими с точки зрения эстетики, и производили впечатление абсолютно противоположное тому, каким представляешь себе бейсбольное поле. Такими бывают обычно стены старых городских зданий. Как-то даже не верилось, чтобы профессиональный бейсболист мог здесь сыграть «со своей базы» — ударить по мячу на самое дальнее расстояние. В последнее время местом постоянных тренировок клубных команд всё чаще становятся новые огромные спортивные сооружения с современным оборудованием, такие как бейсбольное поле «Сэйбу», «Токийский купол», «Зелёный стадион» в Кобэ, поэтому даже далёкий от бейсбола Хомма понимал причину, по которой «Нанкайские ястребы» покинули эту старую площадку.

Сбоку от въезда для автотранспорта (с двухметровым ограничением габаритов по высоте) была такая же, как и в окрестных офисных зданиях, раздвижная дверь с алюминиевой рамой. Над дверью — жёлтые холщовые жалюзи, по краю которых написаны иероглифы: «Справочный стол выставки жилья на Осакском бейсбольном поле».

Да, это то самое, единственное в Японии место, где на бейсбольном поле можно увидеть дома.

Переступив порог, Хомма оказался в проходном административном помещении. На белых стенах висели стенды, изображающие различные модели домов, под каждым типовым домом стоял соответствующий номер. Быть может, оттого, что с утра стояла прекрасная погода и глаза привыкли к яркому солнечному свету, эти стены показались ему какими-то угрюмыми. Коридор упирался в ещё одну раздвижную стеклянную дверь с алюминиевой рамой, через которую можно было попасть на бейсбольное поле. Возле двери латинской буквой «L» протянулся узкий стол для приёма посетителей, за ним сидела женщина лет тридцати в простеньком костюмчике.

Стоя перед этим столом, через дверное стекло можно было видеть типовые дома, которые выстроились в обрамлении трибун с выцветшими красными и синими скамейками. Между домами прогуливались посетители. Воскресный день, послеобеденное время — сейчас здесь было довольно-таки оживлённо.

К счастью, у стола для приёма посетителей не оказалось никого, кроме Хоммы. К тому же повезло: сотрудница, видно, привыкла иметь дело со странными субъектами и ничуть не смутилась, когда Хомма протянул ей свой поляроидный снимок и заявил:

— Я хочу знать, когда здесь была выставлена вот эта модель дома.

Прежде всего последовало:

— А-ра-ра, вот оно что! — Потом уже она ответила: — Но дом-то не из тех, что сейчас на выставке, — да? Но вы-то именно этот дом ищете — да?

Она разговаривала не совсем так, как Матико-сэнсэ, но интонации были похожие — здесь, на западе, в районе Кансай, так и разговаривают. Голос у неё был приятный.

— Да, верно. Вот видите, на этой фотографии — прожектора. Они направлены на дом, ну, на бейсбольную площадку, потому я и смог предположить, что снимок сделан здесь, на этой выставке. Но когда его сделали — не знаю.

Женщина подняла глаза на Хомму:

— Если вас интересуют дома этого типа, в стиле европейских, то появились уже новые модели.

— Простите, но я хотел бы разыскать точно такой дом.

— Очень сожалею. — Она поскребла в уголке губ ноготком мизинца. Только этот единственный ноготь был у неё не сострижен, он был примерно сантиметровой длины. — А что, действительно эта модель здесь выставлялась?

— Но снято ведь здесь, не правда ли?

Женщина задумалась. Она мысленно сравнивала фотографию с залитой солнцем бейсбольной площадкой.

— Снято, пожалуй, здесь. Вот и прожектора видно. И всё же сейчас модели этого типа на выставке нет.

— А когда здесь открылась нынешняя выставка жилья?

— Эта — с осени прошлого года, с сентября.

— И всё это время выставленные модели не менялись?

— Нет, не менялись.

— Значит, дом этого типа не выставлялся? Может, всё-таки за это время меняли экспонаты?..

— Нет. У нас и в каталоге эта модель отсутствует, а если вы по выставке пройдёте, то сами убедитесь…

— Да-да, конечно, понятно. — Хомма краем глаза взглянул на лежавшую с края стопку брошюр «Выставка жилых домов на Осакском бейсбольном стадионе», а затем поинтересовался: — А раньше здесь проводили выставку «Ярмарка жилья»?

— Да, проводили.

— Когда это было?

— Ну, подождите минутку…

Она принялась перебирать полотнища бумаги большого формата, видимо графики проведения мероприятий. Хомма ждал, опершись обеими руками о стол для посетителей.

— Вот, «Ярмарка жилья», проходила в июле — октябре тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, длилась четыре месяца. — Зачитав написанную мелкими буквами информацию, она подняла голову. — Тогда фирм участвовало меньше, чем на нынешней выставке. Наполовину меньше, так я думаю.

— А все те фирмы, которые принимали участие в выставке тогда, представлены здесь и теперь?

— Да.

Хомма взял со стола одну брошюрку, раскрыл её и протянул женщине:

— Вы не могли бы отметить те фирмы, которые принимали участие в выставке «Ярмарка жилья», а также модели домов, представленные ими сейчас? Я обойду все эти дома. Ведь в каждом сидят представители фирмы, правильно?

— Да, они там.

Она с профессиональной сноровкой принялась сверять каталог с данными лежащих под рукой документов и делать пометки. Всего фирм оказалось пять.

Ступив на бейсбольное поле и осмотревшись, Хомма ещё больше усомнился в том, что тут могли проводиться профессиональные матчи. Тесно, уж чересчур тесно.

День был такой по-весеннему солнечный и тёплый, что выпавший на прошлой неделе снег показался недоразумением. Хомма влился в толпу семейных людей, явившихся сюда с мечтой иметь собственный дом, молодых парочек переговаривающихся о том, как славно было бы когда-нибудь действительно прийти выбирать жильё, пожилых женщин, которые ходят стайками, глазеют и ворчат в сторонке:

— Неудобная планировка, уборку трудно будет делать.

Он даже сам оказался во власти счастливых грёз, и от этого ему стало легче приставать с расспросами к продавцам. Тем более что в ответ он всякий раз слышал что-нибудь вроде:

— Ну, если говорить о домах такого типа, то наша компания предлагает модель с более интересным и ярким дизайном. К тому же система утепления полов во всех комнатах неяпонского стиля…

Менеджеров каждой компании Хомма спрашивал:

— Этот дом не ваша фирма представляла? — А потом тут же добавлял: — Не припомните такой форменной одежды, как на этом снимке?

И ещё один вопрос он задавал, доставая фотографию лже-Сёко:

— Вам знакомо лицо этой женщины? — Объяснять, почему его всё это интересует, было бы чересчур долго, и он привычно добавлял: — Дочку ищу — ушла из дома, и я не знаю, где она…

Это оказывало поразительный эффект: все искренне пытались ему помочь. Зато у Хоммы возникло какое-то противоречивое чувство — выходит, он уже в том возрасте, когда ему пристало быть папашей взрослой дочери, а не десятилетнего мальчугана, пусть и приёмного.

— Вы переживаете, конечно… — сочувственно говорили ему люди, так что порой становилось даже стыдно. Однако ответа по существу он до сих пор не получил, все твердили, что ничего не знают.

Одна, другая, третья фирма — переходя из дома в дом, он невольно замедлил шаг и засомневался: ведь, узнай он даже, откуда взялся на выставке этот дом, прямой связи между ним и женщиной, которая называет себя — «Сёко», не было. То, что загадка с прожектором была разгадана вдруг и таким неожиданным образом, заставило его броситься очертя голову в Осаку, но дела это не меняет — всё равно не стоит многого ожидать от какой-то фотографии. Даже если он узнает, какая фирма представила модель дома, а вдруг Сёко всего лишь ходила по этой выставке и случайно его сфотографировала, просто потому, что понравился? Тогда фотография ничем не пригодится в поисках этой женщины.

— Это наш дом, — ответили ему в последней, пятой по счёту фирме. Ответил менеджер, вернее сказать, деловая женщина.

Хомма обратился к ней в огромной прихожей (величиной с кухню его собственной квартиры в Мидзумото) роскошного, выполненного в чисто японском стиле дома компании «Новый город». Миниатюрная красавица в сером форменном пиджаке носила на лацкане значок с фамилией Ямагути и на своих пятисантиметровых каблуках изо всех сил тянулась вверх, безупречно прямо держа спину.

— Так это действительно ваш дом?

— Абсолютно точно. Он был выставлен на «Ярмарке жилья», модель «Шале — тысяча девятьсот девяносто, тип два».

Притом что фразу она строила правильно, как в учебнике, интонации выдавали осакский диалект. Очень мило.

— А что такое «Шале»?

— Это дом в стиле швейцарской горной хижины, для желающих мы делаем в нём даже печь. Только вот не знаю, есть ли у нас сейчас каталог с этой моделью… — с сомнением покачала она головой. — Попробую позвонить в главный офис. Вы подождёте минутку?

Она уже двинулась в приёмную, которая располагалась в соседнем помещении по правую руку, но Хомма её остановил:

— Нет-нет, не стоит. Достаточно подтверждения, что этот дом был представлен здесь на выставке.

— Как это?

— Просто у меня к вам есть ещё парочка вопросов, вы позволите?

Отойдя в сторонку, чтобы не привлекать внимания сновавших в доме посетителей, у окна гостиной, где хранилась предназначенная для экспозиции мебель, Хомма задал два других своих вопроса. Показал и фотографию Сёко.

Женщина ответила, что лицо ей не знакомо.

— Извините, что не смогла помочь.

— Ну что вы! Это вы меня простите, что отнял столько времени.

«Что ж, видно, ничего не вышло», — подумал Хомма и с лёгким сердцем собрался уходить, но на этот раз, наоборот, госпожа Ямагути его остановила:

— Если вы не спешите, вы не могли бы немного подождать?

— Что?

Она слегка надавила указательным пальцем на щёку и сморщилась, как от зубной боли:

— Эта форма на фотографии… Такое чувство, что я её помню.

— Вы не ошиблись?

— Думаю, что припоминаю. Но, чем говорить наобум, лучше позову ещё коллегу, она тоже здесь работала на «Ярмарке жилья». Можно взять эту фотографию?

— Да, пожалуйста.

— Подождите меня здесь, хорошо?

Быстрыми шагами она направилась в свой временный офис. Хомма, оставшийся в одиночестве в гостиной, притягивал любопытные взгляды проходивших мимо посетителей. Возможно, его ошибочно принимали за человека, который собирается покупать дом, во всяком случае, ведёт об этом переговоры, — ведь он беседовал с менеджером.

Через некоторое время Ямагути вернулась в сопровождении ещё одной сотрудницы, повыше ростом и помоложе. На ней был такой же форменный пиджак, на лацкане значилась фамилия: «Комати». Взглянув на Хомму, она слегка поклонилась. Теперь поляроидный снимок был в руках у неё.

— Я думаю, что на снимке форменная одежда сотрудниц фирмы «Мицутомо эйдженси», — сразу заявила она.

— И что это значит, что за «Эйдженси…»?

— Туристическая фирма. — Она протянула снимок Хомме.

— Я помню, потому что проходила вместе с ними стажировку для новичков. Я уверена, что не ошибаюсь.

— Видите ли, такая стажировка… — начала пояснять Ямагути. — Наша фирма «Новый город», вообще-то, является одной из целого ряда дочерних компаний строительного концерна «Мицутомо». К этим дочерним компаниям принадлежит и «Мицутомо эйдженси».

— Получается, что это фирмы-сёстры?

— Да, верно. Ну так вот, служащих тех фирм, которые находятся под покровительством концерна «Мицутомо», раз или два в году собирают в Осаке, где расположена головная компания, и устраивают для них совместные стажировки, совещания по межотраслевому обмену опытом и всё такое.

— Вот в такой стажировке я и принимала участие, она предназначалась для сотрудниц со стажем один или два года. — Это в разговор вступила Комати. — Вот почему там присутствовали девушки из всех дочерних компаний концерна «Мицутомо». А поскольку стажировка — это та же работа, все одеты в свою форменную одежду.

— А всё-таки в чём состоит стажировка?

— Раздают учебники и материалы по культуре общения с клиентами, по ним читают лекции, стажёры пишут рефераты… Бывает и выезд на объекты. Тогда как раз открылась выставка «Ярмарка жилья», и мы туда ездили, учились встречать и сопровождать посетителей.

— Ах вот почему сотрудницы туристической фирмы оказались на выставке домов!

— Да. Это все девушки, которые у себя в фирмах работают с документацией или на приёме посетителей, — рассказывала Комати. — Начальство считает, что полезно иногда собирать сотрудниц из разных дочерних фирм и давать им возможность попробовать себя на приёме клиентов в компании иного профиля, чтобы они поучились и даже посоревновались. У нас, например, был конкурс, кто вежливее поговорит с клиентом по телефону. Победительнице вручили огромный серебряный кубок.

Рассказывая всё это, девушки оживились и перешли на шутливый тон. Переглядываясь, они хихикали. Продолжила Ямагути:

— Эти девушки из «Мицутомо эйдженси», которые сняты на фото, смотрят на человека, который их фотографирует, и машут — верно? Поэтому можно предположить, что снимает тоже сотрудница, участвовавшая в стажировке.

— Я тоже так думаю, — подтвердила Комати.

— А выяснить это можно? Существуют, например, списки участниц?

— У нас их нет, но можно ведь съездить в Центр повышения квалификации.

— Что за центр?

— Есть такой. Рядом с головным офисом концерна «Мицутомо» расположен Центр повышения квалификации Они ведут учёт всех участников стажировок и, если вы им объясните ситуацию, наверняка вам помогут. Это совсем рядом со станцией «Умэда».

Два этажа под землёй, семь наземных, своя автомобильная стоянка — в Объединённом центре повышения квалификации «Мицутомо», на первом этаже, у стойки для посетителей, Хомму ждала вовсе не такая приветливая особа, как девушки с выставки — Ямагути и Комати.

Не дожидаясь, пока Хомма объяснит причины своего визита, дежурная по приёму заявила:

— Мы не предоставляем информацию о наших сотрудниках или условиях найма.

Говорить было бесполезно. Слова звонко отскакивали от мраморных стен холла — таких великолепных, что посетитель мог подумать, что очутился в римских банях. Для ушей, которые привыкли уже к плавным интонациям осакского диалекта, её безупречно правильная и стандартная речь звучала как грубость.

Но важнее другое — такой реакции и следовало ожидать. Хомма понимал это.

Не будучи при исполнении служебных обязанностей, он не имел никакого права принуждать её к ответу. А она вовсе не должна была отвечать. Даже более того, она нанесла бы ущерб компании, если бы, отвечая на вопрос постороннего человека, неосторожно допустила бы утечку информации.

— Понимаю, что докучаю вам своими вопросами, но не могли бы вы уточнить только одно обстоятельство… Я прошу взглянуть на фотографию и ответить, проходила ли эта женщина стажировку в июле — октябре тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

— Я не знаю.

— Это связано с поисками пропавшего человека. Неужели нельзя ничего сделать?..

— А у вас есть доказательство того, что эта женщина работала в нашей компании?

— Так вот же, на фото…

Он снова достал свой поляроидный снимок и пояснил ситуацию. Женщина слушала, нахмурив брови. Она тоже была красавица, но в уголках её губ залегли жёсткие складки.

— Это невозможно, — покачала она головой.

— И это решаете вы одна?

— Да.

— Неужели действительно?

— Разумеется.

— И вы мне не поможете?

— На подобные вопросы мы здесь ответа не даём. Подайте письменный запрос в соответствующей форме.

— Ну ясно. А если письменно — то вы ответите? Я обязательно получу ответ?

Похоже, что тут она почувствовала некоторую неуверенность. Взгляд стал беспокойным, она поморгала и, обронив только: «Подождите немного», отошла от стойки. Она пересекла наискосок просторный холл и скрылась за самой дальней дверью.

Опершись о стойку, Хомма глубоко вздохнул. Вот так-то… Он как никогда остро почувствовал, сколь весома книжечка в чёрной обложке — полицейское удостоверение. Стоило ему стать обычным гражданским лицом, как он оказался совершенно бессилен.

В холле было прохладно и совершенно безлюдно, его вздох в тихом и просторном помещении отозвался пугающе громким эхом.

Окружающий его со всех сторон мрамор, возможно, был и искусственным, но Хомме он казался настоящим. Сразу видно: хорошо идут дела у строительного концерна «Мицутомо». Окажись здесь Сатору, он принялся бы обследовать стены и пол в надежде найти какие-нибудь древние окаменелости. Среди этих бесконечных узоров терракотового и серого цвета может прятаться моллюск аммонит…

Хомма положил оба локтя на стойку для посетителей и всем телом на неё навалился. По возможности, он не хотел перетруждать калено. Сейчас он был похож на школьника который дал себе волю, потому что учитель вышел из класса. Когда эта женщина вернётся, он снова должен будет выпрямиться и терпеть из последних сил.

И вдруг его внимание привлекли пёстрые буклеты различного формата, расставленные на полке по другую сторону приёмной стойки.

Судя по тому, что было написано золотыми буквами на информационной доске, висевшей напротив входа, в этом центре был и небольшой актовый зал мест на сто, и учебные аудитории, поскольку в строительном концерне «Мицутомо» было что-то вроде культурного центра. Здесь имелись и предназначенные для сдачи в аренду залы заседаний. Вот обо всех этих услугах и рассказывалось в буклетах. Самый большой и пухлый буклет был поставлен обложкой к посетителям. Под напечатанным крупными иероглифами заголовком «Группа «Мицутомо» стремительно развивается» виднелись узенькие строчки с названиями входящих в группу компаний. Мелковато напечатано. К тому же нижнюю часть обложки загораживали другие буклеты, и прочесть ничего было нельзя.

Он и сам не сразу понял, почему этот буклет привлёк его внимание. В каком-то оцепенении он уставился на ряды иероглифов.

Иероглифические знаки начертаны «по-печатному», линии тонюсенькие, перечисляются названия различных компаний. Четыре строки названий под крупными иероглифами с именем промышленной группы «Строительный концерн «Мицутомо»». Хоть и считается, что все эти компании входят в сферу интересов концерна, похоже, что они совершенно разные по профилю, относятся к разным технологическим отраслям. Много и таких компаний, которые совершенно не связаны со строительством.

«Мицутомо интернэшнал», «Мицутомо дистрибьюшн», «Спортцентр «Мицутомо»», «Терра-бионика», «Мицутомо инженеринг», «Система-центр «Мицутомо»», «Грин гарден Минами»…

Дважды пробежав глазами ряд названий, Хомма всё ещё не осознал, зачем это делает. Почему они притягивают его взгляд? Не потому ли, что какое-то из этих названий ему уже попадалось…

И тут его осенило!

Сердце так и подпрыгнуло в груди. Он вспомнил! Да, однажды он это уже видел. Вот почему оно его зацепило — это название фирмы.

Как-то незаметно для самого себя Хомма, оказывается, уже всей верхней частью туловища улёгся на стойку для приёма посетителей. Звук шагов заставил его очнуться, он выпрямил спину — в это время к стойке торопливыми шагами возвращалась прежняя женщина, на лице её была написана решимость.

— Я уточнила у начальника, — быстро проговорила она, заходя за стойку, — всё верно, мы не можем выполнить вашу просьбу.

— Вот как…

— К тому же у нас ведь Центр повышения квалификации, поэтому, хоть имена стажёров у нас и записаны, их фотографии мы не храним. Во всяком случае, эта информация не систематизирована. Поэтому, не зная имени, мы не можем по фотографии определить, проходил ли у нас стажировку данный сотрудник.

— Понятно.

— Вот почему даже на письменный запрос мы не обязательно сможем дать…

— Ну и ладно. Достаточно и этого, — коротко отреагировал Хомма.

— В смысле?

— Мне всё ясно. Вы абсолютно правы. Извините.

Похоже, что его покладистость смутила её, она часто-часто заморгала и заглянула ему прямо в лицо. Протянув руку, Хомма указал пальцем на тот самый буклет большого формата:

— Напоследок единственная просьба — нельзя ли попросить вот это?

Сжав губы, женщина у стойки жестом автомата вытащила буклет и положила перед Хоммой.

— Благодарю вас.

Ткнув пальцем в название одной из компаний, перечисленных на задней обложке, Хомма поинтересовался:

— Эта фирма тоже является дочерним учреждением строительного концерна «Мицутомо»?

— Да.

— В таком случае её сотрудники тоже проходят у вас стажировку — верно?

— Получается, что так.

— И расположена эта фирма, конечно, тоже в Осаке?

Лицо женщины выразило подозрение, но она заглянула в оказавшуюся под рукой брошюрку, чтобы уточнить.

— Да, в главном офисе строительного концерна «Мицутомо» находится их Центр приёма заказов.

— А есть у этой фирмы филиалы?

— Филиалов нет. Но склад и отдел доставки расположены в Кобэ. — Она открыла свою брошюру на той страничке, где была размещена информация о фирме. — Вот здесь подробно сказано, чем занимается фирма…

В верхней части листа было напечатано название фирмы. Очень крупными иероглифами. А ниже помещался пунцового цвета логотип в виде стилизованного изображения розы.

«Модное импортное бельё по доступной цене» — ещё прежде, чем Хомма успел прочесть броскую рекламную фразу, он уже вспомнил. Когда он ходил в «Кооператив Кавагути», коробку с таким же логотипом принесла и показала ему Нобуко Конно.

«Это тоже было у неё в комнате?» — «Да».

Тогда Нобуко объяснила ему, что это компания, которая торгует бельём по каталогу. Коробка была среди вещей Сёко Сэкинэ, в её комнате. Коробка той фирмы, к услугам которой она наверняка прибегала, совершая покупки, тут не может быть сомнений.

Значит, торговля с доставкой?

Название фирмы — «Розовая линия».

19

Штаб-квартира строительного концерна «Мицутомо» находится в квартале Умэда, в окружении других высотных зданий, ведь это самое сердце делового района Осаки. По сравнению с Центром повышения квалификации, построенным по последнему слову строительного дизайна, это было слегка устаревшее серое высотное здание, однако во всем здесь чувствовалась солидность.

Взглянув на информационный стенд, Хомма выяснил, что фирма «Розовая линия» расположена на четвёртом этаже. Отметив про себя, что на том же этаже помещается и фирма «Грин гарден Минами», Хомма подумал, что в составе промышленной группы «Мицутомо» эти две компании относятся к мелким.

В акционерной компании «Розовая линия» всё, вплоть до форменной одежды дежурной за приёмной стойкой, было выдержано в нежно-розовых тонах. На стекле двери, ведущей в административное помещение, был всё тот же логотип. Тёмно-бордовый оттенок ковра на полу при скудном освещении казался чернильным.

Радушно улыбавшейся девушке, которая отвечала за приём посетителей, Хомма объявил, что хочет встретиться с начальником отдела кадров.

— У вас есть договорённость?

— Нет, я не договаривался заранее. Но дело неотложной срочности. — Придав лицу как можно более суровое выражение, Хомма достал фотографию «Сёко Сэкинэ». — Не работала ли у вас до позапрошлого года вот эта женщина? Меня интересует, где она сейчас ни чем занимается, я её разыскиваю.

Сотрудница у стойки, сдвинув брови, разглядывала фотографию. Затем, даже не спросив у Хоммы его имени, видимо под впечатлением от грозного вида посетителя, ринулась в офис, бросив лишь:

— Подождите немного.

Зажав фотографию кончиками пальцев, она почти побежала.

В ожидании Хомма отошёл как можно дальше от приёмной стойки. На стеллаже около лифта его внимание привлекли расставленные там нарядные каталоги «Розовой линии».

Взяв в руки каталог, Хомма стал искать страничку с оглавлением. Он ведь впервые держал в руках подобное издание. Довольно много времени потребовалось, чтобы раскрыть каталог на той страничке, которая его интересовала: «Порядок оформления заказа».

Только на этой страничке обошлось без снимков соблазнительных фотомоделей в одном белье. После разбитого по пунктам подробного разъяснения была вклеена страничка с готовой открыткой для отправления заявки, её можно было вынуть благодаря линиям с перфорацией.

«Если вы впервые оформляете заявку, не забудьте, пожалуйста, указать все необходимые сведения: ваше имя, адрес, место работы и т. д.»

«Заявку можно осуществить при помощи прилагаемой открытки, а также по телефону. Звонок по телефону бесплатный для абонента. Круглосуточно работает телефакс».

«Оплата возможна при помощи кредитной карты или почтового перевода. Принимаются пожелания о времени доставки и подарочном оформлении товаров».

«Быть может, кто-то из ваших знакомых ещё не знает об услугах «Розовой линии». Непременно сообщите нам о них. Каждый новый рекомендованный вами клиент обеспечит вам особую пятипроцентную скидку, кроме того, вы автоматически станете участником лотереи, в которой разыгрываются ценные подарки».

Взгляд Хоммы, скользивший по строчкам, остановился на следующей странице, там было написано: «Просим ответить на вопросы нашей анкеты».

«Что вы думаете о компании «Розовая линия», воспользовавшись её услугами? Быть может, вы хотели бы приобретать через компанию «Розовая линия» и другие товары, помимо нижнего белья? Компания «Розовая линия» родилась в ответ на запросы женщин, мечтающих о красоте телесной и душевной, мечтающих жить ещё более полноценно. Мы надеемся в будущем развивать наш бизнес творчески и многосторонне, на благо современной женщины XXI века. Чего хотят современные женщины? Мы хотели бы услышать мнение каждого члена общества друзей «Розовой линии». Просим заполнить анкету и не позже указанного срока выслать ваши ответы по адресу компании. Каждому, кто ответит на вопросы анкеты, будет выслан дорожный несессер и набор косметичек».

Вот оно! Ради одного этого стоило сюда прийти. Именно это он и искал.

«Состав семьи», «проживание в собственном или наёмном жилье», «стаж работы», «доход»…

Ну, здесь пока ещё обычные пункты анкеты. Но есть и более изощрённые вопросы:

«Приходилось ли вам менять место работы?»

«Имеете ли диплом о профессиональных навыках» — и ниже перечислено: «знание оргтехники», «водительские права», «бухгалтерия», «иное».

«Сумма сбережений».

«Членство в страховых фондах».

«Имеете ли кредитную карту?»

Для ответивших на предыдущий вопрос положительно:

«Сколько видов кредитных карт имеете?»

После вопроса о семейном положении для незамужних приготовлены очередные вопросы.

«Где хотели бы провести свадебную церемонию: в гостинице, в зале свадебных торжеств, в синтоистском храме, иное?»

«Куда хотели бы поехать в свадебное путешествие?»

«Бывали ли вы за границей? В случае положительного ответа: когда побывали за границей впервые?»

После вопроса о том, проживает ли респондент один, следует уточнение:

«Планируете ли в дальнейшем покупку собственного жилья?»

Хомма поднял глаза от анкеты и устремил взор на стену. Под воздействием цветовой гаммы каталога ему показались розоватыми даже здешние обои. Далеко не такие уж радужные тона царили в его голове. Его одолевали мрачные предчувствия.

Это была компания, торгующая по каталогам импортным бельём. Модные вещи по доступной цене. Только и всего. Но если клиенты ответят на вопросы анкеты, то это уже банк данных. И если человек здесь работает и имеет доступ к ключу от сейфа…

Такой человек может завладеть чужими персональными данными!

— Простите, пожалуйста, что заставили вас долго ждать. — Приоткрыв дверь, из офиса выглянула прежняя сотрудница. — Прошу вас, пройдите. — Она приветливо кивала.

Приблизившись, Хомма увидел стоявшую за её спиной женщину лет тридцати пяти в элегантном костюмчике цвета весенней зелени.

— Прошу простить и надеюсь на ваше понимание. Мы не даём ответа на какие-либо запросы. — Женщина цвета весенней зелени произнесла это, прежде чем Хомма успел открыть рот.

Как-то уж очень категорично… Во всяком случае, это похоже на сознательный отказ от сотрудничества со следствием.

Принуждая себя сохранять спокойствие, Хомма произнёс:

— По-видимому, я недостаточно хорошо изложил цель своего визита, ваше недоверие вполне обоснованно. Мне хватит и пяти минут — не согласитесь ли вы выслушать более подробные пояснения?

Он пытался исподволь дать понять, что информация не предназначена для ушей девушки, занимающейся приёмом посетителей, однако его собеседница не выказала намерения отступить от жёсткой линии:

— Прошу простить, но это невозможно. У нас существует правило, согласно которому без предварительной договорённости сотрудники фирмы не могут вести переговоры с посетителями. Прошу вас удалиться.

Ни дать ни взять — железный занавес. Никакого сочувствия. Не повезло ему с этой дамой. Или… А может быть, за этим что-то кроется? Мысленно подбирая слова для ответа, Хомма случайно заметил загороженный спинами двух женщин, дежурной и дамы в зелёном, короткий коридорчик, который вёл в соседнюю с офисным помещением комнату. Там, в уголке, прячась за дверью, стоял молодой мужчина, который внимательно за ним наблюдал. Всего лишь какое-то мгновение — но мужчина, видимо, почувствовал, что Хомма смотрит в его сторону: его голова скрылась за дверью.

— Я приму это к сведению и попробую действовать согласно правилам, — безропотно отозвался Хомма.

Однако женщина в зелёном костюме даже не улыбнулась.

— Не могу ли я попросить вас вернуть мне фото, которое я вручил дежурной?

Женщина в зелёном с укором посмотрела на девушку, отвечавшую за приём посетителей, — та втянула голову в плечи:

— Сейчас принесу.

Снова, почти бегом, она устремилась вглубь офисного помещения. Провожая её взглядом, Хомма всматривался туда, где был тот самый коридорчик. Однако фигура молодого мужчины бесследно исчезла.

Женщина в зелёном даже не смотрела в сторону Хоммы, держась так отчуждённо, как будто действительно служила здесь гвардейцем охраны, — она прочно стояла на ковре этого офиса на своих высоких каблуках. Когда вернулась дежурная с фотографией в руке, женщина в зелёном костюме вздохнула свободнее — атака странного посетителя была отражена. Отлегло от сердца и у Хоммы, наконец-то он мог ускользнуть от сурового взгляда этой дамы.

Вернувшись в холл, Хомма нажал кнопку лифта на спуск. Загорелась красная лампочка. Убедившись в этом. Хомма быстро огляделся по сторонам и двинулся к лестничной клетке, которая была расположена справа. Ступил на лестничную площадку, как раз туда, где на ковре было написано: «4-й этаж», затем спустился на пару ступенек и вжался в стену. Он не спускал глаз с лифта. Лифт пришёл на четвёртый этаж, двери открылись — в кабину никто не вошёл, послышался шум закрывающихся дверных створок.

Неужели он ошибся? Стоило Хомме так надумать, как он услышал чьи-то приближающиеся шаги, Выглянув, он увидел молодого мужчину, который, скользя но ковру, подбежал к лифту и нажал на кнопку. Это был тот самый мужчина, которого он тогда заметил прячущимся за дверью. Человек раз за разом нервно нажимал на кнопку, едва не колотил по ней. Поднял голову, мельком взглянул на табло над дверями: нет ли лифта на ближайших этажах?

Затем прищёлкнул языком и бросился к лестнице.

Рассчитав момент так, чтобы при столкновении его не сбили с ног. Хомма внезапно выступил ему навстречу, и они оказались лицом к лицу.

— Меня ищете?

Молодого человека звали Хидэки Катасэ. Он представился заместителем руководителя отдела управления:

— Женщина в зелёном костюме выше меня по должности, но она занимается коммерческими проблемами. По работе мы никак с ней не связаны. Моя работа — это кадровые вопросы в пределах компании, улаживание конфликтов и так далее — в общем, мальчик за всё…

Ему было на вид лет тридцать пять или чуть меньше. Правильные черты лица. Ещё немного — и он мог бы показаться плейбоем, но держался корректно. Кожа его была покрыта ровным, но, без сомнения, искусственным загаром.

Без пиджака, в брюках и рубашке, однако при этом на ногах не что попало, а ботинки «Wingtips». И вот впервые с тех пор, как Хомма оказался в Осаке, он услышал местное наречие в обычном разговоре. Когда словечки осакского диалекта слетали с губ этого вот молодого человека, одетого в таком вот стиле… Понадобилось некоторое время, чтобы Хомма привык и перестал чувствовать дисгармонию.

— Так, надо понимать, вы с ходу определили, что я следом потянусь? — спросил он, когда они вместе зашагали по лестнице вниз.

— Уверен не был, но… — Хомма рассмеялся. — Просто подумал, что вот человек, который, похоже, что-то знает.

На площадке второго этажа Катасэ остановился. Лестничная клетка была пуста, сверху донизу её продувал сквозняк, и это движение воздуха можно было ощутить.

— Катасэ-сан, вы видели фотографию женщины, которую я принёс? Вы её знаете, верно?

Хомма спросил это, стоя одной ступенькой ниже молодого человека. Вынув ещё раз фотографию «Сёко Сэкинэ», он сунул её прямо под нос Катасэ:

— Хорошенько посмотрите — вот эта женщина.

Молодой человек тёр руками задние карманы брюк, видимо вытирая пот с ладоней. Надо же, нарочно кинулся за Хоммой, а под конец, видно, заколебался…

— Да, — ответил он тихо.

— Эта женщина работала в фирме «Розовая линия»?

На этот раз Катасэ просто кивнул.

Кивнул! Что может быть проще этого жеста! Но это ответ, и это — точное попадание. Однако обыденность ситуации мешала Хомме засчитать этот гол. И всё же — он кивнул! Он сказал, что знает эту «Сёко».

Катасэ наконец-то перестал тереть ладонями собственный зад и поднял глаза на Хомму:

— А чего ради вы её ищете?

— Долго рассказывать…

— А если покороче?

В том, как он его поддел, почему-то почувствовалось, что этот парень готов услышать дурные вести. Как знать, может быть, они были не просто коллеги, может быть, он был гораздо ближе знаком с «Сёко Сэкинэ»… Решившись, Хомма сказал:

— По правде говоря, женщина, изображённая на фото, воспользовалась персональными данными другого человека и жила под чужим именем. Есть вероятность, что этим другим человеком была женщина, которая являлась клиентом фирмы «Розовая линия». Её имя Сёко Сэкинэ.

— Сэкинэ… Сёко… — Катасэ вторил ему, бормоча вполголоса.

— Да, именно так. Я приехал, чтобы выяснить обстоятельства, касающиеся обеих женщин.

Молодой человек резко вскинул голову и быстро проговорил:

— Выйдете из этого здания и свернёте направо. До четвёртого светофора всё время прямо, там перейдите дорогу. Посмотрите там направо и вверх, чуть наискосок, — увидите вывеску кафе «Кантэки». Подождите меня там, ладно? Я скоро буду.

Отправившись в указанном направлении, Хомма прождал в кафе целый час. Ему этот час не показался долгим. Плечи, правда, затекли, будто его покрошили в кастрюлю-скороварку и плотно закрутили крышку. Вспомнилось как он впервые в жизни выслушивал добровольное признание подозреваемого. Сейчас он чувствовал себя так, опять вернулся в то время.

Наконец-то явившийся Катасэ на этот раз был, как полагается, в пиджаке. В паре с брюками это оказался дорогой костюм свободного покроя, вещь такой шикарной фирмы, что выговорить — язык прикусишь.

— Простите, что долго… — Он плюхнулся на стул напротив Хоммы. На соседний стул положил большой конверт с названием фирмы, который принёс под мышкой. — На работе я наплёл всякого, так что теперь торопиться некуда. Расскажите, пожалуйста, всё с самого начала…

Слушая Хомму, Катасэ не произнёс ни слова, не притронулся и к своему кофе, только время от времени, протянув руку, теребил конверт, который лежал рядом.

Когда Хомма замолчал, молодой человек глубоко вздохнул. Он смотрел на фото Сёко Сэкинэ, которое Хомма по ходу рассказа достал и положил на стол.

— Это всё?

— Всё, — кивнул Хомма, чувствуя, что даже слегка охрип.

— Ну, тогда… — Катасэ потянулся за конвертом. — Я подумал, что так быстрее будет. Посмотрите, я тут копии сделал…

Он достал несколько листов размером В4. В конверте лежало ещё целое полотнище распечатанных компьютерных данных, но его он пока отложил в сторону.

— Это из папки выбывшего сотрудника. Послужной список, платёжные ведомости… Это не сразу уничтожают. — Он протянул бумаги Хомме. — Вот, видите. Я думаю, что ошибки нет.

Перед Хоммой было три копии. В уголке они были скреплены степлером. Хомма разложил документы на столе.

Наверху был послужной список. Да-да, именно!

Прошло ведь, кажется, всего пять дней? В конторе «Офисное оборудования Имаи» он впервые увидел послужной список «Сёко Сэкинэ». А вот и фотография, которая там была. И вот оно снова — это лицо.

Перед ним была та же самая женщина.

— Она улыбалась из рамки маленькой фотографии, наклеенной в левом верхнем углу. Причёска была не такая, как на фото, которое принёс Хомма, но лицо то же. Один и тот же человек.

Кёко Синдзё.

В графе, предназначенной для имени, это было написано той же рукой, которая написала имя Сёко Сэкинэ в послужном списке конторы Имаи.

Так, значит, Кёко Синдзё?

Катасэ подтвердил:

— Да, это Синдзё-сан. Я отлично её помню. Правда, когда она работала у нас, то носила завивку — «саваж».

Дата рождения — 10 мая 1966 года, 41-й год эры Сёва. В этом году ей исполнится 26 лет. На самом деле она моложе Сёко Сэкинэ на два года.

Родом из префектуры Фукусима. Закончила среднюю школу в городе Корияма. Потом там же, в Корияме, отучилась в школе высшей ступени.

— К нам она поступила в апреле тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, — сказал Катасэ. — Посмотрите второй листок, там копия трудового договора. Период, в течение которого она работала у нас, можно уточнить там.

Действительно, как он и говорил: «Поступила 20 апреля 1988 года, уволилась 31 декабря 1989 года».

Однако, если речь идёт об апреле 1988 года, то Кёко Синдзё было в то время 22 года. После окончания школы прошло четыре года — и никаких записей за это время в послужном списке, пустое место.

— А вам известно, чем она занималась до того, как поступила на работу к вам?

Катасэ потёр указательным пальцем под носом. Он, похоже, раздумывал.

— Что, она занималась чем-то нехорошим?.. — спросил Хомма.

— Нет, ничего подобного. — Молодой человек поднял голову. — Она говорила, что была замужем.

— Замужем?

— Ну да. Она сказала, что по молодости не сумела ужиться с мужем и они расстались.

— Да, вообще-то, довольно ранний брак.

— Она говорила, что сразу после школы немного поработала. Однако в послужной список вносить этого не стала мол, слишком много возни. У нас тоже особенно не допытывались, и никакой проблемы из этого делать не стали.

«Ну ясно, — подумал Хомма. — Если бы вы копнули глубже, то возможно, что и эти документы, во всяком случае её личная и трудовая биография, оказались бы сплошным враньём. Но уж лучше бы вы попробовали копнуть…»

Под трудовой биографией шла графа: «Поощрения и взыскания», она была пуста. На следующей странице, там, где перечисляют дипломы, подтверждающие наличие особой квалификации, написано было: «Японские счёты соробан, II степень».

«Ого, так ты мастерица считать!»

Но и это ещё не всё, следом было написано: «Права на вождение легкового автомобиля».

«Неужели? И машину водишь? Однако же, права были и у Сёко Сэкинэ. Поэтому до тех пор, пока ты пользуешься её документами, ты ни за что, ни при каких условиях не заговоришь о вождении автомобиля. Всё очень просто — ты ведь не можешь воспользоваться своими правами или обновить удостоверение, раз тебя теперь зовут Сёко. И пользоваться водительским удостоверением Сёко Сэкинэ ты тоже не можешь. Тебе не остаётся ничего другого, как притворяться, что водительских прав у тебя нет и получать их ты не собираешься. А удостоверение Сёко ты уничтожила. Ведь так? Я угадал?»

Графа под персональными данными, где перечисляют членов семьи, пустовала. Точно такое же белое пятно, как и в послужном списке.

— А семьи у неё не было?

— Она говорила, что родители рано умерли.

— Значит, она жила одна?

— Да, снимала квартиру в доме недалеко от станции «Сэнри Тюо». Вроде бы снимала с кем-то на пару. Говорила, что иначе очень дорого получается.

«Стало быть, у неё была соседка по квартире. Вот так удача!»

— А вы не знаете имени? С кем вместе она снимала квартиру?

— Ну, так сразу…

— А узнать это можно?

— Попробую. Думаю, что можно.

Хомма кивнул и снова уткнулся в листки анкеты, затем незаметно бросил взгляд на Катасэ.

Голова его была опущена, и, проследив направление его взгляда, Хомма понял: он смотрел на лежавшую на столе фотографию.

Это была фотография Кёко Синдзё, которая превратилась в Сёко Сэкинэ и улыбалась на фоне «замка Золушки» в Диснейленде.

— Вы её хорошо знали?

Молодой человек снова часто-часто заморгал, как будто ему что-то попало в глаз, потом посмотрел на Хомму:

— Вы имеете в виду Синдзё-сан, да?

Лишь когда Хомма подтвердил, Катасэ наконец кивнул:

— Да, я её неплохо знал. Она ведь была моей подчинённой, я и на собеседовании присутствовал, когда её брали на работу…

«Ну нет, не только это, — подумал Хомма, — стал бы ты так волноваться, если бы она была просто подчинённой!»

— Понимаю, что это бестактно, но всё же спрошу: а в личном плане вы её знали?

Катасэ делано рассмеялся, как будто ему насильно потянули вверх уголки рта.

— На работе мы были в приятельских отношениях, даже обедать иногда ходили вместе. Вот почему я сильно удивился, когда она вдруг сообщила, что увольняется.

— А причину увольнения она вам объяснила?

Молодой человек покачал головой:

— Нет, не сказала, хотя я спрашивал.

— А понастойчивее расспросить вы не пробовали?

— Ну… Какое у меня на это было право?

— Право?

Катасэ засмеялся. На этот раз смех был горький, но искренний.

— Что бы она ни сделала, у меня не было никакого права ставить ей условия или упрекать в чём-либо…

— Это вам так сама Синдзё-сан сказала? Что у вас нет никакого права?

Катасэ не ответил. Такой видный парень, щёголь — и так сник. Хомме даже жаль его стало.

Молча перелистывая бумаги, Хомма вдруг подумал — «Но ведь Кёко Синдзё красавица! Наверняка к тому же не лишена обаяния». Она должна была казаться привлекательной многим мужчинам. И возможно, перед ним сейчас сидит живое тому подтверждение…

Хомма ещё раз взглянул на Катасэ, но на лице у того не было уже ни тени улыбки. Взгляд его всё ещё был устремлён на фотографию.

— В период с июля по октябрь тысяча девятьсот восемьдесят девятого года Синдзё-сан должна была принимать участие в стажировке для служащих промышленной группы «Мицутомо» и посетить «Ярмарку жилья», которая проводилась тогда на Осакском бейсбольном стадионе.

На этот вопрос Хоммы Катасэ отреагировал лишь после паузы, как тормозящий компьютер.

— Что-что? — наконец отозвался он.

Хомма повторил вопрос. Молодой человек ответил молниеносно, словно желая компенсировать упущенное мгновение:

— Посмотрите третий листок.

Хомма взял листок в руки — в разделе «Служебные пометы» последняя строка гласила: «9-10 сентября 1989 года, стажировка для сотрудниц компании». Ещё ниже было указано и место стажировки: «Центр повышения квалификации», «Выставочная площадка фирмы «Новый город», «Терраса Мицутомо».

Катасэ пояснил:

— «Терраса Мицутомо» — это кафе. Стажировку организовали для сотрудниц, которые работают на приёме посетителей или занимаются обычной секретарской работой, их обучали манерам, методам организации труда…

— В период стажировки дисциплина строгая?

— Не сказал бы, ведь там одни женщины собираются. Это не то что лекции по повышению квалификации для мужского персонала.

— Значит, там можно фотографироваться, как на экскурсии?

Катасэ задумался:

— Вообще-то, наверное, можно… Те сотрудницы, которые приезжают из Сига или из Кобэ, иногда берут с собой фотоаппарат. Ну, чтобы сделать снимки на память. Конечно, они не пейзажи снимают — фотографируют новых подруг, ведь круг знакомств расширяется. Девушки молодые, им нравится живая, радостная атмосфера этих мероприятий.

Наверное, Кёко Синдзё тоже одолжила чей-то поляроид, чтобы снять тот шоколадный дом.

Хомма снова извлёк из внутреннего кармана пиджака фотографию, на этот раз снимок дома. Положив его рядом с бумагами Кёко, внимательно вгляделся:

— Я уже рассказывал, что меня привёл к фирме «Розовая линия» вот этот снимок дома. Но почему Синдзё-сан его сфотографировала?

Ведь мало того, что сфотографировала — она хранила его, держала при себе. Даже тогда, когда отбросила собственное имя и превратилась в Сёко Сэкинэ!

Молодой человек молчал.

— А может быть, кто-то дал ей эту фотографию — тот, кто снимал, например… Есть ведь и такая возможность. Во всяком случае, она с какой-то целью хранила фотографию. Вы не знаете почему?

Катасэ едва заметно усмехнулся:

— Разве что у неё самой спросить — верно? Я-то понятия не имею. Этой фотографии она мне не показывала.

— Стало быть, другие фотографии она вам показывала? — Хомма ловил его на слове, поэтому спрашивал с усмешкой. — Получается, что вы с Синдзё-сан были довольно-таки близки?

Катасэ отвёл глаза и потянулся к своему кофе.

Странный тип. Сам ведь бросился Хомме вдогонку, так переживает за Кёко Синдзё, что принёс её бумаги, — и всё равно отрицает личные с ней отношения. Чего же он боится? Что его беспокоит? Правды, похоже, он не скажет.

На всякий случай Хомма сменил тему:

— Когда вы принимали Синдзё-сан на работу, проверка её данных проводилась?

— Нет, особо ничего не проверяли. Она ведь была из дополнительного кадрового состава.

— Что это значит? Временный сотрудник?

— Это такой статус… Не временный работник, но и не постоянный. Проще говоря, разница в величине премиальных выплат и в разных других льготах.

С разрешения Катасэ Хомма переписал в свой блокнот данные послужного списка. Стоило ему написать иероглифы «Кёко Синдзё», как приподнятое настроение улетучилось.

Его собеседник всё ещё был погружён в свои мысли и не сводил глаз с фотографии. Наверное, вспоминал Кёко Синдзё.

Хомма чувствовал, что между ним и Кёко было нечто большее, чем он рассказывает, не просто отношения начальника и подчинённой…

Однако это вовсе не значит, что он признается, если сейчас попробовать надавить с расспросами. Если предчувствие не подвело Хомму и он верно угадал, то вполне естественно, что Катасэ боится. Бывшая любовница скрылась, жила под чужим именем, вокруг неё происходит что-то подозрительное… Он ведь только что об этом услышал!

— Катасэ-сан! — обратился к нему Хомма, и молодой человек поднял на него глаза. — А чём, собственно, занималась Синдзё-сан, какой работой?

Вопрос несложный, но Катасэ ответил не сразу.

— «Розовая линия» — это фирма, торгующая по каталогам, — выдавил он.

Довольно-таки неожиданный поворот в разговоре — Хомма даже растерялся:

— Да-а?

— Хомма-сан, ведь вы же наверняка решили, что, когда Синдзё-сан работала в «Розовой линии», она похитила личные данные женщины по имени Сёко Сэкинэ и потому смогла взять её имя.

Хомма ещё больше удивился. Раз уж Катасэ настолько забежал вперёд, разговор теперь должен пойти быстрее. Хомма с готовностью кивнул:

— Думаю, что ничего другого нельзя предположить.

Молодой человек замотал головой:

— Невозможно! Этого никак не может быть!

— Почему же? Ведь стоит нажать кнопку — в компьютере достаточно информации о покупателях. Разве трудно её заполучить?

Женщина, превратившаяся в Сёко Сэкинэ, обладала всей информацией о ней ещё до того, как приняла решение о подмене. Но при этом она ничего не знала о банкротстве. Серьёзное противоречие! Разве среди знакомых Сёко Сэкинэ могла быть такая женщина? К тому же поблизости от Сёко — ни в баре «Лахаина», ни в баре «Голд» — женщина, которая потом присвоила её имя, не появлялась. Как же она могла, не приближаясь, узнать и о семье, и о месте прописки?

И вот вам ответ: торговля по каталогам! Покупатели заполняют заявку: там и адрес, и телефон. А ещё…

— Вы ведь проводите анкетный опрос покупателей? Люди, которые отвечают на вопросы анкеты, предоставляют много информации личного характера.

«Хотя на самом деле не так уж много нужно знать…» — подумал Хомма. Он попробовал поставить себя на место женщины по имени Кёко Синдзё. которая нуждалась в том, чтобы сменить имя и выдать себя за другого человека.

Прежде всего Кёко искала женщину примерно своего возраста. Далее, эта женщина не должна была жить с семьёй, иначе ничего не вышло бы. Одинокая женщина — это непременное условие. Если подумать о будущем, о своей предстоящей жизни под чужим именем, то окажется, что помехой может быть паспорт. То же и с водительскими правами, но если все остальные условия соблюдены — можно как-то выйти из положения и при наличии прав.

Годовой доход — высокий, банковские накопления — хорошо бы побольше. При соблюдении прочих условий — чем больше, тем лучше.

И последнее. Надо, чтобы это была женщина, которая живёт в большом городе как можно дальше от Осаки. Это важно. Очень важно.

Разве Сёко Сэкинэ не подходила по всем этим параметрам?

— Только вот банкротство Сёко Сэкинэ в ваших анкетах не отражено. Этого никак не узнаешь. Потому Кею Синдзё и не знала. Таково моё мнение.

Катасэ кивнул и достал лежавшую рядом ту самую бумажную простыню с компьютерными данными.

— Взгляните, пожалуйста. Я попробовал выяснить и вот распечатал.

Хомма взял бумагу. Первым делом в глаза бросил имя Сёко Сэкинэ на первой же строке.

Да, она на самом деле была клиенткой «Розовой линии».

— Так она есть в компьютере!

— Оказывается, есть. Да, действительно была такая покупательница, по имени Сёко Сэкинэ.

Молодой человек стал водить пальцем по распечатке:

— На первой странице основные данные о клиенте. Видите, здесь номер двести пять? Это код доступа к основной базе.

Как он и говорил, ясно виднелись цифры: «205».

— Как видите, здесь занесены личные данные от и до. Заглянешь — и порядок.

— Вот именно! — подхватил Хомма.

Сёко Сэкинэ тоже сюда попала. Её данные здесь, ошибки быть не может. Точка соприкосновения между двумя женщинами есть, она в компьютере этого концерна.

— На второй странице идёт информация о том, какие товары заказывала Сёко Сэкинэ, когда поступали заявки, когда вещи были отправлены. Здесь код — двести один. На последней странице данные об оплате. После суммы указана дата перечисления денег. Литера «У» означает, что деньги перечисляли через почтовое отделение.

Хомма кивнул:

— Она ведь не могла платить по карточке.

— Верно, но платила она всегда точно в срок, ни разу не задержала оплату позже назначенного времени. Суммы маленькие, но для нас это хороший клиент.

Суммы перечислений были то 5 120 иен, то 4 800 иен — не круглые. Самая крупная сумма была 10 000 иен.

Катасэ просмотрел распечатку:

— Судя по тому, что я вижу в основной базе данных, на вопрос о наличии кредитных карт она не ответила. Однако, по-моему, на основании этого никто не мог бы предположить, что у неё в прошлом банкротство. Только уж если очень хорошо подумать… Вроде бы всё так, как вы говорите, да вот…

— А что такое?

— Я не собираюсь выгораживать Синдзё-сан, — решительно заявил молодой человек, — я только хочу сказать, что у нас тут строго дело поставлено и утечка информации о клиентах невозможна.

Хомма хотел было возразить, но Катасэ остановил его жестом, а сам продолжал:

— В любом случае я вам потом покажу нашу фирму, вы сами сможете убедиться. Вечером — после семи или около того — все сотрудники, кроме охранника, уйдут домой, и тогда будет можно…

— Вот за это спасибо!

— Но только за базой данных у нас строгий контроль. Вся информация систематизирована, утечки быть не может. Это так называемая «закрытая система». Дело в том, что нам не надо обмениваться информацией ни с кем, кроме экспедиционного центра и склада.

— Но ведь в фирме, которая торгует по каталогам, обязательно работают женщины, которые принимают заказы по телефону.

— Да, есть телефонные барышни.

— А ведь они имеют доступ к информации! Я знаю, не настолько уж далёк от жизни, мне тоже товары заказывать приходилось. Когда звонишь, они тут же заглядывают в компьютер и проверяют, есть ли товар в наличии. Точно так же они могли бы, при помощи кодов, о которых вы сегодня рассказывали, выудить сколько угодно информации о клиентах.

Позволяя Хомме выговориться вволю, Катасэ слушал с невозмутимым выражением лица, потом наконец возразил:

— Ничего не выйдет. Я же говорил: невозможно.

— Но почему?

— Телефонные барышни так заняты, отвечая на звонки, что им вздохнуть некогда. А если они будут, вместо того чтобы разговаривать с клиентами, копаться в базе данных, им сразу сделают замечание. Использовать принтер не для дела, а чтобы получить сведения из компьютера, они тоже не могут. Они всё равно что автоматы — только принимают заказы и вносят данные в компьютер. — Он придвинулся поближе. — Я уже говорил это, но… Вы, кажется, думаете, что Синдзё-сан подыскала кандидатуру, пригодную для её целей, когда работала у нас?

— Да, так и есть. С самого начала она сюда устроилась с этой целью или потом уже обнаружила, что работает в таком месте, где свободно можно пользоваться базой данных, — это мне трудно судить.

— Получается, что Синдзё-сан начала поиски «с чистого листа»: представляя себе, каким условиям должна отвечать нужная кандидатура, она из бесчисленного множества клиентов выбрала такую женщину — вы это хотите сказать?

— Пожалуй, да.

Уже произнося эти слова, Хомма почувствовал некоторые сомнения. Он действительно думал, что Кёко выискивала такую, как Сёко Сэкинэ, — именно так, как это сформулировал Катасэ. Ведь не наоборот же! Не может же быть, чтобы именно Сёко Сэкинэ изначально была её целью!

Вот почему понадобилось время и немало труда, чтобы найти подходящую женщину, отвечающую всем условиям. Только, чтобы собрать большое количество данных на разных людей, нужно потрудиться. Если, как говорит Катасэ, женщина — телефонный оператор так занята, то на работе она не могла бы серьёзно вести поиск…

Катасэ усмехнулся:

— Вот видите! Мне-то кажется, что это совершенно невозможно. Нет у телефонных барышень на это времени.

— Но нельзя же сказать, что совсем нет… — продолжал стоять на своём Хомма.

— Допустим, что при самых благоприятных обстоятельствах… Да нет, это невозможно! Не могла Синдзё-сан получить данные о Сёко Сэкинэ у нас, — покачал головой его собеседник.

— Но откуда вы знаете?

Катасэ снова достал бумаги и показал на служебные пометы в личном деле Кёко Синдзё:

— Вот здесь написано, какого рода работу она выполняла.

Хомма прочёл:

— «Административно-секретарская служба». Так она не была телефонной барышней?

— Нет, она была административным работником вспомогательного штата. Иными словами — была на подхвате. Я же сказал вам, когда мы говорили про стажировку, что их там учили манерам. И ездили учиться не только девушки — телефонные операторы. Обычные секретарши и сотрудники офиса ездили тоже. Насколько я помню, Синдзё-сан работала в канцелярии, помогала с расчётами в секторе зарплаты. Там тоже есть компьютер, но это, конечно, совсем другая система, не та, где информация о клиентах. Там и коды другие. Всё устроено так, что из операционной системы, предназначенной для внутреннего пользования фирмы «Розовая линия», нельзя получить доступ к базам данных о клиентах.

На лице Катасэ не было ни малейшего огорчения. Он, кажется, даже слегка бахвалился. То ли он гордился качеством операционных систем своей компании, то ли тем, что Кёко Синдзё не имела к ним доступа, — этого Хомма не понял.

— Синдзё-сан позаимствовала данные женщины по фамилии Сэкинэ — это факт. Но такое было бы не под силу самой Синдзё-сан, без чьей-то помощи. Это я вам точно говорю.

Быстро взглянув на молодого человека, Хомма не спеша, отчётливо произнёс:

— А вы сами ей не помогали в этом?

Выражение лица Катасэ ничуть не изменилось, только левая бровь слегка дрогнула.

— Может быть, она вас попросила (зачем — сейчас не важно), и вы добыли для неё эту информацию? Или, может быть, вы научили её, каким способом это можно сделать?

Хомма решил действовать в лоб, хотел прижать его к стенке, но, видимо, поспешил. Лишь на мгновение Катасэ заколебался, но затем категорично заявил:

— Чтобы я взялся за такое дело? Нет! Ни в коем случае.

Под его ладонью с длинными пальцами с фотографии улыбалась Кёко Синдзё.

20

— Ну и что было дальше? Вам удалось осмотреть офис компании?

— Осмотрел, — кивнул Хомма.

Вернувшись из Осаки поздно вечером. Хомма всю ночь стонал и ворочался из-за своего больного колена, a утром позвонил детективу Икари. На этом этапе расследования пора уже было открыть карты, и он поведал Икари все подробности дела. После обеда тот примчался прямо Хомме домой, в Мидзумото. Усевшись в гостиной за низкий столик, прямо напротив Хоммы, он один за другим отправлял окурки в отмытую Исакой до блеска стеклянную пепельницу и время от времени издавал возмущённый рык: «Да что же это делается!»

— И что, действительно такая совершенная система как он говорил?

Сейчас в «Розовой линии» телефонными операторами работают тридцать восемь женщин. С десяти утра и до восьми вечера эти тридцать восемь человек по очереди отвечают на звонки. Все плечом к плечу сидят в офисе — столы рядами…

Увидев это своими глазами, Хомма вспомнил, что похожую картину показывали в телевизионной рекламе. Молодые девушки от двадцати до тридцати пяти лет в одинаковой форме сидят рядком. Все они кажутся красавицами, — возможно, это зависит уже от того, кто смотрит. Когда столько молодых женщин собрано в одном месте, получается что-то вроде эффекта «обмана зрения», картинка плывёт.

— Это только говорится: «телефоны», но оборудование, на котором на самом деле работают эти барышни, похоже скорее на коммутаторы старых телефонных станций, только маленькие. Операции совершают нажатием кнопки. Вместо телефонной трубки у каждой — наушники, а у рта прикреплён маленький микрофон. Такие же микрофоны бывают у певцов, которые поют, двигая рычажки пульта звукозаписи. Перед каждой девушкой — терминал связи, и всякий раз при поступлении заявки от клиента они вводят код и связываются с компьютером.

— Они вводят цифры?

— Да. Поэтому ответ приходит быстро. Очень хорошая система. Она работает с первого января тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года.

До этого на каждом приёмном терминале использовалась более простая система и связь осуществлялась по телефону или по почте. Для учёта клиентов, приёма заказов и отправки товара параллельно использовали старую как мир систему конторских книг. Чтобы всё это объединить в одну систему, которая работает теперь, понадобилось потратить миллионы иен, — так Хомме объяснил Катасэ.

— Январь тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года? — Икари почесал свою толстую шею. — А Кёко Синдзё поступила на работу в апреле того же года?

— Да, судя по записям, двадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Новая система введена до её появления в фирме. К тому времени как она приступила к работе, новая система уже действовала вовсю.

— А когда Сёко Сэкинэ внесена в базу как клиент фирмы?

В коробке, которую сохранила Нобуко Конно, Хомма обнаружил больничную квитанцию от 7 июля 1988 года, на ней торопливым почерком записан был телефон «Розовой линии». Судя по распечаткам, которые показал Катасэ, 10 июля она позвонила по этому телефону и попросила прислать ей каталог. Выслала свою анкету и сделала первый заказ, в связи с чем получила свой «номер клиента» — это было 25 июля.

— Стало быть, никакого промежутка… — разочарованно протянул Икари и вздохнул.

— К сожалению, никакого… Поэтому Катасэ твёрдо стоит на том, что Кёко не могла украсть данные Сёко Сэкинэ. Он очень горячо её оправдывал.

И всё же каким образом из огромного массива информации о клиентах Кёко выбрала Сёко Сэкинэ? Этот вопрос, похоже, Катасэ считает ключевым, он очень убедительно это пояснял.

— Во всяком случае, канцелярия, ведающая делами внутри самой фирмы, и, в частности, система начисления зарплаты (а именно этим занималась Кёко), и базы данных на товары и покупателей — это совершенно разные вещи, так утверждает Катасэ. Свободного обмена информацией между этими системами нет и не может быть. Он говорит, что лишь специалист по системному управлению мог бы справиться с таким делом. Только человек, обладающий специальными знаниями и особым мастерством.

— Мастерством?

— Иными словами, человек, имеющий к этому дар. Он говорит, что такие люди хорошо знают компьютер, программное обеспечение, владеют техническими навыками.

— Что-то я не пойму… — Икари поморщился, — а эти самые люди с навыками могут вытащить из компьютера любую информацию, какая им нужна? Раз так, разве не могла этого сделать Кёко Синдзё — вдруг у неё тоже был такой дар?

Хомма рассмеялся и покачал головой:

— Если бы так, то и говорить не о чем. Но не тут-то было! Как утверждает Катасэ, она совершенно не разбиралась в компьютерах. Разве что умела играть в компьютерные игры.

— А правду ли он говорит?

— Между ними существовали какие-то отношения. Он говорит, что ничего серьёзного, но я-то вижу, что это не так. Думаю, что со временем я его разговорю и узнаю правду.

— Так ты с ним собираешься встретиться ещё?

— Ну да. Через него проще всего собрать информацию о том периоде, когда Кёко Синдзё работала в «Розовой линии». В таких местах большая текучка кадров, и в фирме осталось сейчас совсем мало сотрудников, которые работали при ней и хорошо её знали. Я попросил Катасэ устроить мне с ними встречу, чтобы расспросить.

— А правильно ли это? — усомнился Икари. — Какое-то подозрительное рвение с его стороны. Может быть, у него свой тайный умысел?

После некоторого раздумья Хомма ответил:

— Я тоже думаю, что он знает больше, чем говорит. Дело тёмное. Но разве побежал бы он за мной, разве показал бы все эти документы, если бы был, скажем, её «сообщником»?

Икари на это только хмыкнул, а Хомма высказал свою догадку:

— Мне кажется, что он был с ней близок, и так или иначе причастен к истории с похищением данных. Сам он в то время, я думаю, не представлял себе в полной мере, для чего ей всё это было нужно. Поэтому сейчас он так перепугался.

— Так ли? — В голосе Икари слышалось сомнение. — Я склонен считать, что Катасэ соучастник. Вплоть до соучастия в убийстве — это тоже следует учитывать.

— Ты имеешь в виду убийство Сёко Сэкинэ?

— Ну, или убийство её матери.

— Кто знает… Но только его удивление при виде фотографии Кёко Синдзё было искренним.

— Это неизвестно.

— Ну допустим. Однако, если рассуждать беспристрастно, он просто не мог не вмешаться в расследование, поскольку отвечает за кадровые вопросы. Ты только подумай! Разве эта история не пахнет дурно? Пропала женщина, другая женщина открыто разгуливает под её именем. Тут и ребёнок заподозрит преступление. А женщина-то служила у них в фирме! И уволилась всего два-три года назад.

Икари покачал головой, а Хомма продолжал:

— А прибавь сюда оживившиеся ныне толки про использование фирмами недозволенных методов учёта клиентов. Для компании, торгующей по заказам и рассылающей товары клиентам на дом, это скандал. Некрасиво выглядит и головная фирма — строительный концерн «Мицутомо». Поэтому Катасэ должен был отнестись ко всему этому серьёзно. Если бы он пустил дело на самотёк и предоставил мне самому разбираться, в компании поползли бы разные слухи — вот чего он боится!

И действительно, когда Хомма покидал офис «Розовой линии», лицо провожавшего его до дверей Катасэ было похоже по цвету на застиранную простыню.

— Вернёмся к разговору о компьютерах. Я хочу сказать, что даже телефонному оператору, который сидит перед монитором, нужны специальные знания, чтобы извлечь информацию и незаметно вынести её за пределы компании. Предположим, человек принёс с собой дискету, чтобы незаметно перебросить на неё данные, — если он будет делать это не в том порядке, как предписано инструкцией, его манипуляции не смогут остаться незамеченными для сидящих рядом коллег.

Икари состроил недовольную гримасу. По правде говоря, он до сих пор не сумел освоить даже пишущую машинку, оснащённую процессором, и говорить о компьютерах при нём было бестактно.

— А человеку, который работает в другом отделе и не имеет отношения к информации о клиентах, тем более трудно её заполучить. Если уж мы об этом заговорили, то так называемое «хакерство», то есть взлом сервера и вход в базу данных, осуществляется через обмен данными с другими компьютерами (конкретно с экспедиционным центром и складом), а там особые линии связи, их телефонные номера не афишируются. Даже если Кёко Синдзё, будучи сотрудницей компании, сумела разузнать номер телефона этого недостаточно. Всё равно что знать секретный код счёта, но не иметь банковской карточки. Так мне Катасэ объяснил. Правда, сравнение тоже какое-то… криминальное.

Лицо Икари сморщилось, будто он вот-вот собирался чихнуть.

— Значит, этот вопрос пока придётся отложить.

— Получается, что так. Остаётся только предположение, что Кёко Синдзё каким-то образом завладела информацией компании «Розовая линия».

— А девушка, вместе с которой она снимала квартиру? Ты с ней встретился?

Хомма покачал головой:

— Как назло, она в отпуске. Её зовут Итики Каори, и она тоже из канцелярии. Сейчас улетела на две недели в Австралию. У меня есть её адрес и телефон.

— Это Катасэ тебе сказал? Может, он врёт?

— Нет, всё в порядке, это правда. Он открыл компьютер и показал мне её адрес в списке сотрудников и график работы — всё точно.

— График, значит, тоже в компьютере… — уныло проговорил Икари. И тут же вскочил, словно его подбросило. — Ой, а у Кёко Синдзё…

— Алиби? — засмеялся Хомма. Но тут же стал серьёзным. — Я попробовал выяснить, где она находилась в момент смерти матери Сёко Сэкинэ, Тосико, которая погибла в Уцуномии около одиннадцати часов вечера двадцать пятого ноября восемьдесят девятого года. Разумеется, я не мог открыть Катасэ истинную причину, по которой меня интересует эта дата, и моё объяснение показалось ему неубедительным, но всё же в компьютер заглянул. Он даже распечатал это для меня!

Хомма сунул бумагу под нос Икари — тоже впился в неё взглядом.

— С восемнадцатого по двадцать шестое ноября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года Кёко Синдзё находилась в девятидневном отпуске. Правда, сказано, что по болезни.

Икари присвистнул, а Хомма добавил:

— Кроме того, я уговорил Катасэ показать и его собственный график, якобы на всякий случай, под предлогом того, что они с Кёко были в приятельских отношениях.

— И что там?

— Хотя двадцать пятое ноября — это суббота, он работал, до девяти вечера был в офисе.

— Значит, он к этому отношения не имеет. — Икари был разочарован. — Мне всё-таки кажется, что он с душком, этот парень по имени Катасэ…

— У меня ещё будет случай за ним понаблюдать. Поглядим!

Наконец-то это расплывчатое «дело» стало обретать какие-то очертания. Хомма ухватил кончик тонкой нити, за которую можно потянуть. Теперь важно не спешить.

— До того как Катасэ вечером отвёл меня в офис «Розовой линии», надо было как-то убить время — я гулял.

— А как же нога? — спросил Икари с несвойственной полицейскому серьёзностью.

— Да я так только, ковылял… — засмеялся Хомма. — Осака — странный город. Такое ощущение, что Осака и Токио существуют в разных измерениях. В Осаке ничего не пропадает зря.

— Что не пропадает зря?

— Ну смотри: в Токио, даже в районе Нихонбаси, в самом центре, спина к спине с роскошными офисными зданиями — система «умный дом» и всё такое — стоят уцелевшие купеческие хоромы. В Осаке ничего подобного нет. Если сказано «торговый квартал» — так он и есть торговый, целиком и до последнего уголка. Но при этом тут же, в центре города, стоит перейти улицу, и ты окажешься в злачном районе увеселительных заведений. Кажется, здесь только что произошла стычка якудза…

— Не люблю! Ни блины окономияки не люблю, ни лапшу эту, удон, ни их команду «Тигры Хансин»… Я бы в Осаке не выжил, — заявил Икари ни с того ни с сего.

Хотя вечерний холод пронизывал до костей, Хомма бродил по улицам до самой встречи с Катасэ. По дороге набрёл на так называемый треугольный скверик и решил присесть на каменную скамью, чтобы убить полчасика. Кругом были одни парочки. Пройдёт ещё немного времени, и здесь устроятся на ночлег пьяницы и бездомные — даже из лести не назовёшь этот сквер уютным местечком, и уж тем более красивым. Неужели, чтобы говорить о любви, достаточно воодушевления?

Сидя на скамье, он думал: может, Кёко Синдзё тоже с кем-то сюда приходила? Так же сидела, смотрела на слоняющуюся молодёжь… Прогуливалась по пыльным вечерним мостовым, любовалась неоновыми огнями, переходила улицу между рядами стоящих в пробке автомобилей, бросая взгляд сквозь ветровое стекло.

Неужели и она всё это делала? Доставляло ли ей это радость? Пока Хомма сидел на холодной скамье, подобные мысли не выходили у него из головы.

Но ведь пейзаж — это то, что отражается в чьих-то глазах. Хомма не сможет увидеть Осаку такой, какой её видела Кёко, как бы он ни силился и сколько бы времени этому ни посвятил. А жаль.

— Но ты мне ещё поможешь? — Хомма наклонился и заглянул Икари в лицо.

— Теперь тебе нужны копии посемейного реестра Кёко Синдзё? — усмехнулся приятель.

— Угадал.

— Можно начать с адреса, который указан в её послужном списке из «Розовой линии». Дело пустяковое.

— Только вот…

— Хочешь, чтобы начальство пока ничего не знало? Точно? Сделаю! — Икари кивнул, прижав к груди упрямый подбородок — По правде говоря, сложный случай. Предать всё огласке сейчас — могут запретить дальнейшее расследование. Не то чтобы здесь не было повода возбудить дело, но…

На этот раз Хомма его опередил:

— …Есть более неотложные дела.

— Точно, чёрт возьми!

— Вот потому я хочу ещё немного подготовить почву как частный детектив. — Хомма окинул взглядом лежащие на столе бумаги. — Тела-то нет! Нельзя утверждать, что Сёко Сэкинэ мертва. Так мне и скажут. Вот ведь в чём дело.

— Неужели ты думаешь, что она жива?

— Не шути.

— Вот именно, я тоже считаю, что её убили.

— Ну, в таком случае где тело? Ты бы как поступил?

Икари подскочил на стуле:

— Вот-вот! Я думаю, здесь тоже всё зависит от того, был ли у неё сообщник. Если сообщник мужчина, то он мог и приложить значительные физические усилия. А ведь Сёко Сэкинэ, как ты говорил, была не мелкая?

— Скорее, высокая…

— Значит, женщине в одиночку было бы трудно уничтожить тело. Нужно было бы очень сильно постараться.

— Я думаю, что Кёко Синдзё всё сделала в одиночку, от начала и до конца, — пробурчал Хомма. — Доказательств никаких, но мне так кажется.

Взгляд у неё волевой, у этой Кёко. Никаких сантиментов — как легко она бросила и Курисаку, и этого Катасэ из «Розовой линии»! И как легка на подъём! Такое ощущение, что она — одиночка, во всех смыслах.

Но, в то же время, она потому так легко и сумела превратиться в другого человека, что одиночка, совсем одна. Если бы существовал хоть кто-то, кто посочувствовал бы ей, скрывающейся и убегающей, если был бы рядом этот мужчина, готовый протянуть руку помощи, она едва ли стала бы бросаться именем «Кёко Синдзё». Вместе с близким человеком попыталась бы скрыться под своим собственным именем, как Кёко Синдзё. Ведь имя существует, пока кто-то его помнит, произносит, зовёт. Если бы рядом был человек, который понимал бы её, любил, дорожил ею, Кёко Синдзё ни за что не выкинула бы своё имя, как выкидывают лопнувшую покрышку.

Но это — если имя называют с любовью.

— Так что, не было сообщника?

— Нет.

— Тогда получается…

Икари, кажется, заметил, куда смотрит Хомма. На кухне, в уголке, притулилась аккуратно закрытая крышкой подставка для ножей. Для овощей, для мяса — по порядку были расставлены пять ножей различной, в зависимости от назначения, величины. Их принёс Исака. Как профессиональный повар, он был придирчив в выборе орудий своего труда.

Икари молча смотрел на Хомму, и тот объяснил:

— Это я сам проверю. В библиотеке пороюсь, в газетах привлеку знакомых журналистов. Ведь эта информация попадает не только в Центральное управление полиции.

— Да, такие вещи у нас любят обнародовать. Ходкий товар! — Икари потирал подбородок, словно это помогало ему сохранять самообладание. — Нераскрытые дела по расчленённым останкам, так?

Тамоцу Хонда заявился к ним в Мидзумото на следующий день после обеда. На нём были плотные джинсы в обтяжку (не промокнут, даже если несколько раз прыгнуть в воду), белая рубашка, домашней вязки свитер. Принимая у него твидовый пиджак, чтобы повесить на плечики, Хомма обратил внимание, что запасная пуговица, которую на фабрике обычно пришивают с изнанки, была предусмотрительно срезана. Это всё Икуми — рачительная хозяйка.

Тидзуко тоже так делала. Покупая одежду, она всегда сразу срезала запасные пуговицы и складывала в коробочку — говорила, что иначе портится материя. Поэтому вещи Хоммы легко рассортировать на те, что куплены были при Тидзуко, и те, что появились уже без неё. На всех вещах, купленных после смерти жены, так и остались пришитые с изнанки запасные пуговицы. Срезать эти пуговицы для Хоммы — значит вновь ощутить своё одиночество. Теперь уже ему нетрудно самому готовить, убирать и делать покупки в отсутствие Исаки, а вот отрезать пуговицы почему-то тяжело, он от этого впадает в депрессию.

Тамоцу, похоже, был из тех людей, которые в чужом доме чувствуют себя неуютно: он не находил себе места, пока ему несколько раз не предложили сесть, и ёрзал, ожидая удобного момента, чтобы выложить на стол бумажный пакет, который был у него в руках.

— Вот, это вашему мальчику… — чуть слышно проговорил он.

Хомма принял гостинец, поблагодарил. Это тоже, наверное Икуми его научила. Пакет был фирменный — из известной европейской кондитерской.

Как раз в это время, пообедав у себя дома, пришёл Исака. Хомма и Тамоцу только уселись, а разговор начать не успели так что самое время было познакомить Исаку и Тамоцу.

— Мужчина-домоправитель? — удивился парень.

Исака не без гордости пояснил:

— Даже удивительно, насколько эта профессия подходит мужчине. Я не побоюсь починить электроприборы, легко передвину мебель и вытру пыль в самых дальних уголках. Клиенты очень довольны.

— Клиенты?

— Те, с кем у меня заключён договор. А название «клиенты» — для солидности.

— Вот это да! Расскажу жене — она будет в восторге. — Тамоцу, кажется, и сам был искренне восхищён.

На лице у Исаки было написано недоумение, поэтому Хомма с улыбкой объявил:

— Тамоцу-кун скоро во второй раз станет папашей.

— Мне двадцать восемь!

— Неужели? Молодой папа!

Исака, слегка прикрыв глаза, вдруг поморщился:

— Ведь и Сёко Сэкинэ тоже было двадцать восемь!

А жила совсем иначе…

Он уже говорил о Сёко в прошедшем времени! Тамоцу молча опустил голову.

— Ты когда приехал в Токио?

— Вчера.

Перед отъездом из Уцуномии Хомма посовещался с Тамоцу, и они решили: прежде всего надо на месте собрать всю доступную информацию о Сёко — всё, что происходило до её исчезновения. Потом уже они будут думать о дальнейших шагах.

— Много чего набралось, — сказал парень, открывая сумку.

Исака принёс кофе, пододвинул стул и уселся рядом с Тамоцу.

Тот раскрыл небольшой блокнот:

— Я всё записал, мне Икуми так велела.

— Всё правильно, так и надо.

Тамоцу слегка откашлялся:

— Людям я говорил, что Сии-тян бесследно пропала поэтому многие откликнулись и помогли. Все сначала удивлялись, а потом вроде бы принимали это как должное, как закономерный итог.

Вполне естественная реакция: речь идёт о женщине, работающей в баре, да ещё долги!

— Одна молодая женщина, моя одноклассница, два-три года назад встретила Сёко на вокзале и разговаривала с ней. Говорит, что Сии-тян была одета вызывающе, словно она занимается бог знает чем.

— По времени получается, что она тогда работала в баре «Лахаина».

— Со временем неясность. Якобы встреча состоялась два или три года назад, но она не помнит точно ни числа, ничего. Говорит только, что у неё был при себе пакет с половиной арбуза. Поэтому получается, что дело было летом.

Обычно память у людей так и устроена.

— Она рассказывает, что выглядела Сёко хорошо, была весела. Она только удивилась, что макияж очень яркий. Эта одноклассница тоже слышала всякие сплетни про Сии-тян, поэтому попробовала поинтересоваться: мол, тяжело, наверное, приходится, и всё такое. А та только засмеялась: мол, да, но что поделаешь…

— А что же ей оставалось? — заметил Исака. — Разве приятно встретить одноклассника, когда ты сам споткнулся на жизненном пути!

За этими словами явно стояло что-то личное. Наверное, Исака вспомнил то, что ему самому пришлось пережить.

Тамоцу между тем продолжал:

— Больше всего я рассчитывал что-то узнать в связи с гибелью тёти Тосико, поэтому решил разыскать и расспросить каждого из тех, кто был на похоронах и на поминках. Мне казалось, что это очень важно, но на деле ничего интересного не всплыло. Известно, что за люди собираются обычно по такому поводу — старушечья компания.

Парень расспрашивал их, как выглядела тогда Сёко, показывал фотографию той, другой женщины, выяснял, не видел ли её кто-нибудь.

Траурную церемонию и отпевание не удалось устроить дома — жена домовладельца была против. Поэтому сняли зал в районном Доме народных собраний, это в пяти минутах езды на машине. Сии-тян, как единственной родственнице покойной, трудно было бы справиться в одиночку часть забот взяли на себя члены Комитета местного самоуправления.

Тамоцу отхлебнул кофе и заглянул в свою тетрадку:

— Многие люди говорили, что Сии-тян выглядела на похоронах как человек, который глубоко потрясён, раздавлен горем, — мне и самому так показалось, я вам уже рассказывал. Но были и такие старушенции, которые ворчали насчёт её рыжих волос: как, мол, она могла в такой день!

— Потому что свадьбы и похороны — это самые консервативные мероприятия, — заметил Исака.

— Совершенно верно. И эту женщину с фотографии, ну, ту, что выдаёт себя за Сии-тян, — ни на похоронах, ни на отпевании никто не видел. Если бы явилась какая-то неизвестная особа, это всем бросилось бы в глаза. Кроме того, среди тех, кто принимал и отмечал посетителей, был член квартального Комитета самоуправления. Если бы молодая женщина не из местных даже просто принесла пожертвование, курительные свечи, и то её спросили бы, кто она, кем приходится тётушке Тосико и всё прочее — так что ошибки быть не может.

Хомма кивнул. Пожалуй, информация заслуживает доверия. К тому, что сказал Исака, можно ещё добавить: на свадьбах и похоронах все участники очень бдительны и внимательны.

— И всё-таки представьте, — парень потёр у себя под носом, — был, оказывается, один человек, который видел женщину, выдающую себя за Сии-тян!

Хомма и Исака дружно подались вперёд:

— Неужели правда?

— Точно! — Тамоцу вдруг расхохотался как мальчишка и шлёпнул себя по затылку. — Чего уж там «правда», когда такая ерунда вышла, ведь её видела моя собственная мать!

Хомма широко раскрыл глаза от изумления:

— Твоя мать?

— Да, именно! Да и то, не я у неё выпытал, а, наоборот матушка мне сообщила. Мол, в парикмахерской ей сказали, что приходил следователь, который спрашивал насчёт Сии-тян, так вот….

Тут Хомму осенило. Это же Канаэ Мията! Он ведь оставил в парикмахерской «Салон Л’Ореаль» фотографию Кёко Синдзё — тогда ещё она считалась поддельной Сёко. Канаэ обещала ему поспрашивать в округе насчёт женщины на фотографии.

— Значит, «Салон Л’Ореаль» постарался?

— Вы знали? — На лице у Тамоцу отразилось разочарование. — Матушка туда ходит делать химическую завивку, вот и… Ей показала фотографию Мията-сан, парикмахер. Вообще-то, она обычно всё забывает. Но если что-нибудь не по ней, запомнит, и ещё как. Когда умер отец, сутры у изголовья покойного читал какой-то несолидный, суетливый монах, матери это безмерно досаждало. Поэтому монаха она запомнила вплоть до родинки на шее. Ну а потом тот монах украл деньги прихожан и сбежал с женщиной — громкий был случай… Ах, ну да, я же не о том, извините…

— Нет-нет, всё в порядке. Мы теперь поняли. Ты хотел сказать, что матушка ничего не перепутала и память ей не изменяет.

Парень решительно кивнул:

— Да. Она сказала, что встретила ту женщину, когда выходила как раз из «Салона Л’Ореаль».

— Время? Когда это было?

— Время известно совершенно точно. — Лицо его стало серьёзным, если не сказать торжественным. — Это был поминальный сорок девятый день после кончины тёти Тосико. Матушка сначала не могла определённо назвать число, но потом сверилась с расходной книгой и прочими записями — это было четырнадцатого января тысяча девятьсот девяностого года, воскресенье.

— Так это же опять…

— Удивительно, правда? Но когда я с матерью поговорил, кое-что прояснилось. Ведь родственников-то у Сии-тян нет, а как сиротливо душе покойника, если никто не придёт помянуть! Поэтому все соседи пошли в храм возжечь курительные свечи. У меня тогда была срочная работа которую я никак не мог бросить, и я не пошёл, пошла мать. Она у меня в подобных случаях очень щепетильна и специально решила сделать причёску, перед тем как отправиться на храмовую службу.

Хомма чуть не хлопнул себя по коленке. Ну конечно! В таком случае всё понятно.

— Так вот, мать рассказала, что она сделала себе эту причёску, вышла из парикмахерской — и возле «Виллы Аканэ» увидела молодую женщину. Эта женщина была совсем одна, и матери даже показалось, что она прячется за телеграфный столб, желая остаться незамеченной. Мать к ней подошла и спросила: мол, вы кто? А женщина, похоже, испугалась — ответила что-то несуразное и быстрей-быстрей пошла прочь. Мать это насторожило, и поскольку она не из робких, то бросилась догонять и снова допытываться: мол, кто вы и чего вам нужно? Та вконец растерялась и побежала без оглядки. Но лицо её мать хорошо рассмотрела. Говорит, что красавица, прямо как актриса.

Сдвинув брови, Хомма задумался, пытаясь привести в систему всё, что он услышал от Тамоцу.

Итак, поминальная служба по буддийскому обряду, которую проводят на сорок девятый день, совершена была 14 января 1990 года. Умерла Тосико Сэкинэ 25 ноября 1989 года. Точно сорок девять дней не получается, но они, видно, выбирали время так, чтобы не совпало ни с предновогодней суматохой, ни с самими праздниками, ведь это первое воскресенье после «дней сосны»[11]. Спустя ещё десять дней Сёко Сэкинэ пошла к адвокату Мидзогути проконсультироваться, может ли она получить деньги по страховке матери. Вероятно, кое-какие сбережения у Тосико Сэкинэ имелись, из них-то и смогла её дочь покрыть расходы на похороны и поминки. Тогда же, вероятно, Сёко Сэкинэ задумалась о судьбе страховых накоплений матери, во всяком случае, ход её мыслей вполне понятен.

И вот тут рядом с Сёко появляется Кёко Синдзё.

Кёко уволилась из «Розовой линии» 31 декабря 1989 года. Вероятно, она постепенно готовилась к тому, чтобы превратиться в Сёко. Вот и приехала в Уцуномию, чтобы разок взглянуть на свою жертву.

— А где проводилась поминальная служба? — спросил Исака.

— В буддийском храме, где потом поместили на хранение урну с прахом.

— Так урну сдали на хранение в храм?

— Да. Не знаю, как сказать… Там были разные обстоятельства, это всё сложно… — То, что Тамоцу нелегко даются эти слова, чувствовалось. — Мать Сии-тян, тётя Тосико, рано потеряла мужа, жизнь у неё была тяжёлая. Никто из семьи не пришёл ей на помощь, и с ребёнком на руках она вынуждена была работать. Вот с этого времени, похоже, и оборвалась её связь с родными.

Пощипывая брови, Исака робко предположил:

— Неужели, когда она погибла, её прах даже не смогли захоронить в могилу мужа?

— Вот именно!

Хомма задумался, а потом произнёс:

— Значит, у мужа тоже не было могилы. Они не могли себе этого позволить, не хватало средств.

Тамоцу кивнул:

— Да, это правда. Муж тёти Сэкинэ был третьим сыном в большой семье, поэтому ему полагалось самому позаботиться о месте на кладбище. Но он умер молодым, когда Сёко ещё была малышкой. На могилу денег не было, вот и…

— О-хо-хо… — вздохнул Исака, — наверное, она просила родных помочь сделать мужу могилу. Скорее всего, она обратилась к семье старшего брата своего мужа. Но с ней обошлись холодно, отказали. Ведь так было?

— Да, верно. Поэтому ничего другого не оставалось, как поместить урну с прахом в буддийский храм, там она и хранилась всё это время. Это делается, надо только платить храму за поминальные службы — не то раз в десять лет, не то раз в пять лет.

В последнее время нередко приходится слышать, что кладбищ не хватает, поскольку цена на землю непомерно высока.

— Вот оно что! Значит, поэтому прах Сэкинэ-сан поместили в храм — туда же, где хранились останки её мужа!

— Да. Сии-тян очень переживала, говорила, что надо скорее сделать родителям могилу, чтобы души их упокоились с миром. Это мать рассказывала. А кто-то, мол, на это заметил: «Смотри, с такими мечтаниями опять долгов не наделай!» Сии-тян расплакалась…

Тамоцу поведал это с горечью. Наверняка если бы он сам был там, то заступился бы.

В этом Исака был с ним солидарен:

— Да уж, лучше бы так-то не говорить человеку…

— А больше ничего не можешь добавить? Кроме твоей матери, никто не встречал эту женщину?

Парень покачал головой:

— Нет, к сожалению. Вот и Мията-сан из парикмахерской тоже сокрушалась, что больше ничего не выяснила…

Однако Хомма считал, что им несказанно повезло. Ведь убийства и кражи происходят с молниеносной быстротой, и даже свидетели тех поразительных случаев, которые потом становятся легендой, не могут подчас дать чётких показаний. А здесь ничего даже и не случилось, просто людей спросили, не встречали ли они молодую женщину, самую обычную, — ну, может быть, немного выделяющуюся красивыми чертами лица. Разве можно было надеяться… И то, что отыскался свидетель, — это редкая удача, а всё благодаря парикмахерской, тому самому «Салону Л’Ореаль».

Сёко Сэкинэ и Кёко Синдзё. Эти две женщины, которых ничто, кроме базы данных «Розовой линии», не связывало, снова оказались рядом, теперь уже в другом месте.

И где — на родине Сёко! В день поминальной службы по её матери!

— По правде говоря, имя женщины, которую мы разыскиваем, теперь известно, — медленно произнёс Хомма, всё ещё пытаясь осмыслить новые факты, о которых сообщил Тамоцу.

У парня перехватило дыхание, лицо его мгновенно приобрело ожесточённое выражение. То, что было лишь версией, оказалось явью, и женщина, назвавшая себя именем Сёко, была не привидение, она была живая, настоящая. Может быть, в глубине души Тамоцу боялся в этом удостовериться.

— И кто она такая? — Нет, не имя он хотел знать в первую очередь. — Кто она? Она знакомая Сии-тян? Сии-тян дружила с ней?

То, чего он всей душой не желал, первым слетело языка. Если бы эта женщина была подругой Сёко, если бы Сёко ей доверяла, насколько же нестерпимо это было бы для Тамоцу! Он едва ли сумел бы сдержать гнев. Вот почему он в первую очередь предположил самое дурное.

— Нет, совсем посторонний человек.

Тамоцу с сосредоточенным лицом выслушал рассказ Хоммы. Иногда он опускал голову и кусал губы. Наверное, так ему было проще справляться с собой.

Когда Хомма закончил рассказ, на некоторое время повисло молчание. Исака стал убирать кофейные чашки, — видно, ему необходимо было чем-то заняться.

— Непостижимо, никогда бы не поверил, — проговорил наконец Тамоцу.

— Ведь Сии-тян жила скромно, верно?

— Верно. Поэтому она пыталась как-то поднять себе настроение, хотя бы бельё красивое купить… Я-то это хорошо понимаю. У нас теперь много денег уходит на ребёнка, и Икуми редко покупает себе одежду. Она тоже говорит: Пусть хоть бельишко будет новенькое…

— Сёко-сан всегда вовремя оплачивала покупки, заказанные через «Розовую линию». Она перечисляла деньги через почтовое отделение. Говорят, она была образцовым клиентом.

— Образцовый клиент… — пробормотал Тамоцу и умолк. Под столом его чёрные от въевшегося в суставы мазута кулаки крепко сжались, готовые раздавить всё, что оказалось бы в их власти. Парень жаждал обрести противника, на которого он мог бы их обрушить. Хомма вдруг впервые это осознал.

Ну а сам он — зачем разыскивает Кёко Синдзё? Просто привычка? Или так уж сложились обстоятельства: сначала пожалел Курисаку, а потом… А может, это любопытство?

Да, пожалуй — с некоторой натяжкой можно сказать, что да, последнее. Любопытство. Он хотел бы её увидеть, эту Кёко Синдзё. А ещё он хотел бы услышать — услышать её голос.

Он хотел бы услышать, что она ответит, когда её спросит, зачем она это сделала.

Хомма уговорил Тамоцу, который остановился в гостинице, переселиться к ним в Мидзумото, причём в тот же вечер. Пока тот ездил за вещами, Хомма привёл в порядок все свои записи и материалы расследования.

Что касается случаев обнаружения неопознанных расчленённых человеческих останков (они обсуждали эту возможность в разговоре с Икари), то после того, как Хомма с утра и до самого обеда проторчал в библиотеке, стало ясно: копий газетной подшивки всё же недостаточно. На этот раз надо было обращаться к специалисту, и Хомма позвонил одному журнальному репортёру, который в прошлом был ему кое-чем обязан.

— В связке с вами, господин Хомма, мне уже случалось напасть на эксклюзивный материал, — ответил репортёр и тут же стал приставать с расспросами, зачем понадобились данные о расчленённых останках.

Хомма довольно бесцеремонно его осадил, но журналист, усмехнувшись, всё-таки согласился помочь:

— Ладно, принимаю предложение. Если вы дадите мне пару деньков, я смогу пошарить в базе данных. Токио и ближайшие префектуры — верно?

— Да. Постойте-ка… Ещё префектуры Яманаси, Нагано и Ниигата, — добавил Хомма.

Он и сам не смог бы объяснить, почему расширил район поиска, но кто знает… Ведь Кёко Синдзё очень осмотрительна. Возможно, она не жалела ног и забралась в самую глушь, чтобы спрятать останки.

После этого Хомма проверил в газетах за соответствующие числа, не было ли информации о несчастном случае — падении с лестницы Тосико Сэкинэ. Эти заметки оказалось на удивление просто найти: из трёх общенациональных газет две про это напечатали. Публикации были в один абзац, но с изложением всех фактов. Сняв копии, Хомма покинул библиотеку.

Опираясь на то, что ему стало известно к настоящему моменту, он попытался выстроить версию, главной подозреваемой была Кёко Синдзё.

Итак, по какой-то причине (скорее всего, чтобы скрыться от преследования) она нуждалась в новых документах. Поступила ли она в «Розовую линию» именно с этой целью или, наоборот, уже после того, как начала там работать поняла, как можно без особого труда украсть чужое имя — пока неясно. Но скорее — первое.

Далее, каким образом ей удалось похитить данные из базы «Розовой линии», которая так тщательно охраняет персональную информацию, касающуюся клиентов? Это тоже пока не ясно. Однако можно допустить, что она использовала для этого Катасэ. Возможно, этим объясняется его необычное поведение.

Во всяком случае, Кёко имела в своём распоряжении данные многих клиентов, но выбрала Сёко Сэкинэ, поскольку по ряду условий она подходила больше других. Назвавшись именем Сёко Сэкинэ в окошке соответствующего районного муниципалитета, она сообщила её персональные данные, похищенные из компьютерной базы, и таким образом смогла заполучить копии регистрационного свидетельства и выписки из посемейного реестра.

После этого Кёко убила мать Сёко Сэкинэ, её единственную родственницу.

Факт убийства, впрочем, пока ещё остаётся под вопросом. По мнению следователя Сакаи, обстоятельства смерти Тосико Сэкинэ позволяют с большой долей вероятности допустить несчастный случай или самоубийство. Однако…

У Хоммы были на этот счёт свои предположения. А что, если в тот вечер, двадцать пятого ноября, Кёко Синдзё под благовидным предлогом выманила Тосико из бара?

«Выманила» — это в переносном смысле, а на самом деле просто назначила встречу. Скажем, где-то недалеко от бара «Тагава». Если известно время встречи, то можно приблизительно вычислить, когда человек выйдет из бара.

После этого она действовала именно таким способом, который следователь Сакаи при недавнем совместном осмотре места преступления счёл неосуществимым. (Мол, если поджидать жертву в таком шумном месте, как закусочная, то пусть даже Тосико вышла бы на балкон, распевая песни, всё равно этого было бы не услышать.)

Но если же время назначено, то всё осуществимо.

Кёко сидела в закусочной по соседству с баром «Тагава». В тот момент, когда Тосико-сан должна была выйти из бара, «Тагава», Кёко тоже вышла на балкон и поджидала её. Подкараулив момент, она столкнула старушку с лестницы, а сама кинулась назад в закусочную. В шумной закусочной, да ещё при наличии танцплощадки, вряд ли можно следить за тем, как входят и выходят посетители.

Предлог для того, чтобы выманить Тосико, следовало придумать совсем простой. Ни в коем случае ничто не должно было заставить Тосико насторожиться, чтобы она вдруг не передумала: мол, не пойду сегодня в «Тагава», лучше дома посижу. Скажем, токийская приятельница Сёко хочет, по её просьбе, кое-что передать матери. В Уцуномию она приезжает поздно вечером, не одна, поэтому времени у неё мало, — может быть, можно встретиться где-нибудь в удобном месте, это не займёт и пяти минут… Что-нибудь в таком роде.

Вот так Кёко устранила Тосико.

Но следует принять во внимание и то, что Сёко Сэкинэ, хоть и жила одна, при всём своём одиночестве могла всё же иметь подруг, поклонников, возлюбленного. А кроме того, если следовать выдвинутой версии, получается, что Кёко заранее должна была знать о том, что одиноко живущая в Уцуномии мать Сёко ходит в бар «Тагава», а также о том, что в этом заведении есть крутая лестница.

Разумеется, подобных сведений не было в базе данных «Розовой линии». Именно поэтому, чтобы получить такого рода информацию, Кёко Синдзё должна была в какой-то мере сблизиться с Сёко Сэкинэ, и, вероятно, она это осуществила в действительности.

Значит, далее Хомма должен отыскать следы этого сближения.

Кёко убила Сёко Сэкинэ, расчленила и уничтожила тело, присвоила себе имя и персональные данные. В качестве Сёко она покинула «Кооператив Кавагути», самовольно оставила работу в баре «Лахаина» и бесследно исчезла. Затем она устроилась на работу в «Офисное оборудование Имаи». Сняла квартиру в квартале Хонан, завела отдельный посемейный реестр и прописалась по новому адресу. Что касается медицинском страховки, пенсионных отчислений и общегражданского социального страхования, то ей удалось совершить все необходимые формальности, но вот трудовая страховка… Обнаружить в квартире полис на имя Сёко Сэкинэ она не сумела. Пришлось сказать на биржу труда, что она впервые нанимается на работу, и ей выписали новое удостоверение.

Потом она познакомилась с Курисакой, и они обручились.

Подозрительно только одно: почему Кёко, превратившаяся в Сёко Сэкинэ, не завела ни одной кредитной карточки до тех пор, пока Курисака не уговорил её сделать это накануне свадьбы. Если бы она завела на пробу хоть одну карточку, то узнала бы о банкротстве Сёко, о котором прежде не подозревала.

Неужели Кёко Синдзё ненавидела кредитки?

Такие люди встречаются, хоть и редко. Не то они боятся, что начнут сорить деньгами, не то видят что-то ненормальное в том, чтобы «жить в кредит». Примерно такие у них доводы. Редкость, конечно, но в общем ничего неестественного в этом нет.

Однако есть ещё одно обстоятельство — наличие того самого поляроидного фото, которое стало единственной зацепкой, позволившей установить личность Кёко.

Зачем она сделала эту фотографию? Почему так бережно хранила её? Может быть, с ней были связаны какие-то дорогие сердцу воспоминания?

Но если так, то это должны быть воспоминания Кёко Синдзё? Той самой Кёко Синдзё, с которой она порвала, которую уничтожила.

Непонятно. По этому поводу никаких предположений так и не возникло. Хомма закрыл свою записную книжку.

После четырёх вернулся домой Сатору, но тут же буркнул:

— Мы с Каттяном договорились… — и снова ушёл.

Когда Исака принялся готовить ужин и в кухне заклубился пар, вернулся Тамоцу с маленькой дорожной сумкой в руке. Вот тут и зазвонил телефон:

— Здесь проживает господин Хомма?

Это был директор компании «Офисное оборудование Имаи». Сказал, что звонит из офиса. Мол, беспокоится, как идёт дело, нашлась ли Сёко Сэкинэ.

Хомма не собирался пока что рассказывать ему всю правду, да и смысла не было.

— Пока не нашли, — только и ответил он, на что директор на другом конце провода вздохнул:

— Миттян тоже очень беспокоится. Да, вот ещё, она кое-что хотела сказать… Я ей дам трубку;

Послышался тоненький голосок:

— Алло? Хомма-сан? Я насчёт того, как называется родственник, если это ребёнок двоюродного брата жены.

— Неужели вы выяснили?

— Нет, не выяснила. — В её голосе звучало искреннее сожаление.

— Нет? Ну, я предполагал, что это нелегко. И вы всё это время выясняли?

— Я с такими делами плохо справляюсь…

— Ну, с этим никто не справился бы.

Миттян немножко приободрилась:

— А Сэкинэ-сан ещё не вернулась?

— Наверное, ей трудно теперь вернуться.

— Курисака-сан в полном отчаянии, да?

— Ну, может быть, для него это будет хорошим уроком.

— А я кое-что вспомнила. Эти двое ведь однажды поссорились!

— Поссорились?

— Да, вот именно! Из-за обручального кольца. Сэкинэ-сан хотела просто колечко, которое ей понравилось, хоть камень и не соответствовал её дню рождения, а Курисака-сан не соглашался. Он говорил, что надо либо камень, соответствующий дню рождения, либо бриллиант, а иначе это не настоящее обручальное кольцо.

«Что ж, похоже на Курисаку, с его упрямством», — горько усмехнулся Хомма, и тут его вдруг осенило:

— Миттян, значит, Сэкинэ-сан говорила, что у неё есть любимый камень? Она мечтала получить только его, хоть он и не соответствовал дню рождения?

— Да-да! Поэтому была ссора.

Прикрыв рукой телефонную трубку, Хомма обернулся к Исаке, который хлопотал на кухне:

— Исака-сан, вы разбираетесь в драгоценных камнях? Знаете, для какого месяца какой камень?

Исака, с половником в руке, захлопал глазами:

— Ну… Как… Знаю то, что и все…

Однако на свой вопрос Хомма получил ответ. После этого он закричал в трубку:

— Миттян, ведь камнем Сэкинэ-сан был сапфир, верно? Его в конце концов она и получила, да?

— Да. Это камень тех, кто рождён в сентябре.

— А если я попробую угадать камень, о котором Сэкинэ-сан мечтала и из-за которого случилась эта ссора?

— А вы разве знаете?

— Я знаю! — произнёс Хомма, чувствуя, как его распирает от гордости, что, вообще-то, было ему не свойственно. — Изумруд, не так ли?

— Вот это да! — закричала Миттян. — Как это вы догадались? Сэкинэ-сан так хотела изумруд! Она говорила, что зелёный цвет ей очень нравится, к тому же этот камень высоко ценится за редкость.

Хомма засмеялся и что-то пробурчал в ответ. «Вся причина в том, что изумруд — майский камень. Кёко Синдзё родилась в мае и хотела, чтобы кольцо было с её камнем. Настоящее обручальное кольцо!»

Из трубки послышался голос Миттян:

— Хомма-сан, когда госпожа Сэкинэ вернётся, передайте ей, пожалуйста, что мы беспокоились о ней — и начальник, и я. Скажите, что мы её очень ждём.

Хомма пообещал, а когда повесил трубку, то впервые на мгновение подумал о Кёко Синдзё с осуждением: они-то ведь действительно ждут её!

В это время раздался страшный грохот, который донёсся из прихожей. Это со всего маха хлопнула входная дверь.

В изумлении Хомма и сидевший рядом с ним Тамоцу дружно бросились в коридор.

Это был Сатору. Распахнув шкафчик, он достал металлическую бейсбольную биту, с которой они с отцом иногда тренировались. Из шкафчика выкатились мячи, посыпались стопки старых газет. Расшвыривая всё это ногами, топча и пиная, сын с битой в руке выскочил назад в прихожую.

— Сатору, ты чего? Зачем тебе бита? — заорал Хомма, но мальчишка, не слушая, понёсся прочь.

— Я его остановлю!

Вместо Хоммы, которому было бы не угнаться за сыном, вслед ринулся Тамоцу — видимо, почувствовал, что случилось что-то неординарное. За ним, придерживая края фартука, бежал Исака. В конце коридора Тамоцу схватил Сатору за руки, но тот продолжал вырываться. Всё лицо его было в слезах и в грязи. Подоспевшие Исака и Хомма переглянулись. Локти и колени мальчика были все в ссадинах, гольфы сползли, и на голени красовался свежий, расплывающийся прямо на глазах синяк.

— Послушай, наконец! Я же сказал: прекрати! Да не маши ты этим! Хватит, ну!

Стоило Тамоцу вынуть из рук Сатору биту, как тот, словно капризный малыш, сел на корточки и съёжился.

— Подрался? — склонился над ним Хомма. — Если подрался, так что же за битой пришёл? Так только трусы поступают. Зачем ты потащил с собой эту штуковину?

Сын плакал и даже не прикрывал лицо руками. Между всхлипываниями он старался что-то выговорить в своё оправдание, но получалось только:

— Скле… Скле…

— Склероз? — точно попугаи, хором повторили Хомма с Исакой.

— Склероз? — изумился Тамоцу.

— Это собака, — отозвался Хомма. — С ним что-то случилось? Ты его нашёл?

Зубы Сатору заскрипели.

— Он погиб!

— Погиб?..

— Это из класса… Тадзаки, гад. Он Склероза… убил! Говорит: выкинул…

— Что ты говоришь-то? — У Исаки сорвался голос. — Это правда? Сатору-тян!

— Правда! Всё-таки мы узнали…

— Поэтому ты подрался?

— Угу, — раздался откуда-то сверху чей-то голос.

Хомма поднял глаза и увидел Каттяна. Это был крупный, толстый мальчишка, но отделали его не хуже, чем Сатору. Лицо — полосатое от грязи и слёз, а на щеке большой порез.

— Гад Тадзаки убил и выкинул нашего Склероза. Мы, как нас дядя Икари научил… Сле-сле-следствие… Вот он и испугался…

— Неправда! — рыдал Сатору. — Он бы сам нам сказал… Даже если бы его не припёрли… Он ведь хвалился!

— Почему он убил собаку? — Исака всё ещё комкал фартук. Даже его круглые щёчки выражали гнев.

— Потому что держать животных в квартире нельзя нарушение правил.

— Но за это же не убивают!

— Он го-го-гово… гово… — От слёз Сатору стал заикаться. — Говорил, раз нарушаете — можно убить, другим будет пример…

— Зверство, — бросил Тамоцу. — И ты с ним дрался? Тогда я на твоей стороне.

Однако ни Сатору, ни Каттян, похоже, уже не хотели больше воевать. Каттян плюхнулся рядом с Сатору и, сидя на корточках, буркнул себе под нос:

— Он сказал: раз хотите собаку, купите особняк.

— Особняк?

— Такой, как у них, свой дом…

— В собственном доме — собаку можно. А когда бедняки из многоэтажек держат псов — это наглость. Неуважение к хозяевам особняков.

Выпалив всё это, Сатору и Каттян заревели в голос. Стоявшие над ними Хомма и Исака снова переглянулись. Сказать тут было нечего.

— Да что же это такое… — пробормотал Тамоцу.

Из-под ноги у него, дребезжа, покатилась железная бита.

21

Наступил следующий день, и Хомма встретился с женщиной, которая приютила у себя Сёко, когда та не могла больше оставаться в апартаментах «Касл», поскольку давно уже не платила за квартиру. Как раз в это время Сёко обратилась к адвокату Мидзогути и начала процедуру банкротства.

Женщину звали Фумиэ Мияги. Сотрудница адвокатской конторы Саваки отрекомендовала её как коллегу Сёко по работе в баре «Голд», однако при встрече истинная ночная профессия этой женщины так и била в глаза: длинные ногти, вызывающе открытые босоножки, духи с тяжёлым ароматом при полном отсутствии косметики и причёски (волосы просто стянуты каким-то тюрбаном).

На вид лет тридцать пять, тридцать шесть. Днём, когда Хомма разговаривал с ней по телефону, он по голосу — не то низкому, не то хриплому — предположил, что женщине уже за сорок. При желании в этом голосе можно было услышать интимные нотки, но кому-то её тон показался бы грубоватым и бесцеремонным.

Хомма, Тамоцу и Фумиэ втроём пришли в только что открывшееся кафе недалеко от квартиры женщины в районе Сибуя. Время ланча недавно закончилось, и кафе пустовало.

— В дневное время сидеть на виду у самого окна — просто мука, спасибо, что хоть столик в углу… Я тоже волновалась за Сёко-тян, потому что она как-то внезапно исчезла. Но я подумала, что она, может быть, нашла приличного человека, потому и не стала её разыскивать.

Пуская дымок сигареты «Сэвен стар», Фумиэ пожала плечами, обтянутыми джемпером причудливого покроя. Хомма дал волю воображению и живо представил, как она могла бы, засунув руку под свитер, расстегнуть замочек, другой рукой освободить бретельки, а потом вытянуть лифчик из рукава.

— И что, действительно никто не знает, куда она делась? Она исчезла, никого не предупредив?

— Да, похоже на то. Вы когда последний раз её видели?

Фумиэ покачала головой:

— С тех пор как вы мне позвонили, я всё время об этом думала… Может, на позапрошлый Новый год… Не помню точно.

Женщина некоторое время внимательно разглядывала фотографию Кёко Синдзё, которую положил перед ней Хомма. За это время её сигарета истлела до самого фильтра. Она смяла окурок, не обращая внимания на пепельницу, и наконец произнесла:

— Я её не знаю. Никогда не видела.

— И в баре она не бывала?

— Нет. Красивая женщина — я бы запомнила. В баре «Голд» работало всего пять девушек. Это только говорится: «бар», а на самом деле у нас местечко не многим лучше чем «клуб интимных прикосновений». И помещение гораздо просторнее, чем в обычном баре.

— Ну а если она приходила как посетительница?

Фумиэ закурила новую сигарету и вместе с дымом выдохнула смешок:

— Не такое у нас место, чтобы женщина могла прийти одна. Да и компаниями не ходят. В женском путеводителе «Ханако» нас нет.

Тамоцу смутился и отвёл взгляд. Фумиэ с любопытством покосилась на него.

— А как Сёко-сан относилась к работе?

— Старалась изо всех сил, — сразу же отозвалась Фумиэ.

— Ради денег?

— Ну разумеется. Сборщики долгов ведь даже в бар вламывались. Хорошо ещё, что она не связывалась со ссудными кассами, которые под крышей у бандитов. Я даже одно время уговаривала её бежать, а то ведь и в бордель могли отправить…

— Говорят, что она задолжала кредитным фондам и ссудным кассам больше десяти миллионов иен. Вы знали?

Фумиэ решительно кивнула:

— Дурочка она. Поверить в какие-то кусочки пластика!

Тамоцу поднял голову:

— Я её хорошо знаю, у неё было достаточно здравого смысла.

Фумиэ, склонив голову набок, испытующе на него посмотрела:

— Так вы, значит, знакомы с ней с детства? А вы знаете, что Сёко приехала в Токио, потому что не хотела оставаться в родном городе? Она сама говорила.

Хомма взглянул на Тамоцу. Парень не шевелился, словно у него затекла шея. Фумиэ повернулась к Хомме:

— Трудно жилось, отца рано потеряла и ничего хорошего не видела — вот что она говорила. Да ещё домовладелец её мать обхаживал…

— Домовладелец? Это вы про хозяина «Виллы Аканэ»?

— Ну, уж как их дом назывался, я не знаю. Не помню. Но мать её до самой смерти так в этом доме и жила.

Значит, «Вилла Аканэ». Теперь ясно. Ясно, почему Тосико Сэкинэ жила в этом доме десять лет, словно приросла к нему.

— Я, вообще-то, знал… Не от самой Сии-тян, а так, сплетни слышал… — проговорил, запинаясь, Тамоцу.

— В таких делах разве важно, правда или нет, доказано или нет… Сплетен вполне достаточно, — хмыкнула Фумиэ.

— Так вот почему… — Хомма посмотрел на Тамоцу, — вот почему жена домохозяина была против того, чтобы отпевание и поминки по Тосико-сан устраивали в её квартире?

— Да.

Фумиэ отхлебнула кофе и, не церемонясь, звякнула чашкой о блюдце:

— Мы говорили об этом с Сёко-тян… В общем, она стремилась уехать прочь из родных мест, чтобы почувствовать себя свободной и начать новую жизнь. Но у неё это не получилось: жизнь не так-то легко переменить.

— В лучшую сторону нелегко, — вставил Хомма.

— Вот именно! — усмехнулась Фумиэ. — Сёко рассказывала, что в компании, где она начинала, ей очень быстро стало понятно: красивая жизнь офисных барышень — это сон, грёзы. Зарплата маленькая, в общежитии сплошное притеснение.

— Это вы про «Торговую корпорацию Касаи»? — уточнил Хомма. — Я там как раз сегодня утром был…

«Сама Фумиэ, если она продолжает работать в баре «Голд», до обеда, должно быть, отсыпалась», — подумал Хомма. Но и он только напрасно натрудил ногу, отправившись в «Касаи». Сотрудник отдела кадров попался нелюбезный, разговаривал высокомерно. Там у них, видимо, работники подолгу не задерживаются, поэтому он заявил, что неизвестно, сохранилось ли личное дело, а если даже сохранилось, быстро навести справки не удастся.

Разумеется, он не отнёсся с должным вниманием ни к фотографии Кёко Синдзё, ни ко всему остальному. Хомма был уверен, что Кёко положила глаз на Сёко Сэкинэ, когда уже работала в «Розовой линии», то есть после июля 1988 года. Он съездил в «Касаи» просто для очистки совести, и всё равно это оставило тяжёлый осадок.

Между тем Фумиэ продолжала свой рассказ:

— Названия компании она мне не говорила, но вроде бы действительно что-то связанное с торговлей. Во всяком случае, фирма какая-то неказистая. И в общежитии, она говорила, обстановка нищенская. Но стоило ей решиться махнуть на это рукой и уйти из общежития, как она стала нуждаться всё больше и больше. Прожить было тяжело. И неудивительно. Квартплата ведь в этих её апартаментах была сумасшедшая!

— Я-то думаю, что это и толкнуло её начать «жить в кредит».

Фумиэ заглянула в свою пачку с сигаретами с таким видом, словно пересчитывала, сколько штук там ещё осталось. Вытащив одну, она не спешила её закурить — просто ей, видно, так было легче подбирать слова.

— Почему девочка уверовала во все эти кредиты… Да потому, что они позволяли ей погрузиться в мир иллюзий.

— Мир иллюзий?

— Ну а как ещё назвать? Конечно… — Фумиэ развела руками, — денег нет, образования нет. Да и откуда? Способностей особых ведь тоже нет. Личико… Да уж не такое и красивое, чтобы прокормиться только за счёт внешности… А головка не такая уж сообразительная. В третьесортной компании она занималась никчёмной бумажной работой. Однако в душе и такие люди мечтают о красивой жизни, как у богачей. Они видят её по телевизору, читают о ней в журналах, в книжках. Раньше-то всё мечтами и заканчивалось. Конечно, кто-то изо всех сил старался осуществить мечты. Одним удавалось выбиться в люди, другие катились по наклонной, пока их не хватали за руку да не заламывали руки за спину. Но раньше всё было проще. Как ни ухищряйся, выбор невелик: либо своими силами сделать мечты явью, либо примириться с тем, что имеешь. Верно ведь?

Тамоцу промолчал, а Хомма закивал, желая поскорее услышать продолжение.

— А теперь ведь по-другому стало! Мечту осуществить нельзя, а примириться с этим горько. Зато можно внушить себе, что мечта осуществилась. Можно жить, погрузившись в этот гипноз. Правильно? Способов для этого теперь много. Сёко пошла по пути, который требует денежных затрат: покупала вещи, ездила путешествовать. А на этом пути как раз и поджидают людей ссудные кассы да кредитные фонды, они с радостью ссужают всех без разбора.

— А ещё какие есть пути?

Фумиэ засмеялась:

— Ну, из того, что мне знакомо… Вот, пожалуйста: одна моя подруга свихнулась на пластических операциях. Раз десять уже подправляла своё лицо. Думает, что безупречная внешность, прекрасная маска, гарантирует счастливую жизнь, усыпанную розами. Но только счастье, которого она ждала, не наступило и после пластических операций. Она-то надеялась, что появится богатый и образованный мужчина класса люкс, который назовёт её своей принцессой. Она так всё себя и переделывает, операция за операцией. Может, так выйдет? Может — так? По этой же причине женщины сходят с ума из-за диет.

Тамоцу слушал, широко раскрыв глаза. Хомма припомнил слова его жены Икуми: «Тамоттян счастливчик. Ему этого не понять».

А Фумиэ, словно прочитав его мысли, продолжала:

— Это и про мужчин тоже. Среди них, может быть, таких людей даже больше, чем среди женщин. Они изо всех сил учатся, чтобы поступить в хороший университет, чтобы работать в хорошей компании — верно? Но ведь и это заблуждение. Так что же смеяться над женщинами, которые помешались на похудении? Заблуждение-то общее!

Хомме вдруг вспомнилось ещё кое-что. Саваки из конторы адвоката Мидзогути рассказала ему, что скандал вокруг ссудных касс, случившийся в начале 1980-х, возник из-за всеобщего стремления приобрести собственный дом, из-за ипотеки с грабительскими процентами.

Разве это было не иллюзией? Ведь им всем говорили: «Если у вас будет свой дом, будет и счастье. Будете наслаждаться жизнью».

— Раньше ведь любой и каждый не имел свободных денег, чтобы лелеять свои иллюзии. То, на что можно было бы потратить деньги, не отличалось разнообразием. Немногочисленны были и сеятели иллюзий. К примеру, не было косметических салонов, клиник пластической хирургии, эффективных подготовительных курсов для абитуриентов, журнальных каталогов, где как на подбор — только товары самых известных фирм. — Сигарету свою Фумиэ так и не закурила, забыла про неё. — Теперь всё есть. Угодно вам помечтать — очень даже просто. Только деньги нужны. Те, у кого средства есть, их и используют. А у кого нет, кто добывает деньги с помощью кредитных фирм, — с теми случается то же, что с Сёко. Я ведь говорила ей. Ты, говорю, брала взаймы, чтобы держаться на плаву, но при этом делала покупки, баловала себя да ещё и радовалась, потому что думала, что мечта сбылась, роскошная жизнь налицо, раз имеешь дорогие вещи.

— А она что отвечала?

— Говорила, мол, да, всё верно.

— Что-то я… не пойму никак. — Тамоцу вытер пот со лба. — Мне кажется, что, может, я и сам такой же?

Фумиэ улыбнулась:

— Разумеется, и я тоже такая. Речь лишь о том, чтобы знать предел.

— Извините за такой вопрос, а вы давно работаете в этом клубе «Голд»?

— Лет семь или восемь, — ответила Фумиэ. — Я прогорела с одним заведением. Мы занимались этим вместе с мужем, но, как только всё пошло наперекосяк, он сбежал. Однако, в отличие от Сёко, я не банкрот. Назначили арбитраж, и ничего страшного… Я и сейчас ещё продолжаю выплачивать долг. — Она закурила, и снова вместе с дымом сигареты вырвался ироничный смешок. — Муж мне однажды рассказал кое-что. Я тогда ещё подумала: ловко плетёт! Вот вы — знаете, почему змея сбрасывает кожу?

— А что — она сбрасывает?

— Ну, она же меняет кожу! Это, говорят, стоит змеям больших усилий — вылезти из своей шкуры. Сколько нужно энергии! Но всё равно они это делают. Знаете зачем?

— Они, наверное, вырастают? — предположил Тамоцу.

— Нет! — засмеялась Фумиэ. — Они раз за разом сбрасывают кожу в надежде, что когда-нибудь у них появятся ноги. Каждый раз думают: «Уж нынче непременно! Ну, теперь уж обязательно!» А разве им плохо так? — Она понизила голос. — Пусть и без ног — они же змеи! Змеи как змеи, милое дело. Но нет! Змеям кажется, что с ногами было бы лучше. «Иметь ноги — это счастье». Впрочем, это я пересказывала мудрые мысли моего мужа, а дальше слушайте мою теорию. Я думаю, на свете полным-полно змей, которые хотели бы иметь ноги, но они устали менять шкуру, ленятся, а может, не знают, как это делается. Для них другие змеи, поумней, продают зеркало, в которое посмотришь — и как будто ноги есть. Некоторые змейки так хотят иметь это зеркало, что в любые долги залезают.

— Верно! «Я всего лишь мечтала стать счастливой…» — говорила Сёко Сэкинэ адвокату Мидзогути.

Хомма вспомнил, как ему в голову пришёл когда-то образ железнодорожной стрелки. Тогда он тоже раздумывал: чем руководствуется каждый из нас, когда выбирает свой путь? «Уж на этот раз ноги непременно вырастут! Ну, теперь уж обязательно!»

Тамоцу вертел в руках пустую кофейную чашку. Если бы рядом была Икуми, она бы, наверное, сказала сейчас: «Тамоттян, и ты такая же змея. Просто ты твёрдо знаешь, что ноги не вырастут».

— Когда Сёко попала в беду и ей некуда было деваться, я взяла её к себе, потому что тоже прошла через подобное, — продолжала Фумиэ. — Потом она оформила банкротство и перешла работать в другое место — как же это, название-то?..

— «Лахаина», — подсказал Хомма.

— Вот как? Ну, может быть. Во всяком случае, когда она туда устроилась и переехала в Кавагути, то всё равно продолжала мне звонить, а иногда мы вместе ходили куда-нибудь поесть. В последний раз это было, кажется, в позапрошлом году, весной… Или раньше?.. Когда погибла мать, Сёко немного сникла. Я её уговаривала: мол, уляжется всё — съездим с тобой хоть на горячие источники, что ли…

— А после этого — ни звонков, ничего?

— Больше ничего. — Фумиэ обиженно скривила рот. — Я привыкла так: если мне не звонят и не пишут, значит, дружбе конец. Поэтому я порвала с Сёко. Вряд ли я могу вам помочь в поисках…

— А когда Сёко-сан уже жила в Кавагути — незадолго до смерти матери и сразу после, — у неё не случалось в жизни чего-то особенного?

— В каком это смысле?

— Ну, может, новые знакомства или парикмахера сменила… Да всё что угодно.

Подняв руки, женщина поправила волосы:

— После вашего звонка я только о Сёко и думала, пыталась что-нибудь вспомнить. Забыла всё начисто! Ведь с телефоном как? Трубку положил — и всё из головы вон.

Она сложила ладони перед лицом и поднесла к самому кончику носа — пыталась сосредоточиться. Как будто возносила молитву… Тамоцу и Хомма молча выжидали. У парня тряслись колени, поэтому стакан с водой на столе тоже подрагивал.

— Нет, не выходит, — вздохнула наконец Фумиэ. — Когда стараешься вспомнить, наоборот, получается только хуже… Ну, вот, звонки какие-то загадочные одно время её замучили — так ведь про такое слышишь сплошь и рядом.

— Загадочные звонки? Вы имеете в виду телефонное хулиганство?

— Да. Почему полиция никак не может с этим покончить? — И тут взор Фумиэ прояснился. — А, ну да, вспомнила. У Сёко от этих звонков какой-то невроз случился, она стала говорить, что её почту вскрывают.

— Почту? Ту, что приходила в «Кооператив Кавагути»?

— Не помню я, как дом называется, но он в Кавагути, точно. Она говорила, что конверты приходят вскрытые. Ну, ведь почтовые ящики открываются легко, а я слышала, что хулиганы, бывает, звонками не ограничиваются. Я ей говорила, что она всё преувеличивает. Когда она получила материнскую страховку, у неё впервые после банкротства завелись какие-то деньги, и она над ними уж чересчур дрожала. Говорила, что хочет купить участок на кладбище, а я над ней смеялась. Разве сейчас купишь место за миллион иен или даже за два?

Тамоцу с удивлением наблюдал за Хоммой — тот всё время ёрзал, не мог усидеть на месте, так его задел этот рассказ. Ведь в вещах, которые показала Нобуко Конно, был и буклет с рекламой кладбища. Точно! Кажется, «Вечнозелёный сад».

— Сёко-сан всерьёз хотела покупать могилу?

Фумиэ рассмеялась:

— Да, серьёзно. Я подробностей не знаю, но она даже ездила смотреть кладбище. Это такая экскурсия — автобус, сопровождающие от фирмы. После её возвращения я поинтересовалась, не удивились ли там, увидев такую молодую девушку. А она рассказала, что была ещё одна девушка, даже моложе её. Конечно, несчастные люди, кто в таком возрасте должен покупать место на кладбище, — вот эти двое и разговорились…

Связавшись с Нобуко Конно, Хомма уточнил название фирмы, указанное в рекламном буклете, а потом позвонил туда.

Нет, память его не обманула, это был действительно «Вечнозелёный сад».

Главный офис этой фирмы находился в Токио, в районе Миёгадани. На первом этаже аккуратного особнячка по стенам были расклеены фотографии продающихся на этот момент мест для захоронения, а также панорамы некрополей. В приёмной для посетителей выставлен был макет осваиваемого в последнее время горного кладбища в префектуре Гумма, он наглядно демонстрировал, каким кладбище должно было предстать в окончательном виде.

Сотрудник средних лет, который вышел к Хомме, был предупредителен, как все служащие похоронных бюро, речь его текла гладко. Когда Хомма, показывая рекламный буклет, принялся задавать свои вопросы, мужчина сразу догадался, что речь идёт об ознакомительных экскурсиях на кладбище, которое сейчас создаётся в окрестностях города Имаити.

— У нас сейчас идут распри вокруг наследства. Я хотел бы удостовериться, что в вашей ознакомительном поездке действительно участвовала девушка из нашей семьи. Нельзя ли попросить вашего содействия? Если у вас остаются фотографии участников, то это самое надёжное свидетельство.

Мужчина из похоронной фирмы и не думал возражать, всё оказалось на удивление просто.

— Мы посылаем всем участникам ознакомительных по ездок коллективную фотографию на память. Экземпляр остаётся и в нашем архиве. Показать вам?

Хомма и Тамоцу некоторое время провели в ожидании прогуливаясь по сияющему чистотой холлу, затем сотрудник вернулся с альбомом большого формата:

— Если вам нужен период с января по апрель тысяча девятьсот девяностого года, то это здесь.

Мужчина раскрыл альбом на нужной странице, положил его на приёмную стойку, на которой ворохом разбросаны были рекламные буклеты, и удалился. Тамоцу и Хомма стали рассматривать фотографии.

Восемнадцатое января, двадцать девятое, четвёртое февраля, двенадцатое февраля…

— Есть! — дрожащим пальцем Тамоцу указывал на фото. Восемнадцатое февраля 1990 года, воскресенье. «Участники тринадцатой ознакомительной поездки в «Вечнозелёный сад»».

С зелёными флажками, которые они расправили и держали как транспаранты, по краям присели на корточки сотрудники и сотрудницы фирмы, вероятно сопровождающие. В первом ряду группы из семи или восьми человек, прямо в центре — Сёко Сэкинэ. Редко всё-таки попадаются здесь молодые девушки, поэтому к ней, скорее всего, отнеслись с сочувствием, вот и поставили в центре.

Хотя снимок групповой, снято довольно крупно, лицо видно очень хорошо. Совершенно то же выражение, что и у школьницы с фотографии Тамоцу, только причёска другая. Длинные волосы, крутые завитки перманента, а цвет — светло-каштановый. Краска уже сходит, поэтому у корней волосы кое-где чёрные. На Сёко джинсы и жакет какого-то естественного оттенка, как будто травой красили. Она щурится на ярком солнышке и улыбается так радостно, что на кладбище это даже кажется неуместным. Она смеётся. Виден ряд зубов. Губы широко разомкнуты, поэтому можно заметить и пресловутые «кривые зубки». А рядом — стоит и улыбается Кёко Синдзё, у той зубы красивые, ровные, белые, не то, что у Сёко.

Двух девушек, двух сестёр по сиротству, которым, в их-то годы, приходится думать о месте на кладбище, сблизило горе, и они жмутся друг к дружке, стоят плечом к плечу, взявшись за руки.

— Сии-тян… — вздохнул Тамоцу.

22

Префектура Миэ. Город Исэ.

Из Нагои сюда можно добраться на скоростном поезде за полтора часа. В этом провинциальном городке, который известен благодаря синтоистскому храму Исэ и сладкому фасолевому лакомству акафуку, живёт мужчина, который когда-то был женат на Кёко Синдзё. Сверив адрес, указанный в посемейном реестре, и «адрес убытия лица, снявшегося с регистрации», во вкладыше (Икари сумел-таки заполучить всё это!), Хомма выяснил, где теперь живёт этот человек.

Ясуси Курата, тридцать лет. Листая в библиотеке телефонный справочник города Исэ, Хомма отметил, что в этом городе как-то уж слишком много компаний, в названия которых включено имя Курата. Самая крупная из них, занимающаяся операциями с недвижимостью, расположена у центрального вокзала. В справочнике под иероглифами с названием компании и кратким рекламным девизом шли имена экспертов по торговле недвижимостью, а затем имена обладателей лицензии на профессиональную деятельность. После Дзиро Кураты, главы компании, следующим стояло имя Ясуси Кураты.

После развода с Кёко прошло четыре года. Ясуси Курата женился во второй раз, и теперь он отец девочки, которой сейчас уже два года и четыре месяца.

Когда Хомма попробовал обратиться к родителям Ясуси, то есть туда, где он был прописан до того, как второй раз женился, к телефону подошла его мать. Только Хомма упомянул имя Кёко Синдзё, она сразу же замолчала.

Молчание было настолько долгим, что вполне можно было досчитать до десяти. Всё это время Хомма не задавал никаких вопросов. Дело могло кончиться тем, что она просто положила бы трубку. Но это не страшно, можно ведь ещё раз позвонить. Кто знает, а вдруг продолжительное молчание свидетельствует о том, как много для семьи Курата значило и продолжает значить имя Кёко?

Наконец женщина приглушённым голосом произнесла:

— Вы хотите что-то спросить у сына про Кёко-сан?

— Необходимо срочно выяснить, где она находится в настоящее время. Могут пригодиться любые, даже самые незначительные детали. Возможно, ваш сын знает что-нибудь о её друзьях. Мне бы очень хотелось с ним поговорить, — пояснил Хомма, рассказав вкратце о близких отношениях Кёко Синдзё с его родственником, Курисакой. — Я, конечно, понимаю, что просьба моя не из приятных, — добавил он.

— Что уж теперь неприятного. — Неожиданно для Хоммы, женщина ответила совершенно спокойно. Немного помолчав, она продолжила: — Кёко была несчастливой невестой, — как будто сама перед собой оправдывалась.

— Вы могли бы сообщить о моей просьбе вашему сыну?

Снова молчание. Через некоторое время женщина наконец откликнулась:

— Мы понимаем, что обошлись с Кёко нехорошо. Я от всей души сожалею об этом. Но если вы хотите узнать, где она теперь, то вряд ли мы сможем вам помочь. Мы сами сейчас ничего о ней не знаем. Так что, пожалуйста, не надо ничего спрашивать у сына. Вы лишь разбередите старую рану.

Всё это она выдала на одном дыхании, торопясь, чтобы собеседник не успел что-либо возразить.

— Алло… — начал было Хомма, но трубку уже повесили.

Конечно, как могут у семьи Курата и у Кёко Синдзё быть общие счастливые воспоминания? Хомма с самого начала понимал, что эти люди вряд ли станут встречаться с ним по доброй воле и отвечать на его вопросы. Режима наибольшего благоприятствования он, разумеется, не ожидал. Но когда отказывают наотрез и буквально умоляют оставить в покое, становится как-то неловко врываться к людям в дом и учинять допрос. Придёшь — а они будут молчать, мол, нечего рассказывать… Тогда и вовсе ничего не добьёшься.

Уж лучше бы эта женщина с самого начала разозлилась, накричала на Хомму: «Совсем рассудок потеряли? Чтобы мы ещё вели беседы об этой мерзкой девице?» Злоба ведь делает людей красноречивыми.

Так что же, всё-таки сходить к ним?..

Исаку и сына, которые по дороге в магазин заодно проводили Хомму до станции, он предупредил, что на этот раз может отсутствовать дня два или три.

— Только ты звони нам, пожалуйста, чтобы мы хоть знали, жив ты или нет, — обречённо отозвался Сатору, он уже не сопротивлялся.

Когда экспресс «Синкансэн» тронулся, Хомма мельком заметил, как Сатору и Исака, о чём-то переговариваясь, плечом к плечу шагают к лестнице на платформу для обычных электричек. Секунду спустя, эта картина осталась позади, но почему-то врезалась в память. Хомма почувствовал, что эти двое похожи на кровных отца с сыном куда больше…

В поезде «Нагоя — Касикодзима» Хомма расположился в широком кресле поудобнее и погрузился в чтение материалов, которые ему добыл из базы данных знакомый журналист: о нераскрытых преступлениях, связанных с обнаружением неопознанных расчленённых трупов. Вагон был полупустой, — видимо, туристский сезон ещё не начался. Хомма был признателен судьбе за то, что здесь он мог свободно разогнуть колени, в отличие от битком набитого экспресса «Синкансэн».

Журналист поработал весьма продуктивно. Место обнаружения трупа, найденные части тела, предположительный возраст и пол жертвы, список найденных вместе с останками вещей — всё это по порядку, аккуратно было вписано в таблицу. В графе примечаний даже говорилось о том, как проходило далее следствие по каждому отдельному случаю. Благодаря таблице Хомма свою работу завершил в два счёта. Среди множества расчленённых женских трупов ему удалось выбрать один, наиболее «подходящий».

Это произошло 5 мая 1990 года. В День детей, последний праздничный день «золотой недели», в городе Нирасаки префектуры Яманаси, недалеко от кладбища, были найдены левая рука, туловище и обе ноги ниже колен, предположительно принадлежавшие молодой женщине. В отчёт было сказано, что труп уже начал разлагаться и местами виднелись кости, но на ногтях кисти левой руки ещё можно было различить красный лак. Из личных вещей упоминался лишь браслет на щиколотке правой ноги.

Интуитивно Хомма почувствовал: это то самое, что он искал.

И по времени сходится. Из «Кооператива Кавагути» Сёко Сэкинэ пропала семнадцатого марта 1990 года. Если предположить, что убили её не позднее следующей недели, то к пятому мая тело как раз так и выглядело бы.

Рука, туловище и ноги были завёрнуты в полиэтилен отдельно друг от друга и выброшены на свалку в дальней части кладбища. Видимо, вороны или бродячие собаки, учуяв запах, разворошили останки, и из кучи мусора показалась рука. Это заметили посетители кладбища, которые приводили в порядок могилу, и поднялся переполох.

Впоследствии оказалось, что полиэтилен, в который упаковали части тела, был взят из ресторана, предлагающего суши на дом. Сеть этих ресторанов имеет многочисленные отделения на северо-востоке страны. Множество людей когда-либо заказывали суши в этом ресторане, поэтому улика особой ценности для следствия не представляла. Да и браслет оказался дешёвеньким, всего лишь жёлтая медь с позолотой да с каким-то цветным камушком. Стоить такая вещь могла от силы две или три тысячи иен, не больше, и стать ключом к разгадке преступления, конечно, не могла.

Как только расчленённый труп обнаружили, уголовный розыск префектуры Яманаси приступил к широкомасштабным поискам, чтобы выявить ненайденные части тела: голову, правую руку и бёдра. Поиски оказались безрезультатными. В ходе опроса жителей соседних домов не выявлено было ни подозрительных личностей, ни подозрительных транспортных средств, и следствие зашло в тупик.

Кладбище, где был обнаружен труп, находилось в нескольких шагах от местной достопримечательности — статуи буддийского божества Каннон. Поблизости есть даже исторический музей. На выходные сюда приезжают туристы из других регионов. Город Нирасаки находится недалеко и от таких туристических объектов, как Кофу[12] и горячие источники Исава. В связи с тем, что князь Такэда Сингэн[13] вдруг стал очень популярным историческим героем, а также на фоне широкомасштабного строительства в провинции город Нирасаки перестал быть местом, где «чужие не ходят». В какой-то мере следствием этого стал и трагический инцидент с расчленёнными останками.

Кладбище города Нирасаки, — значит, префектура Яманаси… Хомма задумался. Насколько эта местность была знакома Кёко Синдзё? Об этом тоже следовало спросить у Кураты.

И всё же, где спрятаны остальные части тела? И главное — где голова?

Если исключить извращенцев, преступники обычно расчленяют трупы по следующим двум причинам: либо для того, чтобы затруднить распознавание трупа, либо для того, чтобы труп проще было спрятать. По второй причине довольно часто трупы своих жертв расчленяют убийцы-женщины, хотя поначалу это могло бы показаться странным. К примеру, был давний случай, когда переполох наделал обнаруженный в притоке реки Аракавы расчленённый труп полицейского, а в результате виновными оказались жена и тёща убитого. Конечно, расчленение трупа — это тяжёлая работа, но в такой чрезвычайной ситуации, после совершения убийства, в человеке вдруг пробуждается какая-то дикая сила, как на пожаре. К тому же расчленять тело в каком-нибудь укромном месте, например в ванной комнате можно не спеша, не беспокоясь о времени; так что с этой работой может справиться и женщина.

Так и Кёко Синдзё обошлась с трупом Сёко Сэкинэ. Часть останков она выбросила на кладбищенскую свалку в Нирасаки, а где же остальное?

Хомме уже не казалось, что вот так категорично утверждать вину Кёко — преждевременно. Доныне он безошибочно шёл по её следу, и этот факт внушал ему горестную уверенность.

Хомма взглянул в окно: серые облака, затянувшие небосвод, когда он выехал из Нагои, теперь опустились совсем низко, и до них, казалось, можно было дотронуться рукой.

Его нынешние поездки по стране — это не экскурсии и не командировки по линии Полицейского управления. Это требующая завидного упорства работа по добыванию и сверке информации: нужно наносить факты на чистую контурную карту и связывать один с другим, как узловые точки. Поэтому такие пустяки, как погода, Хомму не занимали.

Тем не менее, когда сразу после объявления о прибытии на Центральный вокзал города Исэ дождь, словно поджидавший этого, застучал по окнам электрички, Хомма всё-таки приуныл. Эти капли дождя будто напоминали о том, каким коротким оказался период в жизни Кёко Синдзё, когда она была чьей-то женой, имела семью и просто спокойно жила в этом городе, а также о трагической развязке после недолгого супружеского счастья.

Когда, пройдя через турникеты, Хомма вышел из здания вокзала на улицу, дождь уже превратился в изморось. Поднимешь лицо, и его окутывает сплошная холодная мокрая пелена, волей-неволей глаза сощуриваются.

«Над её головой, наверное, тоже всегда шёл дождь», — подумал Хомма.

Сверив адрес и стараясь не приближаться к зданию, где размещалась фирма недвижимости «Курата», Хомма прошёл около двух кварталов, пока не увидел крошечную фирмочку, которая также осуществляла сделки с жильём. В окне был выставлен стенд величиной с циновку татами, рекламирующий различные квартиры. Открыв раздвижную дверь в алюминиевой раме и окликнув хозяев, Хомма вошёл в помещение. Толстый старик, сидевший в кресле с подлокотниками (оно занимало едва ли не половину комнаты, которая и так-то была не просторнее одного цубо), вдруг вскочил на ноги, бросив лишь:

— Ну-ка, подожди-ка…

На экране переносного телевизора, установленного рядом с креслом, достиг своей кульминации детектив (похоже, сериал не новый, повторение): актриса, играющая роль преступницы, в нарядных одеждах стоит у крутого обрыва и признаётся в своих деяниях — вдали виднеется маяк, действие происходит в каком-то курортном местечке.

Старик из агентства недвижимости, видимо, просил Хомму обождать до наступления развязки. Удостоверившись, что преступница, с поникшей головой, уведена под конвоем коренастого полицейского средних лет, толстый старик обратил свой взор к Хомме:

— Ну, чего тебе?

Для разговора с клиентом тон был, конечно, грубоват, но Хомму это не задело. «Интересно!» — подумал он и начал:

— Вышло так, что мне придётся жить здесь некоторое время в одиночестве. Недолго, от силы год. Вот я и ищу себе жильё. Не найдётся чего-нибудь подходящего?

Пожилой хозяин агентства, не проявляя особого интереса, почесал затылок:

— Квартира, значит, — и, сдерживая зевок, добавил: — Ты один?

— Да, отправляют одного, без семьи.

— А разве компания твоя жилья тебе не предоставит?

— Фирма у нас небольшая… Но жилищные расходы мне оплатят.

— Что за фирма-то? Если здешняя, так я, скорее всего, знаю её, — спросил хозяин агентства, немного подумав.

— Извините, но этого я вам сказать не могу.

— Не хотите засвечиваться?

— Вообще-то, не хотелось бы…

— Странно как-то, — пробормотал мужчина и на этот раз зевнул, уже не стесняясь. — Хозяева квартир, с которыми я веду дела, на полгода сдавать не будут. Они не такие подлые, чтобы с человека, который приехал ненадолго, содрать ещё и дополнительный «благодарственный» взнос. Им нужны постоянные наниматели. Да и не найдётся в нашем агентстве квартир, которые тебе подошли бы. Попробуй лучше обратиться в другое место.

— Я тут в телефонном справочнике посмотрел — броских объявлений много, даже не знаю, что выбрать. Нет ли поблизости надёжных агентств?

Хозяин фирмы лениво махнул рукой в сторону улицы:

— Если пройдёшь немного вперёд, там будет вывеска с большого агентства, «Курата» называется. Оно у нас здесь считается лучшим.

— А такая большая фирма станет возиться с таким привередливым клиентом, как я?

— Думаю, да. Денег у них предостаточно, они многое себе могут позволить.

Хомма вышел из тесного помещения (или правильнее было бы сказать, что его вытолкали?) и теперь уже прямиком направился к агентству «Курата». Так, значит, самая богатая семья в городе…

Но несмотря на такую аттестацию, здание, где располагалось агентство «Курата», оказалось совсем небольшим. Выложенное светло-серой плиткой четырёхэтажное узкое здание. Похоже, что на первом этаже приёмная для посетителей, а на втором — офис.

Из-за нескончаемого дождя плитка вокруг автоматически раздвигающейся входной двери намокла и блестит. Хомма решил отойти в сторонку и понаблюдать немного за ситуацией, не мешая прохожим. Тут из-за его спины, хлопая голенищами сапог, которые явно были ему велики, выбежал ребёнок, похожий в своём жёлтом дождевике с капюшоном на маленького осьминога. Он сделал шаг на месте, издав при этом какой-то возглас, — дверь открылась.

— Дурачок. Ну что это такое?

Подоспевшая мать шлёпнула ребёнка и за руку потащила прочь. Малыш напоследок ещё раз выставил ножку назад — сенсор среагировал, и автоматическая дверь снова открылась.

Хомма невольно заулыбался. Лица ребёнка он не разглядел, но, скорее всего, это мальчик. Хомме было хорошо видно, как на этот раз он застрял у соседней слесарной мастерской. Ребёнок вцепился во вращающийся стенд с надписью: «Ключи, дубликаты». Матери пришлось утаскивать его за воротник. Сатору, конечно, был не такой озорной, но всё же и ему иногда доставалось от Тидзуко.

Продолжая улыбаться, Хомма оглянулся на закрывающиеся створки входа в агентство и встретился взглядом с молодым человеком, стоявшим у стойки в ожидании посетителей.

Расстояние между ними — всего пять-шесть метров. Разделяет их эта самая автоматическая дверь. Вот сейчас она закроется. Двери прозрачные, но тем не менее, когда они закрываются, видимость становится хуже.

Молодой человек не отводил взгляда. Он пристально смотрел на Хомму, всем своим видом показывая, что будет ждать до тех пор, пока соперник не выдержит первым. Устремив взгляд поверх голов беседовавших с консультантами клиентов, он стоял как вкопанный.

«Это и есть Ясуси Курата», — решил про себя Хомма.

Вероятно, мать ему что-то сказала. Скорее всего, он был готов к тому, что кто-то может к нему явиться, поэтому так и смотрит.

Хомма сделал шаг к двери, и тут один из сотрудников подошёл к остолбеневшему молодому человеку и хлопнул его по плечу, похоже, сообщил о телефонном звонке. Курата лишь мельком глянул в сторону коллеги. Даже взяв телефонную трубку, он внимательно наблюдал за приближающимся Хоммой.

В помещении фоном звучала классическая музыка. Клиентов было всего три-четыре человека. Каждого принимает сидящий за столом консультант по недвижимости. К Хомме тоже подошла женщина, которая до этого расставляла на витрине в левом углу помещения брошюры о «курортных квартирах»:

— Добрый день! Чем я могу вам помочь?

Когда Хомма объяснил, что ему хотелось бы поговорить с господином Куратой, это её как будто немного удивило.

— С Куратой? А вы с ним договорились о встрече?

— Да, позвонить-то я позвонил…

Сам Курата, повернувшись спиной, продолжал разговаривать по телефону. Хотя нет, вот он обернулся. Может быть, услышал голос Хоммы?

— Спасибо, Като-сан. Это ко мне, — выкрикнул он, прикрывая трубку рукой.

Сотрудница, растеряв всю свою любезность, тут же отошла от Хоммы.

Ожидая, пока Курата закончит разговаривать по телефону и, выйдя из-за стойки, приблизится к нему, Хомма думал: «А может, и Кёко Синдзё тоже здесь бывала? Её свёкор был директором этой компании, да и муж работал тут же. Возможно, иногда она сюда заглядывала. Может, даже разговаривала с сотрудницами компании (подчинёнными своего мужа)».

— Выйдите… Ну хотя бы на улицу, — прошептал Курата, торопливо подбежав к Хомме.

Пройдя сквозь автоматические створки дверей, Хомма снова оказался под дождём. Молодой человек поспешил за ним, на ходу открывая зонт. Когда они удалились настолько, чтобы сотрудники компании уже не могли их видеть, Курата быстро проговорил:

— Вы тот самый человек, который звонил нам?

— Да, это я. Ваша матушка говорила вам обо мне?

Молодой человек кивнул, как-то нервно облизал губы.

— Мать ведь вам уже сказала, что нам нечего сообщить…

— И вам тоже — нечего?

— Местонахождение Кёко… — тут Курата запнулся и заморгал, — может статься, что Кёко уже нет в живых!

Да, такого Хомма никак не ожидал.

— Но почему вы считаете, что Кёко-сан могла умереть?

— Нет, я не знаю… Откуда же мне знать? — рассмеялся молодой человек.

— Неужели вы говорите так без всяких оснований?

Смех оборвался.

— Сам не понимаю… Вернее, не знаю, как объяснить.

Всё то, что Хомма уже говорил по телефону его матери, он снова повторил Курате, прячась от дождя под зонтом. Парень отводил глаза, будто считая стекающие с зонтика капли:

— Как я понимаю, теперь уж меня это и вовсе не касается…

— Ну, это не вам решать. Я хотел бы, чтобы вы мне рассказали всё, что хоть как-то связано с Кёко-сан, даже мелочи.

Курата резко поднял голову:

— Но почему? Кёко ведь бросила вашего родственника? Ну и чёрт с ней! Зачем её искать?

— Потому, что меня это заинтересовало.

— Заинтересовало?

— Да, я хочу знать, почему Кёко-сан вынуждена была бежать от моего племянника. Я беспокоюсь, что она столкнулась с проблемами, с которыми ей одной не справиться.

— Но я тут ни при чём! — выпалил молодой человек и отвернулся.

Вздохнув, Хомма произнёс:

— Ну что поделаешь, раз так — придётся отступиться.

Курата поднял голову и уставился на Хомму. Тот продолжал:

— Жаль, конечно, но я сдаюсь. Видно, вспоминать о Кёко-сан вам действительно неприятно.

Когда, поклонившись на прощание, Хомма уже повернулся, чтобы уйти, — парень вдруг окликнул его, словно набрасывая лассо:

— Вы когда-нибудь были в храме Исэ?

Хомма приостановился:

— Нет, пока что ни разу.

Курата всё ещё пребывал в нерешительности, видно было, что он колеблется. Слова: «Вспоминать о Кёко-сан вам неприятно» — смутили молодого человека. Любовь, вероятно, давно прошла, но чувство вины по отношению к Кёко всё-таки было разбужено.

Хомме стало неловко оттого, что он напомнил Курате о неприятных для него обстоятельствах. Но ничего не поделаешь, это необходимо. Переложив зонтик в другую руку и стряхнув с него капли дождя, парень заодно словно «стряхнул» свои колебания и сказал:

— В таком случае поймайте возле вокзала такси и попросите, чтобы вас отвезли к центральному филиалу кондитерской фирмы «Акафуку». Шофёры знают, это близко. Как приедете — ждите меня за столиком, хорошо?

— Да, конечно. А это ничего, что мы с вами будем разговаривать в таком шумном месте, где много туристов?

— Сейчас не сезон, так что пока не слишком людно. Тем более что сегодня — будний день. Да и вообще, было бы лучше, если бы вы вели себя как заезжий турист, — понизив голос, произнёс Курата, — ну а я буду делать вид, что вожу по городу знакомого, который приехал сюда в командировку и заодно решил прогуляться. Так мы сможем избежать лишних сплетен. Мой отец в нашем городе человек заметный, да и меня, из-за моей работы, многие знают. Если мы с вами захотим встретиться тайно, придётся ехать до самой Нагои.

— Будет нехорошо, если люди узнают, что я приезжал спросить вас про Кёко-сан?

— Это нежелательно.

«Неужели четыре года назад развод этой пары наделал столько шуму?»

— К тому же Кадзуми будет переживать. Кадзуми — это моя жена.

«Что же, вполне резонно».

Договорившись встретиться снова в четыре часа, Хомма попрощался со своим собеседником. За его спиной послышался шум закрывающихся автоматических дверей.

В глубине деревянного дома, в котором находилась кондитерская «Акафуку», напоминающая декорации постоялого двора из какого-то исторического фильма, был просторный помост, устеленный циновками татами, туда нужно было подниматься разувшись. В самом магазине народу много, а вот здесь, в чайном зале, всего четыре женщины средних лет в кимоно. Они сидели в противоположном от Хоммы углу и весело над чем-то смеялись. На циновках в зале стояли традиционные керамические жаровни для обогрева. В жаровнях, как положено, горячие утирки. Поднесёшь ладони поближе — и чувствуешь тепло, Сняв мокрое пальто и отложив его в сторону, Хомма оставил только левый ботинок, а правый снял и удобно расположился за столом. Тут появилась девушка-официантка, одетая так, как обычно выглядят хозяйки чайных в исторических кинофильмах. Она принесла чайник для заварки, чашку и полную тарелку фасолевых сладостей акафуку.

Хомма заказал это только потому, что в меню блюдо значилось как «фирменный набор». Вообще-то, сладкое он не особенно любил. «Вот Сатору или Исака, наверное, обрадовались бы», — подумал он и выпил только чаю. Чай здесь был не такой, как если бы его заваривали дома. Наверное, ему так показалось потому, что при входе он видел, как воду кипятили в котле над настоящим костром. Подняв глаза, Хомма заметил, что Курата тоже уже здесь и стоит в коридорчике между магазином и чайным залом.

— Место сразу нашли? — тихо спросил он Хомму, присаживаясь рядом.

— Да, без труда.

Та же девушка принесла ещё один фирменный набор. Курата, с улыбкой поблагодарив её, отодвинул поднос в сторону.

Хомме показалось, что за считанные секунды бодрый вид Кураты бесследно испарился, даже галстук вроде завязан криво. Парень молча сидел и смотрел на пылающие в жаровне угли. Потом вдруг, как-то совсем некстати, произнёс:

— Конечно, это очень известное место. — В смысле: «Вам, наверное, не сложно было его найти», — так, что ли? — Вы заметили, здесь очень много новых деревянных домов?

Курата был прав. Ещё сидя в такси, Хомма обратил внимание на то, что город охвачен какой-то строительной лихорадкой.

— Да, действительно.

— В Исэ как раз сейчас владельцы многих фирм и магазинов специально ломают старые железобетонные здания и на их месте строят деревянные. Всё-таки у нас город храма Исэ, город с традициями. Надо же сохранить первозданный образ Исэ! В следующем году намечается перенос храма[14], так что атмосфера в городе оживлённая. — Он вдруг посерьёзнел и тихим голосом добавил: — Мой отец, как местный предприниматель, тоже участвует в проекте. Приходится вести себя осторожно.

— Но моя цель вовсе не в том, чтобы раздуть угасшие слухи. Я прекрасно понимаю ваши опасения.

— Ничего не остаётся, как поверить вам. Легко было бы сейчас отмахнуться, но это может навредить потом. А нам лишние проблемы ни к чему. — Взяв с подноса чашку с горячим чаем, Курата посмотрел прямо на Хомму. — Лучше, если вы будете знать заранее… Если окажется, что на самом деле вы работаете на прессу или телевидение и пытаетесь обманом выудить какую-то информацию, потом вы об этом сильно пожалеете.

Это было последней попыткой сопротивления. Хомма слабо улыбнулся:

— Можете не беспокоиться.

«У богатых свои заботы», — подумал он, испытывая тем не менее искреннее сочувствие по отношению к этому молодому человеку. Раз уж Курата не пожалел времени и пришёл на эту встречу, значит, какие-то чувства к Кёко у него всё-таки остались.

О том, что Кёко Синдзё, возможно, совершила убийство, Хомма умолчал, в остальном же был откровенен и сообщил, что как Кёко, так и Сёко Сэкинэ, под именем которой она скрывалась, пропали. Хомма опасался, что парень испугается и замолчит, если услышит об убийстве.

Курату страшно удивило, что причиной бегства Кёко стал всплывший вдруг факт банкротства настоящей Сёко Сэкинэ, под именем которой Кёко обручилась с Курисакой. Молодой человек был настолько изумлён, что даже привстал с места. Его глаза, ноздри и рот расширились и, казалось, вот-вот перестанут помещаться на аккуратном маленьком лице.

— Что за глупость! Не может этого быть!

— «Глупость»? Что вы имеете в виду?

— Кёко никогда не позарилась бы на документы женщины, потерпевшей банкротство.

— Кёко-сан не знала о прошлом Сёко Сэкинэ.

— Как же можно, не зная самого главного, присвоить себе имя чужого человека?

— Ну, наверное, тому были причины… А вы так говорите потому, что она не любила брать деньги в долг и вообще не доверяла кредитным картам?

Курата энергично закивал:

— Да, конечно. А как же иначе? Терпеть этого не могла! Она старалась с кредитами не связываться.

Ответ Кураты всё объясняет: вот почему Кёко Синдзё, превратившись в Сёко, не оформляла себе кредитной карты до тех пор, пока в связи с предстоящей женитьбой на этом не настоял Курисака.

— Многие не доверяют этим пластиковым картам, считают их ненадёжными, — сказал Хомма.

— Да не в этом дело… — Глаза парня всё ещё были распахнуты от изумления.

— То есть?

— Не всё так просто. Она не заводила кредитных карточек не потому, что их не любила.

Столик неподалёку оккупировали какие-то старички — бывшие коллеги по работе, что ли? Окликнув официантку, они громко что-то заказывали. Не обращая внимания на весь этот шум, Хомма перевёл взгляд на застывшее лицо Кураты:

— Что вы имеете в виду?

Семья Кёко распалась из-за долгов, — ответил молодой человек. Голос его звучал как-то необычно, да и самого его как будто подменили. Казалось, каждое слово стоит ему огромных усилий и потому звучит фальшиво. — Они не могли выплатить ипотечный кредит, и их семье пришлось ночью бежать из Кориямы, где они тогда жили. По этой же причине мы развелись. — Непроизвольно сжав кулаки, Курисака продолжил: — Когда она вышла за меня и мы расписались, это было зарегистрировано в посемейном реестре, хранящемся в мэрии её родного города. Кредиторы оказались очень настырными. Они не прекратили следить за переменами в регистрационных документах Кёко. Так им удалось узнать её новый адрес, и они пришли к нам требовать возврата денег. Кёко говорила, что её семья бежала весной пятьдесят восьмого года эры Сёва, то есть восемьдесят третьем, так что к тому времени прошло уже целых четыре года после побега. Все эти годы проценты росли, и в итоге долг достиг каких-то фантастических размеров. Всеми способами сборщики долгов добивались, чтобы мы вернули эту сумму полностью. Так и пришлось нам с Кёко расстаться, иного выхода не было.

23

«Одного поля ягоды!» — невольно пришло на ум Хомме. Оказывается, Сёко Сэкинэ и Кёко Синдзё несли одну и ту же тяжкую ношу. Те же кандалы, те же страхи…

Прямо чертовщина какая-то… Да они ведь просто пожрали друг друга!

Хомма чувствовал себя так, словно его оглушили, и на некоторое время просто лишился дара речи. Дотронувшись до лица, он ощутил, что его обычно сухие пальцы мокры. Но жарко ему не было, это был холодный пот.

— Вот, значит, как… — Хомма заглянул в лицо Курате.

В глазах молодого человека отражалось лишь удивление самого Хоммы.

— А вы разве не знали?

— Нет, впервые об этом слышу.

Но в таком случае всё сразу проясняется. Теперь понятно, почему Кёко Синдзё нуждалась в новых документах, понятно, почему она так тщательно играла чужую роль.

Курата был прав: у сборщиков долгов есть свои отлаженные ходы, и они могут заглянуть в любой посемейный реестр или регистрационное свидетельство, хотя получить доступ к таким документам вовсе не просто. Если они обнаруживают в документах какие-то изменения, то сразу бросаются по следу. Большинство должников боятся этого, и им приходится отказаться от постоянной работы и постоянного жилья, а их дети не имеют возможности официально посещать школу.

Кёко Синдзё тоже хорошо это понимала, ведь она скиталась вместе со своей семьёй. Но…

— Но весной пятьдесят восьмого года Сёва ей было всего лишь семнадцать лет! Она ещё училась в школе?

— Да. Кёко пришлось уехать, так и не доучившись. Она очень сожалела об этом, говорила, что хотела бы закончить школу.

Курата только что сказал, что поженились они на четвёртый год после бегства семьи Кёко. Прошло целых четыре года. Кёко, наверное, решила, что бандиты уже отступились от них и больше не будут требовать возвращения долга.

Когда женщина выходит замуж, в посемейном реестре мужа делается соответствующая запись. Это вносят и в реестр, принадлежащий родителям невесты, где она числится до брака, то есть по старому месту прописки. Стандартная формулировка такая: «Данные перенесены в другой посемейный реестр, выбыла по адресу…» — и далее новый адрес невесты.

Кёко и во сне не могло присниться, что кредиторы снова будут её преследовать, но теперь ещё и требовать проценты, успевшие нарасти за четыре года.

Бегство, распад семьи… Пятьдесят восьмой год эры Сёва… Тут Хомма вспомнил о своём разговоре с сотрудницей юридической конторы, Саваки.

— А бежать им пришлось из-за того, что они не могли выплатить ипотечный кредит?

Молодой человек закивал:

— Отец Кёко работал в маленькой фирме, и зарплата у него была небольшая. Но все в то время покупали жильё, вот и он не устоял. Не рассчитал сил — Кёко так говорила.

С какой скоростью росли долги семьи Синдзё и в какой безвыходной ситуации оказались её члены, Хомма и сам догадывался, без пояснений Кураты. Денег мало, долгов много. Жить становилось всё труднее, Синдзё прибегли к услугам ссудной кассы, надеясь таким образом хотя бы частично избавиться от задолженности по ипотеке. Но это ещё была вершина горы, а ниже — крутой склон. Если оступишься, то покатишься вниз без остановки, а долги будут нарастать как снежный ком, ничто уже не поможет.

— В конце концов они попались на удочку кредитора который каждые десять дней прибавлял к сумме долга лишние десять процентов. Почти весь долг Синдзё причитается одной этой ссудной кассе.

Как в пинболе[15]. Синдзё потеряли всё, угодив в самую плохую лузу.

— Ночью бандиты стучали в двери и окна, пытаясь их запугать. Они приходили на работу к отцу Кёко и ко всем родственникам этой семьи. У матери начался невроз. Одно время они даже думали о том, чтобы всей семьёй покончить с жизнью. Кёко, конечно, тоже натерпелась всякого.

Уголки рта у парня подрагивали, словно у ребёнка, готового в любую секунду разреветься.

— Бежать они решились только ради Кёко, чтобы защитить её.

Хомма нахмурился. Кёко была семнадцатилетней школьницей. Наверняка уже тогда она была привлекательной девочкой.

— Они пытались забрать Кёко-сан в бордель?

Курата замялся:

— Кёко и мне-то всю правду не рассказывала. Говорила только, что родители побоялись, что дочь продадут, и потому решили бежать.

Поначалу семья Синдзё надеялась найти приют у дальних родственников в Токио. Но какими бы дальними ни были родственники, рано или поздно убежище семьи Синдзё могли вычислить, и тогда родне тоже пришлось бы не сладко.

— Тут семья и распалась. Отец где-то в Токио устроился рабочим. Кёко точно не говорила, где именно, но раз в Токио — наверное, в Санъя[16]. А они с матерью перебрались в Нагою и поселились в дешёвой гостинице. Мать работала в ночной закусочной, а Кёко устроилась официанткой а ресторан.

Приблизительно год они так жили. С отцом переписывалась, иногда разговаривали по телефону. И надо же было такому случиться — отец Кёко попал в небольшую автомобильную аварию. Матери пришлось поехать к нему в столицу.

— Целый год всё было тихо — вот она, наверное, и потеряла бдительность, поверила, что всё наладилось… Словом, родители Кёко вдвоём пришли в гости к тем самым родственникам, у которых когда-то скрывались. Травма у отца оказалась не тяжёлая, да и денег они поднакопили. Начали уже строить планы о том, как бы снова зажить втроём в Нагое. Да только преждевременный визит к родственникам их выдал. Сборщики долгов, конечно же, со временем узнали про токийскую родню, следили. Как только родители Кёко вышли из дома, бандиты их тут же схватили, затащили в машину и отвезли в какое-то место, вроде их конторы. Я вам только повторяю то, что рассказывала мне Кёко, а подробностей не знаю…

Прямо там, куда их привезли, отца силой заставили подписать очередной контракт на заём с высочайшими процентами. Затем было решено, что он будет работать на своего кредитора под присмотром его людей. Мать увезли в Фукусиму и определили в фирму, поставляющую девушек для эскорта, принадлежавшую всё той же бандитской группировке. В действительности это была сутенёрская контора. Почти год мать Кёко содержали под строжайшим надзором и заставляли работать, пока ей не удалось бежать оттуда.

— Кредиторы долго выпытывали у родителей Кёко, где она прячется. Но они упорно отвечали, что не знают, и уберегли-таки дочь. Мать не возвращалась, и Кёко, конечно, быстро поняла: что-то произошло. Она сразу же покинула их квартиру в Нагое и бросила работу. Дальше она действовала по плану, который у них с матерью был разработан на такой случай. Кёко отправляла письма «До востребования» на один из почтамтов Токио и ждала ответа. Когда матери удалось бежать, связь возобновилась и через некоторое время они с Кёко встретились в центре Нагои.

Кёко рассказывала Курате, что нашла мать очень переменившейся.

— Она говорила, что как ни жестоко такое сравнение но мать выглядела как опустевший дом с застоявшимися внутри канализационными отходами. Якобы мать сама так говорила о себе.

Вскоре после возвращения мать заболела гриппом и умерла от осложнения — воспаления лёгких. Это случилось осенью 1986 года. После их ночного побега прошло уже три с половиной года, Кёко Синдзё исполнилось двадцать лет.

— Связаться с отцом никак не удавалось, да и где он находится, тоже было непонятно. Поэтому хоронить мать Кёко пришлось одной. Она рассказывала, что пепел, который она собрала после кремации, показался ей на удивление лёгким.

Вскоре после похорон Кёко решила уехать из Нагои и увезти с собой прах матери. Она нашла объявление одной маленькой гостиницы в Исэ, где требовалась официантка с проживанием по месту работы. Об отце ей оставалось только молиться, чтобы он был жив. Но на всякий случай она отправила ему письмо всё на тот же токийский почтамт.

Попытка стоила того: спустя полгода отец ей позвонил. То ли ему удалось бежать, то ли он так ослабел, что стал не нужен, — неизвестно. Как бы там ни было, он оказался на свободе. Только вот голос у него был тусклый и безжизненный, он лишь отвечал на вопросы, которые ему задавала Кёко, и только. Она предложила и ему тоже перебраться в Исэ, но он не захотел. Отец Кёко к тому времени, наверное, утратил уже всякую волю к жизни. Вряд ли у него оставались силы, чтобы вместе с дочерью начать новую жизнь, так мне кажется… Мужчины ведь очень ранимые! Они гораздо слабее женщин.

Курата, с серьёзным видом разглагольствующий о таких вещах, показался Хомме похожим на умудрённого чужими рассказами школьника.

— Когда они разговаривали в последний раз, отец сам ей позвонил, но сказал, что звонит издалека, а это дорого, поэтому он очень быстро повесил трубку.

Парень вытер рот тыльной стороной левой руки, на которой виднелось обручальное кольцо, и продолжил:

— Кёко его тогда спросила, где он живёт, а он что-то такое ответил… Сейчас уже не помню, что именно. Помню, Кёко говорила, что, когда это услышала, ей стало очень больно.

Тут он замолчал, отодвинул тарелочку со сладостями, к которым так и не притронулся, и достал из кармана пачку сигарет:

— Можно закурить?

Хомма молча кивнул. Зажигалка Кураты долго описывала круги вокруг сигареты «Майлд сэвен». Только сейчас Хомма заметил, что у его собеседника трясутся руки.

— Вы, наверное, тоже многое пережили?

Парень кивнул. Ему наконец-то удалось прикурить, и теперь он нервно вертел зажигалку в пальцах.

— Сын владельца гостиницы, где работала Кёко, мой друг. Он нас и познакомил. Говорил, что добрая, работящая и к тому же красавица. Именно такой она и оказалась.

Сын местного богача и официантка маленькой гостиницы. Вначале Курата, наверное, не воспринимал их отношения серьёзно. Хомма решил обиняком это выяснить. В ответ молодой человек впервые застенчиво рассмеялся:

— Вы правы, сначала я думал лишь немного поразвлечься.

Но со временем его чувства к Кёко переменились.

— Мне захотелось полностью обладать ею, — добавил Курата через некоторое время.

— Ну конечно, такая красавица! Да к тому же не глупа…

— Да… Но дело не только в этом. Красавиц и кроме неё много. Просто, когда я находился рядом с Кёко, у меня появлялось такое чувство, словно я — состоявшийся человек. Я ощущал уверенность в себе. Я знал, что она во мне нуждается. Мне хотелось защитить Кёко. Вы не думайте… я сейчас говорю чистую правду.

Хомме вдруг вспомнился Курисака и то, как он рассказывал про Кёко. На него она оказывала точно такое же действие! Пока они встречались, инициативой в их отношениях обладал Курисака. Несмотря на то, что родители были против их брака, он всё-таки обручился с Кёко. Это случилось потому, что парень этого хотел. Даже когда он узнал о её банкротстве и испугался, он не сразу сказал об этом Кёко, а сперва сам решил выяснить, откуда появилась «ложная информация». Вот ведь дипломат!

Наверное, в Кёко Синдзё есть что-то такое, что вызывает у мужчин желание уберечь её и оградить от невзгод. Эта женщина обладает каким-то хрупким очарованием, которое побуждает окружающих утешать её в несчастье и помогать в нужде.

Вообще, Кадзуя Курисака и Ясуси Курата во многом похожи: оба из благополучных семей, хорошо учились в школе, слушались родителей, дорожили общественным мнением. Внешность у обоих приятная, да и интеллектуальный уровень выше среднего. Но и у этих воспитанных молодых людей в глубине души таится мятежный дух. Только протест свой они выражают не спонтанным насилием, как какие-нибудь хулиганствующие подростки. Эти молодые люди нуждаются в ком-то, кто смягчил бы их ненависть к всесильным и уважаемым родителям, обеспечившим сыновьям счастливое детство и проложившим для них рельсы в счастливое будущее. Они осознают, что в честном соревновании им никогда не обогнать родителей, зато присутствие такой женщины, как Кёко, даёт чувство уверенности. Разве не так?

И Курисака, и Курата понимали, что не в состоянии противостоять родительскому авторитету. Разумом и тот и другой это принимали, но, взрослея и продвигаясь по карьерной лестнице, проложенной всё теми же родителями, каждый из них всё-таки нуждался в женщине, для которой он был бы единственной опорой. Чтобы убедиться в своей состоятельности, они искали объект для покровительства.

Кто, как не Кёко, идеально подошёл бы для этой роли?

Она очень умна! Разбираясь в мужской психологии, она осознанно принимала вид существа, нуждающегося в защите. Зачем рисковать и самой идти на войну, если можно всяческими уловками и кокетством привести в боевое настроение «наёмные войска»? Сравнение не очень хорошее, но всё же. Пусть за неё бьются и воюют, а когда вернутся, ей останется лишь щедро наградить героев.

Если бы Курисака и Курата были нечестными людьми, то Кёко оказалась бы в незавидном положении. Она так навсегда и осталась бы «тайной женой». Помимо неё, у молодых людей были бы настоящие, официальные жёны, а Кёко только этим загубила бы свою молодость.

Но эти двое оказались «благовоспитанными сынками». Тем более что они ещё так молоды. Поэтому и в Кёко они «нуждались» очень по-честному, достойно.

Хотя, возможно, контролировала ситуацию сама Кёко, а вовсе не молодые люди. В двадцать с лишним лет за её хрупкой внешностью скрывалась такая сила воли, которой Курате с его парниковым воспитанием и через сто лет не выработать.

Молодой человек рассказал, что, когда решил познакомить Кёко с родителями и пригласил к себе домой, та сперва наотрез отказалась: «Не забывай, я здесь никто».

И действительно, родители Кураты изо всех сил противились их отношениям. Кёко, разумеется, предвидела это, и специально делала вид, что ни на что не претендует, — так считал Хомма. Мол, тогда парень Курата ещё больше загорится желанием переубедить родителей.

— Кёко сказала, что ей ни к чему от меня таиться, и поведала всю правду о своей семье. То, что я вам сейчас рассказал. Меня потрясли её искренность, чистота. Я почувствовал тогда, что ей вовсе нечего стыдиться. Я сам выбрал эту женщину и не мог ошибаться. Тогда я готов был с убеждённостью доказывать это любому.

Да, и это похоже на то, что говорил Курисака.

Любовь и горячность Кураты заставили родителей сдаться, и вот в июне 1987 года состоялась свадьба.

— Мать была против, стояла до последнего, но отец помог уговорить её. Мне кажется, что в молодости у отца тоже была дорогая ему женщина, значившая для него, то же, что значила для меня Кёко. Но отец смирился с судьбой. Наверное, спустя много лет он всё ещё сожалел об этом. Когда мы с ним беседовали наедине, он не сказал этого прямо, но намекнул: «Жизнь одна, дорожи своим выбором». Меня тронуло, что он поделился этим только со мной, когда мать не слышала.

Тогда молодому человеку было двадцать шесть лет, он был ещё способен на такие детские, невинные чувства.

— Как Кёко и хотела, свадьба была скромной. У неё ведь ни родителей, ни родственников. Потом поехали на четыре дня в свадебное путешествие, на Кюсю…

Курата словно отыскал в душе, где-то на дальней полочке, уже давно забытое чувство: глаза его засветились нежностью, подобрели, взгляд смягчился.

Но среди этих воспоминаний гнездится ядовитое насекомое. Каждый раз, когда парень протягивает руку к дальней полке, оно больно жалит его. Вот и сейчас…

Курата провёл рукой по лицу. Потом уткнулся в ладони и некоторое время так сидел — как школьница, плачущая одна в пустом классе. Наконец он тихо продолжил:

— Вернувшись из путешествия, мы официально зарегистрировали брак. Всего лишь какая-то бумажка, но у меня появилось чувство, что теперь Кёко действительно моя жена, что мы создали новую семью. Я гордился этим.

Однако дальше их ожидал настоящий кошмар.

— Всё-таки некоторые вещи не укладываются у меня в голове, — начал Хомма.

Курата потушил сигарету и устремил взор на собеседника.

— У Кёко-сан долгов нет. Задолжали ведь её родители? Если уж договаривать до конца, виноват её отец. Почему же тогда возврата денег требуют с неё? С юридической точки зрения это незаконно. Разве нельзя было на законных основаниях пресечь взыскание долга с вашей жены? Не будучи поручителем, никто не обязан возмещать долги, даже если связан с должником кровными или семейными узами.

— Да, с юридической точки зрения это, конечно, так, — слабо улыбнулся молодой человек, — только кредиторы ведь тоже не дураки. У них всё продумано и просчитано. Они ни разу не говорили, что Кёко должна возместить долг отца, они только намекали на это.

«Долги-то, конечно, родительские. Но ты же дочь! Хотя бы исходя из нравственных побуждений обязана деньги вернуть. Тем более что ты так удачно вышла замуж…»

— Эти люди требовали, если позвонит отец Кёко, сообщить им, где он находится. Мы отвечали, что ничего не знаем, что всё это нас не касается, но они не отставали. Ходили даже к моим партнёрам, грозили, что из-за долгов, которые оставили родители Кёко, у них тоже будут проблемы. Мы из-за этого даже лишились поддержки одного банка, который с нами раньше сотрудничал.

Так вот откуда у Кураты эта нервозность, проявляющаяся всякий раз, когда речь заходит о Кёко!

— Ну а почему было не объявить о банкротстве? — поинтересовался Хомма. — Я сейчас говорю, конечно, об отце Кёко-сан, а не о ней самой. Разыскать бы его, и пусть бы объявил себя банкротом. За четыре года, наверное, набежали такие проценты, что простому служащему в жизни не выплатить! Суд, я думаю, не сомневался бы и постановил вынести решение о банкротстве.

«Стоп! Почему же они не сделали этого раньше, ещё до того, как однажды ночью навсегда покинули родной город Корияму?»

Наверное, они просто не знали, что есть такая возможность. Адвокат Мидзогути ведь говорил, что тогда ещё мало кто разбирался в ситуации с долговыми обязательствами.

Перед тем как совершить самоубийство, или побег, или поднять руку на жизнь другого человека, вспомните, что есть выход: нужно объявить себя банкротом.

— К тому времени мы уже совсем не представляли, где может находиться отец Кёко. — Курата сказал это так тихо, что окончания слов трудно было разобрать.

— А вы пробовали его искать?

— Ну конечно! Из последних сил старались.

— А сама Кёко-сан, вместо отца, не могла оформить процедуру банкротства?

Парень ехидно улыбнулся:

— Если бы можно было провернуть такой трюк, никто бы не мучился. Нет, это невозможно. Оттого Кёко и страдала.

По закону долги обязан выплачивать только сам должник. Поэтому ни жена, ни дочь не могут вместо должника подать заявление о банкротстве.

— Мы посоветовались с адвокатом, но он сказал, что с этим ничего нельзя поделать. Ведь по закону Кёко не обязана выплачивать долги. Значит, не может такого быть, чтобы от неё требовали вернуть то, что задолжал отец. Не может быть, чтобы кредиторы её беспокоили. Так что заявить о банкротстве Кёко не могла. Даже если бы нам удалось получить постановление о том, что эти люди обязаны оставить Кёко в покое, это мало что изменило бы. Мы ведь торговлей занимаемся, мы не можем проконтролировать, чтобы эти люди не приходили к нам в офис под видом клиентов. То, что у отца Кёко долги, — правда. Так что мы даже не могли подать на этих людей в суд за клевету.

До тех пор, пока кредиторы не применяют силу, полиция вмешиваться не будет: она обязана соблюдать принцип невмешательства в гражданские дела.

— Эти бандиты угрожают, но не оставляют улик, оттого на них и не пожалуешься. И Кёко, и я, и мои родители — мы все чуть с ума не посходили. Несколько наших сотрудников уволилось с работы… Адвокат всё-таки посоветовал один способ. Он сказал, что сначала нужно добиться постановления о том, чтобы отец Кёко считался пропавшим без вести. Тогда в посемейный реестр можно будет записать, что его уже нет в живых. Кёко достанется его наследство, в данном случае долги. Дальше нужно будет просто пойти в суд по гражданским делам и оформить отказ от наследства.

Но не всё так просто, как кажется. Хомма это тоже понимал. Такое постановление можно получить, только если со времени, когда человек в последний раз объявился — приехал, написал письмо или позвонил, — прошло не менее семи лет.

— Ждать ещё целых семь лет, конечно, было нельзя, верно?

Курата резко мотнул головой, словно отбрасывая что-то прочь:

— Наш адвокат предположил, что отца Кёко, может быть, уже нет в живых. Он посоветовал нам это проверить. Раз он трудился на подённых работах, то, возможно, умер на улице. Как только смерть установлена, можно оформлять отказ от наследства или можно получить наследство, признать за собой все отцовские долги, а потом объявить себя банкротом. Это фактически одно и то же. Мы с Кёко поехали в Токио и занялись там поисками её отца. Заходили к тем родственникам, о которых я рассказывал. Потом отправились в библиотеку.

— Вы решили проверить «Правительственный вестник»?

В «Правительственном вестнике» есть колонка, где перечислены неопознанные трупы. Этот столбец обычно называют «Извещением о погибших в пути». Короче говоря, это список всех тех, кто скончался прямо на улице. Указывают адрес и имя, если известно, а чаще так: «Мужчина лет пятидесяти — пятидесяти шести; рост — сто шестьдесят сантиметров; худой; рабочая одежда цвета хаки; сапоги…» В ходе следственной работы Хомме тоже не раз приходилось пролистывать эти нескончаемо длинные списки, в которых приводится описание погибших, а также место и дата смерти. Гнетущее ощущение — словно ходишь по заброшенному кладбищу с безымянными могилами.

— Я всё ещё не могу забыть… — Лежавшие на коленях руки Кураты сжались в кулаки, и он устремил взор в окно, туда, где лил бесконечный дождь. — Я никогда, наверное, не забуду, как склонившись над столом, Кёко ожесточённо перелистывала страницы «Вестника». Не забуду, как она искала погибшего с внешностью, напоминающей её отца… Нет, она не просто листала страницы, — в голосе парня звучала боль, словно его хлестали кнутом, — она делала это, молясь только об одном: чтобы он был мёртв, чтобы отца уже не было в живых. А ведь это её родной отец! Для меня это было уже слишком. Увидев Кёко такой, я впервые почувствовал к ней презрение. Словно внутри меня прорвало дамбу.

Хомма живо представил себе уютный читальный зал: абитуриентов, готовящихся к экзаменам; подружек-школьниц, которые, непринуждённо болтая, делают домашнее задание; старичков и старушек, читающих журналы; торговых агентов, пришедших сюда вздремнуть… И среди них Кёко Синдзё, которая листает «Правительственный вестник», точно одержимая. Ему представилась её голова, склонившаяся над списками погибших, изящная шея и даже то, как время от времени она облизывает пересохшие губы, моргает уставшими глазами и прижимает пальцы к векам. Хомме даже послышался шелест страниц.

«Пожалуйста, только бы ты умер!»

Сидящая рядом с Кёко девушка, читающая детектив, маленький мальчик, изучающий энциклопедию, пожилая женщина, удивлённая откровенной статьёй, которую только что прочла в журнале, — могли ли они понять то, что чувствовала тогда Кёко! Могли ли они хотя бы предположить, что на расстоянии протянутой руки, на расстоянии оклика, течёт совсем другая жизнь?

И вот, прервавшись на минуту, она подняла голову и в глазах мужа, сидящего напротив неё, увидела… Это было хуже, чем неодобрение, это было отвращение. Он смотрел на неё так, словно увидел отбросы на обочине дороги.

Муж отдаляется от неё — Кёко, наверное, поняла это. Поняла даже яснее, чем если бы он выразил это словами. Больше никогда она не почувствует на своём бедре его прикосновения, когда они будут сидеть за одним столом. Больше он никогда не встанет со стула, чтобы подойти и обнять её. Теперь он будет всё больше отдаляться от неё…

Как бы он её ни любил, как бы ни казалось ему, что он её понимает, благополучный Курата всё же не мог видеть «такую» Кёко — одержимо ищущую в списках умерших собственного отца.

«И можно ли его за это винить?» — подумал Хомма.

— Я не выдержал и сказал ей, чтобы она хоть в зеркало на себя посмотрела, — угрюмо сказал парень, — сказал, что она словно ведьма…

Счастливая жизнь, которую она считала уже налаженной, ускользала от Кёко. Пытаясь исправить положение, девушка слишком сильно сжала кулак, и только что обретённое счастье рассыпалось в её руках в пыль.

Догадка Хоммы оказалась правильной. Кёко Синдзё была одиноким человеком. Она была совсем одна, и никто не мог разделить с ней пробирающей до костей стужи, которой веял ветер судьбы.

«Пожалуйста, папа, пусть тебя уже не будет в живых, пожалуйста!»

Курата чуть слышно произнёс:

— Через полмесяца мы развелись.

Сентябрь 1987 года. С того момента, как они зарегистрировали брак, прошло всего три месяца. Устроившись работать в «Розовую линию», Кёко Синдзё потом говорила: «С замужеством не получилось, потому что слишком молодая была».

— После развода Кёко собиралась вернуться в Нагою и искать там работу.

Теперь она снова числилась в родительском реестре в Корияме, откуда тремя месяцами ранее её выписали. (Это можно проверить, если раздобыть выписку из этого документа.) Теперь угроза быть настигнутой кредиторами миновала. Но то, что Кёко устроилась на работу в Осаке, свидетельствует о том, что она всё же опасалась оставаться в Нагое.

— Что было с Кёко после, я не знаю, — сказал молодой человек, с трудом выговаривая слова. — Когда было решено, что Кёко выходит за меня замуж, она сказала, что у неё есть одна знакомая, которой она всё-таки хотела бы сообщить о свадьбе. Якобы они в Нагое вместе работали. Кёко отправила ей открытку. У меня сохранился адрес этой женщины, так что, если хотите, я вам дам. Правда, она могла давно уже переехать куда-нибудь…

Курата сказал, что они вместе заедут за адресом к нему домой, и первым направился к выходу:

— Это недалеко отсюда, на такси минут пятнадцать.

Под проливным дождём Хомму привезли в настоящую усадьбу с парком, в котором целиком мог уместиться дворик их муниципального дома в Мидзумото. Хомма решил подождать Курату на улице, за воротами. Тот возражать не стал.

Забор из кипарисовика намок под дождём и теперь казался блестящим. Хомма заметил, что черепичный навес над парадными воротами был украшен соломенными жгутами. Такие обычно вешают на домашние божницы по случаю новогодних праздников.

Новый год давно уже прошёл, странно… Может, это у них талисман такой? К украшению из соломы была прикреплена бумажка с надписью: «Улыбающиеся врата».

Через пять минут Курата вернулся, держа в руках какой-то листок. В другой руке у него был зонтик. Когда ворота открылись, Хомма увидел, что во дворе, на дорожке, усыпанной белой щебёнкой, одиноко стоит красный трёхколёсный велосипед, принадлежащий, скорее всего, дочери хозяина.

— Вот, — сказал Курата, передавая Хомме адрес и зонтик, — у вас ведь нет зонта, так что возьмите. Если в Токио везти не захотите, оставите где-нибудь на станции.

Поблагодарив за адрес и за зонт, Хомма поинтересовался насчёт соломенного жгута над входом.

— А, это местная традиция, — ответил парень, — это соломенные жгуты у нас можно увидеть круглый год, и работе тоже висит, с девизом: «Пусть тысяча гостей приходит десять тысяч раз».

— Эта традиция, наверное, как-то связана с культом божества храма Исэ?

— Да, наверное, вы правы, — закивал Курата и слегка нахмурился. — Помню, Кёко тоже удивлялась. Говорила что это хорошая традиция, «Божеская». Она была на удивление суеверной. Когда нужно было в стенку гвоздь забить, она обязательно произносила какое-то заклинание, что-то вроде: «Уж простите меня, если я выбрала несчастливое место».

Впервые молодой человек говорил о Кёко с нежностью, как о женщине, на которой он был женат, пусть и недолго.

Даже талисман не смог уберечь её от бандитов, выколачивающих долги. Никто не смог.

— Как вам кажется, Кёко-сан могла хорошо знать префектуру Яманаси? Извините за такой странный вопрос.

Прикрываясь рукой от дождя, Курата задумался:

— Не представляю себе… Вы спрашиваете, ездила ли она когда-нибудь туда или живут ли там её друзья?

— Да.

— Нет, кажется, она ничего такого не рассказывала. По крайней мере, я не помню.

— Большое спасибо.

— Мы с ней вместе были только на Кюсю. Разве что ещё по выходным иногда выезжали в Нэму, поиграть в гольф. Наша совместная жизнь продлилась всего три месяца, так что куда уж там…

Действительно, слишком мало времени они провели вместе.

— Кёко ведь родом из Фукусимы, — продолжал Курата, на которого, видимо, нахлынули воспоминания, — ничего, кроме просторов Тихого океана, она никогда в жизни не видела. Когда я однажды отвёз её к заливу Аго, она очень удивлялась, что море может быть, как озеро, тихим и спокойным. Я ей объяснил, что только в тихих местах можно разводить жемчуг. А она улыбнулась и ответила, что, наверное, не зря. Это, по-моему, было до свадьбы. Мы тогда ещё заказали ей ожерелье. Её тогда всё приводило в восторг.

Парень словно боялся, что его перебьют, и говорил очень быстро. Возможно, он хотел выговориться и таким образом поскорее забыть прошлое, неожиданно напомнившее о себе.

— Мы остановились в гостинице, в Касикодзима. Только вот с погодой не повезло: день выдался пасмурный, и закат над заливом Аго мы так и не увидели. Я сказал Кёко, что мы ещё не раз сможем сюда приехать. Мы отдыхали в своём номере, а потом вдруг в два часа ночи вижу: Кёко не спит, стоит у окна. Я её окликнул, а она говорит: «Красиво, луна выглянула».

Курата устремил взор в небо, словно пытаясь снова увидеть тот же самый пейзаж.

— Тучи рассеялись, и на небе сиял месяц. Я, конечно, посмотрел наверх, а вот Кёко смотрела вниз, на золотую дорожку в тёмной воде: «Смотри, месяц упал в море. Он растворится, и будет жемчуг». Словно маленькая девочка. Вид у неё был такой, будто она вот-вот расплачется. Я думал, что это из-за избытка чувств, но, может быть, я ошибался. Может быть, она предчувствовала, что ожидало нас после свадьбы.

«Вряд ли», — подумал Хомма. Тогда Кёко была по-настоящему счастлива. Гнетущие мысли оставили её. Плакала она от счастья.

Но чувства Кураты тоже можно было понять. И не Хомме упрекать молодого человека за то, что он пытается придать смысл каждому несущественному эпизоду, хоть как-то смягчить чувство вины за то, что не смог уберечь свою любимую.

Уверовав в то, что Кёко сама сомневалась в их будущем, парень пытается смириться с тем, что произошло. Он хочет убедить себя в том, что это была судьба, что им с Кёко суждено было расстаться, что он не мог ничего изменить.

Пусть он так и считает. Кто же хочет знать, что ему не посчастливилось?

Только вот брошенная им Кёко Синдзё не считала, что её сделал несчастной злой рок.

— Я действительно любил Кёко. Могу вам поклясться. — Сказав это, Курата, видно, успокоился и замолчал.

Хомме незачем больше было задерживаться, поэтому он коротко попрощался и повернулся, чтобы уходить. Открывая зонтик, он вдруг услышал за спиной голос:

— Всё в порядке, получается? — Дождь капал парню на лицо, и он беспрестанно моргал. — Я всё пытался вспомнить, откуда отец Кёко звонил ей в последний раз. Кажется, вспомнил!

Оказалось, что звонок был из Намидабаси.

Намидабаси. Так называют барачный микрорайон в Санъя, это в Токио.

— Там устраиваются на ночлег подёнщики со всего города.

— Да? — пробурчал Курата. — Наверное, это очень унылое место.

— Да. Вы правы.

— Так вот что такое Намидабаси… Потому Кёко и сказала, что ей стало больно, когда она услышала.

Когда Хомма в последний раз поклонился на прощание, ему показалось, что в глазах Кураты что-то блеснуло.

Может быть, ему лишь показалось. Может быть, Хомме просто очень хотелось, чтобы Курата всё ещё был способен на слёзы.

24

Женщину, о которой рассказал Курата, звали Каору Судо. На бумажке был написан её адрес в Нагое: район Морияма, квартал Обата. Хомма навёл справки по номеру телефона, но такого дома не оказалось. Пришлось съездить туда самому и потратить целых полдня. От разносчика газет Хомма узнал, что госпожа Судо переехала два года тому назад.

Придётся снова просить Икари об услуге — пусть выяснит её новый адрес.

Когда Хомма приехал в Токио и вошёл в квартиру, был уже час ночи. На кухне горел свет, у круглого обеденного стола, спиной к Хомме, сгорбившись, сидел Тамоцу. Похоже, он что-то разглядывал, да так увлечённо, что даже не услышал, как вошёл Хомма.

— А вот и я!

Он застал парня врасплох: коленки Тамоцу взлетели вверх и стукнулись о крышку стола.

— Как вы меня напугали!

— Ну извини, извини. — Хомма расхохотался.

Пока он ездил в Нагою и в Исэ, Тамоцу жил у них в Мидзумото, пытаясь выяснить что-нибудь о Сёко. Ходил в «Торговое предприятие Касаи», в бары «Голд» и «Лахаина», беседовал с бывшими коллегами Сёко, опрашивал соседей по дому в Кавагути и в Кинситё, в апартаментах «Касл».

Когда Хомма в командировке, он всегда, хотя бы раз в день, непременно звонит домой. В этот раз он особенно тщательно следовал заведённому обычаю, поскольку Сатору перед отъездом высказал ему свои обиды. Теперь Хомма вспомнил, что когда он на днях звонил домой, Исака принялся расхваливать Тамоцу, как-то уж очень восторженно. Говорил, что тот очень славный молодой человек, на редкость аккуратный и работящий.

— Когда у них родился первый ребёнок, он сам стирал пелёнки! Говорит, что чувствует себя нахлебником, и всегда за собой посуду моет. И так у него это хорошо получается!

Исака явно был растроган, и он считал, что такие замечательные ребята, как Тамоцу, вырастают, если «нынешнюю молодёжь» правильно воспитывают.

— Как Сатору переживал из-за собаки! Совсем замкнулся мальчишка. А побыл с Тамоцу — и вроде повеселел даже.

За это и Хомма был благодарен Тамоцу. После гибели Склероза голосок Сатору уже не был таким звонким, как прежде, исчезла ребяческая живость и всегдашняя готовность радоваться. Хомму это очень заботило.

— Тамоцу, чем это ты так увлечён? Что с тобой?

Парень, который только что весело хохотал, потирая ушибленные коленки, сразу сделался серьёзным:

— А вот посмотрите. Как вы думаете, что это?

Увидев на столе раскрытый фотоальбом, Хомма сразу догадался, что это такое.

— Неужели выпускной альбом?

Тамоцу кивнул:

— Наши с Сии-тян выпускные альбомы. Вот, все они тут детский сад, начальная школа, средняя, старшие классы…

Действительно, на столе были разложены четыре альбома разной величины и с разными обложками. Альбом выпускного класса старшей средней школы был раскрыт.

— Это ты принёс? — спросил Хомма, пытаясь среди множества лиц обнаружить Сёко Сэкинэ.

— Нет, это альбом Сии-тян, — тихо ответил Тамоцу и поднял голову.

Их взгляды встретились.

— Вот, на последней странице, где обычно пишут друг другу всякие пожелания, — видите? Здесь написано имя Сии-тян, так что сразу понятно, чей альбом.

Действительно, на последней странице вялым, не очень красивым почерком были написаны дата выпуска и имя «Сёко Сэкинэ», а вокруг — напутствия друзей.

— Где ты это нашёл?

В «Кооперативе Кавагути» альбома быть не могло. Как говорила владелица дома, Нобуко Конно: «Такую вещь, как выпускной альбом, непременно возьмёшь с собой, даже если решил бежать». Кёко Синдзё, заставившая Сёко «исчезнуть», тоже понимала, как опасно оставлять такие улики, поэтому и прихватила альбом с собой. До сих пор Хомма рассуждал именно так.

Но когда они вместе с Курисакой отправились на квартиру Кёко в квартале Хонан, выпускного альбома там не оказалось. Хомма уже подумал было, что, перебравшись на новую квартиру, Кёко сразу же выбросила альбом.

— Он всплыл там, где я никак не мог ожидать, — сказал Тамоцу, усаживаясь на стуле поудобнее. — Альбом оказался в Уцуномии, у бывшей одноклассницы Сии-тян. Мы эту девочку звали Кадзу-тян. Перед тем как выехать в Токио, я решил расспросить наших бывших одноклассников, вдруг кто-нибудь из них что-то знает. Слухи об этом быстро распространились, и Кадзу-тян вспомнила, что Сёко передала ей на хранение свой выпускной альбом, — тогда она и принесла его мне. А мои домашние прислали его сюда по почте.

Хомма заметил на столе большой конверт, на котором был написан его собственный адрес. Наверное, в этом концерте альбом и прислали.

— Получается, Сёко-сан сама попросила свою одноклассницу, чтобы некоторое время альбом полежал у неё?

— К сожалению, нет.

Из большого конверта парень достал ещё один, совсем тоненький. Видно, его долгое время никто не трогал: на ощупь конверт был шероховатым и каким-то пыльным. Он был вскрыт ножницами, и внутри лежало два сложенных листа. Короткое послание было напечатано на компьютере:

«Дорогая Кадзуэ!

Извини за неожиданное письмо. Наверное, ты очень удивилась, когда на твоё имя пришла такая тяжёлая посылка. Я очень прошу тебя, чтобы ты некоторое время подержала у себя мой выпускной альбом.

То, что в Токио у меня не всё ладится, ты знаешь не хуже других. Мне не посчастливилось, и я прекрасно понимаю, почему так получилось.

Матери не стало. Теперь мне нужно начинать жить заново. Я хочу сделать свою жизнь хоть немного лучше. Но когда я вижу этот старый альбом, мне становится очень горько. В моей тесной квартире я даже не могу спрятать его подальше. Поэтому я прошу об одолжении тебя, мою лучшую подругу.

Когда я снова смогу с лёгким сердцем листать эти страницы, я непременно приду за альбомом. А до тех пор, пожалуйста, пусть он полежит у тебя.

До встречи, Сёко».

Даже подпись была напечатана на компьютере. Хомма прочитал письмо два раза, а потом снова открыл альбом на странице с пожеланиями:

«Надеюсь, мы навсегда с тобой останемся лучшими подругами! Номура Кадзуэ», — было написано округлыми буквами. В том, как по-девчоночьи рядом были нарисованы струи дождя, ощущалось последнее эхо школьных лет.

Тамоцу подавленно проговорил:

— Это всё та женщина, которая заняла место Сии-тян: Кёко Синдзё. Это она отправила Кадзу-тян альбом.

«Ну, это ещё не факт…» — подумал Хомма.

— А когда Кадзу-тян получила эту посылку?

В письме упоминается смерть матери, так что в любом случае пакет отправили не раньше двадцать пятого ноября 1989 года.

Парень достал свой маленький блокнотик, который уже примелькался Хомме:

— Квитанцию Кадзу-тян выбросила, поэтому точную дату установить не удалось. Но, скорее всего, это было после смерти матери Сии-тян, весной следующего года.

То есть весной 1990-го. Это только усложняет дело. Настоящая Сёко Сэкинэ исчезла из «Кооператива Кавагути» семнадцатого марта. Если письмо было отправлено до этого дня, то, скорее всего, это сделала сама Сёко. Если же оно было послано позже, то гораздо вероятнее, что отправителем была Кёко Синдзё. Да, нелегко будет разобраться…

— Кадзу-тян говорила, что засунула альбом подальше, когда доставала из кладовки весеннюю одежду. Значит, к тому времени альбом был уже у неё? Не могла его отправить сама Сии-тян.

— Но ведь трудно определить, когда именно достают весенние вещи. Может быть, в апреле, а может быть, и в марте.

— В Уцуномии гораздо холоднее, чем в Токио. Кадзу-тян ни за что бы не стала доставать весеннюю одежду ещё в марте!

Хомма понимал, к чему клонит Тамоцу, и вероятность того, что он прав, была велика. Но определённо утверждать ничего нельзя, всё зависит от обстоятельств, и в каждой семье принято по-разному…

— Больше она ничего не говорила такого, что могло бы помочь нам установить время точнее?

Закусив губу, Тамоцу погрузился в размышления. Своими большими руками он перелистывал странички блокнота:

— Может, вот ещё что: когда Кадзу-тян пошла за этим альбомом на почту, то забыла взять какое-нибудь удостоверение личности, и ей отказались выдавать посылку.

— Так-так-так… Подожди-ка! Ты хочешь сказать, что альбом почтальон доставил, когда дома у Кадзу-тян никого не было, и ей потом самой пришлось идти на почту?

Парень совсем растерялся:

— Ах, ну да! Конечно! Что же я так непонятно объясняю?! Так вот, узнав, что без неё приносили посылку, Кадзу-тян, конечно, поскорее захотела узнать, что там, и на следующий же день отправилась на почту. Её ужасно раздосадовало, что это оказался выпускной альбом Сии-тян, Кадзу-тян не слишком обрадовалась.

— У Кадзу-тян часто никого не бывает дома?

— Ну нет — они же торговлей занимаются. Просто именно в тот день так вышло, что никого не оказалось.

— Куда же они все разбежались?

— По-моему, я её об этом не спросил…

С какой-то тревогой Тамоцу торопливо перелистывал свой блокнот.

— Нет, видно, я всё-таки забыл её об этом спросить, — сказал он и почесал в затылке.

— Можно мне краем глаза взглянуть на твоё «секретное оружие»? — спросил Хомма после недолгого раздумья, имея в виду блокнот.

— Да, конечно. Пожалуйста. Только у меня почерк корявый, — ответил парень, покраснев.

Действительно, разобраться в его каракулях было нелегко. Наверху странички стояла дата и заголовок: «Разговор с Кадзу-тян». Сначала ответы девушки были записаны очень подробно, по пунктам, но по ходу разговора записи становились всё сбивчивее, и разобрать почерк Тамоцу становилось всё труднее. Тем не менее была проделана колоссальная работа.

В блокноте так и было зафиксировано: «Кадзу-тян было очень досадно». Рядом с этой записью Хомма увидел кое-что любопытное: «Сладкий чай из гортензии».

— А это что такое? — спросил он, указав пальцем на «сладкий чай».

Парень рассмеялся:

— Когда Кадзу-тян возвращалась домой, в ближайшем храме бесплатно раздавали сладкий чай, вот она и отведала. Она толстая, любит сладкое. С ней разговор обязательно заходит о еде. Мол, сегодня я это съела, а вчера то… Почему вы смеётесь?

— А говорил, что никаких улик! — улыбаясь, ответил Хомма. — По дороге с почты домой Кадзу-тян зашла в храм, и там ей дали бесплатного чаю. Я правильно понял?

— Да.

— Есть только один день в году, когда в храмах раздают прохожим чай: праздник цветов.

— Праздник цветов?

— Ну конечно! Так называют день рождения Будды это восьмое апреля.

У Тамоцу рот открылся от удивления:

— Выходит, что…

— Первый раз посылку приносили седьмого апреля и отправляла её вовсе не Сии-тян.

— Ух ты! Оказывается, и я не зря поработал! Как вы считаете?

Просмотрев ещё раз списки всех выпускников, Хомма обнаружил, что Кадзуэ Номура действительно училась в одном классе с Сёко Сэкинэ.

Всё ясно. Кёко Синдзё остановилась на Кадзуэ и отправила альбом именно ей, полагаясь на список учеников и напутствия на последней странице альбома.

Из письма следует, что Кёко знала: в родном городе ни для кого не являются тайной неудачи Сёко Сэкинэ, постигшие её в Токио. Наверное, Кёко узнала об этом во время их совместной поездки на кладбище. Сёко вполне могла сама ей это рассказать.

Часто случается, что мы открываем душу отнюдь не близким, а, наоборот, незнакомым людям — водителю такси или человеку, оказавшемуся рядом за стойкой бара. Говорить о чём-то личном гораздо легче, когда люди друг друга совсем не знают. Кёко и Сёко жизнь свела во время экскурсии на кладбище. Возможно, они вели серьёзный разговор и поделились друг с другом тем, что довелось пережить. Тем более что Кёко, помня о своей конечной цели, скорее всего, намеренно направляла разговор в такое русло.

Только вот о своём банкротстве Сёко всё-таки промолчала. Наверное, она ещё не могла с лёгкостью вспоминать об этом печальном факте своей биографии.

«Вот, злая насмешка судьбы, — подумал Хомма. — Если бы Сёко рассказала о своём банкротстве, то, возможно, она и сейчас бы работала в баре «Лахаина», жила бы в «Кавагути»…»

— Ты спросил, чьё имя и адрес значились в графе «Отправитель»?

Тамоцу с досадой покачал головой:

— Я спросил, но Кадзу-тян сказала, что не помнит. Вроде бы пакет прислали откуда-то из Саитамы.

Это вполне мог быть адрес «Кооператива Кавагути».

— Что подумала Кадзу-тян, получив вдруг такую посылку? (Кроме того что она была разочарована, когда специально явилась за этим пакетом на почту и узнала, что в нём.)

— Ну, удивилась, конечно. По правде говоря, никакие они с Сёко не «лучшие подруги». — Парень показал пальцем на посвящение в альбоме.

— То есть они не были так уж дружны?

— Не то чтобы они совсем не дружили, но точно уж не «лучшие подруги». — Тамоцу натянуто улыбнулся. — Это же девчонки! Кадзу-тян, наверное, разволновалась из-за выпускного вечера, вот и приукрасила слегка… Она сама говорила, что, прочитав это письмо, подумала: «Сёко могла бы и догадаться, что такой просьбой причиняет людям лишние хлопоты». — Тамоцу прикрыл глаза и помолчал. — Я даже не задумывался о том, когда именно этот пакет был послан, потому что сразу догадался, что это сделала не Сии-тян. — Парень говорил спокойно, но слова его звучали как приговор. — Когда я прочёл это письмо, напечатанное на компьютере, то убедился окончательно: это писала не Сии-тян.

— Почему же?

— Сии-тян, которую я знал, никогда не тосковала о прошлом. Она не стала бы сравнивать себя теперешнюю и себя старшеклассницу, не стала бы печалиться, глядя на старые фотографии. Она ведь мне как-то призналась, что в школе её вообще ничего не радовало.

«Возможно, так оно и было, — подумал Хомма. — С самого раннего детства Сёко Сэкинэ никогда не ощущала себя по-настоящему счастливой. Поэтому она всегда хотела измениться, стать не такой, как прежде, не такой, какая есть».

Такое желание появилось у Сёко вовсе не под влиянием каких-то конкретных обстоятельств, не из-за того, что она росла без отца, и не из-за того, что ей плохо давалась учёба, — считал Хомма. Такое желание прячется в каждом из нас. Оно придаёт нам жизненные силы, и именно наличие такого желания доказывает, что «личность» состоялась.

Только, чтобы осуществить свою мечту, Сёко выбрала не самый разумный способ. Вместо того чтобы найти «настоящую» себя, какой она хотела бы быть, Сёко приобрела зеркало, дающее ей иллюзию того, что поиски уже успешно завершились.

Мало того, она поселилась в замке, построенном на зыбком фундаменте из кусочков пластика…

— Сии-тян погибла. Её уже нет на свете. Теперь я могу в это поверить, — тихо сказал Тамоцу. — Сии-тян не могла так поступить. Как только я увидел этот альбом, я сразу почувствовал, что её больше нет.

Парень поднял голову и положил на колени свои большие руки. Кулаки его были сжаты. Он напоминал скорее человека, который что-то схватил и не хочет отпускать, нежели того, кто пытается побороть свои злость и горечь.

«Это он хочет опереться на воспоминания», — подумалось Хомме. Иначе невозможно хладнокровно размышлять о том, что стало с Сёко потом.

Хомма подробно рассказал молодому человеку, что за женщина эта Кёко Синдзё, которую они подозревают в убийстве Сёко. Тамоцу слушал его, опустив голову. Когда Хомма закончил свой рассказ и на кухне воцарилась тишина, парень проговорил:

— Странная женщина эта Кёко Синдзё.

— Странная?

— Да. А разве нет? Ради своего благополучия обошлась с Сии-тян… как с вещью. А сама заняла её место. Но при этом выпускной альбом почему-то отправила бывшей однокласснице своей жертвы… Нет, всё-таки это странно. Почему она его просто не выбросила? Это ведь гораздо проще. Выбросить, и всё. Почему она вдруг повела себя так, словно испытывает вину перед Сии-тян, откуда вдруг такое «благородство»?

Тамоцу резко отодвинул стул, неловко поднялся и почти бегом через всю комнату бросился к балкону, выходящему на убогие корпуса.

В темноте маячила спина Тамоцу в белом свитере. Над его головой торчал шест для сушки белья. Хомма переставил свой стул, чтобы отвернуться и не видеть эту спину, слишком уж крепкую, чтобы она могла принадлежать привидению.

Пока что его лучше не трогать.

Новый адрес Каору Судо выяснить никак не удавалось. Через Икари Хомма обратился в местную полицию, только им ведь вечно некогда. Да и сам «передаточный пункт», Икари, тоже человек занятой. Одолжение за одолжением, и вот уже Хомме начало казаться, что он по уши в долгу перед другом. Что же касается самого детектива Икари, то он, похоже, пребывал в отличном настроении. Всё потому, что ему удалось-таки раскрыть то дело с кражей и убийством.

Оказалось, что всё было почти так, как и предсказывал Хомма. В результате арестовали жену преуспевающего бизнесмена и её подругу, секретаршу с бывшей работы. Стало ясно, что причиной убийства послужило желание заполучить принадлежавшее убитому имущество, и прежде всего его бизнес.

— Ты, брат, как в воду глядел. Спасибо за подсказку! — весело прокричал Икари в телефонную трубку.

Хомма словно увидел перед собой его довольное лицо.

— Что же стало решающим доводом?

— Выдержки ей не хватило. Мы же за ней целыми днями следили. Причём специально делали это так, чтобы она заметила. Вот и сдали у вдовушки нервы. Я попросил её прийти в участок в качестве свидетельницы — она и раскололась. Если бы ты видел, как она рыдала! Сказать по правде, психологические игры — это не для меня, очень уж изматывает.

Ещё некоторое время придётся потратить на то, чтобы доказать правдивость показаний обвиняемой.

— Это дело заставило меня заново задуматься о том, как же всё-таки устроена человеческая психика.

— Ты каждый раз это говоришь.

— Да нет, на этот раз я серьёзно. Честное слово! Вот попробуй угадай, где и при каких обстоятельствах молодая жена уговорила свою подругу вместе убить мужа?

«Сейчас угадаю, а он рассердится», — подумал Хомма, но тем не менее решил поразмышлять. Скорее всего, это было какое-то неожиданное место… Но прежде, чем Хомма успел что-то ответить, Икари продолжил:

— На похоронах!

— На чьих?

— Хоронили их бывшего босса. Причём это была женщина, заведующая отделом. У неё был рак, так что ей было всего тридцать восемь лет. Монах читал молитвы, а они в это время планировали, как бы избавиться от мужа! Нет ну ты представляешь?!

— Наверное, в тот момент они поняли, что жизнь коротка.

Решиться на убийство — это, конечно, крайность, но когда люди вынуждены присутствовать на обрядах, каким-то образом связанных со смертью, у большинства внутри что-то ломается: люди дают обещания, которые не в состоянии выполнить, раскрывают окружающим свои самые сокровенные тайны.

— Ну а у тебя как дела? Что-то прояснилось?

Выслушав рассказ Хоммы, Икари задумался:

— Отыскать Кёко Синдзё — это, конечно, важно. Только вот, если бы мы смогли отыскать труп жертвы, было бы ещё лучше.

— Да, ты прав.

— Ты уже обращался в отдел убийств полиции Яманаси по поводу тех подозрительных расчленённых останков?

— Нет ещё. Я-то уверен в том, чей этот труп, да только полиции нужны точные факты. А я сейчас веду расследование самостоятельно, не как офицер полиции… Для того чтобы провести широкомасштабную экспертизу с проверкой отпечатков пальцев, нужно будет предъявить гораздо более неопровержимые улики, чем у нас: «Пропала женщина А. Скорее всего, её убила женщина Б, которая впоследствии скрывалась под именем А. Сейчас женщина Б тоже скрывается». Вряд ли это произведёт впечатление на местную полицию и она сдвинется с места.

— Вот если бы удалось отыскать то, что легко опознать! Ты говорил, у Сёко Сэкинэ был неправильный прикус: два зуба выбивались из ряда? Такая хорошая отличительная примета! — Икари намекал на то, что нужно бы отыскать голову. — Только это, конечно, пустые разговоры.

— Где её будешь искать?..

— А я в последнее время, наоборот, склоняюсь к тому, что всё не так уж сложно.

— Почему это ты так думаешь?

Хомма попробовал объяснить Икари, что он имеет в виду, ссылаясь на замечание Тамоцу:

— Кёко Синдзё, с одной стороны, неуклонно следует долгу (если допустимо так это назвать…), а с другой — внемлет также и чувству. Тамоцу прав: выпускной альбом она могла просто выбросить, и дело с концом. Но нет, она отослала его бывшей однокласснице Сёко, специально потратила время. А между прочим, из-за этого могло открыться, что она выдаёт себя за Сёко Сэкинэ.

— А ведь и правда…

— Она действовала, исходя не только из того, что разумно, а что нет. У Кёко Синдзё была какая-то своя, особенная, сентиментальность, и она действовала по каким-то понятным только ей самой правилам. Выполняла всё тщательно и методично, а с этим альбомом почему-то поступила «по-человечески»… К тому же у меня из головы не идут слова Кураты о том, что Кёко была на редкость суеверной.

— То есть ты считаешь, что труп она расчленила только потому, что нужно было от него избавиться, а голову похоронила, как и подобает.

— Ну, в принципе да.

— Ясно… — Помолчав, Икари с энтузиазмом добавил: — Я на твоём месте проверил бы могилы её родителей!

— Ха! Конечно! Только могил-то не существует! — усмехнулся Хомма.

Останки родителей Сёко так и лежат в храме, куда они были временно сданы на хранение.

— Вот чёрт, а? Выходит, что ни одной зацепки нет! — С досадой прищёлкнув языком, Икари повесил трубку.

Пока Хомма, как выразился Исака, «ожидал Судо Каору», ему наконец-то удалось выспаться. Он много времени проводил с Сатору и даже сходил на реабилитационные процедуры к докторше Матико. Тамоцу же каждый день уходил из дому спозаранку, а вечером обязательно возвращался с какой-нибудь добычей.

Опросы он устраивал не для того, чтобы выяснить нынешнее местонахождение Кёко Синдзё, а для того, чтобы восстановить, как протекала жизнь Сёко Сэкинэ в Токио. Какая-то мелочь, связывающая судьбы Кёко и Сёко, может быть, могла бы и пригодиться. Но сведения, касающиеся одной только Сёко, на данном этапе следствия были уже ни к чему.

Тамоцу понимал это. И тем не менее, каждый день он отправлялся на поиски. Парень убедил Хомму, что этой работой будет заниматься именно он, и выполнял её, надо сказать, превосходно.

— Только у меня к вам есть одна просьба.

— Какая же?

Видно было, что Тамоцу не шутит.

— Вы ведь хотите отыскать Кёко Синдзё?

— Собираюсь.

— Мы сами её найдём, верно? Не будем обращаться в полицию?

— Хотелось бы.

— А когда мы её всё-таки найдём, можно я первым к ней подойду? Я хочу первым услышать её голос. Пожалуйста, позвольте мне первым с ней заговорить.

На третий день после возвращения Хоммы из Исэ ему позвонил Катасэ, менеджер «Розовой линии», и сообщил, что опрос бывших сослуживцев Кёко Синдзё ничего существенного не дал.

Как ни странно, Катасэ, оказывается, не забыл об их с Хоммой уговоре. Но это-то и было подозрительно: наверняка Кёко Синдзё получила доступ к персональным данным клиентов именно с помощью этого молодого человека…

— Вы уже пробовали звонить Итики-сан? — как-то боязливо осведомился Катасэ.

В календаре Хоммы был отмечен тот день, когда Каори Итики должна вернуться из-за границы. По идее, это завтра.

— Нет, ещё не звонил. Она ведь сейчас всё ещё в Сиднее или в Канберре? Ведь так?

— Ах, ну да, я совсем забыл, — протараторил Катасэ.

Сразу было понятно, как ему не хочется, чтобы Хомма беседовал с этой женщиной. Но открыто препятствовать он вроде бы не собирается. Всё-таки странный человек этот Катасэ…

— Завтра попробую ей позвонить. Спасибо, что всех опросили. Но я и у вас потом тоже хотел кое-что уточнить…

Видимо, молодой человек уловил в этих словах некую угрозу для себя. Тихо ответив: «Да, конечно», он бросил трубку, словно хотел скрыться от Хоммы.

Сначала Хомма даже подумывал позвонить Каори Итики рано утром, пока Катасэ ещё не успел что-нибудь ей нашептать. С другой стороны, не похоже было, чтобы парень плёл интриги и собирался ей звонить — если только он не явный злодей, умело играющий роль дурачка. В конце концов Хомма позвонил вечером, рассчитав время, когда она, скорее всего, уже вернулась домой после работы. В первый раз он попал на автоответчик, но во второй подошла сама хозяйка.

Сперва Итики говорила с ним насторожённо, но как только Хомма упомянул имя Катасэ из «Розовой линии», она успокоилась:

— Катасэ-сан мне о вас говорил. — Рассмеявшись, она добавила: — А ведь он до сих пор не может забыть Синдзё-сан.

«Ну-ка, ну-ка, это уже интересно…»

— Что вы говорите? А ведь я так и подумал!

— Так и есть! Когда мы с Синдзё-сан вместе снимали квартиру, он несколько раз провожал её домой. Синдзё-сан ничего такого не говорила, а вот Катасэ, похоже, считал её своей возлюбленной.

Поэтому он теперь так старается помочь Хомме. Ему хочется знать, где сейчас его Кёко. Его тревожит и это расследование, и ситуация, в которой он оказался.

— Мы с Синдзё-сан договорились: раз мы, двое незнакомых людей, будем жить вместе, то не стоит нам лезть в личную жизнь друг друга. Поэтому я про Синдзё-сан знаю не много. По выходным ни меня, ни её дома не было.

Хомма нахмурился:

— Синдзё-сан по выходным куда-то ездила?

— Да. Точно не знаю, но похоже, что иногда куда-то далеко.

— А водительские права…

— Были. Машину, правда, она брала в прокате.

— Она уезжала вместе с кем-то?

— Ой, не знаю даже. По-моему, всегда одна.

Скорее всего, она ездила на «предварительные осмотры», готовила к осуществлению свой план, чтобы превратиться в другого человека.

— Вы ведь работаете в компании «Розовая линия»?

— Да, я сижу в компьютерном центре. Данные «Розовой линии» тоже там хранятся, — ответила Итики.

Услышав это, Хомма так удивился, что невольно, видимо, издал какой-то возглас.

— Алло? — обеспокоенно переспросила его женщина.

— Ах, извините, пожалуйста! Так вы говорите, что работаете с компьютерами?

Так, значит, Катасэ всё-таки наврал! Он уверял, что Каори Итики занимается канцелярской работой. Эта ложь в любом случае очень быстро всплыла бы, так что она вполне безобидная, но всё же…

— Да. Я сортирую данные «Розовой линии», «Грин гарден Минами» и ещё нескольких компаний.

— И где же ваше рабочее место?

— В главном здании фирмы есть специальный компьютерный центр. С Синдзё-сан мы познакомились через нашу газету.

— Через газету?

— Я дала объявление в газету, которую распространяют среди сотрудников компании: «Ищу напарницу, чтобы вместе снимать квартиру». В таком доме, где мы жили, поселиться одной дорого…

И тут появилась Кёко.

— У меня работа специфическая, так что, соответственно, и зарплата… А Синдзё-сан даже не была полноправным сотрудником фирмы, поэтому сначала я колебалась. Но её энтузиазм меня покорил. В конце концов я согласилась.

— Итики-сан, извините за бестактный вопрос…

— Что такое?

— Синдзё-сан никогда не просила вас ознакомить её с хранящимися в компьютере персональными данными клиентов «Розовой линии»?

Каори Итики рассмеялась:

— А зачем ей меня об этом просить?

— Ну а если бы она всё-таки попросила, вы бы теоретически могли это сделать?

— Могла бы, — она всё ещё смеялась, — могла бы! Но как только это открылось бы, меня сразу уволили бы. Более того, после такого случая я никогда ни в одну компанию уже не смогла бы устроиться работать с компьютерной базой.

Хомма тоже считал, что Кёко едва ли стала бы просить о таком важном и ответственном деле свою соседку по квартире. Она не захотела бы поставить себя в зависимое положение. И всё же…

— Тогда позвольте ещё один вопрос: а Катасэ-сан мог бы на такое пойти, если бы Синдзё-сан его попросила?

— Он бы мог, — недолго думая, ответила Итики.

Ну вот, что и требовалось доказать! Однако Итики тут же добавила:

— Только у него ничего не вышло бы.

— Почему же? Он ведь тоже в компьютерах разбирается?

Итики расхохоталась ещё громче:

— Вы что! Это только так кажется, когда он с клиентами беседует. Он ведь даже не имеет права входить в компьютерный центр! У него и допуска нет…

По словам Итики выходило, что Катасэ по сравнению с ней просто любитель, да и только. Всё это она сообщила, не переставая смеяться.

— Итики-сан, вы уж извините меня за назойливость… А как насчёт самой Синдзё-сан? Она в компьютерах что-то смыслила? Она могла бы сама проникнуть в базу данных «Розовой линии» и заполучить то, что её интересовало?

— А что-то подобное случилось?

— Нет, это лишь предположение. И всё же в тот период, когда вы жили с ней в одной квартире, она сумела бы это проделать?

Итики немного подумала, а затем ответила:

— Я сомневаюсь, по-моему, для Синдзё-сан что лэп, что рэп — всё одно.

— Что за штуки такие?

— Ну, компьютер-лэптоп[17] и рэп Эм-Си Хаммера[18]. Неужели и вы не знаете? — Она снова рассмеялась. — Если выяснится, что Синдзё-сан действительно сама смогла похитить данные из нашего компьютера, то, честное слово, я на своей свадьбе, если таковая состоится, наряжусь клоуном!

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — сказал Хомма и тоже рассмеялся.

Но на самом деле ему сейчас было не до смеха. Как же всё-таки Кёко сумела заполучить из базы данных «Розовой линии» информацию о Сёко Сэкинэ?

Судя по рассказу Каори Итики, Катасэ, даже если бы его уговорили, при всём желании не мог раздобыть необходимую Кёко информацию и точно так же не мог помочь ей сделать это самой. Значит, парень ведёт себя подозрительно лишь потому, что напуган. Ведь он узнал, что женщина по имени Кёко Синдзё, в которую он был некогда влюблён, исчезла, да ещё, похоже, вляпалась в какую-то скверную историю. Возможно даже, что она сама это всё и заварила.

— А какова была Синдзё-сан в качестве соседки? — Хомма спросил об этом, чтобы сменить тему разговора, но похоже, что вопрос получился слишком неопределённым, и Итики растерялась:

— Что она была за человек? Даже не знаю…

— Аккуратная, чистоплотная? В комнате, наверное, часто прибиралась?

Итики снова сделалась разговорчивой:

— Это точно! Вот за что ей спасибо, так это за уборку. И готовила она хорошо, иногда из завалявшихся в холодильнике продуктов могла состряпать «плов для тех, кто экономит». Вкусно было. Это я хорошо помню.

Хомме вспомнилась чисто убранная комната Кёко в квартале Хонан, вычищенные до блеска крылья вентилятора.

— Она не пользовалась бензином, когда отчищала вентилятор?

— А вы откуда знаете?

— Мне один знакомый Кёко-сан рассказывал.

— Да… Но всё равно вы меня напугали. Пользовалась, да. Только мне это не нравилось. Во-первых, запах. Ну, и потом, всё-таки страшно хранить дома бензин. Я ей сказала, чтобы она так не делала, попросила пользоваться моющим средством. Бензин у неё хранился в маленькой бутылочке на балконе, так что в принципе ничего опасного. Но, знаете, мало ли что… Тем более у нас на балконе старые газеты лежали. Ах, ну да! — вдруг воскликнула она. — Синдзё-сан почему-то выписывала токийскую газету.

— Токийскую?

— Да. То ли «Асахи», то ли «Ёмиури»… — продолжала она бормотать себе под нос. — Вспомнила! «Ёмиури»! — Итики снова заговорила громче. — Помню, я её даже как-то спросила, почему она выписывает токийскую «Ёмиури», ведь осакская гораздо интересней.

— И что Синдзё-сан вам ответила?

— Да я уж забыла теперь. И правда, что же она мне тогда ответила?

Сёко, чьё место планировала занять Кёко Синдзё, жила в Токио. Может быть, Кёко решила, что ей заранее нужно подготовить себя к жизни в столице.

Хотя, возможно, причина была психологического характера. Читая день за днём токийскую газету, Кёко таким образом подбадривала себя: «Выполню то, что задумала, и буду жить в Токио, всё пойдёт совсем по-другому».

— Интересно, с каких пор она стала выписывать токийскую газету?

— Мне кажется, с тех пор, как мы стали жить вместе. Иногда она даже делала вырезки.

Газетные вырезки… Хомма тут же переспросил Итики:

— Какие именно вырезки, вы не помните?

Она снова засмеялась:

— Извините, у меня с памятью плоховато. Может быть, кулинарные рецепты, из раздела «Для дома, для семьи»…

Действительно, было бы странно, если бы она помнила такие вещи. Хомма попросил Итики, если она всё-таки что-нибудь вспомнит, перезвонить за его счёт и положил трубку.

Загадка так и осталась неразгаданной. Теоретически Итики могла бы изучить повседневную жизнь Кёко Синдзё во всех подробностях. Но нет, даже от своей соседки по квартире Кёко Синдзё умела скрыть то, что творилось у неё внутри.

Устроившись в «Розовую линию», Кёко поселилась вместе с Каори Итики, которая работала с компьютерами и втёрлась в доверие к Катасэ. Она целенаправленно занималась поиском подходящего «объекта замены» и пыталась каким-то образом завладеть необходимой информацией.

После развода с Куратой Кёко поняла, что если ничего не предпринять, то счастливой и спокойной жизни у неё никогда не будет. И она решилась. Она непременно отвоюет себе новую жизнь!

Она никому не открывала своих намерений, не просила ничьей помощи и, уж конечно, не позволила бы никому встать на её пути. В основе её афёры железная воля и тщательно продуманный план. Немудрено, что за каких-то полмесяца Хомме не удалось разгадать этот план.

И всё-таки как же она получила доступ к базе данных? Неужели обошлось без участия Катасэ?

— Эх, не идёт дело! — невольно проронил он.

— Что такое? — переспросил его Сатору.

Он сидел рядом за столом и делал домашнее задание.

— Дык, ты, папаня, того — подался в осакские копы? — серьёзно проговорил он на ломаном осакском диалекте.

— Неважно у тебя получается.

— Говорить на осакском диалекте довольно-таки сложно!

Хомма давно уже не слышал, чтобы сын так смеялся — словно его кто-то щекочет.

— Ну как ты, полегче стало?

— Ага…

После того как выяснилось, что Склероза убили, Сатору всё время плакал, к нему было просто не подступиться. Так его было жалко, что даже отругать сына у Хоммы не было сил. Только Хисаэ, срочно прибегавшая на помощь, умела успокоить Сатору, и тогда мужчины могли вздохнуть с облегчением.

— Плакать больше не хочется?

— Иногда, но я стараюсь сдерживаться.

— Ты у меня молодец!

— Тётя Хисаэ сказала, что, если слишком много плакать, начнётся воспаление среднего уха.

Это похоже на Хисаэ: она не стала говорить Сатору, что он не должен плакать, потому что он мальчик.

— Мы посоветовались с Каттяном и решили сделать Склерозу могилку.

Хомму эта новость слегка озадачила. От Исаки он слышал, что, как ни искали, тело пса найти так и не удалось.

Сатору, видно, догадался, почему у Хоммы такой озадаченный вид, и сразу продолжил:

— Мы закопаем ошейник.

— Ошейник?

— Да. У Склероза их было два. Когда он пропал, на нём был тот ошейник, который против блох. А хороший, кожаный, на котором вырезано его имя, остался.

— Тогда понятно. И где же вы хотите закопать этот ошейник?

— Пока не знаю. Мы с Каттяном сейчас как раз ищем подходящее место. — Мальчик задумался. — Если мы без спроса закопаем ошейник в парке Мидзумото, то нам влетит от садовника? Ты как считаешь?

— Да, наверное, это не самая лучшая идея.

— Я тоже так подумал. — Сатору подпёр щёку рукой. — Братец Тамоттян обещал придумать, как сделать могилку, чтобы её можно было легко найти.

Сатору совсем привык к Тамоцу и теперь называет его «братец Тамоттян». И как ему только удаётся это выговаривать?

— Дядя Исака сказал, что теперь за Склерозом будет присматривать мама.

— Вот оно как…

— На том свете много свободного места. Так что там его можно будет спускать с поводка. — Сатору посмотрел в сторону алтаря, где висела фотография матери. — Папа…

— Что такое?

— Как ты думаешь, почему Тадзаки убил Склероза?

— А тебе как кажется? Постарайся представить себе что чувствовал Тадзаки.

Сатору довольно долго сидел в задумчивости и болтал ногами.

— Ему, наверное, было скучно, — ответил он наконец.

— Скучно?

— Да. Ему ведь дома не разрешали заводить животных.

— Я думал, что у него была собака.

Мальчишка же вроде бы говорил: «Держать животных в муниципальном доме — это дерзость, если хотите завести собаку, купите особняк…»

— Нет, у него не было собаки. Вообще-то, в школе мы немного это обсуждали, про Склероза… Теперь и соседи знают, все вокруг об этом говорят. Дяденька Исака слышал, что этому Тадзаки дома не разрешают держать никаких зверей. Его мать совсем недавно купила дом в кредит и не хочет, чтобы собака там пачкала.

Глядя на серьёзное личико Сатору, Хомма ответил:

— Мне кажется, что на самом деле он не хотел убивать Склероза.

— Думаешь?..

— Тадзаки-кун хотел заботиться о собаке, а не убивать. Но ему не разрешали. Поэтому он очень завидовал, что у Каттяна есть собака. Думал: а я почему должен страдать?

— И поэтому он убил?

— Думаю, что да.

— Но тогда он мог бы просто сходить к Каттяну и попросить у него разрешения поиграть со Склерозом. Правда же?

— Вряд ли такая мысль пришла бы ему в голову. Скорее всего, в тот момент ему было так обидно, что ни о чём другом он думать не мог.

Есть люди, которые могут справиться со своими бедами, лишь выплёскивая гнев наружу, считал Хомма. Сатору ещё слишком мал для такого разговора. Однако пройдёт ещё два или три года, и придётся объяснить ему, что общество, в котором ему предстоит жить, полным-полно людей, которым не удаётся получить желаемое и стать такими, какими им хотелось бы. Такие люди выплёскивают свою обиду, совершая жестокие преступления.

И как же тогда жить? Придётся сказать сыну правду: ответ на этот вопрос он отныне должен искать сам.

Вертя карандаш в руках, Сатору заявил:

— Я дяденьку Исаку тоже спрашивал.

— Почему Тадзаки убил вашу собаку?

— Да. Я спросил, что он об этом думает.

— И что Исака-сан ответил?

Сын задумался. Наверное, несмотря на свой ещё сравнительно небольшой словарный запас, он пытался точно передать то, что сказал ему Исака. Так серьёзно Сатору едва ли задумался бы, даже если сейчас в окно к ним влез бы марсианин и пригрозил, что упрячет в зоопарк того мальчишку, который в пять минут не решит некое уравнение, которое не проходят в школе.

— Дяденька Исака сказал, — наконец-то заговорил Сатору, — пап, ты меня слушаешь?..

— Конечно.

— Он сказал, что на свете бывают люди, которым многое не нравится в других: и то и это…

— Вот как…

— Такие люди, как заметят то, что им не нравится, — сразу норовят это уничтожить, а уж потом придумывают себе оправдания. Так что, даже если Тадзаки станет объяснять, почему он убил Склероза, слушать его нельзя. Важно не то, что он думал, когда это делал, а сам факт, что он всё-таки это сделал.

Такое суждение показалось Хомме неожиданным. Не похоже, что оно исходило от добродушного Исаки. Хотя, возможно, он специально напустил на себя строгость, чтобы хоть как-то смягчить душевную рану Сатору.

С другой стороны, ничего удивительного. Возможно, Исака вовсе не такой «мягкий» человек, каким кажется на первый взгляд. Создаётся такое впечатление, словно они с Хисаэ живут весело и беззаботно, но на самом деле именно «железные сваи» подпирают их повседневный быт.

— Ты же знаешь, дядя Исака работает «экономкой». И потом, хотя на самом деле он богатый, они с тётей Хисаэ живут в этом доме — потому что им лень переезжать. Так вот, оказывается, некоторые это осуждают, распускают всякие дурные слухи. Дядя Исака сказал, что на таких людей он даже внимания не обращает. Но если они будут ему досаждать только потому, что он им не по нраву, дядя Исака этого так не оставит и будет бороться до конца, — выпалил Сатору. Помолчав, он добавил: — Дядя Исака ещё сказал, что плохие люди никогда не задумываются, зачем они делают плохое. И Тадзаки тоже. Поэтому он и способен творить плохие дела.

— Значит, он считает, что Тадзаки нельзя прощать?

Сын замотал головой:

— Нет. Он сказал, что если Тадзаки хорошенько подумает, а потом попросит прощения, тогда его нужно простить.

Хомма успокоился:

— Да, пожалуй, это правильно.

Сатору тоже вздохнул с облегчением. Он взял в руку карандаш и вроде бы собирался уже приступить к домашнему заданию. Хомма тоже развернул свою газету. Но тут мальчик снова заговорил:

— Папа…

— Что?

Хомма опустил газету и увидел, что Сатору смотрит на него, продолжая держать в руке приготовленный карандаш.

— Та женщина, которую ты ищешь, всё ещё не объявилась?

— Нет. Я, конечно, стараюсь, ищу, но пока ничего.

— Она тоже кого-то убила?

— Этого я пока не знаю.

— А когда ты её разыщешь — поведёшь в полицию?

— Наверное. Мне ведь о многом нужно её расспросить.

— А зачем тебе её расспрашивать? У тебя такая работа?

До сих пор Сатору никогда особенно не рассуждал о работе Хоммы. «Мой папа полицейский, он ловит плохих людей», — и всё тут. Сын никогда не интересовался подробностями. И вот сейчас впервые это произошло.

— Да. У меня такая работа.

«Однако, похоже, сейчас дело не только в этом, — добавил он уже про себя. — Если уж начистоту, то я и сам не знаю, почему эта история не даёт мне покоя… Возможно, я сочувствую Кёко Синдзё. Но в таком случае я должен сделать вид, что ничего не знаю, и дать ей уйти. Это и было бы по-настоящему добрым поступком. Но я не могу себе этого позволить, потому что… потому что я полицейский?»

— Та женщина, которую я ищу, сделала зло другому человеку вовсе не из-за того, что ей было скучно. Это я тебе точно говорю.

Немного помолчав, Сатору промычал что-то, — мол, «ясно».

— А сейчас ты ждёшь звонка?

— Да.

— Когда тебе позвонят, куда ты на этот раз отправишься?

— Скорее всего, в Нагою или в Осаку.

— Тогда…

Тут, оборвав их разговор, откуда-то из-под локтя Хоммы раздался телефонный звонок.

— Тогда привези мне оттуда гостинец, пастилу уйро, — вздохнув, договорил Сатору.

25

— Уже два года от Кёко-тян нет никаких вестей. Где она, как она — понятия не имею.

В прошлом году Каору Судо вышла замуж, сменила фамилию и теперь живёт в пригороде Нагои. На вид ей года тридцать два, тридцать три. Высокого роста, головка маленькая — словом, тип женщины, про которых говорят: «Фотомодель!»

Сейчас Каору живёт с родителями мужа, и ей неудобно приглашать Хомму к себе. Но поскольку она всё ещё работает, выбраться из дома для неё не проблема, так что договорились встретиться в городе.

Хомма предложил квартал Обата, где они с Кёко Синдзё когда-то вместе жили. Каору согласилась:

— Рядом с нашим бывшим домом есть одно симпатичное кафе. Когда Кёко-тян уже работала в Осаке, она иногда приезжала ко мне с ночёвкой, и мы туда ходили поесть.

Заведение под названием «Коти» находилось в центре города и рассчитано было главным образом на постоянных посетителей. Завидев Каору, хозяин долго беседовал с ней о чём-то и только потом проводил их к столику.

— Вообще-то, следователь Икари мне рассказал кое-что. Выходит, Кёко-тян пропала?

Хомма привычно изложил суть дела, умолчав лишь о том, что Кёко, возможно, замешана в убийстве. Выслушав Хомму, Каору Судо взяла чашку и сделала пару глотков кофе. Выражение её лица было спокойным, но между красиво изогнутых бровей пролегла морщинка.

— Что же с ней могло случиться? — проговорила она и поставила чашку.

Каору познакомилась с семнадцатилетней Кёко, когда та приехала в Нагою с матерью и устроилась на временную работу.

— Я знаю про то, как их семье пришлось ночью бежать, про долги… Кёко-тян мне сама всё рассказала.

Рассказ Каору Судо подтверждал и дополнял то, что Хомме уже удалось узнать от Кураты. Но выяснились и новые обстоятельства.

— После того как Кёко-тян развелась с Куратой, сборщики долгов поймали её и некоторое время держали у себя.

У Хоммы от удивления расширились глаза. Хотя исключать такую возможность не следовало, ведь её адрес в Исэ был известен бандитам.

— Поэтому впервые после развода Кёко-тян мы встретились с ней… — Каору опустила голову и задумалась. — Да, скорее всего, в феврале следующего года. Я имею в виду следующий год после её развода. Я помню, тогда был снегопад…

Развелась Кёко в сентябре предыдущего года. Выходит, что почти полгода Каору ничего о ней не слышала.

— Вы хорошо помните все обстоятельства той встречи?

Каору кивнула:

— Разумеется. Кёко-тян ведь, как только сумела вырваться, сразу ко мне…

Кёко приехала ночью на такси. Денег у неё почти не было, всего тысяча иен, так что таксисту заплатила Каору.

— Под плащом на ней была только сорочка, лицо — чёрное как уголь, потрескавшиеся губы… Я сразу догадалась, что они её заставляли делать.

На все расспросы о том, где она была всё это время, Кёко отмалчивалась, но даже из скупых ответов кое-что стало ясно.

— Скорее всего, её держали в маленьких курортных местечках, а не в большом городе вроде Токио или Осаки, даже и не в Нагое.

Каору пыталась узнать у подруги, были ли те люди, что схватили её и держали у себя, кредиторами родителей. Кёко ответила, что нет, что её просто-напросто «продали».

Около месяца Кёко жила у Каору.

— Потом она попросила у меня в долг немного денег. Я ей дала взаймы пятьсот тысяч. Кёко-тян говорила, что если останется в Нагое, то тем самым подвергнет опасности и меня. Поэтому она решила искать работу в Осаке.

Да, всё сходится, в апреле того же года Кёко устроилась работать в «Розовую линию».

— Кёко-тян мне рассказывала, что сперва она поселилась в очень дешёвом месте, но потом они с сотрудницей той же фирмы сняли на двоих неплохую квартиру.

— Это квартира в районе Сэнри-тюо.

— Правда? Я уже и позабыла… — Молодая женщина потёрла виски кончиками тонких пальцев. — Помню, я тогда порадовалась за неё. В «Розовой линии» и зарплата была вроде бы приличная. С тех пор Кёко-тян стала нет-нет да и навещать меня, приезжать на машине в Нагою.

— Она всегда приезжала на машине? Почему не на поезде?

— Да, всегда на машине. Понимаете, Кёко-тян боялась поездов. И не только поездов, вообще людных мест, старалась их избегать. Ведь кто знает, кого там можно встретить?

Это понятно.

— Когда она на машине, то, если что, сразу может скрыться, заметив одного из бандитов. Когда Кёко-тян собиралась приехать ко мне, то всегда брала машину напрокат. Права она получила ещё в Исэ, Курата-сан настоял. Хорошо, что она тогда научилась водить машину, — Кёко-тян и сама так говорила.

Хомма сразу представил себе, сколь велико было чувство страха, ни на минуту не оставлявшее Кёко Синдзё.

В таком огромном городе, как Осака или Нагоя, вероятность встретить сборщика долгов, знающего её в лицо, была почти нулевая. Но Кёко тем не менее этого опасалась Это уже психическое расстройство, мания преследования!

Но если мысленно попробовать прокрутить плёнку назад и представить себе всё то, что испытала Кёко с того момента, как уехала из Исэ, и до того, как вернулась в Нагою, к Каору Судо, то ощущение — будто желудок выворачивает.

— А в действительности потом было такое, чтобы сборщики долгов её опять преследовали?

Каору Судо покачала головой:

— Нет, больше нет. Но сколько бы я ей ни говорила, что можно уже успокоиться, это было выше её сил. Кёко-тян считала, что, если чего-нибудь не предпринять, её до самой смерти не оставят в покое.

Сколько бы Каору ни расспрашивала, Кёко молчала про то, куда она исчезла, почему полгода от неё не было ни писем, ни звонков. Однако похоже, что один из организаторов банды, выбивающий деньги из должников, положил на Кёко глаз. Так что девушка опасалась преследований не только из-за родительских долгов…

— Об этом человеке Кёко-тян говорила: «Дьявол в человеческом обличии». — Красивое лицо молодой женщины исказила гримаса отвращения, словно она почувствовала какой-то зловонный запах. — Что там такое было, я примерно догадываюсь. Только вот ещё странно — после случившегося Кёко-тян совсем перестала есть сырое, сасими[19] например… Говорила, что сырая рыба пахнет кровью. Раньше с ней такого не было. Возможно, какие-то неприятные воспоминания…

«Если чего-нибудь не предпринять…»

«Если не расстанешься с именем Кёко Синдзё, то не можешь рассчитывать на спокойную жизнь». Наверное, эта мысль не оставляла её ни на минуту.

— Я ей не раз говорила, что пройдёт года четыре, ну пять, и долги аннулируют за истечением срока давности, бандиты тоже отстанут, всё будет хорошо. Я пыталась успокоить Кёко-тян. Но её уже так запугали… — Каору зябко поёжилась и скрещёнными руками обхватила себя за плечи. — Кёко-тян говорила, что, когда выходила замуж за господина Курату, тоже надеялась, что всё наладится. Но оказалось — нет. Она призналась мне, что ни за что не повторит ту же ошибку, и глаза при этом были как у одержимой. Что я могла ей возразить? Где гарантии, что снова не случится так же, как с Куратой-сан?

«Надо что-то предпринять. Чтобы не загубить свою молодость… Чтобы больше не нужно было прятаться…»

— А Кёко-сан вам не рассказывала, что именно она собирается предпринять?

— Нет, — покачала головой его собеседница.

Жить как все, уйти от погони. Да попросту — удачно выйти замуж. Только этого и хотела Кёко Синдзё. Так она, наверное, и рассуждала. А ещё она теперь знала наверняка, что защищать себя и сражаться придётся одной.

Ни мать, ни отец не смогли её защитить, да и закон ей не поможет. Ни Ясуси Курата, на которого Кёко надеялась и которого считала своей опорой, ни его влиятельное семейство не спасли, отвернулись, когда настал тяжёлый час.

Песчинка, незаметно проскользнувшая между пальцами, — вот чем была Кёко для общества. Никто не остановит её падение, никто не спасёт. Нужно самой карабкаться наверх, и только так, не иначе.

Больше она не станет ни на кого полагаться. Надеяться на мужчин бесполезно. Нужно крепко стоять на ногах и отбиваться своими собственными руками. Какую бы подлость ни пришлось совершить, она пойдёт на это — так она теперь решила жить.

— Судо-сан, а Кёко никогда не показывала вам фотографию дома?

— Фотографию дома?

— Да, вот эту.

Хомма достал фотографию-поляроид «шоколадного» дома и положил её на стол перед Каору.

— Ах это…

— Вы её видели раньше?

Улыбнувшись, молодая женщина кивнула:

— Видела. Эту фотографию Кёко-тян сделала, когда была на практике, верно?

Хомма невольно вздохнул с облегчением, словно застрявшая в горле кость наконец-то выскочила.

— Так, значит, это Синдзё-сан фотографировала?

— Да. У её знакомой был тогда с собой фотоаппарат. Вообще, Кёко-тян любила смотреть на «образцово-показательные» дома. Я порой над ней подтрунивала — забавно всё-таки.

Любила смотреть на демонстрационные образцы домов.

— И это — несмотря на то что её семья потерпела крах из-за ипотечного кредита?

Каору снова положила фотографию на стол и, немного подумав, ответила:

— Действительно, с одной стороны, это может показаться странным: у неё — и вдруг такое увлечение… Но я думаю: наоборот, ничего удивительного. Знаете, Кёко-тян сама говорила, что когда-нибудь будет жить в таком доме. У неё обязательно будет семья, и она будет счастливо жить в своём доме. Мне кажется, именно потому, что в её жизни было много горя, могла появиться такая мечта.

Вот почему она так берегла фотографию! Это была её мечта.

— Кёко-тян говорила, что этот дом ей нравится больше всех остальных. Она мне показала эту фотографию, когда приезжала в гости, и сказала: «Каору-сан, я начну жизнь заново и когда-нибудь поселюсь в таком доме».

Молодая женщина произнесла это как-то весело, с надеждой в голосе, словно подражая тому, как это говорила сама Кёко.

— А Кёко-сан не приглашала вас погостить в её будущем доме?

Вопрос Хоммы, видимо, оказался неожиданным, и Каору отпрянула в удивлении:

— Вы знаете, нет! Не приглашала.

Конечно не приглашала. Кёко уже тогда понимала, что, какой бы дом она себе ни построила, какую бы счастливую жизнь ни обрела, пригласить Каору к себе и показать ей всё это она не сможет. Ведь для того, чтобы начать новую счастливую жизнь, ей нужно будет избавиться от «Кёко Синдзё» и стать другим человеком. Кёко уже вынашивала свой план.

Хомма отвёл взгляд от фотографии и спросил:

— Синдзё-сан действительно в последнее время не давала о себе знать?

Каору, кажется, немного обиделась, она положила ногу на ногу и поджала губы:

— От Кёко-тян давно нет никаких вестей. Зачем мне говорить неправду?

— А таких звонков, чтобы в трубке молчали, в последнее время не было?

— Да нет. При мне вроде бы не было…

Попытка Кёко перевоплотиться в Сёко Сэкинэ обернулась неудачей. Скорее всего, её психологическое состояние сейчас весьма неустойчиво. И всё же она не обратилась за поддержкой к своей лучшей подруге, к Каору Судо, хотя именно ей некогда открыла свою заветную мечту.

Что бы это могло значить? О чём мечтает Кёко теперь, как собирается действовать дальше?

— Когда я дружила с Кёко-тян, то уже встречалась с моим нынешним мужем. Через год-два мы собирались пожениться. Я думаю, она не обращается ко мне потому, что знает: я теперь замужем. Наверное, считает, что я уже не могу уделять ей столько времени, сколько раньше.

Может быть, отчасти так оно и есть. Возможно, Кёко думает, что ей уже нельзя рассчитывать на Каору. Остаётся лишь продолжать скрываться и быть совсем одной — другого пути нет.

— А где находится квартира, в которой вы тогда жили?

Выражение лица Каору смягчилось.

— Вон там. Отсюда хорошо видно, — улыбнулась она и показала пальцем на окна второго этажа в доме, что стоял наискосок на противоположной стороне улицы, это была угловая квартира с левой стороны.

Подоконник был уставлен горшками с какими-то яркими растениями, а с распялки для сушки белья, пристроенной над ящиком кондиционера, свисали красные носки.

Хомма представил себе, как из этого самого окна выглядывает на улицу приехавшая погостить Кёко. Неужели она помогала Каору со стиркой и точно так же вывешивала носки сушиться?

Где только Кёко Синдзё не жила! В дешёвой гостинице и на съёмной квартире в Нагое, в пансионе в Исэ, где она работала горничной, в особняке Кураты, в неизвестном городе, где ей пришлось претерпеть нечто ужасное, в районе Сэнри-тюо в Осаке, в Токио — в том симпатичном «бревенчатом» домике в квартале Хонан… В каждом из этих своих жилищ Кёко прибиралась, стирала одежду, ходила за продуктами, готовила еду. Каори Итики ведь рассказывала, что Кёко могла приготовить плов из залежавшихся в холодильнике продуктов. В дождь выходила на улицу под зонтом, ночью, перед тем как лечь спать, задвигала шторы… А ещё чистила обувь, поливала цветы, читала газету, кормила крошками воробьёв… Жизнь была страшной, печальной, иногда бедной, но иногда и счастливой.

Не менялось только одно: Кёко всегда от чего-то бежала.

Даже когда она попала в руки бандитов и была вынуждена жить в адских, нечеловеческих условиях, даже тогда она была «беглянкой». Пыталась убежать от несправедливости своей судьбы. Всегда пыталась убежать…

Если бы она смирилась со своей долей, не было бы того, что произошло дальше. Но Кёко не хотела сдаваться. Бегство продолжалось!

Заняв место Сёко Сэкинэ, на какое-то время она успокоилась и решила, что больше не нужно скрываться. Но теперь она снова в бегах. Она старалась «что-то предпринять», чтобы спасти себя, но в итоге ничего не изменилось.

«Может, хватит уже? — Это Хомма мысленно нашёптывал Кёко, ей одной. — Ты ведь, наверное, тоже устала. И я устал. Мои силы на исходе. Может, хватит играть в догонялки? Нельзя же вечно жить в бегах!»

— В последний раз Кёко-тян приезжала ко мне сразу после того, как уволилась из «Розовой линии».

Хомма достал свой блокнотик и, сверившись с ним, кивнул:

— Это было в декабре тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

— Да, а ко мне она приехала уже в новом году, по-моему в конце января. Помню, я заплатила за неё в ресторане. Так что, думаю, это было после получки.

Наверное, в то время Кёко уже готовилась к перевоплощению в Сёко Сэкинэ.

— Она говорила, что уже переехала из осакской квартиры. Когда я спросила её, что она собирается делать дальше, Кёко-тян ответила, что, скорее всего, переедет в Кобэ.

— Правда?

— Да, только меня удивило, что она всё время упоминала железнодорожную ветку Кэйхин — Тохоку. Ведь это не в Кобэ, а в Токио!

Каору всё же поинтересовалась у подруги, где та живёт, не в Токио ли?

— Кёко была так недовольна моим вопросом, что меня это даже обеспокоило. Я продолжала допытываться, и она призналась, что по разным причинам ей пришлось временно поселиться в пригороде Токио, в Кавагути. Причём жила она якобы не в обычной квартире, а в пансионе, где комнаты сдаются на неделю. Адрес она мне не сказала.

Видно, даже теперь, задним числом, всё это казалось Каору подозрительным, и она внутренне напряглась. Всматриваясь в её лицо, Хомма словно наяву услышал, как в его собственной голове заскрипели шестерёнки.

В январе 1990 года Кёко Синдзё была в Кавагути.

Хомме припомнился рассказ бывшей «коллеги» Сёко, Фумиэ Мияги: «У Сёко нервы стали шалить, ей всё время казалось, что кто-то вскрывает почту».

Так вот кто вскрывал письма Сёко Сэкинэ! Вот как Кёко узнала про автобусную экскурсию на кладбище! В то время Сёко Сэкинэ вставала далеко за полдень, отправлялась на работу вечером, а возвращалась домой поздно ночью. Достать письмо из почтового ящика, который даже не закрывается на ключ, выяснить всё необходимое, а потом положить конверт обратно — ведь это, наверное, было совсем не трудно.

Линия, намеченная лишь пунктиром, теперь бросалась в глаза, словно только что проведённая центровая на футбольном поле.

Сёко Сэкинэ и Кёко Синдзё. Эти женщины действительно были связаны между собой.

— Судо-сан, — обратился Хомма к Каору, усевшись поудобнее, — попробуйте вспомнить, не было ли такого, чтобы Кёко-сан у вас в гостях или во время телефонного разговора с вами держалась как-то неестественно, подозрительно? Не припомните такого? За последние три-четыре года?

Уставившись на Хомму широко раскрытыми глазами, молодая женщина переспросила:

— Подозрительно?

— Да. Скажем, была раздражительной, вспыльчивой, ни с того ни с сего начинала плакать…

Хомма спросил Каору о довольно-таки большом промежутке времени, но на самом деле его интересовала конкретная дата: двадцать пятое ноября 1989 года. В этот день погибла мать Сёко Сэкинэ.

Если Хомма прав и это Кёко убила Сэкинэ-мать, то получается, что этот день она провела в Уцуномии. От Катасэ Хомма знал, что в течение девяти дней, с восемнадцатого и до двадцать шестого числа, Кёко Синдзё не появлялась на своём рабочем месте в «Розовой линии».

Но сейчас Хомме нужно выяснить, звонила ли Кёко двадцать пятого числа Каору Судо.

Вырвавшись от бандитов, Кёко первым делом явилась к Каору, до такой степени она доверяла ей и надеялась на неё. Когда ей нужна была помощь, когда в одиночку было не справиться, она обращалась к подруге.

Может быть, и тогда, когда она впервые подняла руку на человека, Кёко искала поддержки у Каору?

Разумеется, она не призналась бы подруге в содеянном. Но неужели ей не захотелось просто позвонить Каору, услышать её голос?

«Вопрос, конечно, не самый удачный, — подумал Хомма, наблюдая за Каору, которая сидела в задумчивости, подперев голову руками. — Вполне возможно, что Кёко в одиночестве переживала потрясение после совершённого ею убийства Тосико. Ведь когда в марте следующего года Кёко убила Сёко Сэкинэ — да-да, теперь уже ясно, что убила, — она не стала звонить Каору. Последний раз она виделась с подругой в январе. Но всё же что-то должно было проскользнуть. Пусть до убийства или уже потом, гораздо позже. Неужели Кёко не проговорилась о чём-то таком, что уличало бы её?»

— Если говорить о странностях, то в конце января позапрошлого года, во время нашей последней встречи, она была не такая, как всегда, — медленно, выбирая слова, произнесла Каору. — Обычно, прощаясь, Кёко-тян говорила: мол, ещё увидимся, до свидания. А в последний раз сказала только: «Прощай». И напоследок поклонилась.

Хомма молча кивнул.

Кёко, наверное, считала, что они с Каору расстаются навсегда, что Кёко Синдзё отныне перестанет существовать. Перевоплотившись в Сёко Сэкинэ, Кёко больше не сможет увидеться с Каору, поэтому она и сказала: «Прощай».

— Да, ещё она в тот раз почему-то заговорила о своей умершей матери, — продолжала Каору, — Кёко-тян тогда как будто специально говорила только о смерти. Помню, она меня спросила, где бы я хотела быть похороненной. Про себя она сказала, что ни за что не хотела бы лежать на кладбище родного города, не хотела бы возвращаться в Корияму.

Слишком уж грустный получился у них разговор, поэтому Каору поинтересовалась, всё ли в порядке у подруги со здоровьем. В ответ та лишь рассмеялась.

— Всё это меня насторожило, появилось неприятное предчувствие. А тут ещё это её «прощай»! Потом, когда связь с Кёко оборвалась, я вспоминала эту нашу последнюю встречу. Но к тому времени уже поздно было что-либо исправить.

Молодая женщина сидела опустив голову. В том, как она произнесла «уже поздно», Хомма почувствовал беспокойство за судьбу Кёко. А ещё ему вдруг вспомнилось, как Ясуси Курата в начале их разговора сказал, что Кёко, может быть, уже нет в живых.

Как бы она ни пыталась утаить это, люди, которые оказывались рядом, чувствовали исходящую от неё угрозу. По крайней мере, Каору Судо определённо ощущала нечто подобное.

— Может быть, вы ещё что-нибудь вспомните?

Каору тяжело вздохнула, как бы давая понять, что она уже устала от расспросов:

— Мелочи так сразу не вспоминаются…

— А если я назову вам конкретную дату, двадцать пятое ноября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, — ничего не припоминаете?

— Действительно «конкретная дата»… — его собеседница прищурилась и с подозрением посмотрела на Хомму, — а почему именно это число?

Тот попробовал улыбнуться:

— В принципе ничего особенного в этот день не произошло. Просто выяснилось, что в течение девяти дней, включая этот, Кёко была в отпуске и на работе не появлялась. Вот я и подумал: может быть, она к вам ездила?

Пока Каору пыталась хоть что-то вспомнить, взор её витал в пространстве. Машинально она взяла в руки чашку и поднесла ко рту. Потом, словно передумав, поставила чашку на место и повернулась к Хомме:

— Когда Кёко-тян работала в «Розовой линии», она брала ещё отпуск, кроме этих девяти дней?

Хомма заглянул в свой блокнот, поскольку по его просьбе Катасэ проверял это.

— Нет, — ответил он, так как всё было подробно записано. — Трёхдневный отпуск она ещё брала иногда, а вот девять дней только в тот раз: с восемнадцатого по двадцать шестое ноября.

Лицо Каору прояснилось. Чувствовалось, что теперь она в чём-то уверена.

— В таком случае я поняла, о чём речь. Иной раз с памятью у меня неважно, но поскольку другого отпуска Кёко-тян не брала, то ошибки быть не может.

Хомма заинтересовался:

— А что, она звонила?

— Она ко мне приезжала. Это было на второй день её отпуска, девятнадцатого значит. Действительно, тогда Кёко-тян была какая-то странная. К тому же она была ранена.

Была ранена!

— А что за рана?

— Ожог. Слава богу, оказалось, что не сильный, — ответила Каору. — Но всё же пришлось лечь в больницу. У неё был такой жар!

Пришлось лечь в больницу?!

Сперва Хомма даже подумал, что ему это послышалось.

— Простите, что вы сказали?

— Кёко-тян отвезли в больницу. На машине «скорой помощи», — невинно моргая, объяснила Каору. — Это большая больница, здесь неподалёку. Кёко-тян там пролежала до двадцать шестого числа, утром выписалась. Вот почему её целых девять дней не было на работе. Это я вам точно говорю. Я ведь тогда её сама провожала в больницу, а потом каждый день навещала.

Для Хоммы эта новость была как гром среди ясного неба.

В тот день, когда погибла мать Сёко Сэкинэ, Кёко лежала в больнице, в Нагое.

— У неё было воспаление лёгких.

Реакция Хоммы, видно, озадачила Каору. Она продолжала говорить, но как-то уже менее уверенно:

— Кёко-тян говорила, что восемнадцатого, с утра, они с одним знакомым отправились в путешествие, а по пути домой попали в аварию. Ко мне Кёко-тян приехала ночью девятнадцатого. Я её спрашиваю, с кем она ездила, — она молчит. На правой руке ожог, не сильный, но обширный. Да и одета она была совсем не по погоде: блузка и тоненький плащ. Она говорила, что свитер сгорел, когда из двигателя вырвалось пламя. И в таком виде она ехала в поезде! Промёрзла вся, ну и, конечно, выяснилось, что у неё температура.

Сперва Каору решила оставить Кёко у себя, чтобы та отлежалась.

— Да только разве с ней справишься! Как же! Я думала, что она в туалет пошла, а потом смотрю: она в ванной, бьётся головой о стенку, будто с ума сошла. Кёко-тян была так возбуждена, что, по-моему, даже не замечала меня. Вот я и решила, что лучше будет вызвать «скорую помощь». Так она и попала в больницу. Ожог ей тогда же обработали. Я не представляла, что мне говорить её начальству в «Розовой линии». Пришлось соврать, что у Кёко-тян насморк никак не проходит, поэтому она отлёживается дома у родственников. Никто особенно не стал придираться к этому объяснению. В больнице она пролежала семь дней. Но даже когда Кёко-тян выздоровела, она мне так и не сказала, с кем и куда в тот день ездила. Наверное, это был кто-то, чьё имя она не должна была упоминать. Дневника я не веду, но все свои денежные расходы записываю. Мне тогда пришлось уплатить залог, чтобы Кёко взяли в больницу. Так что, если я загляну в свои старые записи, может ещё что-нибудь выяснится. Хотите, я посмотрю?

Хомма поблагодарил Каору и откланялся. Вечером она позвонила ему в гостиничный номер: все даты совпадали. Каору даже сказала, что перешлёт Хомме больничную квитанцию, если в гостинице есть факс. Хомма попросил её так и сделать. Этот факс он просто вырвал из рук портье, так что тот не на шутку перепугался.

Итак, больница «Обата». С девятнадцатого до двадцать шестого ноября 1989 года Кёко Синдзё действительно проходила здесь лечение. Помечено, что она воспользовалась страховкой. Лежала в шестиместной палате. Внесён денежный залог, семьдесят тысяч иен.

Двадцать пятого ноября 1989 года Кёко Синдзё не убивала мать Сёко Сэкинэ.

26

— Но ведь это же не значит, что опрокинута версия в целом? — Мрачный вид, с которым Икари это изрёк, потягивая солоноватый чай из морской капусты, явно вступал в противоречие со смыслом произнесённого.

Место действия — Мидзумото, кухня в квартире Хоммы. Прошло уже два дня с тех пор, как Икари примчался сюда с вестью столь значительной, что даже забыл купить гостинец для Сатору.

— Может быть, всё же был сообщник… — робко встрял Исака.

По просьбе Сатору он сегодня вечером варил в большой кастрюле овощи с соей, о-дэн. Внеся соответствующую лепту, он готовил также и на долю своего семейства. Хмурые лица собравшихся не гармонировали с мирными кухонными запахами и вьющимися облачками пара, но так уж вышло.

— Версию с сообщником не рассматривали с самого начала. Если бы сообщник существовал, то он непременно выявился бы на каком-то этапе предыдущего расследования.

— Ну а этот парень, Катасэ? Я чувствую, что от него попахивает…

— Он в это время был в Осаке. В день гибели Тосико Сэкинэ он до девяти вечера просидел на работе, в «Розовой линии». Покуда у него не выросли крылья, не мог он в тот же день, в двенадцатом часу ночи, оказаться в городе Уцуномия.

— Значит, случайность, — буркнул Икари с таким видом, словно и сам не верил своим словам.

— На свете бывают такие случайности, что только подивишься… — усмехнулся Хомма. А что ему оставалось сказать?

— Но чтобы мать женщины, которую Кёко избрала своей жертвой, погибла от несчастного случая в такой подходящий момент? Да не может этого быть! — Исака решительно взмахнул рукой.

— Кто же знает! В жизни больше загадок, чем в романах.

— А её спутник, — не сдавался Исака, — тот, с кем она девятнадцатого ноября, в поездке, попала в автокатастрофу… Он и машину водит — разве он не мог быть сообщником преступления?

Хомма погрузился в молчание и не говорил ни «да» ни «нет». Он перестал отличать возможное от невозможного.

— А что, если этим спутником был Кадзуя Курисака? — произнёс Икари устало.

— Начитался детективов?

— Ну да…

— Кстати, как он там после всего? И не позвонил ни разу… — заметил с озабоченным видом Исака.

— А ведь с него, с Курисаки, всё это началось. Неужели его это больше не беспокоит?

— Это такой выдающийся молодой человек, что просить кого-то об одолжении не в его правилах, — холодно заметил Икари. С тех пор как ему рассказали про эпизод с брошенными на пол десятитысячными купюрами, он недолюбливал Курисаку.

Исака поднялся с места, пошёл к плите и приподнял деревянную дощечку отосибута, которая прикрывала варево. Вырвалось ароматное облако пара. Икари, который бесцеремонно навалился на стол и положил подбородок промычал:

— Ах как пахнет!

— Поёшь с нами, тогда и пойдёшь…

— И будем тут все с похоронными физиономиями есть о-дэн? — усмехнулся Икари и вдруг обронил: — И ведь тоже, наверное, ест…

— Кто?

— Кёко Синдзё.

Хомма заглянул Икари в лицо:

— Это уж точно.

— Вот-вот. И ест, и ванну принимает, и красится всякими помадами, а может, с мужчиной сейчас. Где-то же есть она. Живёхонькая… — снова кисло усмехнулся Икари. Голос его был тихим, а в интонации звучал вопрос: как же так? — Мы тут хватаемся за голову, а эта женщина как раз сейчас где-нибудь в косметическом салоне «Сисэйдо» пробует образцы губной помады новых весенних расцветок.

— Так вы подробно всё рассказываете… Есть основания? — заинтересованно осведомился Исака, сжимая в руке палочки.

Хомма мельком глянул на Икари и пояснил:

— Он только что был на смотринах. Наверное, эта женщина работает косметологом в салоне «Сисэйдо».

Икари покраснел:

— Угадал. С тобой неинтересно.

Так где же сейчас Кёко Синдзё? Что она делает?

Об этом он до сих пор не пытался строить никаких предположений. Конечно, при отсутствии фактов иного не оставалось — зачем зря выдумывать? Пустая трата времени…

А может быть, надо вернуться на стартовую линию? Когда-то, ещё до того, как стало ясно, что «Сёко Сэкинэ» — это другой человек, адвокат Мидзогути советовал поместить в газете короткое объявление в три строки. Может, так и сделать?

«Кёко, я всё знаю, скорее позвони».

А от чьего имени подать объявление? От имени Курисаки?

Ерунда какая-то…

Даже если опубликовать такое объявление — стоит Кёко отозваться, как ситуация станет ещё более нелепой. «Госпожа Сёко Сэкинэ продала мне своё регистрационное свидетельство… Как она? Сказала, что сейчас в Хакате, работает. Мы совсем недавно говорили с ней по телефону. Я знаю, что очень виновата и поступила плохо…»

Курисака выслушает её объяснения, растрогается, и они будут снова вместе, сыграют свадьбу. А его, Хомму, положат в больницу с язвой… Нет, скорее, с гипертоническим кризом…

Так не бывать же этому! Он этого не допустит.

Кёко Синдзё сейчас наверняка где-то затаилась. Уехала как можно дальше от Токио, досадует на то, что планы сорвались.

Хомма вдруг так резко вскочил со стула, что напугал Икари.

— Да что это с тобой?

— Хм-м… — промычал Хомма, мысли его были далеко. — Я подумал, что должна сейчас чувствовать Кёко Синдзё.

— Рыдает где-нибудь потихоньку, — отозвался Икари, потом добавил, усмехнувшись: — А может, болтает с косметологом фирмы «Канэбо».

— В любом случае она устроилась на работу, — заявил Исака. — Не похоже, что её денег хватит, чтобы прожить и прокормиться, не работая. Ей нужно новое пристанище.

— Верно. К Каору Судо она с тех пор больше не обращалась… — заметил Икари.

Хомма прищурился:

— А не решится ли она повторить попытку, не проделает ли то же самое?

— Проделает что?

— Снова попробует украсть чьё-то имя, выдать себя за какую-нибудь ещё женщину, причём очень скоро. Сейчас Кёко Синдзё не звонит даже Каору Судо, которой когда-то так доверяла. Все отношения между ними разорваны. Я думаю, причина в том, что она напугана.

— Напугана?

— Ну да. Ведь это не шутки: её могут разоблачить, доказать, что она вовсе не Сёко Сэкинэ. Вот она и сбежала. Подвоха с банкротством она никак не могла предусмотреть и, разумеется, сейчас крайне напугана. Оставшись одна, она думает: «Как поступил Кадзуя Курисака, когда меня не стало? А вдруг он начал поиски? А вдруг Кадзуя Курисака, узкая про банкротство, начал распутывать это дело и докопался уже до того, что Сёко Сэкинэ — это Кёко Синдзё?»

— Ну, это едва ли. Неужели она может такое предположить?

— Она, конечно, не может знать наверняка, но ведь она может этого опасаться? Вот поэтому она и разорвала отношения со старыми друзьями, которые знали её как Кёко Синдзё. Она старается обрезать все нити. Потерпев поражение в качестве Сёко Сэкинэ, она психологически загнана в угол. А если так, то пусть даже сейчас, за неимением лучшего, она вернула себе имя Кёко Синдзё, в ближайшем будущем начнутся поиски новой кандидатуры, в которую можно было бы перевоплотиться. Вы согласны со мной?

Исака и Икари переглянулись. Детектив проговорил:

— Это значит, что ей опять нужно устроиться в фирму, торгующую по каталогам?

Исака, кивнув, согласился:

— Да, потому что опять нужно всё начать с нуля.

«Вот оно!» — Хомма так и ахнул. Однако нечто, непрестанно брезжившее в каком-то уголке его сознания, за разговорами бесследно угасло. Бывает, покажется, что заметил тень рыбы, оглядываешься в полной уверенности — а там одна лишь рябь, и только.

— Ого, да мне уже пора! — сказал Исака, взглянув на часы.

Было без пяти три. В три Сатору и Каттян просили присутствовать на похоронах Склероза.

В конце концов было решено, что копать яму на обочине дороги или в парке не годится, и Исака с женой дали разрешение устроить могилу Склероза в маленьком палисадничке перед окнами их квартиры на первом этаже. На том и порешили. Хоть все жильцы являются собственниками своих квартир, дом у них муниципальный, и на самом-то деле палисадник не считается частным владением. Но кому какое дело, если это уголок под самой лоджией квартиры Исаки и его жены!

Вместо могильной плиты Тамоцу сделал что-то вроде креста из обтёсанных дощечек. В нём, похоже, практическая смётка уживалась с набожностью.

В последнее время на Тамоцу было жалко смотреть. С тех пор как ему объяснили, что Кёко Синдзё не убивала Тосико Сэкинэ, он захандрил, и со стороны это было заметно любому.

— Я тоже приму участие в церемонии, — поднялся с места Икари. — Как в кино — да? «Запретные игры»…

Хисаэ своими руками сделала симпатичный веночек из цветов и даже позаботилась о том, чтобы можно было возжечь курения[20]: «Надо же выразить наши чувства…»

При помощи маленького совка в палисаднике вырыли неглубокую ямку и похоронили ошейник. Сатору и Каттян с превеликой торжественностью совершили этот обряд. Ошейник был совсем новенький, не истёртый, и перед тем, как его закопать, Сатору показал всем вырезанное на внутренней стороне имя собаки.

Тамоцу установил крест. Хисаэ возложила венок. Потом все по очереди возжигали курения и моргали от поднимающегося дыма, сложив ладони перед грудью.

— Теперь Склерозу хорошо? — спросил Сатору, встав рядом с отцом. — Сможет ли его душа найти покой?..

— Конечно сможет!

— Мы ведь от самого сердца… — Икари похлопал мальчика по плечу.

— Летом мы вот тут поставим подпорки, — Сатору указал рукой на перила лоджии, — и посадим вьюнок, чтобы всё лето было красиво.

— Я собирал семена, — отозвался Каттян, — они от вьюнка с большущими цветами!

— Мы будем по очереди высаживать разные цветочки, чтобы весь год цвели, — улыбнулась детям Хисаэ. — Ну, приберите на место совок и вымойте руки. У нас есть пирожные. Пора и помянуть.

— Чего пора? — не понял Каттян.

— Да ничего особенного, иди! — рассмеялась Хисаэ, подгоняя мальчишек. — Ну, всем спасибо! — обернулась она к взрослым. — Надо же, Икари-сан тоже принял участие!

— Только проку от меня никакого…

— Ну, тогда пошли пить чай. А ты помоги мне. — Это уже мужу.

Расходились группами, и, догнав Тамоцу, Хомма обратил внимание, что тот немного не в себе. С недавних пор из него стало не вытянуть и слова. Во время «церемонии» Хомма подумал было, что парень заботится о чувствах ребятишек и ради них старается держаться соответственно моменту, однако похоже, что причина была не только в этом. Он понурил голову, словно прислушиваясь, как где-то в глубине его тела (он и сам не знал, где именно) ноет больное место. А иногда он целиком погружался в свои думы.

— Что-нибудь случилось?

Тамоцу поднял глаза на Хомму, а потом огляделся вокруг. Исака с женой и Икари ушли вперёд и уже огибали угол дома.

— Засела у меня в голове одна мысль… — Парень стряхнул с колена приставшую грязь. — Рыл сейчас ямку совком, ставил крест, и, пока всё это делал, всё время казалось, что когда-то давным-давно уже было такое.

— Ребёнком устраивал похороны домашнего питомца?

Тамоцу покачал головой:

— Нет. Отец у меня зверушек не любил и, хоть плачь, хоть рыдай, не позволил бы дома держать животных. — Парень продолжал бормотать себе под нос: — Странно… Что такое, не пойму… Попробую-ка спросить Икуми! Она моими делами ведает лучше, чем я сам.

— Хорошая жена!

— Так ведь зато и мне ничем нельзя провиниться! По правде говоря, бывает тяжко.

В этот вечер Хомма стал невольным свидетелем того, как Тамоцу звонил домой в Уцуномию и разговаривал с Икуми. Сам он в это время сидел за столом, обложившись собранными к этому дню материалами и своими записями. Ничего другого он предпринять не мог, поэтому в который раз просматривал листок за листком.

Поскольку Тамоцу приехал, оставив дома малыша и беременную жену, Хомма убеждал его без стеснения каждый день звонить своим и узнавать, как там дела. Парень действительно исправно каждый вечер звонил и всякий раз начинал разговор одинаково: «Таро здоров? Как твой живот?» Похоже, что Икуми это уже надоело, и она начала дуться.

— Алё! Это я, — начал Тамоцу, но его, кажется, отбрили. — Ты чего? Это я! Говорю же: я!

Можно предположить, что ему ответили что-нибудь вроде: «Кто это я? Не знаем такого».

Хомма непроизвольно улыбнулся, но при этом подумал, что пора, пожалуй, отправлять Тамоцу назад, к жене. Наверное, он уже успокоился. Даже если и нет — нельзя его здесь держать до бесконечности. У парня — своя жизнь, его дом в Уцуномии, там, где Икуми и малыш. Они уже ждут его возвращения.

— Ну что ты как маленькая! — помогая себе жестами, Тамоцу изо всех сил пытался урезонить жену. — Ну конечно! Конечно волнуюсь! Беспокоюсь за тебя. Да. Что? Да разве я мог такое сказать?!

Хомма уже поднялся было, чтобы уйти, но парень замахал руками и остановил его.

— Дурочка ты! Приди в себя. — Теперь он уже отчитывал жену. — Послушай-ка, я кое-что у тебя хотел спросить, потому и звоню. Ты сейчас сидя говоришь?

Видимо, Икуми постаралась «прийти в себя». Тут и начался разговор. Тамоцу рассказал обо всех событиях дня и поделился:

— Почему-то мне кажется, что я уже рыл однажды совком для кого-то маленькую могилку. Но мой отец — ведь ты знаешь какой, не было у нас в доме ни собаки, ни кошки… Ты ничего не припоминаешь? — Некоторое время он молча слушал жену, потом издал сумасшедший вопль; — Ха! Кружок натуралистов? Дежурный? Я? Ничего себе! Неужели я?

Икуми, видно, ещё что-то добавила.

— Но ты-то откуда это помнишь? Да разве? Рассказывал? А что я писался по ночам до пятого класса? Эго я тебе случайно не рассказывал?

Похоже, разгадка была найдена. Хомма вернулся к составлению графиков, отражающих во временной последовательности факты биографии Сёко Сэкинэ и Кёко Синдзё.

В этот момент Тамоцу опять завопил. Тут уж и Хомма удивился.

— Ах вот что! — Парень кулаком ударил по столику, на котором стоял телефон. — Ну да! Вспомнил! И Сии-тян тоже.

Услышав имя Сёко, Хомма взглянул на Тамоцу. Тот обернулся к нему и энергично закивал:

— Да! Точно! Да, я тогда…

Икуми что-то говорила, а Тамоцу воодушевлённо поддакивал. Видимо, благодаря её подсказкам, память к нему вернулась.

— Ну, Икуми! Вот это память! Ты редкая женщина. — Прокричав это, парень повесил трубку. — Мы вместе были дежурными! — Тамоцу вернулся к столу и, едва сумев отдышаться, начал рассказывать: — Я думаю, что это было в четвёртом классе начальной школы. В класс залетела птичка, ткачик, и мы её приручили, она у нас жила. Сии-тян и я за это отвечали.

Оказывается, ткачик умер, и Тамоцу закопал его в уголке школьного двора.

— Ну, полегчало? — улыбнулся Хомма. — Очень неприятно, когда уже к горлу подкатило, а всё никак не вспоминается.

— Ага…

Парень кивнул, торопясь продолжить:

— Хомма-сан, — он навалился на стол, — я, пока с Икуми разговаривал, вспомнил!

— Да? Ну-ну… — Хомму даже обескуражило охватившее Тамоцу возбуждение.

— Сии-тян очень любила эту птичку, этого ткачика.

Может быть, он был ей так дорог потому, что дома не было возможности держать питомцев.

— Когда птичка умерла, она очень горевала, по-настоящему. Плакала, пока я рыл могилку и хоронил. Вот так же плакала, как Сатору недавно. Говорила, что ей жалко ткачика. Мол, совсем один он там останется, одинокий и всеми брошенный…

Тамоцу говорил не умолкая, даже щёки слегка порозовели. Внимательно наблюдавший за ним Хомма вдруг ощутил, что понимает, о чём он хочет поведать.

— Не может быть!

Парень ответил на этот возглас энергичными кивками, голова так и заходила вверх-вниз.

— Да! Сии-тян об этом случае не забыла, даже когда стала взрослой. Ведь Икуми слышала, как она об этом рассказывала, когда приезжала на похороны матери. Потому Икуми и запомнила! — Хлопнув ладонью по столу, Тамоцу сказал: — Тогда мы были детьми, и всё это было по-детски, но она говорила серьёзно! Сии-тян, школьница Сии-тян, просила меня: «Тамоттян, если я умру, похорони меня здесь, вместе с Пиппи!» Пиппи — это имя ткачика.

Так, в углу школьного двора, где могила ткачика…

— Вы понимаете, что это значит? — кипятился парень, даже слюна летела. — Икуми слышала это на похоронах. Сии-тян корила себя, что не может сделать могилу, и потом… «Я очень непочтительная дочь, и, когда умру, нельзя мне лечь в могилу с отцом и матерью. Пусть бы меня похоронили с Пиппи!» — вот как она сказала. Икуми сама слышала. Из уст Сии-тян. Что бы это значило?

— Да не волнуйся ты так! — Хомма и сам задумался. — Если только это…

Но Тамоцу не слушал и продолжал:

— Почему бы нет? Ведь Кёко Синдзё, чтобы сойтись с Сии-тян поближе, поехала на эту экскурсию, на новое кладбище. Но это же для тех, кто хочет купить место захоронения. В такой ситуации люди становятся сентиментальными и могут рассуждать о том, где бы хотели быть похоронены, — разве я не прав? А если Сии-тян рассказала про ткачика Пиппи? Ведь это же в школе! Если она спросила у Сии-тян название школы, то, даже не зная адреса, могла найти место.

Во время экскурсии на кладбище Кёко Синдзё вытянула из Сёко Сэкинэ этот рассказ…

Может быть… Они однажды уже рассуждали с Икари о таких вещах. Во время траурных мероприятий, оказавшись лицом к лицу со смертью, люди неожиданно облекают в слова то, что обычно укрыто глубоко в душе. Взять хотя бы ту молодую жену, убившую своего мужа.

Завязался ли этот разговор сам собой, или Кёко нарочно его спровоцировала — что ей делать с тем, что она узнала? Зачем это ей? Останки можно просто выбросить куда-нибудь.

И тут у Хоммы снова перехватило дыхание. Правильно! Просто выбросить. Но Кёко Синдзё не смогла «просто выбросить» даже школьный альбом Сёко Сэкинэ. Не по ленилась отыскать в альбоме Кадзуэ Номуру, которая значилась там как «верная подруга», и именно ей послала альбом. Да ещё попросила сохранить его. Зачем?

Неужели она не смогла его выбросить? Неужели чувствовала, что этого делать нельзя?

Но если уж такое отношение к альбому, то к останкам Сёко — тем более… Ведь Хомма и сам это предполагал! Хоть ей и пришлось разрезать тело на куски, самое важное — голову — она не смогла выкинуть на кладбище в Нирасаки.

Она хотела похоронить её в соответствии с пожеланием самой Сёко.

Кажется, возбуждение Тамоцу передалось и Хомме, но он заставил себя остыть и произнёс:

— Может, так и было. Но вполне возможно, что ничего такого не было. На одном воображении далеко не уедешь.

Тут парня словно прорвало, он убеждённо воскликнул:

— Всё верно! Поэтому надо копать! Один я могу и перепутать место, память может подвести, но в Уцуномии много наших одноклассников. Они посоветуют, помогут, вместе мы всю школу перероем.

На следующее утро Тамоцу уехал самым ранним поездом, обещал держать в курсе. Было одиннадцатое февраля, праздничный день[21], в который всегда бывает страшный холод.

В этот день даже Сатору, который в праздники обычно отсыпался, поднялся с раннего утра и принял участие в проводах «братца Тамоттяна», который был полон энергии. Хомма, наоборот, выглядел так, как будто у него болел живот. Глядя то на Тамоцу, то на отца, Сатору словно прикидывал, кого из двоих следует морально поддержать.

— Хорошо бы у братца Тамоттяна всё получилось! — осторожно заговорил мальчик за завтраком. — Я только плохо понял, про что он рассказывал…

Едва ли Тамоцу легкомысленно сболтнул мальчику, что едет копать школьный двор в поисках останков тела, поэтому Сатору открыл рот, не зная толком, что к чему.

— Поживём — увидим. — Это всё, что Хомма мог сказать сыну.

Они с Тамоцу не заснули почти до рассвета — не спалось, поэтому теперь в голове был туман. При этом одолевало какое-то странное чувство нетерпения.

Вчера, когда с помощью жены парень сумел докопаться до своих воспоминаний, лицо у него было полно решимости. Казалось, что ничто его не остановит. Всё потому, что ему удалось наконец схватить и удержать в памяти ускользающие мгновения.

Хомма же, напротив, не чувствовал облегчения. Когда вчера, на кухне, он беседовал с Исакой и Икари, где-то в самом дальнем уголке сознания мелькнуло слово, способное выразить его догадку, но тут же исчезло, и больше догадка о себе не напоминала. Хомма не находил себе места от раздражения, как будто какой-то шепоток щекотал ему ухо, не давая уснуть.

Помимо этого чувства раздражения, одолевали и по-настоящему насущные проблемы, что ещё больше расшатывало нервы. Убирая со стола после завтрака. Хомма отвлёкся и разбил тарелку, за что Сатору вынес ему пенальти.

— Папа, тебе «пе». У тебя мысли наполовину не здесь, где-то гуляют.

— Так и есть.

Вытирая полотенцем вымытую посуду, сын ни с того ни с сего заявил:

— С коленом у тебя уже гораздо лучше, ты, наверное, думаешь о том, как опять пойти на работу.

Нельзя сказать, чтобы он был далёк от истины, но если честно, то Хомма думал о том, почему он привязался к одному только этому делу.

— Что ещё скажет Матико-сэнсэ…

Сатору засмеялся:

— Скажет, что рано на работу, потому что пропускал процедуры.

— Но я уже хожу почти нормально…

— А может, это только тебе так кажется? Со стороны видно, что ты ногу бережёшь.

— Может, и так, — согласился он, закрывая кран.

«Если это дело повиснет в воздухе или вообще рассосётся, буду хоть ползком, но ходить на службу», — думал он. Если бы только он мог, пусть с палочкой, заниматься опросом свидетелей на местах, то разве усидел бы дома!

Сатору убежал гулять, а Хомма, оставшись в одиночестве, в конце концов опять вернулся к делу Кёко Синдзё и Сёко Сэкинэ. Опять разложил на столе свои записи. Погода на улице была превосходная, такое солнышко, что под его лучами даже несчастные бездомные псы могли наконец отогреть нос. А у Хоммы тут — хоть за голову хватайся.

Он попробовал подытожить вопросы, которые возникли по ходу разработки его версии.

Каким образом Кёко Синдзё вынесла с работы данные из базы «Розовой линии» и замешан ли в этом Катасэ?

Каким образом Кёко Синдзё убила мать Сёко Сэкинэ, Тосико? Или она не убивала?

Возможно, что всё, чем он занимался эти три недели, подобно было строительству карточного домика. Один порыв ветра — и всё рассыпалось.

Два вопроса, которые остались без ответа (или хотя бы один), требуют немедленного разрешения. Уставившись в пустоту, Хомма опять представил себе, как после коротенького газетного объявления: «Кёко, возвращайся, нужно поговорить» — Кёко Синдзё явилась и в слезах кинулась в объятия Курисаки.

— Ничего не понимаю, — пробормотал себе под нос Хомма.

Так он и провёл первую половину дня без дела, слонялся из угла в угол. В первом часу вернулся Сатору и спросил, что будет на обед.

Обычно в те дни, когда Исака брал выходной, Хомма сам стоял у плиты и стряпал что-то такое несусветное, однако сегодня у него не было настроения.

— Пойдём поедим где-нибудь…

Мальчик, услышав это, конечно, обрадовался.

Вдвоём они отправились в семейный ресторан недалеко от жилого массива. Выйдя из дома, Хомма почувствовал такое облегчение, что сам удивился. После обеда не захотелось сразу возвращаться.

— Ты во второй половине дня с кем-нибудь договаривался встретиться? — спросил Хомма у сына, когда они возвращались из ресторана.

— В три пойду к Каттяну. Он сейчас поехал в Синдзюку покупать новую компьютерную игру.

— Какую на этот раз?

Сатору объяснил. Поскольку с первого раза Хомма не разобрался, объяснил ещё раз. И опять Хомма не понял:

— В общем, покупает новую игру, да?

— Точно, новейшую, — закруглил разговор мальчик, подумал, наверное: «Новые программы, разработанные для нас, всё равно не пойдут, если их устанавливать в устаревшую отцовскую голову».

— Хорошо на улице сегодня, да? — потянулся на ходу Сатору.

— Да, прекрасная погода.

— Пап, ты уже лучше ходишь, верно?

— Вот видишь! Я же тебе утром говорил.

— Когда ты совсем поправишься, Матико-сэнсэ будет скучать без тебя.

«И с чего он это взял?»

— Пойдём-ка вместе прогуляемся, — предложил Хомма.

— А мы уже гуляем, — пошутил мальчик и тут же радостно продолжил: — Может, в парк?

Они направились в парк Мидзумото и около часа там бродили, чувствуя, как стынут от морозного воздуха мочки ушей. На самом деле этот огромный массив совершенно не соответствует тому образу, который возникает обычно в связи со словом «парк», и его ни за что не обойти целиком за такое короткое время.

По лунному календарю, который так и норовит забежать вперёд, уже наступила весна, но похоже, что деревья и травы в парке известия об этом ещё не получили. Тополиная аллея тянется к небу голыми ветвями, и кончики их дрожат, словно говоря: время зимних ветров не миновало! В рощице одетых в красные листья деревьев дзельквы отец с сыном заметили ворона, он пролетел так близко, что, казалось, рукой можно достать. Но какой же из ворона вестник весны? Для этого он чересчур тепло одет!

Уголок, где выращивают ирисы, сейчас просто грязное болото. А у пруда с кувшинками расположилась группа художников-любителей. Установив мольберты, живописцы пытались при помощи кисти перенести зимний пейзаж на полотно. В парке, нарисованном на этих картинах, было гораздо зеленее, чем в настоящем, уж очень сильно авторам хотелось, чтобы так оно и было.

И даже тут Хомма вдруг подумал про Кёко Синдзё. А она тоже прогуливается сейчас где-нибудь под этим ясным небом? Вывешивает сушиться спальные принадлежности… Подняв глаза к небу, щурится под солнышком… Те зимние аллеи, по которым гуляет она, — какие они, где?

А ещё Хомме вспомнилось полное решимости лицо Тамоцу. Неужели он всерьёз собрался перекопать школьный двор? Остановить его было бы сложно, но, может быть, всё же следовало попробовать?

А всё потому, что он, Хомма, кажется, просчитался. Карточный домик развалился. Возможно, пришло время аккуратно сложить карты в коробочку и вернуться к прежней работе.

— Как давно мы вот так не гуляли!

Сатору, который, подпрыгивая, шёл на два-три шага впереди, отозвался:

— Хорошо, что ты поправился!

— С твоей помощью.

У пруда они понаблюдали за теми, кто стоял с удочками, — может, и им в следующий раз попытать счастья? С этими разговорами они вышли из ворот парка. Говоря о рыбалке, Сатору дважды чихнул, и Хомма понял, что пора возвращаться домой.

Выходя из парка, он взглянул на часы — было без четверти три.

— Может быть, мы сейчас встретим Каттяна, — озираясь по сторонам, сказал сын, когда они уже подошли к своему жилому массиву.

— Может, он вернулся с пустыми руками, а новая игра вся распродана, — подначил мальчика Хомма, но тот не сдавался:

— Ну нет, он ведь записывался, за-бла-го-вре-мен-но.

Нынешние дети очень предусмотрительны, «Ну-ну», — думал Хомма, шагая, как вдруг, когда уже подошли совсем близко и их девятый корпус был на виду, Хомма прикрыл от неожиданности глаза. Сатору тоже встал как вкопанный:

— Ой, а что это?

С правой стороны на них тянуло дымом и запахом гари. Там находилась печурка для сжигания мусора.

— Пойду-ка взгляну.

— И я с тобой. — Мальчик вприпрыжку кинулся следом.

Подойдя поближе, они увидели возле печки, доходившей Хомме примерно до плеча, мужчину в рабочей спецовке, который, разгоняя руками дым, сгребал мусор в кучу. Завидев Хомму, он сразу же сообразил, что раз прибежал, значит, житель этого массива, поэтому слегка поклонился:

— Извините, пожалуйста, я только бумажный мусор жгу, просто влажно — вот и чадит…

Из щелей тяжёлой на вид железной дверцы тоже пробивался дым. Вот оно что!

Сатору закашлялся.

— Ну, извините, пожалуйста, всего доброго, — с этими словами Хомма собрался уже уводить оттуда мальчика, как вдруг взгляд его упал вниз, под ноги.

Рядом с рабочим стопкой что-то лежало. Это были тома конторских книг, прошитые чёрным шнурком.

— И это вы тоже сжигаете?

Вытирая пот рукой в нитяных рабочих перчатках, мужчина ответил:

— Да. В прошлое воскресенье отсюда выехали жильцы, так отец семейства был бухгалтер. Остались даже конторские книги десятилетней давности, хотя их срок хранения давным-давно прошёл.

— Да, нелёгкая у вас работа…

Рабочий согласился:

— Да уж. Но тут ничего не поделать, так бывает: уедут, а мусор оставят. А ведь это же какие-никакие документы… Теперь такой старины не встретишь, не пользуются этим. Везде есть компьютеры. Введут в компьютер — и не нужно больше то, что на бумаге написано.

У Хоммы от этих слов сердце так и подскочило. Действительно, если ввести информацию в компьютер — бумаги становятся не нужны.

— А вот и нет! — заявил Сатору.

— Так уж и нет? — засмеялся рабочий.

— Точно. Наш учитель купил электронную записную книжку, а когда прочитал инструкцию, то оказалось, что сядет батарейка — и все данные пропадут. Там было сказано: важные данные запишите на отдельном листке и сохраните.

Рабочий расхохотался:

— Наверное, дешёвая была книжка.

— Вовсе нет. Они все такие. Поэтому всё равно нужен обычный блокнот, бумажный. — Эти слова рассмешили и мальчика.

Не только компьютерные данные, но и бумаги… Эта мысль снова и снова проворачивалась у Хоммы в голове. Значит, есть и бумаги?

А ведь так просто было бы догадаться, дело-то обычное.

— Видишь, мальчик, работы-то вдвое больше надо теперь делать! — сказал рабочий.

— Точно. А ещё лишняя трата природных ресурсов, да?

Рабочий открыл дверцу дымящей печурки и сунул туда новую связку гроссбухов.

Сын подозрительно взглянул на Хомму, который молча стоял, застыв на месте:

— Папа, ты чего?

Положив руку на детскую головку, Хомма заявил:

— Выручил ты меня.

— Что?

Хомма с улыбкой взъерошил волосы Сатору:

— Извини, но завтра папа опять должен съездить в Осаку!

27

— Оригиналы? Что-что? Оригиналы наших анкет? — переспрашивал Катасэ, скривившись. Разговор шёл в приёмной «Розовой линии».

Рано утром приехав в Осаку на экспрессе «Синкансэн». Хомма сразу поспешил сюда и вызвал Катасэ — на этот раз удалось пробиться сквозь кордон дежурной при входе. Чтобы отгородиться от женщин, работающих в канцелярии, двери были плотно закрыты.

— И всего-то? Ради этого вы специально приехали со мной встретиться?

— Именно. Во всяком случае, это не тот случай, про который можно сказать: «И всего-то?» — Хомма даже голос повысил, переходя в наступление. — Речь идёт об анкетах и бланках с заказами. Что вы с ними делаете после того, как данные внесены в компьютер? Вы их сразу уничтожаете?

— Ну разумеется. Что поделаешь — бумага место занимает… Раз в месяц уничтожаем.

— Это правда?

— Самая что ни на есть. Утечки данных не может быть. — Молодой человек говорил это весьма уверенным тоном, пожалуй чересчур уверенным.

— И это действительно так? — Продолжая расспросы, Хомма нарочно подсмеивался, чтобы надавить на Катасэ. — В чьи обязанности входит уничтожение бумаг?

Этот вопрос застал его собеседника врасплох. Повисла пауза.

— Кто уничтожает документы? — ещё раз задал вопрос Хомма.

Катасэ потянулся рукой к кончику собственного носа и потёр его ладонью, точно прикрываясь. Потом опустил голову и отвёл взгляд.

— Ведь это же не такой вопрос, на который нельзя отвечать? Или есть причины, которые мешают вам ответить?

— Канцелярия… Отдел общего учёта, — наконец тихо ответил Катасэ. После чего поспешил заверить: — Но Синдзё-сан не в этом отделе работала!

— Каким образом осуществляется уничтожение бумаг?

— Один раз в месяц их отправляют в компанию, специализирующуюся на переработке отходов.

— А до момента отправки?

— Бумаги лежат в подвале, в складских помещениях.

— На склад может попасть любой сотрудник?

На этот раз пауза затянулась ещё больше.

— Катасэ-сан?

— Да! — отозвался он, как школьник во время утренней переклички.

— На склад в подвале может попасть любой сотрудник?

Молодой человек откашлялся:

— Женщины из канцелярии могут, любая из них может.

Хомма чуть не шлёпнул себя по ляжке. Вот и данные!

Свеженькие, какими они поступают до внесения в компьютерную базу. Они были у Кёко под рукой.

Значит, не нужно было разбираться, что и как устроено в компьютере. Она и без этого могла получить то, что хотела.

Но можно ли это доказать?

— А с фирмой по переработке отходов существует договор о неукоснительном соблюдении режима секретности?

— Конечно. Ведь анкеты и бланки заявок — это очень ценная для нас информация.

— Значит, когда бумаги увозят для уничтожения, то подсчитывают, сколько увезено коробок, записывают, что в них?

— Наверное, канцелярия это делает…

— Вы можете для меня кое-что уточнить? В прошлом, вернее, когда у вас работала Кёко Синдзё, — с апреля восемьдесят восьмого года по декабрь восемьдесят девятого, — не случалось ли, чтобы не совпало количество коробок или недосчитались бы содержимого?

Катасэ поднял глаза на Хомму:

— Проверить, говорите?

— Да, очень прошу!

— Вы думаете, мне делать нечего?

— Ну, тогда я попробую поговорить с вашим начальством. В конце концов, я могу действовать и по-другому!

На самом-то деле отказ Катасэ сотрудничать доставил бы ему массу хлопот. Поэтому Хомма готов был нагородить горы лжи, лишь бы принудить парня сказать «да».

— Вы ставите меня в затруднительное положение. Пожалуйста, не делайте этого. — Голос Катасэ срывался. — Если за этим потянется какая-то подозрительная история, нашей компании несдобровать. Прошу вас, это между нами…

Глядя на это до смешного исказившееся лицо, Хомма вдруг понял кое-что. Выяснять не понадобится. Он знает.

— Катасэ-сан, а может быть, это вы, по просьбе Синдзё-сан показали ей или даже скопировали обработанные уже компьютером бумаги, подлежавшие уничтожению?

Вот почему он так нервничал! Вот почему так отчаянно настаивал на том, что Кёко Синдзё не имеет отношения к базе данных «Розовой линии»!

— Ведь я прав. Катасэ-сан?

Молодой человек вдруг сник, словно споткнулся, и у него подогнулись колени.

— Да, она просила меня, и я показал ей бумаги. Ну, как бы это сказать… В общем, помог, научил…

Хомма невольно вдохнул поглубже.

— Когда это было, я уже точно не помню…

— Совсем не помните? Даже предположить не можете?

Катасэ кивнул.

— Ну хорошо, пока достаточно и этого. А как всё-таки вы это осуществили? Расскажите, пожалуйста, подробнее.

— Можно взять бумаги из коробки, в которую их складывают, чтобы отправлять в переработку. Это очень просто. Потому что забирают макулатуру только один раз в месяц.

— А что было в коробке, из которой вы брали бумаги?

— Анкеты.

— Значит, анкеты. За какой период?

Парень пожал плечами:

— Я же сказал уже: не помню, правда.

Молча глядя ему в лицо, Хомма думал, что никакая это не «правда». Глаза у Катасэ бегали.

— Неправду вы говорите, и это так же верно, как то, что меня зовут Хомма.

Молодой человек робко улыбнулся, но Хомма строго глянул на него: мол, я не шучу. Улыбка исчезла.

— Но я не помню…

— Совсем? Совершенно не помните?

Неужели помнит, но делает вид?

Наконец Катасэ тихонько проронил:

— Первый раз в мае…

Первый раз?

— Так вы это делали не однажды?

Парень кивнул. Теперь ясно. Вот почему он мялся.

— Вы говорите — в мае, а какого года?

— В том году, когда она поступила к нам работать. Значит, 1988 год.

— Сколько раз вы выносили документы?

— Четыре раза.

— Значит, с мая по август?

— Да. Все эти анкеты пришли из Токио и его окрестностей, а также префектур к северу от столицы. Я ещё подумал тогда: что за странный интерес у этой девчонки? Потому и запомнил.

— Синдзё-сан объясняла вам, зачем ей это?

— Ну, в общем…

— И зачем же?

Едва открывая рот, Катасэ процедил:

— Она сказала, что хочет потренироваться, как пользоваться программой и заносить данные в компьютер. Поэтому, мол, ей нужны данные, которые можно было бы использовать в этих целях.

— И что, вы считаете — причина убедительная?

Парень молчал.

— Ведь вы не поверили?

Катасэ опустил голову и издал горький смешок:

— Я решил, что она наверняка хочет это продать скупщикам персональных данных.

Значит, раз речь шла о Кёко Синдзё, он и на это посмотрел сквозь пальцы…

— Катасэ-сан…

— Что?

— А вы могли бы выяснить: анкета Сёко Сэкинэ там была?

— Сразу сказать не могу. Честно — не могу. Но если вы дадите немного времени, я узнаю. — Говоря всё быстрее и быстрее, молодой человек пояснил: — Анкеты сортируют по времени заполнения, чтобы потом, уже в компьютере, информацию можно было легко систематизировать. Это значит, что, используя соответствующую программу, можно подобрать информацию за определённый период.

Итак, если при помощи этой программы сделать выборку, то сразу станет понятно, какая информация оказалась в руках у Кёко.

— Катасэ-сан, вы можете распечатать все эти данные и передать мне? За все четыре месяца. Я вас не тороплю, пусть даже для этого понадобится время. Я подожду.

Его собеседник, вероятно, ожидал услышать нечто подобное. Он вздохнул:

— Я должен это делать?

— Ну, если вы не можете, сообщу вашему начальству…

— Понял, понял. Видно, ничего не поделаешь. — Катасэ обеими руками почесал затылок, тихо спросил: — Но вы будете держать это в секрете?

Чтобы это не разрослось в скандал, он хочет потушить пламя ещё в зародыше.

— Я готов вам обещать. Со своей стороны постараюсь.

Если всё обстоит так, как он и предполагает, сдержать обещание вряд ли удастся…

Поскольку часа два пришлось подождать, Хомма пошёл в то же кафе «Кантэки». В жизни ему ещё не доводилось чего-либо ожидать с таким волнением, он курил сигарету за сигаретой.

На четверть часа раньше назначенного пришёл Катасэ. В руке у него была объёмистая, около пяти сантиметров толщиной, пачка распечатанных материалов.

— Всего сто шестьдесят анкет. — Пачка шмякнулась на стол.

Тяжёлая! Это сразу понятно, даже не обязательно брать в руки.

Вот так и попали к Кёко Синдзё персональные данные клиентов «Розовой линии», проживающих в районе Токио и севернее. После этого она произвела отбор женщин, которые отвечали бы ряду требований, позволяющих ей присвоить их документы. Так она нашла Сёко Сэкинэ. Да, всё правильно, его версия верна.

Проглядывая бумаги, Хомма спросил:

— А Сёко Сэкинэ есть?

— Есть, — ответил молодой человек. Он отделил примерно две трети пачки и показал: — Вот, данные относятся к июлю…

Хомма продолжал листать документы. Да, он так и думал — Сёко Сэкинэ была внесена в базу данных «Розовой линии» двадцать пятого июля.

Интересно, как Кёко отбирала своих жертв? Имя — возраст — адрес — место работы — паспорт есть/нет… Этому же конца не видно!

Прежде всего важен возраст. Нельзя было, чтобы женщина сильно отличалась от Кёко годами. Место работы тоже важно — постоянное не годится, потому что опасно, если женщина не безработная, не временная сотрудница, то есть не та, чьё внезапное исчезновение с места службы никого не насторожит. Ну и самое твёрдое условие — у неё не должно быть близких или их должно быть очень мало.

Вот так, наверное, она и отбирала нужное из тех данных, что оказались у неё на руках. Майские анкеты, июньские, июльские и последние — августовские. После этого, выискав, скажем, пятерых женщин, которые могли бы подойти, она положила конец выносу бумаг. Потом стала выбирать кандидатуру номер один…

— Вот она! — Перед Хоммой лежала страничка с распечаткой данных Сёко Сэкинэ. Не то чтобы у него тряслись руки, но всё же, усаживаясь за столом поудобнее, он чуть не расплескал воду в стакане. — Есть! Сёко Сэкинэ!

«Ну вот, наконец-то вы угомонитесь», — с таким видом, будто он хотел сказать это, Катасэ буркнул:

— Мне, наверное, пора… Работа…

— Подождите, пожалуйста! Пять минут!

Просмотрев анкету Сёко, Хомма поднял глаза…

В этот момент, после стольких его усилий, уже в конце, какая-то высшая сила — может быть, сам бог времени — сжалилась над ним. Хомму озарила догадка. Его пробила испарина — как будто пот сразу превращался в спирт и улетучивался.

— Что с вами? — пролепетал молодой человек.

«А каким номером значилась Сёко Сэкинэ среди кандидатов, которых Кёко Синдзё отобрала?»

Точно! Прежде всего она никак не могла быть первой. Ведь её анкета относится к июлю, а Кёко попросила у Катасэ и данные за август.

Кандидаток было отобрано несколько, Сёко входила в их число.

Избрав жертвой ту, которая лучше других подходила по всем пунктам, Кёко начала действовать…

Исходя из этой логики, Хомма и раньше не раз размышлял: «Кёко завладела данными из базы «Розовой линии» и облюбовала подходящую кандидатуру…»

Но до сих пор все эти размышления строились на голом месте. Если бы он раньше своими глазами увидел эти анкеты ста шестидесяти человек, если бы почувствовал толщину этой пачки распечатанных материалов… Тогда бы он раньше, гораздо раньше догадался.

А что, если Сёко была для Кёко Синдзё вторым номером, третьим номером?.. Что, если существовала ещё более подходившая целям Кёко другая женщина, которая и была избрана жертвой?

Если существовала кандидатура номер один… Если шла уже подготовка к устранению жертвы…

И вот в это время совершенно случайно Кёко узнала про смерть матери Сёко Сэкинэ — что тогда?

Кёко Синдзё выписывала токийские газеты. О гибели Тосико Сэкинэ в результате несчастного случая, произошедшего из-за нарушения строительных нормативов, токийские газеты сообщили, пусть и в крошечной заметке.

Весьма велика вероятность того, что Кёко прочла её и поняла: после смерти матери Сёко Сэкинэ осталась одна в целом мире, по крайней мере судя по регистрационным документам.

Вот оно! Тосико Сэкинэ погибла от несчастного случая! Может быть, это было самоубийство, но убийства не было, она погибла не от чужой руки.

Это было случайное совпадение. Но из-за гибели Тосико Сэкинэ она с другой жертвы переключилась на Сёко.

Кёко Синдзё осознавала, что после смерти матери Сёко стала менее опасным объектом, с ней при осуществлении плана понадобится меньше пачкать руки.

Теперь всё сходится!

— Я, конечно, не знаю, но неужели это всё так важно? — обречённо спросил Катасэ, вид у него был совсем потерянный.

— Гораздо важнее, чем вы думаете.

— Но я ведь только…

— Катасэ-сан, я прошу вас, постарайтесь вспомнить: Кёко Синдзё ездила в префектуру Яманаси?

— В Яманаси? — эхом отозвался парень.

— Да. Префектура Яманаси, город Нирасаки. По центральной железнодорожной ветке это недалеко от Кофу. Там ещё есть большая статуя богини Каннон. Что скажете?

Запинаясь, Катасэ выговорил:

— Было такое, ездила.

— Зачем?

— Мы вместе ездили, просто прокатиться, прогулка…

— Так она была с вами?

— Да, мы ездили на машине. Это была наша вторая поездка. — Молодой человек сглотнул слюну. — В Кофу моя сестра живёт, она там замужем. Я решил, раз уж мы там, познакомить её с Кёко… И в Нирасаки мы тоже заезжали — поесть тамошней похлёбки хото[22].

Приложив руку ко лбу, Хомма словно решил убедиться, что всё услышанное улеглось у него в голове. Потом он задал свой вопрос:

— Вы вместе ездили на машине, да?

— Да.

— Катасэ-сан, вы были влюблены в Кёко Синдзё?

— Ну…

— Поэтому, если бы у неё был в это время другой мужчина, вы бы знали, верно? Так вот, не было у вас ощущения?..

Парень раздражённо тряхнул головой:

— Нет.

— Вы совершенно уверены?

— Уверен, мы же… Мы с ней…

— Вы были с ней близки?

— Да. — Катасэ кивнул и смущённо опустил глаза, что совершенно не соответствовало первому впечатлению, которое он произвёл на Хомму.

Крепко же Кёко Синдзё держала в руках этого человека! Похоже, он был целиком в её власти. Но если так, то кто же тот мужчина, про которого она рассказывала Каору Судо, с которым вместе ездила на машине и попала в аварию? Тот мужчина, имени которого она так и не открыла даже Каору Судо, — где он?

«У неё был такой жар!»

Он стал припоминать рассказ Каору.

«Была так возбуждена».

«Кричала во сне».

«В ванной билась головой о стену».

— Я к Кёко серьёзно относился… — признался Катасэ. — По-моему, она тоже. Никакого другого мужчины не могло быть.

Другого мужчины не могло быть.

Хомма посмотрел парню в лицо и очень серьёзно произнёс:

— Вы правы, не было другого мужчины, кроме вас.

Да, именно так. Кёко Синдзё солгала Каору про аварию, случившуюся 19 ноября 1989 года. Это была абсолютная ложь, ни слова правды. Она лгала потому, что открыть правду не могла.

«Не назвала имени мужчины» — нет, не в этом дело. Она и не могла назвать имя, потому что не было этого мужчины. И поездки на машине не было, и аварии не было.

Холодок, пробежавший по спине, заставил Хомму поёжиться, он выпрямился и снова заглянул в пачку распечатанных документов.

В тот день, 19 ноября 1989 года, Кёко Синдзё была либо в Токио, либо в Иокогаме, либо в Кавасаки. У женщины, которую она избрала «номером один». И эту «самую подходящую» кандидатуру либо её родных, которые мешали превращению Кёко в эту женщину, она пыталась уничтожить. Возможно такое?

«Ожог был не сильный, но обширный».

«Она говорила, что свитер сгорел».

Тот самый пузырёк с бензином, который он видел в её квартире в квартале Хонан! Резкий запах, который Хомма почувствовал, взяв пузырёк в руки. Сверкающие крылья вентилятора.

Бензин!

Поджог.

Вернувшись в Токио, он уселся у телефона, это и стало теперь его работой. Икари, нарочно взявший на день выходной, и Исака с женой разделили между собой распечатки и отобрали женщин в возрасте от двадцати до тридцати лет, а потом принялись их обзванивать, всех, от первой до последней.

— Можете звонить от имени полиции, — учил Икари Исаку и его жену. — В разговоре с этими женщинами спрашивайте, не пострадал ли кто-то из их близких два года назад от ожогов.

Кое-кто из женщин поменял за это время адрес, иногда на звонки откликался автоответчик. Сразу услышать голос той, кого разыскивали, удавалось нечасто. Оставалось набраться терпения.

Вечером Хомма отпустил Исаку с женой домой, а сам по очереди с Икари продолжал звонить. У него даже голос охрип. После одиннадцати он решил уже, что для первого дня хватит, но не тут-то было: капризное божество, ведающее находками, изволило одарить его благосклонной улыбкой.

— Нашёл! — объявил Икари и подозвал Хомму, который потягиваясь стоял у окна. — Передаю трубку сотруднику, который этим занимается. — С этими словами приятель протянул телефонную трубку Хомме.

На проводе была девушка по имени Кодзуэ Кимура, двадцати двух лет. В анкете о ней было сказано, что она занимается «свободной профессией». Голосок был тоненький, нежный. Манера говорить тоже немножко ребяческая. Все его объяснения она выслушала, но время от времени, не удержавшись, перебивала:

— Неужели это правда? Может быть, это телевидение, программа розыгрышей?

— Вполне естественно, что вы сомневаетесь, слишком уж для вас это неожиданно. Но это не ложь и не шутка. Мы узнали все ваши данные из базы компании с Розовая линия» — вам это что-то говорит?

Во всяком случае, Хомме удалось убедить её дослушать до конца.

— Кимура-сан, прошу простить меня за вторжение в личную жизнь, но ведь у вас мало родственников, верно? Вы сейчас одна живёте? Я прав, если скажу, что родители ваши уже умерли? Так ведь?

Голос Кодзуэ дрогнул.

— Но откуда вы знаете?

«Ого!» — Хомма сделал знак Икари и продолжал:

— Тот, кто первым разговаривал с вами по телефону, спросил, не стал ли за истёкшие два года кто-то из членов вашей семьи жертвой несчастного случая с огнём. Вы ответили, что такое было — верно?

Возникла пауза. После некоторого колебания Кодзуэ ответила:

— Моя старшая сестра…

— Старшая сестра?

— Да.

— Как случилось, что ваша сестра пострадала от пожара?

Судя по голосу, Кодзуэ была совсем растеряна:

— Я повешу трубку… Вы шутите? Вы не следователь, да? Прекратите, пожалуйста!

Икари выхватил у Хоммы трубку и назвал номер телефона следственного отдела:

— Вы записали? Всё в порядке? Теперь позвоните туда, назовите наши имена и спросите, работают ли такие в полиции. После этого скажите дежурному, что у вас срочное дело к следователю Хомме, и попросите, чтобы он ему передал, что вы ждёте от него звонка. Всё понятно? Но только ваше имя и номер телефона не говорите, выдумайте что-нибудь, что угодно. Если вы сделаете всё, как я сказал, дежурный моментально позвонит нам по тому телефону, с которого я сейчас говорю. После этого мы вам перезвоним. Мы сообщим вам и имя, и номер, который вы назовёте дежурному в полицейском управлении. Ясно? Это и будет доказательство того, что мы вас не обманываем. Ну, попробуем?

Кажется, Кодзуэ уразумела. Когда она повесила трубку, Икари повернулся к Хомме:

— Всё же самая близкая тропка — знакомая, пусть и в обход.

— Извини, — отозвался Хомма, отирая пот со лба.

— Да ладно, что там! Я уже весь извёлся. — Икари схватил сигарету и закурил. — Ну а после того, как ты установишь личность этой девочки, Кодзуэ, — что ты будешь делать дальше?

Хомма покачал головой:

— Доказательств нет, но я уверен…

— В чём это?

— Когда-то мы с тобой рассуждали о том, чем сейчас могла бы заниматься Кёко Синдзё. Ещё тогда мне это пришло в голову. А увидев эту толстую пачку распечатанных данных, я уверился окончательно.

Да, теперь он прочно ухватил то, что тогда мелькало, не даваясь в руки.

— После того как Кёко Синдзё потерпела неудачу с Сёко Сэкинэ, она ищет новую жертву. Она спешит. Вероятно, она чувствует опасность.

— Верно. Вполне возможно.

— Вот видишь! И в этой ситуации она может не начинать всё с нуля. Она может использовать те данные, которые у неё уже есть. Я думаю, что она их сберегла. Она очень осмотрительная женщина. Наверняка на крайний случай что-то припасла.

— Точно, — хмыкнул Икари.

— В таком случае более всего вероятно, что она кинется прямо к тому, что когда-то бросила на полпути, переключившись на другое. Не явится ли она к той, которая была её «кандидатурой номер один»? Вот почему я хочу непременно встретиться с этой девушкой.

— Так ты считаешь, что Кёко Синдзё придёт к Кодзуэ?

В это время телефон зазвонил. Хомма схватил трубку. Послышался знакомый голос коллеги, который назвался дежурным по управлению.

— Поступил звонок от девушки по имени Акико Сато, она хочет, чтобы Пон-тян с ней срочно связался по телефону. Я сказал, что ты в отпуске, но она настаивала…

Хомма отметил про себя, что его после долгого перерыва опять называют по прозвищу — Пон-тян. Не очень-то почтительно, но…

— А какой номер телефона?

— Говорит, четыре четвёрки, четыре пятёрки. Может, это шутка?

— Нет-нет, всё нормально. Спасибо.

Повесив трубку, он вновь набрал номер Кодзуэ. Икари стоял рядом.

— Не очень-то у этой девушки богатая фантазия, — заметил он.

Кодзуэ взяла трубку сразу же. Хомма старался говорить с ней как можно более ровным тоном:

— Алло, это госпожа Кодзуэ Кимура? Имя — Акико Сато. номер четыре четвёрки, четыре пятёрки. Верно?

Голос у Кодзуэ был такой, словно она вот-вот расплачется:

— Так вы всерьёз…

— Это случилось три года назад, в середине ноября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Было воскресенье, поэтому… Кажется, девятнадцатое ноября. Сестра очень сильно пострадала, — рассказывала Кодзуэ, понемногу успокоившись.

19 ноября 1989 года. Ошибки быть не может. В этот день поздно ночью Кёко появилась у Каору Судо с обожжённой правой рукой.

— Сильно пострадала?

— Да. Обгорела, и от недостатка кислорода пострадал мозг… После этого она уже не поднялась, а летом прошлого года умерла.

Всё, что комом стояло у него в груди, растаяло без остатка. С глаз спала пелена.

Это удача. Точное попадание!

Вот, оказывается, в чём причина! Кёко Синдзё потерпела провал с намеченной жертвой, той самой «кандидатурой номер один», чью семью следовало уничтожить. Оказывается, сестра девушки не умерла, а стала инвалидом. Позже, когда жертву нужно было «отправить в бега», могло возникнуть препятствие: поскольку инвалид остался бы брошенным без присмотра, начали бы розыск. Тогда, кто знает, с какой стороны могло грозить разоблачение? Это было опасно, и Кёко Синдзё не смогла осуществить свой план.

Вот почему она переключилась на Сёко Сэкинэ. На только что потерявшую мать Сёко Сэкинэ.

Что подумала Кёко, когда прочла в газете заметку о гибели Тосико Сэкинэ? Обрадовалась, наверное. Подумала, что одной заботой стало меньше. Она, скорее всего, счастлива была появлению нового варианта.

Однако у него есть ещё вопросы к Кодзуэ. Хомма, чуть повысив голос, продолжал:

— Кодзуэ-сан, ваша сестра пострадала от пожара, верно?

— Да, — отозвалась девушка. — Причину пожара сразу установить не удалось, но пожарные и полиция вели расследование и пришли к выводу, что это поджог. Тогда в нашем районе участились случаи хулиганских поджогов, об этом много говорили и писали. Видно, поджигателю этого и надо было, пожаров становилось всё больше. Мы тоже начали опасаться…

Хомма прикрыл глаза. Кёко Синдзё читала токийские газеты. Знала и про хулиганские поджоги и воспользовалась этим.

— Я в тот день поздно вернулась, потому что ходила на урок, — это меня спасло. А сестра уже спала, потому и не сумела выбраться.

Нет-нет, всё было иначе — этот пожар был устроен только для сестры.

— Кодзуэ-сан… — Глянув на Икари, который нервно сглатывал слюну, Хомма наконец задал самый главный вопрос: — Тогда, после пожара или незадолго до него, не появилось ли у вас или у вашей сестры новых знакомых?

— Вы говорите про приятельниц, про женщин?

— Да. Не появилось?

Какое-то время Кодзуэ не отвечала.

— Как вам сказать… Тогда я и сама была в шоке, мало что соображала.

— Это понятно. Иначе и быть не могло, — отозвался Хомма со вздохом. — Ну а в последнее время вы ни с кем не подружились?

— Новые подруги…

— Да. Ну, например, какая-нибудь девушка, которая раньше дружила с вашей сестрой? А может, кто-то просто заговорил на улице, дорогу спросил?

— А, да, было такое, — отозвалась Кодзуэ.

— Было? — Хомме показалось, что ему сдавили горло. — И кто же это? Как зовут?

Чётко и без запинки Кодзуэ проговорила:

— Это Синдзё-сан, Кёко Синдзё.

— Кёко Синдзё!

Хомма ещё раз произнёс это имя, как бы уточняя, а Икари уже шлёпал себя ладонью по лбу и воздевал вверх кулаки в победном жесте.

— А кто она, эта женщина?

— Подруга сестры. Она совсем недавно позвонила.

Хомма почти перестал дышать…

— Что-что?

Настойчивые расспросы обескуражили Кодзуэ, она примолкла.

— Вы говорили, она совсем недавно вам звонила?

— Во! — Это Икари заорал, услышав ответ «да». Кажется, он пустился в пляс.

Дав ему пинка, чтобы угомонить, Хомма продолжал:

— Извините, пожалуйста, прошу вас не обращать внимания на эти странные звуки у нас…

Кодзуэ, видно, тоже удивилась и прыснула.

— Так, значит, госпожа Кёко Синдзё. Она звонила, правильно?

— Да, от неё долго ничего не было слышно, а тут вдруг позвонила. Она не знала, что сестра умерла, поэтому очень расстроилась и приносила соболезнования. Сказала, что хотела бы посетить могилу, и просила её сопровождать. Поэтому в субботу, во второй половине дня, обедаем с ней на Гиндзе.

28

Увидевшись с Кодзуэ Кимурой, Хомма обсудил с ней предстоящую субботнюю встречу и привлёк в союзницы. После этого он отправился в Уцуномию: нужно было приостановить деятельность Тамоцу.

Парень больше не звонил с тех самых пор. Он уехал домой воодушевлённый, но на самом деле задача перекопать весь двор родной школы оказалась, скорее всего, невыполнимой. Если удастся задержать Кёко Синдзё собственной персоной, то поиски тела можно будет организовать на следующем этапе расследования.

Трясясь в поезде, Хомма снова и снова раздумывал над тем, какой поворот событий был бы предпочтительнее.

В глубине души у него ещё теплилась слабая надежда на то, что Тамоцу найдёт голову Сёко Сэкинэ. С другой стороны, он считал, что слишком жестоко этого требовать от парня.

Сможет ли сердце Тамоцу примириться с тем, что он своими руками разроет останки Сии-тян? Он сам думает что сможет, а если это заблуждение? Вдруг травма от увиденного оставит след на всю последующую жизнь, принесёт страдания?

Перед поездкой Хомма позвонил, поэтому Тамоцу поджидал его у выхода с платформы. Даже по телефону в его голосе ощущалось сдерживаемое волнение и радостные нотки, а оживлённое лицо так и лучилось энергией. Издалека завидев Хомму, он громко его окликнул.

Дули буйные ветры равнины Канто, и стоило выйти на улицу, как уши, нос и голова заныли от холода, денёк задался морозный. Усевшись на переднее сиденье фургончика с надписью «Хонда моторс» на дверях, Хомма почувствовал успокоение, словно возвратился к жизни. Почему вдруг возникло это ощущение, что теперь всё будет хорошо? Некоторое время ему пришлось поглаживать ноющее колено, чтобы привести в хорошее настроение и его.

— У меня есть кое-какие новости, — начал Тамоцу, хотя кончик его носа всё ещё был красным от холода.

— И мне есть что рассказать, — перебил его Хомма.

— И вы поэтому специально приехали? Такая важная новость, что по телефону никак?

— Вот именно, такая.

Хомма начал с сообщения о том, что, возможно, удастся встретиться с Кёко Синдзё собственной персоной, потом рассказал о последних событиях. Парень от изумления не переставал моргать, а иногда даже издавал какие-то возгласы. Пару раз он так резко прибавил скорость, что Хомма вынужден был сделать ему замечание.

— Здорово! Как вы с этим разделались — раз-раз!..

Он глотал концы слов, потому что голос дрожал. Видно, терпеть не было сил, и, свернув к обочине, Тамоцу выключил мотор.

Некоторое время он пытался справится с нервной дрожью и извинялся за это. Минут десять понадобилось, чтобы они смогли двинуться дальше.

— Я даже не знаю, что и сказать…

— Благодаря тому что столько людей помогало нам, результат превзошёл все ожидания.

— В субботу? Это послезавтра. Я тоже пойду. Можно?

— Ну разумеется.

— Вы не забыли о своём обещании? Что я первый с ней заговорю?

— Помню.

Проскочив перекрёсток, когда на светофоре уже зажёгся красный свет, Тамоцу наконец-то сбавил скорость.

— Прежде чем вы заедете к нам, давайте съездим в школу, — сказал он, глядя прямо перед собой и крепко сжимая руль.

— В ту самую начальную школу?

— Да. Она рядом с парком на горе Хатиман.

Проехав по тем же улицам, которые Хомме были памятны по прошлому разу, Тамоцу остановил машину там, где впереди расстилались пологие зелёные холмы.

Хотя Уцуномия считается большим городом, здесь, в отличие от Токио, не всё подчинено строгой экономии места. Школа, в которую ходили Тамоцу и Сёко Сэкинэ, имела такую просторную спортивную площадку, что там можно было бы проводить матчи бейсбола и регби одновременно. Разумеется, никаких дешёвеньких пластиковых покрытий — просто земля.

Четырёхэтажное здание школы из серого бетона виднелось на таком отдалении, что оставалось только поражаться.

От обоих крыльев школьного здания по краям спортивной площадки, как бы обступая её, кругом тянулись деревья сакуры. Сейчас листва на них облетела, но весной это должно быть захватывающее дух зрелище.

— Да, здесь и захочешь всё перекопать — не удастся.

Дети в одинаковых спортивных костюмах красного цвета прыгали через скакалку в центре поля. Их было человек тридцать. Видимо, старшие классы начальной школы. Учитель время от времени подавал свистком пронзительные сигналы.

— Я советовался с товарищами, пытаясь восстановить место, где раньше стояло здание и была наша площадка… — произнёс Тамоцу, положив руки на школьную ограду.

Хомма озадаченно на него уставился:

— Как «восстановить»?

— Тут всё перестроили. Пять лет назад.

— Ну, этого вполне можно было ожидать.

Парень поскрёб затылок:

— Да. Здание поставили совсем в другом месте, поэтому теперь невозможно вспомнить, где мы похоронили того ткачика.

Тамоцу расхохотался, и Хомма взглянул на него вопросительно: вроде бы он должен был загрустить.

— Я как раз собирался вам звонить, — произнёс молодой человек. — Нет, я тоже не с пустыми руками! Просто хотел ещё кое-что уточнить, прежде чем вам сообщать.

Двумя годами ранее, весной 1990 года, как раз в пору цветения сакуры, на школьной площадке видели молодую женщину. Можно предположить, что это была Кёко Синдзё. Нашёлся человек, который рассказал о встрече с ней.

— Неужели правда?

Всё ещё не отпуская ограду, за которую он держался, Тамоцу, слегка покачиваясь, спокойно кивнул:

— И сомневаться нечего. Это рассказала женщина, которая в школе ещё с той поры, когда мы там учились, она в канцелярии работает, ветеран из ветеранов. Ей за пятьдесят, но память прекрасная.

Парень рассказал, что эта женщина без колебаний признала незнакомку в показанной ей фотографии Кёко Синдзё.

— Сказала, что хорошо запомнила это лицо, поскольку незнакомка была красавицей.

— А чем Кёко Синдзё объяснила своё посещение? Как вышло, что они встретились с сотрудницей школьной канцелярии?

— Была суббота, ровно в полдень она вошла во двор школы — и прямо сюда… — Тамоцу протянул свою крепкую руку, указывая в сторону вишнёвых деревьев. — Она медленно прогуливалась, как бы осматривая всё вокруг. Поскольку и местные жители, и даже приезжие нередко приходят сюда полюбоваться сакурой, сначала сотрудница школьной канцелярии не придала этому значения. Но уж больно долго незнакомка стояла на одном месте, не двигаясь. Для такой молодой женщины поведение было необычное, и сотрудница канцелярии решила с ней заговорить.

Молодая посетительница была одета аккуратно, но довольно строго.

— На ней был чёрный костюм и белая блузка. Помада тоже неяркая. Сотрудница канцелярии решила: женщина возвращается после отпевания или похорон. — Тамоцу обернулся, заглядывая Хомме в лицо, чтобы убедиться, что слова произвели впечатление.

— После отпевания или похорон?

— Вот именно.

Когда школьная служащая заговорила с гостьей, та пояснила, что зашла просто по дороге — уж очень хороша была сакура.

— Сотрудница похвасталась, что сакура на школьном дворе славится в городе, и незнакомка согласилась — мол, действительно очень красиво, — но при этом как-то так прищурилась…

Якобы вид у этой молодой женщины был какой-то подавленный. Поэтому школьная служащая решилась ей задать вопрос: может быть, она приехала к кому-то погостить? И незнакомка ответила!

— Она подтвердила, что приехала издалека. А ещё, Хомма-сан, послушайте: она сказала, что пришла вместо подруги!

Хомма вертел головой, разглядывая аллею вишнёвых деревьев — сплошь голые ветки. «Пришла вместо подруги…»

— Сотрудница школы спросила, жила ли подруга в этом городе, и гостья кивнула. А потом она призналась! Она сказала… — Тамоцу отдышался и продолжил: — Сказала, что подруга раньше училась в этой школе. Подруга, мол, вспоминала, как птичка, о которой она в школе заботилась, умерла и её похоронили в углу школьного двора. Только место уже забылось.

То самое место, о котором Сёко Сэкинэ, хранившая воспоминание о детском горю, проронила точно во сне: когда умру, хочу лежать здесь.

— Сотрудница канцелярии рассказала, что незнакомка ещё спросила, отведено ли в школе место, где хоронят умерших питомцев живого уголка. Услышав, что такого места нет, она улыбнулась: мол, ничего удивительного.

Вместо подруги пришла туда, где живут воспоминания о прошлом. Неужели это говорила Кёко Синдзё?

— Сотрудница призналась, что эта молодая посетительница показалась ей очень странной, и поэтому она вступила в разговор с девушкой и стала расспрашивать. Ну и спросила, почему подруга не пришла, где она теперь…

Девушка на некоторое время погрузилась в молчание, а потом коротко ответила: «Подруги уже нет в живых».

Стоя плечом к плечу с Тамоцу, глядя на бегающие по спортивному полю фигурки детей в красной форме, ощущая пробирающий до костей северный ветер, который разносил над школьным двором запах земли, Хомма думал о своём.

Кёко Синдзё приходила сюда. Приходила вместо Сёко Сэкинэ. Вместо неё она пришла на то место, про которое Сёко сказала: «Хочу здесь лежать, когда умру».

— Я постараюсь, — произнёс парень, сжимая прутья ограды, подтягиваясь и выпрямляясь во весь рост. — Уговорю директора и членов родительского комитета и как-нибудь всё же добьюсь разрешения копать на школьной площадке. Ведь в этом же есть смысл! Правда? Недаром Кёко Синдзё приходила сюда. Наверняка она приходила, чтобы похоронить здесь Сии-тян. Если поискать, мы найдём её, обязательно!

Трава, которой поросло спортивное поле, была сейчас сухой и пожухлой, под ногами чувствовалась твёрдая земля. Поставив серый от пыли носок ботинка на бетонное основание ограды, Хомма тоже, как и Тамоцу, подтянулся и выпрямил спину:

— Кёко Синдзё приходила сюда.

— Вот и я говорю!

— Но я думаю, что Сии-тян, конечно, здесь нет.

Морщась от северного ветра, парень с надеждой смотрел прямо на Хомму:

— Почему? Специально сюда приехала, и…

— Нельзя здесь хоронить. Нет, может быть, она и думала об этом. Но ведь это же школьная площадка. Ничего бы не вышло: слишком опасно. Кто знает, как и когда это может обнаружиться? То, что это невозможно, она совершенно ясно поняла, когда сюда пришла.

— Но всё же…

Хомма перебил Тамоцу и произнёс как можно спокойнее:

— Кёко Синдзё постаралась избавиться от останков Сии-тян наиболее безопасным способом. Это естественно. Если бы останки смогли опознать, для неё это стало бы катастрофой. Может быть, она выбросила их в море, может быть, закопала где-то высоко в горах. То, что обнаружились части тела, которые она бросила в Нирасаки, тоже наверняка не входило в её планы. Она-то думала, что останки уничтожат вместе с мусором.

Парень стоял не двигаясь. На школьной площадке прозвучал свисток, и ученики со всех ног бросились строиться.

— Она прятала останки тела там, где их меньше всего могли обнаружить. Кёко Синдзё потому сюда и пришла — искупить вину. Пришла вместо Сии-тян. Явилась взглянуть на то место, про которое Сёко говорила: «Хочу здесь лежать, когда умру». Так я думаю.

Похоже на то, как Сатору и Каттян, не сумев найти останки пса, нашли утешение в том, что похоронили его ошейник.

Весенним днём она стояла здесь под цветущими вишнями, и кружащиеся на ветру лепестки ложились ей на волосы.

О чём она тогда думала? Думала ли о своей неизбывной вине перед Сёко Сэкинэ? Или сочла, что, раз она должна отныне жить, полностью переродившись в Сёко, ей следует побывать здесь и хотя бы взглянуть на то место, где дремлют воспоминания, не оставившие Сёко и во взрослой жизни.

«Подруги уже нет в живых».

— Но где же тогда похоронена Сии-тян? Где брошены её останки? — Голос Тамоцу охрип.

Это знает только один человек.

Снова, на этот раз особенно высоко и пронзительно, прозвучал свисток. В прозрачном и твёрдом как лёд зимнем воздухе он казался криком диковинной, неведомой людям птицы, обитающей в небесах иных миров.

— Пора возвращаться в Токио, — сказал Хомма, положив руку на плечо молодого человека. — Мы ещё встретимся с ней!

29

В условленное время в условленном месте.

Итальянский ресторан, в котором Кодзуэ Кимура договорилась встретиться с Кёко Синдзё, находился хоть и на Гиндзе, но где-то на задворках, и, может быть, поэтому помещение было достаточно просторным. На цокольном этаже — круглый зал-арена, и над ним — просвет до самой крыши, а ещё первый и второй этажи в виде галерей вокруг этого просвета.

Встретиться договаривались в час дня. Оставалось ещё десять минут.

Кодзуэ объяснили, что, если ей не по себе, она может и не присутствовать. Если придёт Кёко Синдзё, они её узнают и так.

Однако Кодзуэ замотала головой:

— Я боюсь, но ведь вы подозреваете, что это она убила сестру?

— Да, подозреваем.

— Тогда я пойду на эту встречу. Хочется посмотреть на неё, понять, что за человек.

«Главное — вести себя естественно», — внушали Кодзуэ. Она заняла столик почти в центре круглого зала в цокольном этаже и сидела в ожидании с застывшим выражением лица, время от времени поднося руку к горлу. К стоявшей перед ней чашке капучино она даже не притронулась.

Хомма и Тамоцу расположились на галерее первого этажа, за столиком у самой лестницы, откуда можно было смотреть вниз, на арену. Эти двое тоже не прикасались к заказанному кофе, зато холодную воду Тамоцу пил не переставая.

— Значит, я её окликну, да? Можно? — Голос парня слегка дрожал.

— Хорошо, — согласился Хомма. — А о чём будешь говорить?

Тамоцу опустил голову:

— Не знаю.

В противоположном углу, также на первом этаже, сидел с газетой Икари в своём блёклом пиджаке, совсем не подходящем к праздничной атмосфере итальянского ресторана. Он заказал уже вторую чашку кофе.

Входов в ресторан было два, и, каким бы из них ни воспользовалась Кёко Синдзё, она не ускользнула бы от взглядов наблюдателей, они могли даже преградить ей путь.

Прошлой ночью Хомма и Икари почти не сомкнули глаз, обсуждая детали сегодняшней встречи.

Улик у них нет. Тела тоже нет. Имеется женщина, пропавшая без вести, а также женщина, присвоившая её имя и биографию. Мотивы убийства предположить можно, но не известен ни способ, ни тем более орудие. Трудно даже высказать какие-то догадки по этому поводу.

Зато косвенных доказательств так много, что хоть пучком продавай. Опереться можно только на них.

— Прокурора всё это не порадует, — заметил Икари. — Скажет, что дело возбуждать нельзя.

— Ну, это ещё неизвестно.

— Да ведь отпечатки не сохранились, и мы не знаем, насколько можно рассчитывать на свидетельские показания…

— Ну давай, давай, говори уж всё!

Икари горько усмехнулся:

— Скажи, положа руку на сердце: тебя всё это не тревожит, нет? Уже того, что Кёко Синдзё отыскалась, тебе достаточно, чтобы расхаживать с довольным видом, — точно?

Сидя здесь сейчас и глядя, как солнечный луч бежит наискосок по дорогому мозаичному полу, Хомма думал, что Икари был прав. Неужели действительно, если удастся встретиться с ней и задержать её, то ему этого будет вполне достаточно?

В голове всплывали одни лишь вопросы. Он совсем не чувствовал гнева. До сих пор ни разу с ним такого не было, когда он вёл расследование. Ни одного раза!

Тамоцу он задал вопрос: что он в первую очередь хочет сказать Кёко Синдзё при встрече? Но сам Хомма не сумел бы ответить.

Спросить её: «Хочешь повторить то, что уже сделала однажды?» Заявить ей: «Не вышло с Сёко Сэкинэ, и ты решила вернуться на исходные позиции, превратиться в Кодзуэ Кимуру, чью сестру ты убила? Потом — опять в бега, подальше от Токио, где есть опасность попасться на глаза Курисаке. Куда же теперь?»

А может быть, так: «Куда ты дела голову Сёко Сэкинэ?»

Или поинтересоваться, что она чувствовала, когда Кадзуя Курисака уличил её, обнаружив факт банкротства Сёко Сэкинэ?

Рассказать о том, что Миттян из «Офисного оборудования Имаи» очень хочет вновь увидеться? И что директор фирмы тоже волнуется?

«А хочешь, я расскажу тебе, как скрипели зубы у Курисаки, когда он пришёл и умолял тебя разыскать?

Или постараюсь наконец тебе внушить, что ты лишь раз за разом повторяешь тщетные усилия, но всё равно всегда будешь беглянкой, и только.

Станешь ли ты возражать? Будешь отрицать нашу версию? Разрушишь карточный домик? Но независимо от того, хочешь ли ты этого или не хочешь, тебе предстоит долгое сражение. Имя ему — допрос. А может быть — следствие. Или в конце концов дойдёт до суда? Неужели не дойдёт, так и кончится ничем?

Во всяком случае, путей только два: бежать или принять бой. И ещё одна истина, которая не подлежит сомнению: больше у тебя не будет шанса украсть чужое имя и чужую жизнь. Ты Кёко Синдзё, и никто более. Точно так же, как Сёко Сэкинэ, как она ни брыкалась, так и не смогла стать кем-то иным, кроме Сёко Сэкинэ».

На фоне мягкого звучания оркестра, в роскошном бело-сливочно-жёлтом интерьере с отделкой из натурального дерева, Хомма ощущал присутствие в этом ресторане таких, как они — Икари, Тамоцу и он сам, — как какую-то дисгармонию. Это же он ловил время от времени во взглядах официантов и молодых посетителей за соседними столиками, которые пришли сюда на свидание.

«А ты — почувствуешь?» — размышлял Хомма, и перед ним всплывало лицо Кёко Синдзё. Ощутит ли она фальшивую ноту, едва ступив на порог? Потом заметит нас, оценит обстановку — и сразу на попятную, сбежит, только её и видели…

«Пожалуй, если ты сбежишь, мне будет легче», — думал Хомма. Преследовать её дальше не хотелось. Поэтому насколько же было бы легче, если бы она сбежала! Сбежала, — значит, всё признала.

В эту секунду Хомма вдруг ощутил, как щёк коснулся лёгкий сквознячок.

— Пришла! — сказал Тамоцу, резко выпрямившись.

Подняв голову, Хомма увидел, как за дальним столиком Икари медленно отложил газету. Как раз сейчас совсем рядом с ним проследовала Кёко Синдзё в голубоватом пальто с капюшоном.

Сомнений быть не могло — она!

Причёска немного другая. Завивку она сделала, что ли? Волосы едва закрывают уши, а из-под волос посверкивают серёжки. Грациозно перебирая длинными стройными ногами, она лавирует между столиками, прямо держа спину и ничуть не смущаясь оттого, что на неё направлены взгляды официантов.

Вот она остановилась и бегло оглядывается по сторонам. Даже на таком расстоянии можно разглядеть хорошей формы нос, слегка капризные губы, бледные щёки с лёгким мазком румян.

Ни тени душевных мук, никакой печати одиночества. Она красива, и только.

Вот она заметила Кодзуэ, легко поклонилась ей.

Ну да, это же их первая встреча! Кёко, конечно, знает Кодзуэ в лицо, но вот Кодзуэ видит её впервые.

Хомма, затаив дыхание, наблюдал за реакцией Кодзуэ: держится спокойно, не суетится. Ни на Хомму, ни на Икари не смотрит. Вот она приподнялась с места и поклонилась в ответ на приветствие Кёко…

Кёко Синдзё направляется к столику Кодзуэ. Спускается по лестнице в зал цокольного этажа, теперь обогнула стоявший с краю круглый стол, легко подхватила подол пальто — оно такого же цвета, как небо сегодня…

Обе уже за столом, обмениваются поклонами. Кодзуэ подняла голову и посмотрела на Кёко… ещё раз посмотрела… наконец-то улыбнулась!

— Добрый день!

Это голос Кёко? Или это Кодзуэ? Не важно. Хомме казалось, что приветствие донеслось до него, прошив насквозь весёлый ресторанный шум.

Кёко встала с места, сняла пальто и повесила на спинку стула наискосок от неё, туда же положила сумку. Чтобы не мешать, Кодзуэ слегка отклонилась в сторону.

На ней белый джемпер. На шее какое-то украшение, что-то пушистое. Когда она двигает стул, чтобы сесть удобнее, этот помпончик забавно подрагивает.

Кёко уселась спиной к Хомме и Тамоцу. Однако видны её руки, и можно заметить, что ни на левой, ни на правой руке нет ни одного кольца. А где же подаренный Курисакой сапфир?

Курисака уже в прошлом. Точно так же, как и Курата. Так же, как Катасэ. Все они не сумели тебя защитить, и для тебя их прошлая любовь уже не имеет значения.

Икари поднял голову и смотрит на Хомму.

К столику Кёко и Кодзуэ подошёл официант и подал меню. Его берёт Кёко. Вместе с Кодзуэ они разворачивают страницы…

Девушки смеются, — кажется, они нашли общий язык. Они смеются не потому, что им что-то показалось забавным, это просто выражение радостного настроения, соответствующего здешней атмосфере благополучия и достатка, Кодзуэ смеётся несколько неестественно. Но Кёко, кажется, этого не замечает.

— Так ты заговоришь с ней?

Тамоцу поднялся с места, не спуская глаз с её спины.

Механически переставляя ноги, как будто его дёргают за ниточки, он молча двинулся вниз по лестнице неуверенной, неуклюжей походкой. Сидящие вокруг посетители уставились на широкую спину Тамоцу — кто-то застыл с вилкой у рта, кто-то со стаканом в руке, кто-то оборвал на полуслове весёлую болтовню.

Хомма тоже поднялся и стоял возле своего столика.

В другом конце зала зашевелился Икари. Вот он уже отошёл от стола и медленно двинулся в сторону лестницы.

А Хомма так и не может пошевелиться. Он не сводит глаз со спины Кёко Синдзё, которая, кивая головой, уже очень долго что-то говорит Кодзуэ.

Какая она маленькая, какая хрупкая…

Наконец-то он её нашёл. Теперь уже можно так думать! В конце концов он её выследил.

Тамоцу спустился по лестнице до самого низа и направился к их столику. Кодзуэ, как и договаривались, благоразумно набралась терпения, старается не смотреть ни на Хомму, ни на Тамоцу. Серёжки Кёко искрятся, худенькие плечи радостно взлетают.

И вдруг Хомму накрыла волна радостного изумления, как будто перед ним путеводная стрелка, да к тому же такая огромная, что он не сразу сумел охватить её взглядом. «Не важно, что скажем тебе мы, — думает Хомма, — ведь я же мечтал, если доведётся встретиться, выслушать тебя!»

Тот рассказ, который никто не хотел слушать. О том, что ты одна несла на своих плечах. О днях и месяцах твоего бегства. О днях и месяцах скрытной жизни. Рассказ, который ты сложила втайне от всех.

Времени у меня достаточно.

Кёко Синдзё…

Вот, сейчас, Тамоцу уже кладёт руку ей на плечо…

This book has been selected by the Japanese Literature Publishing Project (JLPP), an initiative of the Agency for Cultural Affairs of Japan.

KASHA by Miyuki Miyabe

1992

Перевод с японского Ирины Мельниковой

Оформление Ильи Кучмы

Пресса о книге

Серьёзная и глубокая [книга].

New York Times Book Review

Бытовая достоверность… психологическая глубина… искусная фабула. Великолепное произведение бесспорного мастера жанра.

Library Journal

Интригующий сюжет в сочетании с экономной прозой, точно рассчитанным темпом и тщательной психологической проработкой производят гипнотический эффект.

Publishers Weekly

Очарование книг этого автора в великолепном языке описаний, передающем все оттенки чувств героев.

Yomiuri Shimbun

Миябэ мастерски владеет искусством создавать ощущение нереальности происходящего на фоне прозаической повседневности… Любители хоррора и классического детектива в равной мере оценят завораживающий роман Миюки Миябэ и с нетерпением будут ждать выхода её следующих книг.

Publishers Weekly

…Роман, названный в Японии лучшим детективом года. Поклонникам Росса Макдональда и Джулиана Саймонса не нужно объяснять почему.

Kirkus Reviews

Сдержанная манера и размеренный темп… как нельзя лучше подходят скрупулёзному методу расследования полицейского сыщика Хоммы и серьёзности вопроса, который поднимает в своём романе Миябэ: какова цена человека в обществе, помешанном на потреблении, человека — заложника системы массового кредитования?

The NewYorkTimes

…Многочисленные странности этого запутанного дела в конце концов получают убедительное объяснение.

San Francisco Chronicle

notes

1

1 татами — 1,65 м^2.

2

15 января в Японии празднуется День уважения возраста.

3

Существуют фирмы, которые предоставляют складские помещения и контейнеры не только для хранения товаров, но и для домашних вещей, книг, ценных предметов.

4

Паспорта в Японии оформляют по желанию, и предназначены они лишь для зарубежных поездок. Внутри страны паспорт, как удостоверяющий личность документ, практически не используется.

5

Акэти Когоро — японский Шерлок Холмс, герой выходившей с 1925 г. серии детективных повестей популярного писателя Эдогавы Рампо. Повести об Акэти Когоро много раз экранизировались в кино и на телевидении, в 2007 г. музыкальный спектакль об Акэти Когоро поставлен театром «Такарадзука».

6

Подросток Кобаяси — помощник сыщика Акэти Когоро.

7

1 цубо — 3,31 м^2.

8

В квартале Сакурадамон, получившем название от ворот Сакурада императорского дворца, находится Центральное управление полиции Токио.

9

Районное управление полиции Маруноути ведает охраной порядка в сердце Токио, районе Маруноути, где расположен императорский дворец. Центральный вокзал, множество правительственных учреждений и офисных зданий крупных компаний.

10

Легенда о том, что в 1619 г. тогдашний владелец замка Уцуномия готовил покушение на второго сёгуна династии Токугава, приказав плотникам сделать в покоях для гостей специальный опускающийся потолок. Легенда нашла отражение в литературе и кино.

11

«Дни сосны» — это первая неделя (раньше две недели) после наступления Нового года, когда у входа в дом ставят кадку с зелёной сосной, символизирующей пожелания счастья и долголетия.

12

Кофу — главный город префектуры Яманаси, возник в XVI в. вокруг замка феодальных властителей тогдашней провинции Каи. В городе несколько музеев, регулярно проводятся исторические праздники.

13

Такэда Сингэн (1521–1573) был властителем провинции Каи и Синано, в юном возрасте отстранил от управления собственного отца, претендовал на роль объединителя Японии и во многом преуспел, однако, воспользоваться военными победами ему помешала внезапная смерть, возможно насильственная. Талант полководца и политика признавали за ним даже враги, и воевавший с ним Токугава Иэясу, ставший первым правителем (сёгуном) объединённой после периода феодальной раздроблённости Японии, использовал многие административные и правовые реформы Такэды Сингэна, которые тот опробовал на подвластных ему территориях.

14

Расположенный в Исэ храм мифической прародительницы императоров, богини солнца Аматерасу, перестраивается один раз в 20 лет, перенос святыни в новое помещение сопровождается многочисленными церемониями.

15

Пинбол — игра, суть которой состоит в умелой манипуляции шариком на поле с лузами, горками и иными препятствиями.

16

Санъя — район на востоке Токио, где с 1960-х гг., со времени широкомасштабного городского и дорожного строительства, приуроченного к Олимпийским играм, селились неквалифицированные рабочие из провинции. Из района подённых рабочих Санъя в 1990-х гг. превратилась в прибежище безработных и бездомных, представляя собой клубок социальных проблем.

17

Лэптоп — портативный компьютер, в настоящее время более употребим термин «ноутбук».

18

Эм-Си Хаммер — один из лидеров стиля популярной музыки рэп (ритмический речитатив с танцами); настоящее имя Стэнли Кирк Бернелл, род. в 1962 г. в США.

19

Сасими — сырая рыба или морепродукты (моллюски и т. п.), тонко нарезанные, употребляемые с острым соусом.

20

Особая церемония возжигания ароматических курений перед гробом или алтарём с именем усопшего является важнейшим этапом буддийского похоронного ритуала.

21

Одиннадцатое февраля в Японии считается Днём основания государства, праздник берёт начало от мифа об основании императорской династии государем Дзимму и впервые был введён в 1872 г. После окончания Второй мировой войны праздник отменили как реакционно-монархический, восстановили в 1966 г.

22

Похлёбка хото — представляет собой, сваренный с добавлением соуса мисо, суп из лапши и овощей, прежде всего тыквы. Префектура Яманаси славится этим блюдом.

Table of Contents

Миюки Миябэ Горящая колесница

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Пресса о книге

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22