Annotation

«Наследники Виннету» — заключительный роман об отважном вестмене Олд Шеттерхэнде и его индейском брате Виннету. Через много лет после событий, описанных в первых романах, Олд Шеттерхэнд вновь посещает места, где он пережил удивительные приключения, встречается со старыми друзьями и их детьми, отыскивает и предает гласности прощальное послание Виннету, исполненное веры в славное будущее североамериканских индейцев.

- Карл Май

- НАСЛЕДНИКИ ВИННЕТУ (WINNETOUS ERBEN)

- Глава первая. ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ

- Глава вторая. НА ПУТИ К УТЕСУ ДЬЯВОЛА

- Глава третья. УХО МАНИТУ

- Глава четвертая. НАГГИТ-ЦИЛЬ

- Глава пятая. У ДЕКЛИЛ-ТО

- Глава шестая. НА ГОРЕ ВИННЕТУ

- Глава седьмая. БИТВА

- Глава восьмая. ПОБЕДА

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

Карл Май

Наследники Виннету

НАСЛЕДНИКИ ВИННЕТУ (WINNETOUS ERBEN)

Замысел книги возник у Карла Мая еще в 1908 году, когда он собирался обнародовать так называемое «Завещание Виннету». Но вплотную писатель приступил к работе лишь после своей поездки в Америку, начав роман в сентябре 1909-го и закончив в мае 1910 года.

Сначала «Виннету. Часть 4» («Winnetou 4. Teil») (именно так назвал свой роман автор) вышел в нескольких номерах «Lueginsband», приложения к журналу «Augsburger Postzeitung». Отдельной книгой произведение было издано в мае 1910 года в издательстве Ф. — Э. Фезенфельда — как очередной том собрания сочинений. А в 1914 году издательство Карла Мая в Радебойле выпустило роман под названием «Наследники Виннету» («Winnetous Erben»).

В качестве источников Май использовал привезенную из Нью-Йорка литературу по этнографии, газетные статьи и собственные впечатления от американского путешествия.

Стоит отметить, что по своей стилистике этот последний из «путевых романов» сильно отличается от ранних сочинений писателя, ввиду чего мнения критиков по поводу произведения оказались диаметрально противоположными. Многие обвиняли автора в «излишней аллегорической комбинаторике и мифологической эклектике», другие же восхищались стилем, относя роман к категории «высокой литературы» и считая его вершиной творчества писателя.

Следует учесть, что даже в немецкоязычных странах роман переиздавался нечасто. На русский язык книга переводится впервые, специально для нашего Собрания сочинений.

Глава первая. ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ

Это случилось ранним утром, в один из прекрасных, теплых и столь многообещающих дней. Игривый солнечный луч нежно приветствовал меня через окно. Снизу поднялась Душенька, держа в руках свежую утреннюю почту, только что доставленную почтальоном. Она села напротив, как это проделывала всегда, когда приносила письма, и, прежде чем прочитать содержимое конвертов, все их распечатала. Она еще не начала, а я уже слышу ваш вопрос: «Душенька? Что это? На имя не похоже. Может, ласковое прозвище?»

Конечно же, прозвище. История его возникновения восходит к первому тому моего сборника «Деревенские истории с Рудных гор» [1]. Там встречаются: «образцовая горочка», «образцовая деревушка», «образцовый садочек» и, наконец, «образцовый домишко», в котором живет Душенька со своей матерью. Душенька — моя жена, точнее, духовное отражение ее существа. Я так полюбил этот образ, работая над рассказами, что, пожалуй, в этом нет ничего удивительного. Он воплотился в живого, самого близкого человека и неразрывно отождествляется с ним. Хотя и не всегда! Когда небо вдруг заволакивают тучи, в чем чаще всего бывает моя вина, я говорю: «Клара». Если они прячутся, — «Кларочка». И лишь если небо безоблачно, говорю: «Душенька». Хотя жена всегда называет меня ласковыми словами, поскольку ее небосклон всегда ясен.

Она успевает не только следить за моей комнатой наверху, но и содержать в порядке весь первый этаж! Там она царит как прилежный ангел-хранитель домашнего очага без устали, принимает моих читателей, посещения которых становятся все чаще, и отвечает на послания тех, кому сам я ответить не успеваю. Несмотря на огромный поток писем, все они непременно читаются мне вслух, причем самые важные или самые интересные послания она обычно до поры до времени откладывает в сторону, приберегая напоследок.

Так и сегодня. Два конверта с первого взгляда привлекли мое внимание и потому были отложены: письмо из Америки и специальная антропологическая газета из Австрии. В газете синим карандашом было подчеркнуто заглавие большой статьи. Оно звучало так: «Вымирание индейской расы в Америке и ее вытеснение кавказцами и китайцами». Я сразу попросил Душеньку прочитать статью вслух, и она выполнила мою просьбу.

Автором был хорошо известный, даже выдающийся университетский профессор. Писал он с большой душевной теплотой, и все сказанное им о краснокожих оказалось не только интересным, но справедливым и объективным. За это я хотел бы пожать ему руку. Но он допустил одну ошибку, настолько же распространенную, насколько и непостижимую! Он, как и многие, путал индейцев Соединенных Штатов со всей расой, населяющей Северную и Южную Америку. Еще он отождествлял духовный сон расы с ее физической смертью. А кроме того казалось, что главную задачу человеческого рода он видел в развитии национальных особенностей и отличий, а не в осознании того, что все племена, нации и расы должны постепенно объединяться и сплачиваться в формировании единственного, большого, высоко поднявшегося над всем животным миром Человека благородного. Лишь тогда, когда человечество само породит эту гармоничную, желаемую Богом личность, сотворение настоящего Человека будет завершено и нам, смертным, снова откроется Рай.

Письмо из Америки, по всей вероятности, было отправлено на Дальнем Западе, но где — этого без вскрытия конверта было не разобрать, потому что обе стороны пестрели массой нечитаемых штемпелей и от руки написанных названий населенных пунктов. Только адрес сохранил первоначальную четкость — вследствие, пожалуй, истинно индейской краткости. Этот адрес содержал три слова: «Маю. Радебойль. Германия».

Мы вскрыли конверт и извлекли письмо, которое кто-то, похоже, прежде чем сложить, одним махом отсек от листа бумаги большим ножом, вероятно «боуи» [2]. Строки, написанные тяжелой, нетренированной рукой, были набросаны карандашом на английском языке:

«Олд Шеттерхэнду!

Ты явишься к горе Виннету? Я непременно буду там. А может, придет и стодвадцатилетний Ават-Ниа. Ты видишь, что я могу писать? А что пишу на языке бледнолицых?

Вагаре-Тей. Вождь шошонов».

Прочитав это, я с удивлением взглянул на Душеньку, она — на меня. Нас поразило не то, что мы получили письмо с Дальнего Запада, да еще и от индейца — нет, такое случалось нередко. Меня удивило другое — письмо пришло от вождя снейков [3], который мне никогда прежде не писал. Вагаре-Тей означало не что иное, как Желтый Олень. Тех, кому интересно, попрошу справиться о нем в моей книге «Рождество» [4]. Тогда, то есть более тридцати лет назад, он был еще юн и довольно неопытен, но показался мне человеком хорошим, верным и надежным нашим другом — моим и моего Виннету. Его отцу, Ават-Ниа, воину абсолютно честному, уже в те времена стукнуло восемьдесят, и он обладал огромным влиянием, которое всегда использовал только во благо нам. С тех пор я не слышал о нем и ввиду преклонного возраста считал его давно усопшим. Но теперь я убедился, что он жив и в добром здравии. Если это не так, то написавший вряд ли сообщил бы, что верховный военный вождь шошонов, возможно, тоже приедет к горе Виннету.

Впрочем, я не имел ни малейшего понятия, где находится эта вершина. Знал я только, что апачи вместе с дружественными им племенами давно хотели назвать какую-нибудь доступную по расположению и примечательную природными свойствами гору в честь своего любимого вождя. О том, что это свершилось, я пока не слышал, а тем более мне не сообщали, на какую гору пал выбор. Сколько бы я ни размышлял, не мог представить, чтобы вершина, отвечающая перечисленным свойствам, находилась вне территории апачей. А поскольку вигвамы и пастбища индейцев племени Змей располагались во многих днях пути верхом севернее земель апачей, то причина, по которой человек в возрасте ста двадцати лет собирается проделать такое путешествие без нужды, лишь по велению своего оставшегося навсегда юным сердца, должна быть из ряда вон выходящей. Зачем ему и его сыну понадобилось заезжать так далеко на юг? Я терялся в догадках, но точного ответа так и не нашел. Не оставалось ничего иного, кроме как ждать очередных писем из-за океана. Ответить на послание было невозможно, потому что я не знал нынешнего местопребывания обоих вождей. Но ясно одно — причины их путешествия в далекую землю апачей не связаны с личными интересами, они более значительны, а поскольку там, в Соединенных Штатах, мой адрес известен, — ведь я состою в переписке со многими живущими там людьми, о которых рассказывал и еще буду рассказывать в своих книгах, — то я надеялся вскоре узнать о дальнейшем ходе событий.

Так и случилось. Едва минуло две недели, как пришло второе письмо, но оттуда, откуда я менее всего ожидал. Конверт точно указывал мой адрес, а английский текст в переводе на немецкий язык выглядел так:

«Приходи к горе Виннету на великую последнюю схватку! И отдай мне наконец свой скальп, который ты должен мне вот уже два поколения!

Это пишет тебе То-Кей-Хун, вождь ракурро-команчей».

А неделю спустя я снова получил послание из-за океана, следующего содержания:

«Если у тебя есть мужество, приходи сюда, к горе Виннету! Одна-единственная пуля, которая у меня осталась, истосковалась по тебе!

Тангуа, старейший вождь кайова. Написано Пидой, его сыном, нынешним вождем кайова, чья душа приветствует твою!»

Оба письма были весьма интересны, и не только с точки зрения психологии. Почти не вызывало сомнений, что они были продиктованы То-Кей-Хуном и Тангуа в одном и том же месте, под влиянием одних и тех же событий. Оба до сих пор ненавидели меня так же непримиримо, как и прежде. Совершенно особенным выглядело то, что сын приветствовал меня, в то время как отец не скрывал ненависти. Но важнее, гораздо важнее, было то, что к горе Виннету стремятся не только друзья, но и враги апачей! Речь шла о «великой последней схватке». Это вселило в мое сердце тревогу. У меня возникли опасения, и серьезные! А может, там, за океаном, кто-то из давних противников ныне, в дни моей старости, решил одурачить меня и вынудить на наивное путешествие в Америку? Но через полмесяца я получил очередное письмо, отправленное из Оклахомы, человеком, к которому я не мог не испытывать полнейшего доверия: 9999

«Мой дорогой белый брат! Великий Добрый Маниту повелевает мне в моем сердце сказать тебе, что Союз старых вождей и Союз молодых вождей призваны к горе Виннету, чтобы устроить суд над бледнолицыми и решить будущее красных людей. Я считаю дни, часы и минуты в ожидании тебя!

Твой красный брат Шако-Матто, вождь оседжей.».

И это письмо было написано по-английски, но не самим Шако-Матто, а его сыном, почерк которого я знал, поскольку переписывался с ним. К тому же оседж [5] прилагал свой кожаный тотем, как он делал всегда, когда речь шла о чем-то важном. Итак, предположение о глупой шутке отброшено. Дело принимало крутой оборот. Идея отправиться в дальние края подействовала на меня возбуждающе. Конечно, чтобы материализовать ее, необходимо было узнать сначала все подробности и детали. За этим дело не стало. Я получил еще одно письмо, напоминавшее официальное приглашение; тон повествования давал понять, что оно представляет собой нечто большее, чем просто деловой документ. Вот оно:

«Уважаемый сэр!

На прошлогоднем Собрании вождей было единодушно решено назвать одну из наиболее подходящих вершин Скалистых гор именем Виннету, знаменитейшего вождя всех индейских народов, для чего была выбрана, возможно, известная Вам, по крайней мере по карте, вершина, на которой уединился таинственный шаман Тателла-Сата (Тысяча Лет). У подножия и соответственно на уступах и площадках этой горы в середине сентября нынешнего года в палатках пройдут следующие собрания:

1. Собрание старых вождей.

2. Собрание молодых воинов.

3. Собрание жен вождей.

4. Собрание других знаменитых красных воинов и женщин.

5. Заключительное собрание под руководством нижеподписавшихся членов комитета.

В Вашей воле явиться на них персонально и представиться председателю либо его заместителю, которые откроют Вам предмет всех перечисленных совещаний. Одновременно обращаем Ваше внимание на то, что эти встречи, равно как и все без исключения приготовления к ним, должны держаться в тайне от представителей других рас. Этим мы обязываем Вас к строжайшему соблюдению тайны и чувствуем себя вправе предположить, что мы уже получили Ваше честное слово молчать.

Пропуска на предоставленные Вам места на наших встречах Вы должны забрать лично у нижеподписавшегося секретаря. Все без исключения выступления по предмету совещаний будут только на английском языке.

С глубоким уважением. Комитет.

Подписали:

Саймон Белл (Чо-Ло-Лет), профессор философии, председатель;

Эдвард Саммер (Ти-Искама), профессор классической филологии, зам. председателя;

Уильям Ивнинг (Пе-Вида), агент, секретарь;

Антоний Пэпер (Оки-Чин-Ча), банкир, кассир;

Олд Шурхэнд, частное лицо, директор».

В самом низу стоял постскриптум последнего:

«Надеюсь, ты придешь в любом случае. Считай мой дом своим, даже если нас не застанешь. Я — директор и, к сожалению, сейчас постоянно в разъездах. Для тебя есть радостная неожиданность. Ты будешь в восторге от успехов наших двух парней.

Твой старый, верный Олд Шурхэнд».

Добавляю к этому письму следующее короткое послание, которое прибыло ко мне чуть позже. Оно звучало так:

«Мой брат!

Я знаю, что ты приглашен. Не упущу возможности принять тебя! Рад тебе неописуемо! Оба парня напишут тебе еще лучше. Твой Апаначка, вождь найини-команчей».

Эти «оба парня», или, как выразился Олд Шурхэнд, «двое наших ребят», написали мне следующее:

«Достопочтенный господин!

Когда Вы однажды строго указали нам на наш неправедный, низкий путь в искусстве и открыли иную тропу — дорогу к высокому, высшему, — мы обещали Вам объявиться лишь тогда, когда будем в состоянии доказать реальными и неоспоримыми достижениями, что красная раса не менее даровита, чем любая другая, в том числе и в искусстве. Мы унаследовали свои способности от нашей бабушки, которая, как Вы знаете, была чистокровной индеанкой. Мы обещали: когда придет время, несмотря на большое расстояние, явиться сюда, к нашим, чтобы подвергнуть испытанию все то, чего мы достигли. Мы считаем, что не должны бояться этого экзамена и ждем Вас в середине сентября на горе Виннету, где и будем приветствовать Вас! Мы знаем, что Вы, естественно, приглашены на эти тайные и крайне важные совещания, и непоколебимо верим, что Вам ничто не помешает появиться в указанном месте в назначенное время.

С глубоким почтением, всецело Ваши

Янг Шурхэнд. Янг Апаначка».

Подлинность письма не вызывала сомнений. Оно наполнило меня радостью, хотя и было составлено «обоими парнями» с целью задеть меня. Читавшим романы «Виннету» и «Верная Рука» легко представить, кто эти «оба парня». Остальных я могу лишь попросить наверстать упущенное, чтобы им проще было разобраться в данном повествовании, практически являющемся четвертым томом не только «Виннету», «Верной Руки», но и «Сатаны и Искариота». Если помните, Олд Шурхэнд — Верная Рука — и Апаначка оказались братьями, которых утаили от их прекрасной матери, душевно и духовно богато одаренной индеанки. Она, одевшись в костюм воина и действуя под именем Кольмы Пуши, много лет тщетно обыскивала города Востока, саванны и девственные леса Запада, пока Виннету и я не помогли ей обнаружить искомые следы, а потом и обоих сыновей. Один из них слыл самым знаменитым вестменом, а другой — не менее знаменитым вождем команчей; оба были люди достойные, оставшиеся верными дружбе, несмотря на все перемены, которые претерпела с тех пор как их, так и моя жизнь.

Позже оба женились на красавицах сестрах из племени Виннету, то есть апачей-мескалеро, и каждого под Рождество жены одарили сыновьями, унаследовавшими дарования Кольмы Пуши в еще большей степени.

Отцы, к счастью, располагали средствами для развития этих врожденных способностей. Янг Шурхэнда и Янг Апаначку перевезли на Восток, чтобы сделать из них людей искусства: первого — архитектором и скульптором, а второго — скульптором и художником. Возложенные на них надежды оправдались. По прошествии нескольких лет они приехали в Париж, чтобы обучаться там в мастерских знаменитейших мастеров, затем продолжили учебу в Италии и, наконец, побывали в Египте, чтобы познакомиться там с древними способами строительства гигантских пирамид. На обратном пути они проезжали Германию и посетили меня. Тогда они показались мне очень симпатичными. Я был искренне рад им, и не только потому, что они чтили моего несравненного Виннету как полубога. Их помыслы, а еще больше возможности, тоже были поистине выдающимися. Казалось, им нет предела. Но, к сожалению, все это чисто по-американски было поставлено на службу бизнесу и вместо похвалы они получили от меня очень серьезное предупреждение, которое, как теперь ясно из письма, они не забыли и не простили мне до сих пор. Пожалуй, именно поэтому ни их отцы, ни они сами не оповещали меня о своих творческих планах на будущее. До сих пор я не знал, что же побудило обоих молодых людей обратиться к тайнам колоссальных скульптур и построек древнего Египта. Но теперь я начал догадываться, что достижения, о которых писали молодые люди, имели к этому отношение.

Не скажу, что письма, пришедшие одно за другим, во всем порадовали меня. Почему мне не сказали открыто и прямо, о чем, собственно, шла речь? К чему эти игры с лагерным сбором? Подлинно великие и плодотворные идеи рождаются в уединенных размышлениях, а не в длинных речах, которые рассчитаны лишь на короткий ум! Зачем это разделение старых вождей и молодых? К чему еще отдельно их жены и другие женщины? А господа из этого странного и весьма сомнительного комитета? Они хотели вести заключительное собрание, а значит, оказывать влияние на решения всех без исключения собравшихся и вносить туда поправки! Имена обоих профессоров, урожденных индейцев, были мне известны. Но тон, в котором они мне писали, безропотно не снес бы ни Сэм Хокенс, ни Дик Хаммердалл, ни Пит Холберс. Секретарь и кассир вообще ни о чем мне не говорили. А Олд Шурхэнд как директор? Что все это значит? Для чего здесь нужен какой-то непонятный «директор»? Может, чтобы возложить на него моральную ответственность или даже исполнение финансовых поручений? Олд Шурхэнд давно стал вестменом высшего ранга, но был ли он в состоянии соревноваться с хваткой тертого американского дельца, я не знал. Все это казалось мне тем сомнительнее, чем глубже я вникал в написанное. Моей жене все это тоже не нравилось. Поскольку я упомянул о ней, следует сказать, что и она получила личное послание:

«Моя дорогая белая сестра! Наконец мои глаза увидят тебя, хотя моя душа уже давно видела твою. Повелитель твоего дома и твоих мыслей придет к горе Виннету, чтобы посовещаться с нами о Высшем и Прекрасном. Я знаю, он не совершит этого путешествия без тебя. Прошу тебя сказать ему, что готовлю вам обоим лучшую нашу палатку и что для меня твой приезд подобен теплому, возрождающему лучу солнца, которое уже ушло из моей жизни, достигшей своего рубежа. Так приди и наполни меня твоей верой в Великого Справедливого Маниту, которого я хотела бы чувствовать так же, как чувствуешь ты, моя сестра!

Кольма Пуши».

Должен упомянуть, что Душенька переписывалась с Кольмой Пуши и переписывается до сих пор, и добавлю, что именно это послание не в последнюю очередь повлияло на наше решение. Если я и в самом деле поеду, то уж точно не один.

Пришло еще несколько писем. Выберу среди них лишь одно, поскольку оно представляется самым важным. Оно было написано прямо-таки каллиграфическим почерком, на очень хорошей бумаге, и завернуто в большой тотем из тончайшей кожи антилопы, обработанной так, как это может сделать только индеец, и имеющей белизну снега и гладкость фарфора. Отмеченные пунктиром литеры были раскрашены киноварью и другими неизвестными мне красками. Вот содержание письма:

«Мой белый брат! Я спросил о тебе у Бога. Я хотел знать, среди тех ли ты еще, о ком говорят, что они живы. И мне пришло известие, что тебя пригласили принять участие в сентябрьских совещаниях. Они пройдут на моей горе, навсегда нарушив ее священное спокойствие и тишину. Ради всего того, что ты когда-то любил здесь, а может, любишь до сих пор, заклинаю: повинуйся этому зову! Спеши сюда, где всегда был твой второй дом, и спаси своего Виннету! Сейчас его понимают неправильно, не хотят понять и меня! Ты никогда не видел меня, а я — тебя. Я никогда не слышал звука твоего голоса, и ты никогда бы не услышал звука моего. Но сегодня мой страх шагает далеко через море, к тебе, его крик так громок, что ты услышишь его и, верю, придешь.

Никто не знает, что я зову тебя. Это известно только тому, кто пишет письмо. Он — моя рука, а рука молчит. Но прежде чем ты появишься здесь, побывай на Наггит-циль. Средняя из пяти больших голубых елей скажет тебе все, что я не могу доверить бумаге. Ее голос станет для тебя голосом Маниту, Великого и Вселюбящего Духа! Я прошу тебя еще раз: приди и спаси своего Виннету! Его хотят отнять у тебя и убить навсегда!

Тателла-Сата, Хранитель Большого Лекарства».

Что касается упомянутой в письме Наггит-циль, то под наггитами понимают более или менее крупные золотые самородки, а «циль» на языке апачей означает «гора». Следовательно, Наггит-циль переводится как Золотая гора. Как известно, на этой горе отец и сестра моего Виннету были убиты неким Сантэром. Позже, незадолго до смерти, которая настигла Виннету в кратере горы Хенкок, он сообщил мне, что зарыл на Наггит-циль завещание, прямо у надгробия могилы своего отца, и теперь меня ждет золото, очень много золота. Когда я прискакал к Наггит-циль, чтобы забрать завещание, на меня напали из засады и взяли в плен. Тот самый Сантэр и шайка индейцев-кайова, среди которых он сшивался. Во главе группы стоял юный Пида, чья душа приветствовала мою теперь, по прошествии более тридцати лет, в письме его отца, старейшего вождя Тангуа. Сантэр похитил завещание, в котором вождь апачей изливал свою последнюю волю и где говорилось о местонахождении золота, и сбежал с ним. Я вынудил кайова освободить меня, поспешил за вором и прибыл на место как раз в тот момент, когда он только что нашел сокровище. Тайник был на высокой скале, на берегу одинокого горного озера, которое называют Деклил-То, Темная Вода. Увидев меня, бандит выстрелил. Что произошло потом, можно прочитать в последней главе «Золота Виннету».

А в отношении Тателла-Саты, Хранителя Большого Лекарства, должен признать, что всегда горел искренним желанием встретиться однажды с этим самым таинственным из всех краснокожих и поговорить с ним, но мое сокровенное желание так до сих пор и не исполнилось. Имя Тателла-Сата с языка таос дословно переводится как Тысяча Солнц, то есть по-индейски Тысяча Лет. А значит, обладатель его настолько стар, что определить его возраст невозможно. Неизвестно и то, где и когда он родился, поскольку он не принадлежал ни к одному из племен, хотя все индейские народы почитали его одинаково высоко. Сотни шаманов в одиночестве постепенно обретали дар и знания; он именно из таких, высоко вознесшийся над остальными. Неверно представлять себе индейского шамана шарлатаном, знахарем или колдуном, вызывающим дождь. Шаман хоть и «человек лекарства», но «лекарство» здесь не имеет ничего общего со своим значением, принятым у нас [6]. Для индейцев это слово из чужого языка, и смысл его у них совершенно иной.

Когда краснокожие познакомились с белыми, они увидели, услышали и узнали много удивительного. Больше всего их удивляло действие наших лекарств, медикаментов. Они не могли постичь этого явления и признали его как безграничную божественную благодать, открывшуюся человеческому роду с Небес. Первый раз услышав слово «лекарство», они связали с ним понятие о чуде, божественном покровительстве и непостижимом для людей действии высших сил. Стало быть, значение принятого индейцами во все языки и диалекты слова «лекарства» соизмеримо у них со смыслом слова «таинство». Все, что было связано с их религией, верой и поисками вечного, стало определяться как «лекарство», так же как и все те плоды европейской науки и цивилизации, которые они не могли понять. Они были достаточно искренни и честны, чтобы открыто признать — преимуществ у бледнолицых гораздо больше. Потому-то индейцы и стремились равняться на последних, брали от них много хорошего, но, к сожалению, и много плохого. Они были так по-детски наивны, что все самое обычное считали необычайно высоким, святым. Тогда они и взяли в оборот слово «лекарство», называя им самое святое и не подозревая, что это святое они тем самым оскорбляли и унижали, А поскольку в те давние времена даже у нас слово «лекарство» еще не вызывало такого почтительного отношения, как сегодня, и слыло синонимом притворства, шарлатанства и легкомыслия, то, со всей своей непосредственностью называя «шаманами», или «людьми лекарства», тех, кто стоял у истоков теологии и науки, индейцы и не догадывались, что унижали и навсегда уничтожали этих людей.

Как высоко стояли последние, прежде чем познакомились с «цивилизацией» белых, нам еще предстоит узнать, углубившись в прошлое американской расы. А прошлое свидетельствует, что по многим показателям народы Америки стояли на одной ступени с белыми. Царство добра, величия и благородства древних народов брало начало в головах тех людей, которых позже станут именовать «людьми лекарства». Среди шаманов было не меньше, чем в истории азиатской и европейской рас, людей знаменитых и выдающихся. Если современные индейские шаманы не шаманы прошлого, то в этом явно виноваты не только индейцы. Духовная элита инков, тольтеков и ацтеков [7], а также «попечителей лекарств» перуанцев и мексиканцев определенно находилась не на таком низком уровне, как авантюристы Кортес и Писарро [8].

Я не знаком ни с одним белым, который был бы посвящен в тайны шаманов или понимал символику индейских обычаев хотя бы так, чтобы иметь право говорить или даже писать о них. Настоящий шаман, серьезно относящийся к своей репутации, никогда не допустит аттракциона. Так называемые медсинмены, отторгнутые индейским народом и временами появляющиеся у нас, — все что угодно, но только не настоящие шаманы, и вероятность того, чтобы последние пустились на дешевые трюки и прочие ужимки первых, так же мала, как и того, что истинный богослов решит вдруг выступить на ярмарке или празднике за деньги либо прилюдно станцевать.

Я прошу моих читателей не считать эти отступления скучными или ненужными. Я должен был об этом сказать, поскольку когда-нибудь настанет пора стать справедливыми и отступиться наконец от прежних ошибок и ложных воззрений. Если уж мы в лице Тателла-Саты знакомимся с одним из таких старых, поднявшихся на высокий уровень шаманов прошлого, которые сейчас исчезают, подобно солнцу на исходе дня, то я, как добросовестный и верный истине художник, обязан был подготовить читателя, чтобы картина стала ему более понятной.

Загадочный человек, о котором я говорю с великим почтением, не был мне даже другом! Не был, конечно, и врагом. Он вообще ни с кем не враждовал. Его мысли и чувства так же справедливы и гуманны, как и его поступки. Но меня просто возмущало его отношение ко мне. Для него я просто не существовал! Он совершенно не замечал меня. Почему? Потому что с того самого дня, когда были убиты отец моего Виннету и его сестра, он считал подлинным убийцей меня!

По ее собственному желанию и по желанию всего племени девушку отдали мне в жены, но я отказался. Звали ее Ншо-Чи, Ясный День, и носила она это имя по праву. Когда Ншо-Чи умерла, умерла и светлая надежда апачей, рухнули и большие надежды старого шамана Тателла-Саты. Для него Ншо-Чи была самой прекрасной и лучшей дочерью всех апачей, и он всегда утверждал, что она не погибла бы тогда, если бы я не отказал ей. Она стремилась на Восток, хотела получить образование, но по дороге была застрелена вместе с Инчу-Чуной, своим отцом, всего лишь из-за денег. Виннету, ее брат, и в мыслях не держал бросить на меня даже тень упрека за то, что она предприняла это путешествие ради меня, но Тателла-Сата напрочь вычеркнул меня из своей жизни, не хотел и слышать обо мне, и, как казалось, навсегда. Он с незапамятных времен жил высоко в горах в гордом одиночестве. Только вожди имели право приблизиться к нему, да и то крайне редко, когда речь шла о делах исключительной важности. И лишь Виннету, его любимец, имел право приходить когда хотел. Все его желания исполнялись, если они вообще были исполнимы, все кроме одного, о котором апач тщетно и неоднократно напоминал: привести с собой меня.

И вот теперь, по прошествии стольких лет, настоятельное приглашение! Причины могли быть только серьезнейшие и очень веские, выходящие за рамки обыденности. Касались они дела гораздо более важного, чем я мог догадаться сейчас, но было ясно одно — я непременно прибуду туда и появлюсь у Наггит-циль, чтобы выслушать, что мне скажет упомянутая голубая ель. Так же несомненно было и то, что Душенька будет сопровождать меня.

Когда она это услышала, ее лицо стало очень серьезным. Она представила себе тяготы такого путешествия и опасности, сопровождающие поездки верхом. Поскольку многие вожди тоже не воспользуются железной дорогой, само собой разумеется, все проделать тайно нам не удастся. Но, говоря о трудностях и опасностях, она думала не о себе, а только обо мне. Мне все же легко удалось убедить ее, что сейчас хотя и говорят о Западе, но он совсем не Дикий, и что такая скачка для меня только отдых. Что касается ее самой, то она была мужественна, умела, вынослива и достаточно неприхотлива, чтобы сопровождать меня. Она владела английским, а благодаря своему прилежанию научилась множеству индейских слов и выражений, которые теперь ей пригодятся. Что касается верховой езды, то наше недавнее продолжительное пребывание на Востоке [9] стало для нее хорошей тренировкой. Там она ловко держалась не только на лошади, но и на верблюде.

И, как всегда и везде, она и теперь показала себя умной, расчетливой и дальновидной хозяйкой. От нескольких американских книготорговцев я получил предложения об издании моих сочинений на английском языке. Этих господ, по мнению Душеньки, теперь я должен был разыскать сам, чтобы заключить с ними контракты на месте, не обременяя себя почтовыми издержками. Со всех обложек моих книг она сделала фотокопии большого формата, которые ей очень хорошо удались, поскольку Душенька, не в пример мне, в фотографии разбиралась великолепно. Лучше всего ей удался «устремляющийся в Небеса» Виннету Саши Шнайдера [10], художника, нарисовавшего, кроме того, и великолепные портреты Абу Киталя, насильника, и Мары Дуриме, Души Человечества [11]. Обе последние картинки, приготовленные для выходящих в ближайшее время томов, были сфотографированы и напечатаны на такой тонкой бумаге, что не занимали в чемодане практически никакого места и при случае легко могли быть свернуты в трубку или спрятаны в кармане пиджака.

Я прошу не считать эти деловые замечания скучными или лишними. Некоторые из фотографий сыграют чрезвычайно важную роль в цепочке последующих событий. Кто знает меня, тому не нужно пояснять, что в моих произведениях не бывает никаких «случайностей». Все, что происходит, я объясняю высшей волей, — называйте ее Богом, судьбой, роком или еще как-нибудь. Этот рок властвовал и тогда, в чем я убежден. Забегая вперед, скажу, что предложения книготорговцев так и остались предложениями — у меня даже не было времени разыскать этих господ. Разумеется, их цель была одна: просто скопировать страницы книг и забрать эти копии себе. Еще более явно обнаружился перст судьбы в другом случае: мне поступило еще одно предложение, но уже не по почте, а, так сказать, из первых уст, и, что удивительно, в то же самое время и тоже от американца! Заслуживают внимания некоторые сопутствующие обстоятельства, из которых ясно, что случайность происходящего абсолютно исключена.

У нас в Дрездене есть приятель, практикующий врач и психиатр. Особенно в области психиатрии он достиг значительных успехов и пользуется большим авторитетом. Иностранцы не реже местных жителей прибегают к его консультациям, а Дрезден, как известно, город приезжих.

Как-то раз он навестил нас не в выходной день, а среди недели, да еще поздно вечером — в такое время, в какое прежде нас не посещал, и речь зашла о нашем решении отплыть в Нью-Йорк на пароходе «Норддойчен Ллойд».

— Может, за наггитами? — спросил он быстро, как будто только и ждал положительного ответа.

— С чего это вы вдруг подумали о наггитах? — спросил я.

— Дело в том, что сегодня я видел один, размером с голубиное яйцо. Он висел на цепочке от часов, как брелок, — ответил он.

— И у кого же?

— У одного американца, который, впрочем, был мне более интересен, чем его золотой самородок. Он сказал мне, что будет здесь только два дня, и настойчиво просил дать заключение по поводу одного деликатного дела, которое для каждого психолога, следовательно и для вас, мой дорогой друг, является случаем экстраординарным!

— Почему?

— Речь шла о наследственной тяге к суициду, самоубийству, которая неминуемо должна коснуться всех без исключения членов семьи. Причем тяга эта у каждого поначалу ощущалась исподволь, совершенно незаметно, затем усиливалась, пока не становилась непреодолимой.

— Я уже слышал о таких случаях и даже лично знаком с подобной напастью. Об этом я разговаривал с одним судовым врачом, с которым плыл из Суэца на Цейлон. Как-то мы провели на верхней палубе целую ночь, обсуждая тайны психики. Тогда он проникся ко мне доверием и сообщил о том, что камнем лежало у него на сердце и о чем он раньше еще никому не рассказывал. Брат и сестра его уже лишили себя жизни, отец — тоже. Мать умерла от горя и страха. И вот теперь, во время заграничного турне, вторая сестра прислала ему письмо, где призналась, что не может больше противостоять злополучному побуждению. Сам он только потому и стал врачом — чтобы попытаться найти путь к спасению, раз уж никто другой не в силах.

— Что же стало с ним и его сестрой?

— Не знаю. Он обещал писать мне и оставил свой адрес, но не написал ни строчки. Родом он из Австрии. А у этого американца то же горе?

— У него самого или не у него — сказать не могу. Он не назвал имен своих близких и представил все так, будто говорил о знакомом, а не о собственной семье. Но впечатление произвел на меня, как раз обратное — я посчитал его лично заинтересованным в этом деле. У него были бесконечно печальные глаза. Он показался человеком хорошим, и мне в самом деле искренне жаль, что я не мог пообещать ему никакой помощи.

— Но хотя бы утешили?

— Да, совет и утешение, не больше. Но представьте себе огромное несчастье — мать приняла яд, отец бесследно исчез! Из пятерых детей, честных сыновей, остались живы лишь двое. Все они были женаты, но брошены женами, потому что и у их детей тяга к суициду развилась уже в возрасте девяти-десяти лет и лишь один-единственный ребенок достиг шестнадцатилетня!

— Так они все умерли?

— Да, все. Живы лишь упомянутые два брата. Они борются с болезнью днем и ночью, но не думаю, что кто-нибудь из них так крепок, что победит в себе этого демона.

— Ужасно!

— Да, ужасно! Но еще и загадочно! Эта губительная волна существует лишь во втором поколении; прежде ее не было! К сожалению, мне не сказали, у кого болезнь проявилась впервые: у умершей от яда матери или у пропавшего без вести отца. Также я не узнал, развилась ли эта болезнь после какого-нибудь события, связанного с огромным душевным потрясением. По крайней мере тогда была бы ясна причина! А посему я был вынужден ограничиться тем, что посоветовал нагружать напряженной работой тело и дух, ревностно исполнять свой долг, не забывая о веселых, но не низких развлечениях, постоянно упражнять и закаливать характер и волю, от которых в данном случае все и зависело.

— Вы узнали о положении несчастной семьи?

— Да. Пропавший отец был вестменом, скваттером, траппером, золотоискателем и еще Бог знает кем, время от времени привозя домой свои сбережения. Часто это были довольно крупные суммы. Желание стать миллионером обуяло все его существо. Хотя этого он не достиг, но семья все же стала богатой. Пятеро братьев составили компанию и занялись большой торговлей лошадьми, скотом, овцами и свиньями…

— Выходит, они имели много дел с мясными лавками и скотобойнями? — перебил я его.

— Несомненно.

— При такой предрасположенности это могло пойти только во вред!

— Безусловно! Массовый убой скота! Теплый кровавый чад! Вечное хранилище мяса или даже трупов! Отсюда как следствие — черствость души и неспособность сопереживать! Это же постоянная подпитка дьявола, сидящего внутри каждого! Я сказал об этом американцу. Он сообщил мне, что почувствовал то же самое, а потому стал советовать братьям продать фирму, что и произошло в прошлом году, но не принесло никаких изменений или хотя бы облегчения… Но стоп, уже поздний вечер, а я беседую с вами о таких вещах, которые могут помешать здоровому сну. Прошу прощения, чтобы не быть выпровожденным вами и уйти самому. Спокойной ночи!

Он прервал свой рассказ и удалился довольно поспешно, хотя это вовсе не входило в его привычки. Складывалось впечатление, что он приходил только для того, чтобы обратить наше внимание на этого американца. Душенька была того же мнения.

— Сегодня мне показалось, что он зашел специально, — заметила она. — Может, этот янки представляет собой нечто особенное? Может, это касается и нас?

На следующий день, часов в одиннадцать, сидя за работой, я услышал дверной колокольчик. Кого-то впустили. Хотя я и предупредил жену заранее, что сегодня абсолютно ни с кем не разговариваю, все же через некоторое время она поднялась ко мне, положила передо мной визитную карточку и сказала:

— Извини! Я должна тебя побеспокоить! Странный человек, ты сам увидишь.

Я бросил взгляд на карточку: «Гарриман Ф. Энтерс» — и больше ничего. Взглянул на Душеньку.

— Да, больше ничего, — кивнула она. — У него на цепочке часов наггит с голубиное яйцо. И очень печальные глаза!

— Чего же он хочет?

— Поговорить с тобой.

— У меня нет времени! Ты сказала ему это? Пусть он придет позже.

— Он должен уехать сегодня, иначе упустит корабль. Он говорит, что не уйдет не поговорив с тобой и будет сидеть, пока ты не придешь. Скажи ему, сколько стоит потраченное тобой время, и он тотчас заплатит…

— Что за американские штучки! Он сказал, чем занимается?

— Он книготорговец. Похоже, не говорит ни слова по-немецки. Он хочет купить твоего «Виннету».

— Ты ему уже все разъяснила?

— Я сообщила, что мы получали подобные предложения из-за океана и в ближайшее время на «Ллойде» отправляемся туда, чтобы уладить эти вопросы.

— Послушай, Душенька, это было не очень разумно с твоей стороны!

— Почему?

— Тому, кто собирается на Запад, прежде всего следует научиться держать свои мысли при себе, неважно, Дикий этот Запад сейчас или нет.

— Но мы же пока не там.

— Я сказал — «кто собирается», понятно?! Впрочем, нам стоит помолчать уже здесь, поскольку Запад уже у нас.

— Как?

— Этот мистер Гарриман Ф. Энтерс и есть американский Запад!

— Ты так думаешь?

— Конечно! Скоро сама убедишься. Пусть он будет кем угодно, пусть он хочет что угодно, — мы тоже теперь «сыграем в Америку». Он пришел к нам совершенно некстати, — следовательно, изменим тактику! Иди вниз и скажи, что я приду, но ни слова больше.

Она ушла, а я через некоторое время последовал за ней. Мистер Энтерс был хорошо сложен, гладко выбрит и выглядел, казалось, лет на сорок. В целом он оставлял впечатление благоприятное. Жена представила нас друг другу.

Мы поклонились и сели друг напротив друга. Я спросил, чем обязан. Он ответил вопросом:

— Вы Олд Шеттерхэнд?

— Когда-то был им.

— Скоро вы снова отправитесь за океан?

— Да.

— Куда? В какие дали?

— Еще не знаю.

— На каком судне?

— Еще неизвестно.

— Надолго?

— Это решится лишь на месте.

— Вы навестите старых знакомых?

— Возможно.

— Вы больше уделите внимание Северу или Югу США?

Тут я поднялся, поклонился, развернулся и направился к двери.

— Куда вы, мистер Май? — торопливо затараторил он вослед. Я остановился и ответил:

— Вернусь к работе. Я настоятельно просил вас сообщить мне, что вы хотите. Вместо этого вы задаете мне кучу вопросов, на что не имеете никакого права. Отвечать на них у меня нет времени!

— Я сказал миссис Май, что сразу же оплачу все ваши затраты, — заметил он.

— Это вам не удастся. Вы слишком бедны!

— Вы так думаете? Неужели я похож на бедняка? Вы ошибаетесь, сэр!

— Уверен, что нет. Поскольку, даже если вы владеете тысячами миллиардов, вы не в состоянии оплатить беднейшему из бедных и четверти часа бессмысленно растраченного времени жизни, отпущенной ему Богом!

— Пусть будет так. Прошу — сядьте! Я постараюсь быть кратким!

Он подождал, пока я вернулся в кресло, и менее уверенно продолжал:

— Я книготорговец. Знаю вашего «Виннету»…

— Вы говорите и читаете по-немецки? — перебил я его.

— Нет, — несколько растерянно ответил он.

— Откуда же вы знаете это произведение? Оно еще не переводилось на английский.

— Его читали в семье моего друга, в которой говорят по-немецки. Мне оказали любезность и пересказали. Все, что я тогда услышал, сильно заинтересовало меня, и я нанял одного безработного американца немецкого происхождения, чтобы он прочитал мне роман вслух, не спеша и постепенно, дав мне разобраться во всем, после чего я смог сделать необходимые заметки.

— Заметки? Что за заметки?

Вопрос смутил его. Он попытался скрыть это, ответив:

— Естественно, чисто литературные… Заметки книготорговца, само собой разумеется! Позже, во время поездки по Западу, они были всегда со мной и я смог проверить все, что описано в ваших трех томах. Поэтому с уверенностью могу сказать вам, что все соответствует действительности. Все, даже мельчайшие детали!

— Благодарю! — коротко ответил я.

— Только два места, — продолжал он, — я еще не проверил, поскольку не смог их отыскать.

— Какие, сэр?

— Наггит-циль и Темную Воду, в которой Сантэр нашел свой заслуженный конец. Может, вы во время нынешней поездки посетите эти места?

— Возможно, да, а возможно, и нет. Но чувствую, вы снова собираетесь задавать мне никчемные вопросы, вместо того чтобы сказать наконец, чего вы хотите?

Я сделал движение, собираясь подняться.

— Сидите, сидите! — заторопился он. — Я хотел вам только показать, что проверил содержание ваших книг и нашел перевод их на английский делом стоящим!

— «Проверил»?! Для этого нужны годы!

— Конечно! — кивнул он усердно, не заметив, что я уже приготовил ему западню. — Прошло довольно много времени, прежде чем я смог проехать по местам, о которых там шла речь.

— Это было связано с вашей работой?

— Конечно, конечно. Тогда мы занимались скупкой лошадей, крупного рогатого скота, свиней и шатались по всему старому Западу!

— Вы говорите «мы». Стало быть, речь идет о компаньонах?

— Да, о близких. Компания была в полном смысле слова «братской»! Нас было пятеро братьев, а сейчас осталось только двое, мы занимаемся книгами. Мы хотим купить у вас «Виннету»…

— Только его? — прервал его я.

— Да, только его.

— А почему не другие?

— Потому что они нас не интересуют.

— Я полагаю, гораздо важнее то, что интересует читателя.

— Может быть, но у нас по-другому. Нам нужен только «Виннету», больше ничего.

— Хм! Как вы это себе представляете?

— Очень просто: вы продаете нам права раз и навсегда, а мы так же раз и навсегда расплачиваемся с вами!

— И когда это произойдет?

— Прямо сейчас. Я в состоянии перечислить деньги в любой милый вашему сердцу банк. Сколько вы хотите?

— А сколько вы предложите? — улыбнулся я, наблюдая, как этот человек принимает все за чистую монету.

— Смотря по обстоятельствам! Мы можем напечатать сколько захотим?

— Если договоримся, то да.

— И даже малый тираж? — Глаза моего собеседника блеснули.

— Естественно, нет!

— Как так? Но почему?

— Я пишу книги, чтобы их читали, а не для того, чтобы они исчезали.

— «Исчезали»? — искренне удивился он. — Кто вам сказал, что они должны исчезнуть?

— Конечно, вы этого не сказали, но все же упомянули о том, что тираж может быть малым по вашему желанию.

— Совершенно верно! Если мы увидим, что книги на английском не найдут спроса, мы вообще откажемся их печатать. Это же ясно как Божий день!

— Вы серьезно?

— Да.

— У вас есть в Германии еще другие дела?

— Нет. Не скрою, что я переплыл океан только из-за ваших трех томов.

— Мне, право, жаль, но такое большое путешествие вы совершили зря. Книг вы не получите.

Я поднялся. Он тоже. Янки был не в состоянии скрыть свое разочарование. Он спросил:

— Я вас правильно понял, сэр? Вы не продаете «Виннету»?

— По крайней мере не вам. По одной я не уступлю никому. Кто хочет переводить одну или несколько книг, тому придется купить все!

— А если я прямо сейчас заплачу вам за эти три книги как за все?

— Тоже нет.

— Разве вы так богаты, мистер Май? — усмехнулся он.

— Отнюдь. О богатстве нет и речи. Могу говорить только о достатке, необходимом для содержания семьи, для работы. Но мне этого достаточно. А если вы в самом деле хорошо знаете мой роман «Виннету», то вам должно быть известно, что я всегда стремился не к богатству, а к возвышенному, прославляя лучшие человеческие качества. Следовательно, просто необходимо, чтобы мои книги находили настоящего издателя, а вы не можете быть таковым, в чем только что меня убедили.

По моему тону Душенька поняла, что от своего решения я не отступлю. Ей вдруг стало жаль янки. Он стоял перед нами с таким видом, будто с ним стряслась непоправимая беда. Он протестовал. Он приводил доводы. Он давал обещания. Но напрасно! Наконец, когда ничего не помогло, он сказал:

— Я все же не оставляю надежды, что еще получу от вас «Виннету». Я вижу, что миссис Май менее недоброжелательна. Посоветуйтесь с ней и дайте мне время переговорить с братом, моим компаньоном.

— Вы хотите еще раз явиться сюда? Это бесполезно, как бесполезна была и ваша теперешняя поездка, — подвел итог я.

— Приезжать сюда мне не нужно, ведь вы, насколько я понимаю, вскоре сами переправитесь на наш континент. Дайте мне какой-нибудь адрес в Америке и назовите день, когда я явлюсь к вам.

— Это тоже ничего не даст!

— Неужели вы можете знать это заранее?! А если после совещания с братом я сделаю вам предложение, которое будет больше отвечать вашим целям и желаниям?

Чувствовалось, что он весь напрягся в ожидании моего отказа. Внезапно я тоже почувствовал жалость к нему, но не имел права уступить чувству и изменить решение. Душенька бомбардировала меня умоляющими взглядами, а когда это не подействовало, схватила меня за руку. Тут я произнес:

— Хорошо, пусть будет так. Давайте найдем время, чтобы все обдумать. Моя жена вместе со мной еще никогда не была там, за океаном. Ей очень хочется посмотреть на чудесный Ниагарский водопад. Стало быть, мы на гудзонском пароходе поплывем сначала из Нью-Йорка в Олбани, затем по железной дороге поедем в Буффало, откуда до водопадов всего лишь час пути. В Ниагара-Фолс мы будем жить с канадской стороны, в отеле «Клифтон», где я…

— Знаю! Я знаю этот отель! — возликовал он. — Сейчас он в хороших руках. Это отель высшего ранга — тихий, аристократический, со всеми новшествами…

— Well! — прервал я на американский манер поток его словоизлияний. — Хорошо, если так. Значит, там вы нас и найдете.

— Когда?

— Сейчас точно не знаю. Лучше всего установите связь с администрацией этого заведения, чтобы она тотчас известила вас о нашем прибытии.

— Верно! Так я и сделаю.

На этом разговор был окончен. Еще несколько вежливых слов прощания, после чего этот визит, впоследствии сыгравший гораздо более значительную роль, чем мне казалось в тот момент, завершился. Душенька, естественно, осталась мной недовольна. Она очень склонна к состраданию, а жалостливый взгляд этого человека настолько запал ей в душу, что она еще несколько дней находилась под его воздействием. Она считала, что я вел себя с американцем недостаточно учтиво и даже недружелюбно.

— Почему ты так с ним разговаривал? — спросила она.

— Потому что он обманул меня, — спокойно ответил я. — Он не был откровенен. Знаешь ли ты, кто это?

— Один из двух несчастных сыновей той самой семьи, почти все члены которой кончили жизнь самоубийством.

— Да, конечно, это он, но тут есть и кое-что другое. Энтерс — это не его фамилия!

— Полагаешь, что он взял чужую?

— Да.

— Значит, считаешь его мошенником, аферистом?

— Нет, именно потому, что он не носит своей фамилии, он честный человек. Он стыдится ее! Предположу даже, что он отказался от нее только из-за моих трех томов «Виннету».

Она была так удивлена, что забыла задать мне очередной вопрос. Я продолжил сам:

— Допустим, я знаю его настоящую фамилию…

— Так скажи ее! — потребовала она.

— Это не кто иной, как Сантэр!

— Какого Сантэра ты имеешь в виду? Убийцу отца и сестры Виннету?

— Да. Человек, который был у нас, — его сын.

— Нет, это невозможно, невозможно!

— Так и есть!

— Докажи!

— Ты сама должна была легко догадаться.

— Неужели? Я знаю только одно: ты считаешь его лжецом, потому что он называет себя Энтерсом вместо Сантэра.

— Как глубоко ты ошибаешься! Если бы я сделал свой вывод только из одного этого, я был бы никудышным следопытом, гринхорном, просто недотепой! Прошу тебя, вспомни о том, что он нашел себе чтеца, чтобы сделать заметки. Сколько же он их делал и проверял?

— Полагаю, не один год.

— Прекрасно! А зачем?

— Из чисто литературных побуждений, чтобы найти сбыт книгам! Он сам сказал.

— Совершенно верно. Вот тут-то и начинается ложь, след которой ведет к его настоящему имени. Он сам признался, что занимался оптовой торговлей скотом и мясом. А ты знаешь, когда он прекратил заниматься этим бизнесом?

— Я слушала внимательно! Фирма была продана в прошлом году. Это он сказал еще врачу.

— И вдруг такое многолетнее «литературное исследование»? Ты в это веришь?

— Нет. Теперь больше нет! Ты знаешь, похоже, и я прозреваю. Возможно, он действительно никакой не книготорговец.

— Теперь ты на верном пути. Подумай о следующем: стоило ему услышать о моем «Виннету» от некого своего знакомого — он сразу же нанял человека, чтобы тот переводил и читал вслух все произведение. Неужели этот знакомый пересказывал ему подробно содержание всех трех томов?

— Конечно нет.

— Я тоже так думаю. И если он тотчас пригласил переводчика, чтобы самому вникнуть в текст поглубже, это значит, что даже то немногое, что он узнал, имело для него огромное значение и наверняка касается его личной жизни. Или ты думаешь, эти важные обстоятельства носили чисто «литературный» характер?

— Нет.

— А может, дело в книготорговле? — улыбнулся я.

— Тоже маловероятно.

— Во время чтения он делал заметки. Почему, зачем? Сомневаюсь, что просто для памяти. Он утверждал, что заметки помогли ему в его многолетних поисках на Западе.

— Может, он искал там своего пропавшего отца? — осенило вдруг Душеньку.

Я кивнул:

— Прекрасно, просто великолепно! Конечно же, своего отца! Я хотел разъяснить тебе все, но теперь это ни к чему, по крайней мере пока. Должен лишь обратить твое внимание на поспешность Энтерса, когда он пытался узнать расположение обоих мест, которые, как он выразился, «еще не смог отыскать». Я имею в виду Наггит-циль и Темную Воду.

— Похоже, все это из-за Сантэра. Вряд ли здесь замешан кто-нибудь другой. Может быть, даже наггиты тут ни при чем?

— Из участников событий на Нагтит-циль и у Темной Воды его мог интересовать только я один, поскольку роль остальных либо невелика, либо они уже мертвы. Но предполагать, что он из-за меня в течение нескольких лет обследовал Запад, было бы смешно! Своим визитом он доказал, что отлично знал, как и где меня искать. Что касается наггитов, то он уже прочитал, что они потеряны навсегда и ни один смертный не сможет их отыскать. Теперь, Душенька, еще одна важная деталь! Этот так называемый мистер Энтерс хочет купить моего «Виннету». Зачем? Чтобы перевести его, напечатать и распространить?

— Нет, чтобы помешать выходу книги на английском языке там, за океаном. Тут ты прав. И это ясно из его слов. Когда против всех своих ожиданий он услышал, что книги ему не видать, он просто не смог скрыть свой ужас! Там, в Соединенных Штатах, никто не должен узнать о прошлом и о деяниях его отца!

— Умница! Ты снова предваряешь мои мысли. Для меня это факт, в истинности которого я никоим образом не сомневаюсь. Он полагал, что сможет одурачить нас сумкой, набитой долларами, хотя из «Виннету» должен был бы знать, что я не клюну на такую приманку. Собственно, его визит и предложение просто-напросто оскорбление, на которое я должен был ответить по-иному.

— Значит, ты на меня сердишься?

— Сержусь? За что?

— За то, что из-за меня ты назначил ему еще одну встречу.

— О нет! Я дал уговорить себя вовсе не для того, чтобы продаться за низкие деньги, а потому, что есть веские причины с сего момента не упускать из виду обоих братьев Энтерс, или Сантэр. Ты ведь знаешь об обычае каждого опытного вестмена — никогда не поворачиваться спиной к опасности.

— Опасность? — насторожилась она. — Мне кажется, этот Энтерс, хоть он, весьма вероятно, и Сантэр — человек хороший.

— Мне тоже. Но разве олицетворение самой доброты не может однажды вдруг обернуться злом? Разве в болезненной настойчивости этого человека не таится нечто взрывное, чего стоит остерегаться? А его брат? Ты знаешь, братья никогда не имеют схожих характеров. У Ниагары мы познакомимся с ним поближе, а там будет видно, как вести себя, чтобы не вынудить их пойти по стопам отца. Доктор говорил вчера о демоне. И вот теперь этот демон добрался и до нас. А тяга Сантэров к самоубийству! Как видишь, интересное начало для нашего путешествия. А дальше будет еще интереснее!

— Ты в самом деле чувствуешь опасность?

— Нет. Я вижу только, что нам обязательно нужно пересечь океан, чтобы побывать на горе Виннету и познакомиться с Тателла-Сатой, Хранителем Большого Лекарства. Он пишет мне, что я должен спасти Виннету, а раз я должен это сделать, то опасностей для меня не существует. А ты что скажешь?

— Для меня тоже. Едем вместе!

— Тогда вперед и попутного нам ветра!

Глава вторая. НА ПУТИ К УТЕСУ ДЬЯВОЛА

И вот мы в Ниагара-Фолс. Остановились в «Клифтоне», с той стороны подвесного моста, что на территории Канады [12]. Лучшие номера здесь на втором этаже; их окна обращены к Ниагарским водопадам. Вид грандиозных низвергающихся водных масс поистине ошеломлял. Все комнаты выходили на длинную, шириной шагов в восемь террасу, над которой нависала круглая крыша. Выйдя на террасу, можно было увидеть сразу два водопада, один из которых очень напоминает подкову.

Будь этот отель в Германии, общность террасы воспринималась бы постояльцами как большой недостаток, требующий немедленного устранения и возведения перегородок. Но здесь, за океаном, каждый окружал себя такой незыблемой, хотя и невидимой стеной, что ни о каких деревянных перегородках, избавляющих от назойливости и бестактности, никто и не помышлял. Все же я был рад тому обстоятельству, что к нашему прибытию ближний к водопадам угловой номер пустовал, — у нас оказался единственный сосед. Точнее, как мы вскоре узнали, их было двое, живущих в одном номере: Гарриман Ф. и Зебулон Л. Энтерсы.

Я предчувствовал, что братья будут поджидать нас, чтобы не упустить нашего прибытия. Но то, что наши комнаты будут рядом, мы едва ли могли предположить. Должен сознаться, мне не понравилось, что эти люди стали нашими соседями.

Каждый вновь прибывающий в отель «Клифтон» тотчас регистрировался в администрации. Эта запись являлась единственной справкой, которую можно было о нем получить. Я записал в учетную книгу: «Мистер Бартон с женой». У меня были веские причины сохранять мой приезд в тайне, отсюда и псевдоним.

Наш номер состоял из трех комнат, которые, как уже было упомянуто, располагались в угловой части здания. Комната моей жены выходила на тот водопад, что в виде подковы; она была больше моей, но без балкона. Из моей же открывался вид на американскую часть города и другой водопад. Комната была меньшего размера, но выходила на большую террасу, где я мог расположиться по-домашнему, как мне нравилось. Между этими двумя комнатами располагались гардероб и туалет, по-американски практично соединенные друг с другом. Когда нам представили и показали жилище, я справился у коридорного, кто живет рядом.

— Два брата, — равнодушно ответил он. — Янки, по фамилии Энтерс. Но здесь они почти не бывают, только спят. Уходят рано и возвращаются лишь вечером, когда со столов уже все убрано.

При этом он не скрыл своего удивления, и я не преминул осведомиться:

— Почему они так поступают?

Он пожал плечами:

— Наш «Клифтон-хауз» — отель первого класса. Люди попроще позволяют себе только ночевать здесь, не обедая и не вступая в отношения с другими постояльцами. Если они попробуют это сделать, то быстро выдадут себя, почувствуют чужими, что, конечно, не воодушевит их на вторую попытку.

Сказано было довольно искренне. По меньшей мере процентов шестьдесят тамошних кельнеров — немцы и австрийцы. Но этот был канадцем английского происхождения, отсюда и независимость суждений, самоуверенный тон. Когда он взглянул на меня оценивающе, я дал ему понять, что мы из тех, кто не скупится на чаевые. Обычно половину дают коридорному тотчас по прибытии, чтобы расположить его к себе, а другую вручают при отъезде или же вообще не отдают — в зависимости от обслуживания.

Он бесцеремонно выяснил, какого достоинства банкноты, потом ответил тоном, учтивости которого могли бы позавидовать и немец, и австриец:

— Готов выполнить любое ваше желание! Порекомендую это и горничной. Может быть, Энтерсы вам не угодны, мистер Бартон? Мы сейчас же их переселим!

— Оставьте их, пожалуйста; они не стесняют нас.

Он низко поклонился и исчез, излучая почтение и благожелательность. Когда к нам явилась представиться горничная, стало ясно, что она осведомлена о чаевых, и она имела возможность убедиться в наших намерениях. Я уже говорил, что отнюдь не богат, но в подобной ситуации разумнее сразу дать понять слугам, что готов их отблагодарить, а результаты скажутся.

В день приезда мы предприняли два маленьких путешествия, которые просто обязан совершить каждый посетитель Ниагарских водопадов. Одно — по железной дороге, другое — на пароходе.

Колея железной дороги часто проходит в двух метрах от края пропасти. Глубоко-глубоко, где-то внизу, бурлит и клокочет река, скалы вздымаются над ней отвесно, и кажется, будто паришь в воздухе вместе с птичьими стаями и вот-вот рухнешь в бездну. Потом знаменитый и любимый местный пароход «Maid of the Mist» («Дева Тумана») прокатил нас по бурлящей реке и довольно рискованно приблизился к водопадам — по желанию туристов, которые дома будут хвастаться тем, что ныряли прямо в поток.

Потом мы ужинали под чарующие мелодии струнного квартета в большом зале ресторана и, усталые, добрели до нашего жилища. С тихой террасы открылся фантастический вид на водопады в таинственном мерцании луны. Было приблизительно одиннадцать, когда горничная прошмыгнула мимо, объявив нам:

— Энтерсы здесь.

— Где? — спросила Душенька.

— Там — внизу, в офисе. Они каждый вечер, когда приходят, изучают книгу постояльцев, а потом поднимаются к себе в комнату.

— Зачем они это делают?

— Хотят узнать, не приехала ли немецкая пара: мистер Май с женой. Сначала они спрашивали, но теперь просто листают книгу, потому что чувствуют, что надоели всем своими расспросами. Лишние они тут. Я тоже не разговариваю с ними.

Она удалилась, а мы покинули террасу, чтобы не попасть Энтерсам на глаза. Новость была первым результатом щедрых чаевых.

А теперь стоит описать дверь, через которую моя комната сообщалась с террасой. Каждый постоялец «Клифтона» знал, что все двери, выходящие на открытую террасу, сконструированы одинаково. Они полностью изолировали жилище снаружи, но были снабжены стеклами и жалюзи. Последние можно открывать и закрывать по желанию постояльца, а окна еще и прикрывать занавесками. Следовательно, в любое время можно подсмотреть и подслушать что-либо, оставаясь невидимым и неслышимым. Именно поэтому мы не зажгли свет, а остались в комнате, открыв жалюзи. Мы предположили, что братья не станут сидеть в своей комнате, а обязательно выйдут на террасу.

Так и случилось: очень скоро они там появились. Луна стояла высоко в ночном небе, и мы сразу узнали одного — того, кто был у нас. Они разговаривали друг с другом и нервно прохаживались взад-вперед. Затем сели за стол, который я попросил принести, чтобы иметь возможность писать. Мы разбирали каждое слово, но предмет разговора поначалу был нам безразличен. Потом возникла пауза, которую нарушил тот из них, с кем мы еще не были знакомы, — Зебулон:

— Скверное занятие сидеть здесь столько! Может пройти неделя, а они не приедут!

— Да нет, — возразил Гарриман. — Они все-таки появятся здесь раньше, чем у издателей. Это может произойти в любой день.

— Ты настаиваешь на своем?

— Да. Будем честными! Хотя этот человек и не очень хорошо принял меня, мы не должны его обманывать. Впечатление о нем у меня осталось хорошее. А о его жене могу сказать, что почти полюбил ее, и не хотел бы выглядеть непорядочно!

— Хо! «Непорядочно»! Что значит «непорядочно»?! Прежде всего, непорядочно вредить самому себе! Если же мы хотим выгодно обделать наши дела, благоразумнее было бы…

— Тсс! Тихо!

— Что такое?

— Старик может услышать.

При этих словах он указал на нашу дверь, имея в виду прежнего постояльца.

— Старик? — удивился Зебулон. — Он весь день сидит в читальном зале до полуночи, а потом еще целый час читает. Света нет, значит, он внизу.

— Все-таки надо быть поосторожнее! Кроме того, я устал. Пойду спать. Завтра утром — в Торонто. Нам надо отдохнуть. Идем!

Они встали из-за стола и удалились в свой номер. Узнали мы немного, но теперь по меньшей мере имели понятие о том, что Гарриман Ф. Энтерс собирается вести себя с нами честно. Что же касалось Зебулона, его брата, то пока он оставался загадкой.

Когда мы на следующее утро спустились завтракать, кельнер сказал нам, что наши соседи еще на рассвете покинули отель и поручили, если их будут спрашивать, сообщить, что уехали в Торонто и вернутся завтра к вечеру. Он пренебрежительно махнул рукой.

— Ну и фрукты эти Энтерсы! Их здесь уже никто не выносит. А эти миссис и мистер Май из Германии! Если их поджидают такие люди, то и им здесь не место. Они не получат комнаты!

Как хорошо, что я зарегистрировался под другой фамилией!

Наш первый завтрак был в высшей степени великолепен: кофе, чай, какао, шоколад, гора мяса, яичница, виноград, ананасы, дыни и другие фрукты, сколько душе угодно.

В здешнем ресторане удобнее всего обедать на веранде, которая так узка, что вмещает только двухместные столики. Именно оттуда лучше всего любоваться водопадами. Мы выбрали один из столиков я решили зарезервировать его за собой. Когда мы спросили кельнера, тот ответил:

— Обычно нет, но для миссис и мистера Бартон можно сделать исключение. Я позабочусь. Лучший Столик, конечно, самый крайний, ибо там вас никто не побеспокоит. Но его уже заняли два джентльмена. Отказать им, увы, нельзя.

Сообщив это обычным тоном, он тут же вполголоса добавил:

— Они платят только наггитами! Оставили под залог мешочек золотых самородков!

Действительно, многие подходившие к этому столику получали отказ, пока в конце концов не появились двое индейцев, тотчас приковавшие к себе всеобщее внимание. Их возраст был примерно одинаков. Высокие, широкоплечие, с лицами, наделенными благородными чертами, они прошли медленно, с достоинством к упомянутому столу, не обратив, похоже, ни на кого внимания. Одеты они были не по-индейски: европейские костюмы из великолепной ткани. Их волосы были подстрижены так же, как и у других посетителей, но могу поспорить, что в седле — в саванне и среди утесов Скалистых гор — они выглядели бы, пожалуй, еще величественнее, чем здесь. Их бронзовые лица сохраняли особое выражение, свойственное людям одухотворенным, ищущим пути к возвышенному.

— Это джентльмены! — многозначительно прошептал кельнер. — Прекрасные люди, хотя и индейцы!

Он прищелкнул пальцами, словно подчеркивая свою оценку.

— Откуда они? — осведомился я.

— Точно не знаю. Они пришли сюда по реке, через Квебек и Монреаль.

— А их имена?

— Мистер Атапаска и мистер Алгонка. Прекрасные имена, не так ли? Звучат как музыка! Да и правда музыка: платят только наггитами!

Таков был критерий его оценки, и он нисколько не стыдился ссылаться на него. Он сообщил еще, что оба джентльмена сняли самые большие и дорогие номера.

Мистер Атапаска и мистер Алгонка завтракали неторопливо и очень скромно. Манеры их были изысканны, словно они с детских лет посещали рестораны ранга «Клифтон». Наблюдать за ними было одно удовольствие. Делали мы это, естественно, как можно незаметнее. Душенька особенно поражалась достоинству, которым было преисполнено каждое, даже самое простое движение этих очень интересных людей, и их скромности.

У них не было ни колец, ни цепочек, ни каких-либо других дорогих безделиц, по которым судят о достатке человека. Все это как нельзя точно соответствовало вкусам моей жены, которую я всегда чуть ли не силой заставлял покупать новую шляпку или новое платье. Но я обратил внимание на другое — их оживленная беседа так не соответствовала традиционной индейской молчаливости. При этом они еще успевали делать пометки в записных книжках. Похоже, они умели управляться не только с томагавком и охотничьим ножом, но и с письменными принадлежностями и умственные занятия для них не были чем-то необычным.

Когда мы вручили кельнеру чаевые, он осведомился, по-прежнему ли нам интересны индейцы.

— Не желают ли мистер и миссис Бартон заказать столик рядом с обоими джентльменами?

— Конечно! — быстро сориентировалась Душенька.

— На все время?

— На все!

— Хорошо! Я позабочусь об этом!

Когда мы с небольшим опозданием пришли к обеду, индейцы уже сидели за своим столиком. Кельнер поджидал нас у нашего и сообщил, что дирекция просит нас сидеть здесь постоянно. Итак, мы расположились настолько близко к обоим индейцам, что могли слышать каждое произнесенное ими слово. Они и на этот раз прихватили с собой записные книжки и что-то помечали в них не только в паузах между блюдами, но и во время еды, надолго откладывая в сторону нож и вилку.

Представьте мое удивление, когда я обнаружил, что беседовали они на языке моего Виннету и собирались исследовать внутреннее родство атапаскских языков [13] (к которым принадлежал и язык апачей). Мистер Атапаска в данном случае имел дело с некой разновидностью его родного языка. У Алгонки дело выглядело иначе. Он, похоже, происходил из канадского племени кри [14]. В ходе беседы он произносил краткие, но любопытные замечания, из которых я сделал вывод, что он владеет большим запасом слов языка науатль, древнего наречия ацтеков. Вследствие нашего, так сказать, пассивного участия в этом разговоре мы заключили, что они тоже двигались к горе Джебель Виннету [15] и пользовались диалектом апачей с целью тренировки, чтобы там, на месте, не показаться чужаками. Какими же языковыми познаниями должны обладать эти двое! Они вожди, это ясно. Но их миссия гораздо более значительна! Итак, выяснилось, что конечный пункт их и нашего путешествия один и тот же, и я был убежден, что на горе Виннету познакомлюсь с ними поближе.

После полудня мы приехали в Буффало, чтобы отыскать на здешнем кладбище могилу и статую знаменитого вождя Са-Го-Йе-Ват-Хи [16] и возложить цветы. Я отдал особую почесть и дань уважения этому великому мужу, которого и в наши дни считают несравненным защитником всех индейцев-сенека [17].

Кладбище было необыкновенно привлекательно. Американцы побеждают смерть красотой, они не терпят никаких склепов, представляющих собой обитель тлена. Они выбирают в качестве места погребения тихую холмистую местность, напоминающую цветущий зеленый парк, который радует глаз и внушает мысль о вечной жизни.

Был ясный, солнечный день. Возложив цветы к монументу вождя, мы присели на постамент, где возвышалась статуя, достигающая вершин деревьев. Мы говорили о нем, говорили тихо, как и подобает разговаривать у могил, если веришь в воскресение и другую жизнь. Поэтому нас не могли слышать те, кто тем временем приблизился к памятнику с другой стороны. Не слышали их и мы, поскольку мягкая трава скрадывала звуки. Увидеть нас они смогли не раньше, чем вышли из-за памятника.

И вот они перед нами — индейские вожди из «Клифтона»! Но они и виду не подали, что заметили нас. Медленно пройдя мимо, они подошли к камням у фасада монумента, которые были заложены в честь членов семьи великого вождя.

Там лежали наши цветы. Увидев их, они остановились.

— Уфф! — воскликнул Атапаска. — Здесь кто-то говорил языком любви! Кто он?

— Бледнолицый — вряд ли, — откликнулся Алгонка.

Он нагнулся, поднял и принялся рассматривать один из цветков. Атапаска последовал его примеру. Оба обменялись быстрыми взглядами.

— Они еще свежие и срезаны не более часа назад! — продолжал Атапаска.

— А положены сюда не более четверти часа назад, — добавил Алгонка, не отрывая глаз от наших следов. — Значит, все-таки бледнолицые!

— Да, те, что сидят там. Поговорим с ними?

— Как захочет мой красный брат. Я предоставляю право решать ему.

Короткие фразы обоих индейцев были произнесены на языке апачей. Они вернули цветы на место, и Атапаска на отличном английском обратился к нам:

— Мы полагаем, что цветы возложили вы. Это так?

— Да, — ответил я, уважительно поднимаясь с места.

— Для кого они?

— Для Са-Го-Йе-Ват-Хи.

— Почему вы это сделали?

— Потому что мы его любим.

— Нужно знать, кого любишь!

— Мы знаем его. И понимаем.

— Понимаете? — удивился Алгонка, и глаза его сощурились — он сомневался. — Вы слышали его голос? Он ведь давно умер. Прошло уже почти восемь десятилетий, как его нет!

— Он не умер и не ушел. Мы слышали его голос часто, а чьи уши открыты, тот и сегодня может услышать его так же ясно, как тогда, когда он говорил об «Обществе волков». Они его, к сожалению, не услышали.

— Что же они должны были услышать?

— Не поверхностный звук его слов, а их глубинный, данный самим Великим Маниту, смысл.

— Уфф! — воскликнул Атапаска. — Какой смысл?

— Что ни один человек, ни один народ и ни одна раса не имеет права оставлять своих детей. Что каждая саванна, каждая гора, каждая земля и все части света сотворены Богом, чтобы носить цивилизованных людей, а не таких, которые не в состоянии выйти из того возраста, в котором сознание низко. Что всесильный и благосклонный ко всем Создатель каждому в отдельности и каждой нации дает как время, так и возможность выйти из этого возраста. И что, наконец, каждый, кто не стремится вперед, теряет право на существование. Великий Маниту благосклонен, но он и справедлив! Он хотел, чтобы индеец тоже был благосклонен, особенно к своему красному брату! Но когда индейцы не захотели прекратить терзать друг друга, он послал к ним бледнолицего…

— Чтобы умертвить еще быстрее! — прервал меня Алгонка, повысив голос.

Оба взглянули на меня в ожидании, как я отвечу на это восклицание.

— Нет, чтобы спасти вас, — возразил я. — Са-Го-Йе-Ват-Ха понял это. Он хотел, чтобы его народ пошел тем же путем, но его не захотели слушать. Даже сегодня еще есть время для спасения, если дети оставшихся индейцев найдут в себе силы стать Людьми.

— Воинами? — уточнил Алгонка.

— О нет! Поскольку даже военные игры есть доказательство того, что народ впал в детство! Стать Человеком не значит стать воином, это значит стать личностью. Великий вождь сенека, у могилы которого мы стоим, говорил об этом тысячу раз. Пусть не мой, а его голос говорит с вами сейчас. Сделайте так, и окажется, что и он не умер для вас, а живет и будет жить дальше!

Я приподнял шляпу, давая понять, что прощаюсь, но тут, к моему удивлению, заговорила Душенька:

— И возьмите эти два цветка! Они не от меня, а от него! Цветы благоразумия, добра и любви, которые он желал своему народу. Они лишь внешне увяли, но их аромат остался, чтобы осветить и согреть имена тех, кто похоронен там, под камнями! И вслушайтесь в шепот листьев, от которых убегает тень. Эта могила не мертва, — Она вручила каждому по цветку и добавила: — Теперь нам пора.

— Не уходите! — попросил Атапаска.

— Да, останьтесь! — поддержал его Алгонка. — Если вы его любите, вы нужны здесь!

— Не сейчас! — ответил я. — Я его друг; но вы — его братья. Это место принадлежит вам. У нас еще будет время.

Мы пошли. Удалившись достаточно далеко и ни разу не обернувшись, чтобы больше не привлекать внимания, Душенька спросила:

— Послушай, мы не совершили никаких ошибок?

— Нет, — ответил я.

— Но есть одно «но»!

— Какое?

— Только что ты держал перед ними длинную речь. А я даже подарила цветы совершенно чужим нам людям. Это подобает леди?

— Вероятно, нет. Но не горюй! Бывают моменты, когда такие ошибки — лучшее, что можно сделать. А я убежден, сейчас именно такой момент. Конечно, перед другими я бы не держал никаких «речей», но уверен, что знаю индейцев, и, кроме того, обстоятельства не только позволили, но даже вынудили меня сказать больше, чем я сказал бы в любом другом случае. Впрочем, мы на верном пути. Они пригласили нас остаться! Ты только подумай! Остаться у могилы! С ними, с вождями! Это награда, причем высокая! Мы, по их понятиям, вели себя очень хорошо.

Мою правоту доказали и дальнейшие события. Мы вернулись поздно вечером, потому что добирались не на поезде, а на пароходе. Едва кельнер услышал, что мы снова прибыли, он возник перед нами с еще более глубоким поклоном, чем прежде.

— Извините мою назойливость! — начал он. — Но я должен сообщить нечто чрезвычайное!

— И что же? — улыбнулся я.

— Мистер Атапаска и мистер Алгонка ужинают сегодня не внизу, а наверху, у себя!

Он взглянул на нас, как будто сообщил нечто потрясающее.

— Ну и что? — удивился я. — Почему это нас должно интересовать?

— А как же иначе! Ведь мне поручили передать вам приглашение отужинать с ними!

Вот уж действительно неожиданная новость! Мне оставалось только равнодушно осведомиться:

— Во сколько?

— В девять. Оба джентльмена позволят себе лично зайти за господами! Но я должен как можно скорее сообщить им, принято приглашение или нет.

— Это решать миссис Бартон, а не мне.

Когда он вопрошающе уставился на мою жену, та разъяснила:

— Мы принимаем приглашение и будем вовремя.

— Благодарю! Сейчас же сообщу. Джентльмены просили передать, что пусть их считают друзьями, которые не обращают внимание на одежду.

Последнее замечание пришлось нам по душе. Ровно в девять вожди появились у нас. Они прошли по внутреннему коридору, но попросили нас воспользоваться террасой. Когда мы вышли из номера, луна, казалось, светила еще сильнее, чем вчера. Оба водопада предстали перед нашими глазами как сказочное чудо, а их шум проникал в душу, словно голос вечности.

Атапаска сказал:

— Не только белые, но и красные люди теперь знают, что все, что предлагает нам современный мир, только притча, больше ничего. Одна из величайших и сильнейших аллегорий Великого Маниту лежит здесь, перед нами. Посмотрим на нее!

Он подошел с Алгонкой к самому краю площадки. Я последовал за ними с Душенькой, легким пожатием руки подавшей мне знак, который я очень хорошо понял. У нас почти всегда возникали одни и те же мысли. Вот и теперь она поняла, что вождь намеревался проэкзаменовать нас. По результатам экзамена они должны были решить, как вести себя с нами. Ведь все, что я сказал у могилы великого вождя сенека, я мог где-нибудь прочитать или краем уха услышать. Именно это и хотела сказать мне моя жена. Ответным пожатием я подтвердил, что понял ее и готов к экзамену.

Мы молча стояли возле балюстрады. Вдруг Алгонка поднял руку, указывая на низвергающийся поток, и произнес:

— Вот это образ красного человека. Может ли белый меня понять?

— А почему он не должен понять? — спросил я с улыбкой.

— Потому что это касается не его собственной, а чужой судьбы.

— Вы думаете, что мы, белые, не способны понять другого?

— Не знаю… Так все-таки сможете ли вы решить эту загадку?

— Загадку? Вы ведь говорили не о загадке, а об иносказании. А притчи не решаются, они истолковываются.

— Ну так объясните, пожалуйста!

— С удовольствием! Мы смотрим на падающий и рассеивающийся поток. Но озеро, большое озеро, из которого течет вода, отсюда далеко. Не видим мы и куда течет вода. И то и другое скрыто от наших глаз.

— Хорошо! Это аллегория, — кивнул Атабаска серьезно. — А объяснение?

— Современник видит лишь тяжелое, глубокое, приводящее в трепет падение красной расы. Шум воды и смертельные крики всех тех, кто упал вниз или еще упадет. Где он, великий, сильный, прекрасный народ? В какой стране? В какие времена? Мы этого не знаем, мы этого не видим! Мы видим только, как один, падший, делится в бездне на сотни и сотни народов, племен, родов и групп, численность которых часто едва достигает сотни. А водопад бурлит и гонит их дальше и дальше, пока они не исчезнут! Мы слышим лишь их многочисленные, но исчезающие языки, идиомы, наречия и диалекты, в которых низвергающийся поток уничтожается в водовороте пропасти, а лингвист, мужественно бросающийся в этот водоворот, подвергается опасности погибнуть вместе с теми, кого ищет! И где найти тот великий, могучий, прекрасный народ, к которому должны стекаться рассеянные и распыленные потоки этой языковой и этнографической Ниагары, чтобы снова стать единым целым и обрести покой, прийти к благословенному началу нового, лучшего развития? В какой стране найдется этот народ? И в какие времена? Мы не знаем, мы не видим этого! Мы только можем сказать — это обвальный поток реки-аллегории, берущей начало в озере Эри и изливающейся в озеро Онтарио. То же самое мы знаем о красной реке. Она происходит из времени и из страны сильных, благородных людей. Она стремится вдаль, чтобы у новых берегов найти новое единение. Такова, джентльмены, аллегория и ее истолкование.

Они были спокойны. Мы постояли еще некоторое время, потом подошли к открытым дверям их номера. Тут Атапаска взял Душеньку под руку и молча повел внутрь. Я последовал за ним с Алгонкой, который тоже молчал.

Оба вождя, как и мы, занимали несколько комнат. В гостиной уже был накрыт стол. Должен сказать, что не заметил старания произвести на нас какое-либо впечатление. Ничего иного, кроме тех блюд, что подали бы нам в ресторане, не было. Перед нашим кувертами стояло вино, а перед их — вода. Душенька откровенно объявила, что мы дома за едой с удовольствием пьем воду. Кельнеру тут же был подан знак убрать бутылки. Перед каждым вождем в маленькой, наполненной водой вазе стоял цветок, подаренный моей женой. По одной роскошной розе предназначалось и нам.

Во время ужина мы разговаривали только в паузах. Они не сказали о себе ни слова и не пытались выяснить, кто мы такие. Наша беседа строилась вокруг одной темы — прошлого и будущего индейцев, судьбы красной расы. Надо признать, что многому, очень многому стоило поучиться у этих двух индейцев. Их уста не произнесли ни единой пустой фразы. Оба вождя походили на гигантов, которые высекали из скал большие, могучие мысли. Это был красивый вечер, обогативший наши мысли, чувства, знания и желания. Сколько будем живы, не забудем о нем.

Мы расстались за полночь. Лишь в миг прощания мы узнали, что Атапаска и Алгонка завтра уезжают и что свой последний вечер они с удовольствием подарили нам. Ох уж эта Душенька, со своими цветами!

Никто из них не догадывался, что мы немцы, что цель нашего путешествия одна и та же. Они не спрашивали у нас адреса, не говорили, что хотели бы снова встретиться. Но когда я протянул руку, они пожали ее крепче, чем это было принято. Потом Атапаска подошел к Душеньке, положил обе руки ей на голову и коснулся губами ее волос.

— Атапаска благословляет вас! — произнес он.

Алгонка последовал его примеру.

Их комнаты находились в средней части террасы, а наши, двери которых мы оставили открытыми, в самом конце. Возвращаясь мы прошли мимо номера Энтерсов. Двери у них были закрыты, но через открытые заслонки жалюзи виден был свет и слышались громкие голоса. Братья мерили шагами комнату и бранились. Естественно, мы не прошли мимо, а остановились у дверей и прислушалась:

— …Я еще раз повторяю: не кричи так! — говорил Гарриман. — Мы же не одни!

Взбешенный Зебулон отвечал:

— Черт бы его побрал, этот отель! Никто здесь не уважает нас! Впрочем, мы платим за этот номер, и я могу в нем вести себя так, как мне хочется! Старик уехал, а Мая до сих пор нет! Меня это бесит! Сколько же еще ждать?! И это теперь, когда сегодня мы снова узнали, что Утес Дьявола не может ждать! Если мы опоздаем хоть на полдня, мы потеряем целое состояние!

— Этого и я боюсь. Но разве мы можем ехать дальше, не дождавшись прибытия таких важных для нас людей?

— Хотя бы один из нас может уехать, чтобы задержать Киктахан Шонку, пока другой не вернется! Но все же не это меня волнует. Меня злит твоя так называемая честность, которая в наших условиях просто безумство! Да, нам нужны Наггит-циль и Деклил-То, а этот немец — единственный, кто в состоянии показать те места. Но это еще не причина, чтобы воспылать к нему любовью!

— Кто тебе говорил об этом? Я? Нет! Я требую лишь честности!

— Тьфу! Честность по отношению к убийце нашего отца?!

— Это не он! Отец сам виноват в том, что погиб именно так! И он не отпустит всех нас! Остались только мы двое. И если мы не будем честны, конец настигнет нас вдвое быстрее! Я все еще надеюсь на спасение! Но оно возможно только тогда, когда все прошлое будет прощено. А немец — единственный, кто может дать прощение; остальные умерли! Понимаешь ли ты?

Зебулон ответил не сразу. Мы слышали покашливание, напоминающее всхлипывание. Кто издавал эти звуки? Гарриман? Зебулон? Наконец последний жалобно произнес:

— Это ужасно, просто ужасно, как внутри меня все кричит и толкает, давит и напирает все сильнее и сильнее! Я хочу умереть!

— Я тоже!

Снова наступила пауза, после которой мы услышали голос Зебулона:

— Если бы могли поднять сокровище, которое ушло в воду вместе с отцом! А сколько заплатит Киктахан Шонка, если мы поможем ему насадить немца на нож! Сколько сумок, полных наггитов, а может, бонанца, целая бонанца!

— Ради Бога! — в ужасе воскликнул Гарриман. — Гони прочь эти мысли!

— Мысли приходят и уходят. Я не могу от них избавиться! Они приходят, и они одолевают меня! Что тут мои жалкие силы!.. Мне страшно. Что это? Может, кто-то стоит, за дверью?!

Я схватил жену за руку и потащил ее в наш номер. У нас не оставалось даже времени закрыть дверь, и мы прошмыгнули в кабинет, где и остановились, переводя дух и прислушиваясь.

Как хорошо, что мы оставили двери открытыми! Братья вышли из номера и подошли к нашей двери.

— Никого там нет, — засвидетельствовал Гарриман. — Ты ошибся.

— Возможно, — отозвался Зебулон. — Это было внутри меня. Я ничего не слышал, совсем ничего. Но эта дверь! Была ли она открыта, когда мы пришли?

— Конечно. Старик уехал, оставив ее открытой, чтобы проветрить номер.

Но Зебулон все же вошел в наш номер и в раздумье остановился возле стола.

— Не шуми! — предостерег его Гарриман.

Тут его брат развернулся и вышел. Опустив жалюзи на нашей двери, они удалились в свои покои. Мы же прошли в комнату Душеньки, где спокойно смогли включить свет, поскольку она была на другой стороне и Энтерсы не могли этого заметить.

Душенька была очень взволнована:

— Тебя хотят убить? Кто этот Киктахан Шонка, о котором они говорили?

— Наверное, вождь сиу. Я не знаю его, никогда не слышал о нем. Ты обеспокоена, малыш? Никакого повода нет, никакого! Этого не будет! Это лишь несбыточная надежда дьявола! И потом, вряд ли они станут предпринимать что-нибудь против меня, прежде чем окажутся на озере, в котором тогда утонул Сантэр. Я убежден, что до тех пор мне ничего не грозит. Так что не все так плохо, малыш!

— А Утес Дьявола? Ужасное слово!

— Не нахожу ничего ужасного. Очень романтично. Утесов в этой стране не меньше, чем у нас в Германии — в Брейтенбахе, Эберсбахе или Лангенберге. Где этот Утес Дьявола, о котором тут упоминали, мы узнаем завтра утром в «Проспект-хауз».

— Что еще за «хауз»?

— Отель, где я ночую сегодня ночью.

— Ночуешь? Ты? — удивилась она.

— Да, — кивнул я.

— В другом отеле? Что это значит?

— Не думаю, что есть смысл посвящать тебя во все тонкости. Сейчас я иду в «Проспект-хауз», немного перекушу, закажу номер и пошлю пару строк сюда, мистеру Гарриману Ф. Энтерсу, чтобы уведомить его о своем прибытии в Ниагара-Фолс. А завтра утром я должен буду поговорить с ним и его братом — с восьми до десяти, но не позже, потому что потом мне надо готовиться к встрече моей жены, которая еще не приехала. Согласна?

— А что мне еще остается? — улыбнулась Клара. — Тебе, естественно, не приходит в голову поделиться со мной. Но разве так можно? Поздно ночью?

— Здесь можно все.

— И без чемодана? Возьми хотя бы пакет! Ты здорово будешь выглядеть, когда с пустыми руками заявишься ночью в отель!

— Я вызову только симпатию, ничего больше. Только прошу тебя: не показывайся никому на глаза!

— Могу я тебя немного проводить? Хотя бы до выхода?

— Тебя никто не должен видеть. Мы расстанемся здесь, наверху.

Внизу, в приемной, никто не обратил на меня внимания. Я вышел, перебрался через мост на другую сторону реки и четверть часа спустя уже снял номер в «Проспект-хауз». Затем я послал записку мистеру Гарриману Ф. Энтерсу, поужинал и лег спать, удовлетворенный дневной работой. Разумеется, я зарегистрировался под фамилией Бартон.

Когда следующим утром я в половине восьмого вышел в салон, чтобы выпить кофе, оба Энтерса уже сидели там. Гарриман поспешил представить мне Зебулона и сообщил, что они очень рады, что я прибыл, но разочарованы тем, что здесь, в отеле, никто ничего не знает о миссис и мистере Май.

— Я путешествую под псевдонимом Бартон.

— Ах вот как, сэр! — кивнул Гарриман. — Вероятно, из-за читателей, которые не оставят вас в покое, если узнают о вашем приезде.

— Вероятно.

— А миссис Бартон? Ее не видно.

— Она прибудет позже. Может, завтра или послезавтра. Конечно, сначала я заглянул в «Клифтон». Но там, в книге, уже стояли ваши имена. Потому я повернул сюда. Надеюсь, вы не возражаете.

— О чем вы! Что касается миссис Бартон, которую мы с превеликим удовольствием приветствовали бы здесь, то нам, к сожалению, не придется встретиться с ней. Мы ведь сегодня уезжаем.

— Да? Тогда все так, как я вам предсказывал: сегодня беседа не получится.

— Почему? Мы надеялись подписать договор, мистер Бартон.

— Что же вселило в вас эту надежду?

— Ваше благоразумие. Но об этом поговорим в другом месте.

Он, конечно, был прав. В салоне полно посетителей, пивших кофе, чай или какао, и не стоило посвящать их в наши тайны. Я поторопился закончить завтрак, а потом мы прогулялись вдоль потока и сели на одну из стоящих на берегу скамеек. Тут мы могли спокойно поговорить, без опасений быть услышанными. Гарриман выглядел так же, как и раньше. У Зебулона — те же печальные глаза, но, он казался ожесточенным и, похоже, обладал несносным характером. Что касается меня самого, то я решил не церемониться и быть кратким, насколько можно. Только мы сели, как Гарриман начал:

— Я сказал вам, что мы полагаемся на ваше благоразумие, сэр. Позвольте сразу перейти к делу?

— Да, — кивнул я. — Но я должен осведомиться, с кем вы, в общем-то, собираетесь говорить: с вестменом или с писателем?

— С первым, вероятно, позже, сначала — с последним.

— Хорошо. Я в вашем распоряжении в обоих лицах, но не больше четверти часа на каждую беседу. Время мне очень дорого. — Достав часы, я показал им циферблат и добавил: — Как видите, сейчас ровно восемь. Вы, стало быть, можете до четверти девятого говорить с писателем, а до половины — с вестменом. Затем наша встреча закончится.

— Но, — возразил Зебулон, — вы же написали нам, что уделите два часа!

— Правильно! Полтора часа я оставлял для «друга», но вы собираетесь говорить только с «писателем» и с «вестменом». На «друга» вы не рассчитываете, а потому остается только полчаса.

— Но мы надеемся, что станем друзьями. В этом случае мы можем рассчитывать на два часа?

— И даже больше. Итак, начинаем! Из первой четверти часа прошло уже три минуты…

— У вас странная манера вести деловую беседу! — раздраженно вставил Зебулон.

— Только тогда, когда тема уже обсуждалась и меня снова вынуждают вернуться к ней. Итак… пожалуйста…

Слово взял Гарриман:

— Итак, речь идет о ваших трех томах «Виннету», которые мы хотим выкупить…

— Пожалуйста, краткий ответ! Да или нет! Вы хотите перевести их и отдать в печать?

Они смущенно переглянулись. Никто не ответил, тогда я продолжил:

— Поскольку вы молчите, я отвечу за вас: вы хотите их не напечатать, а уничтожить, и все из-за вашей собственной фамилии и погибшего отца.

Оба вскочили со скамьи и подняли гвалт, но я положил ему конец энергичным движением руки:

— Спокойно! Прошу вас, замолчите! Писателя вы, может, и обманете, но вестмена — никогда! Ваша фамилия — Сантэр. Вы сыновья того Сантэра, о котором, к сожалению, мне пришлось сообщить столько плохого. Надеюсь, о вас я смогу рассказать кое-что получше.

Они застыли, словно деревянные фигуры, потом уселись обратно на скамейку и замолчали.

— Ну? — поощрительно спросил я.

Тогда Гарриман обратился к Зебулону:

— Я ведь говорил тебе, а ты не верил! С ним нельзя так разговаривать! Сказать ему?

Зебулон кивнул. Гарриман повернулся ко мне и спросил:

— Вы готовы продать нам ваши рассказы, чтобы они исчезли?

— Нет.

— Ни за какую цену?

— Ни за какую! Но не из жажды мести или из упрямства, а потому, что такая продажа вам вообще без пользы. То, что я написал, не может кануть в лету! Много тысяч экземпляров «Виннету», изданных в Германии, распространены и здесь, в Соединенных Штатах. По здешним законам мои права как автора не защищены. Каждый может перевести или напечатать. Это же знает любой книготорговец, и вы своими предложениями еще там, в Германии, доказали, что в книжном деле вы ничего не смыслите! Я мог бы прикарманить ваши деньги и посмеяться над вами. Вы этого хотите?

— Ты слышишь? — повернулся к брату Гарриман. -Он честен!

В этот миг Зебулон снова поднялся и стал передо мной. Глаза его пылали, губы дрожали.

— Мистер Бартон, — произнес он, четко выговаривая каждый слог. — Покажите мне ваши часы!

Я исполнил его желание.

— Только две минуты! — кивнул он. — Такого расклада времени захотели вы сами. Но учтите, последствия скажутся потом не на нас, а на вас! Да, мы -Сантэры, и нашего отца вы хорошо знали. Так продаете вы нам «Виннету»?

— Нет!

— Закончим беседу с писателем! Время истекло. Теперь пятнадцать оставшихся минут для вестмена. Я спрашиваю вас: сколько мы должны заплатить вам за то, чтобы вы привели нас к Наггит-циль и Деклил-То?

— Вообще-то я не гид.

— А если вам хорошо, очень хорошо заплатят?

— Мне не нужны деньги. Я никогда и ничего не делаю ради денег.

— Даже за огромную сумму?

— Даже за огромную!

Тут Зебулон спросил своего брата:

— Могу я? Имею ли право?

Тот кивнул, и Зебулон обратился ко мне:

— Все-таки вы сделаете это, и не за деньги! Можете быть уверены! Вы знаете сиу?

— Да.

— А апачей?

— Что за вопрос! Если вы действительно читали моего «Виннету», то об этом вы знаете так же хорошо, как и я.

— Так послушайте, что я вам скажу! За истинность этих слов мы ручаемся головой! Вождей сиу пригласили вожди апачей. Отчего и почему — неважно, главное, что между ними суждено быть миру. Только вожди сойдутся вместе, никто больше! Но сиу решили воспользоваться этой возможностью объединиться со всеми врагами апачей, чтобы наконец уничтожить последних! Вы верите в это?

— Надо подумать, — ответил я холодно.

— Тогда я продолжу: место, где соберутся враги апачей, чтобы обсудить план войны, уже определено. Я знаю это место!

— В самом деле?

— Да.

— Откуда? От кого?

— Это сделка, но вам я могу сказать, потому что надеюсь на вашу благодарность. Я знаю сиу, а они — меня. Наша профессия торговцев лошадьми и скотом часто приводила нас к их вигвамам. Теперь они предложили нам очень выгодную сделку. Мы должны получить добычу, которую они отнимут у апачей. Понимаете вы, что я имею в виду?

— Очень хорошо.

— Значит, вы верите, что все это правда?

— Посмотрим!

— Назревает схватка, беспримерная по кровопролитию! Я знаю, что вы — друг апачей. Я хочу спасти их. Хочу дать вам возможность разрушить планы ваших врагов. Хочу привести вас на место, где они будут совещаться. Я отказываюсь от прибыли, которую нам обещали. Взамен я требую только одно — чтобы вы привели нас к тем местам, о которых я говорил. Теперь скажите, согласны ли вы! Но говорите быстро и определенно! Ни у нас, ни у вас нет времени!

Он очень торопился, чтобы успеть все сказать. Я же выдержал паузу и спокойно ответил:

— Хотите привести меня к месту, где состоится совет? Куда нужно ехать?

— К Тринидаду.

— Какой Тринидад вы имеете в виду? Их много.

— Тот, что в Колорадо.

В этом Тринидаде жил мой старый добрый приятель, по имени Макс Папперман, бывший охотник, а сейчас владелец отеля. Он был немецкого происхождения и всю жизнь считал свое имя источником бед, что приключились с ним. Он называл себя не на. английский лад Мэкс, а на немецкий Макс, но вследствие дефекта речи никак не мог справиться с «кс» и его «Макс» звучал всегда как «Макш». Хотя он и чувствовал себя глубоко несчастным, ему и в голову не приходило отказаться от такого имени, — наоборот, он при каждой возможности упоминал его.

Вот почему все звали его Синим Макшем. Скитаясь по прериям он имел несчастье обжечь левую сторону головы порохом. Глаз он не потерял, но обожженная часть лица навсегда посинела. Он остался холостяком, и был верным товарищем. Я несколько раз коротко сходился с ним. Мы с Виннету помогли ему во время одного нападения сиу, и он счел себя навсегда обязанным нам, или, как он выражался, «остался в вечном и неоплатном долгу благодарности». Он был одним из тех вестменов, с которыми меня связывали узы дружбы.

Хочу добавить, что Тринидад — столица округа Лас-Анимас в североамериканском штате Колорадо, крупный железнодорожный узел и даже играет большую роль в торговле скотом. Последнее обстоятельство и было, пожалуй, причиной того, что оба Энтерса хорошо знали как город, так и его окрестности. Зебулон продолжил атаку:

— Мистер Бартон, вы когда-нибудь были в Тринидаде?

Я ответил уклончиво:

— Надо подумать. Я был в стольких штатах, что в голове все перемешалось. Итак, там будет сбор всех врагов апачей?

— Да, но не в самом Тринидаде, а наверху, в горах.

— Похоже, вы считаете меня школяром, способным поверить, что краснокожие могли выбрать для тайной встречи такой оживленный город. Это лишний раз подчеркивает расстояние между нами. Теперь я хочу только спросить, когда они прибудут туда, в горы.

— Мы сегодня уезжаем, поскольку нам предстоит провести целый день в Чикаго и два дня — в Ливенворте. Вы можете последовать за нами. Совет вождей должен состояться ровно через десять дней. Но мы могли бы подождать вас в Тринидаде…

— Укажите место поточнее! Или Тринидад так мал, что мы сразу столкнемся нос к носу?

— Спросите отель старого Паппермана, которого называют Синим Макшем. Там мы остановимся. Но, сэр, уже одиннадцать минут прошло, значит, у нас осталось всего четыре минуты. Думайте скорее, иначе будет слишком поздно!

— Не беспокойтесь! Мы закончим точно в срок.

— Надеюсь! Это же в ваших собственных интересах!

— Почему?

— Потому что без нашей помощи апачам не спастись!

Их самоуверенности следовало положить конец, и я с улыбкой спросил:

— А вы не ошибаетесь? Вы в самом деле думаете, что мне так трудно будет найти вождя Киктахан Шонку на Утесе Дьявола?

Удар попал в точку! Гарриман тотчас вскочил на ноги и воскликнул:

— Боже! Он уже знает! Вы ясновидящий, сэр?

Оба Энтерса стояли передо мной, как двое мальчишек, попавшихся с крадеными яблоками. Вытащив часы, я произнес:

— Сейчас я не писатель, а вестмен, и, естественно, держу глаза открытыми. Как видите, ваша тайна мне известна. Вы заблуждаетесь, полагая, что я обязан оплатить ваши сведения. Скорее, наоборот: вы можете кое-что приобрести для себя, но не благодаря сиу, а благодаря апачам, и только я могу способствовать этому. — Поднявшись, я продолжал: — Через семь дней я буду в Тринидаде, в отеле, который вы мне указали. С этого времени вы подвергнетесь испытанию. Если выдержите испытание — увидите и Наггит-циль и Деклил-То. Только так, а не иначе! Итак, пятнадцать минут истекли, до последней секунды. Будьте здоровы, господа! И до свидания у старого Паппермана в Тринидаде!

Я убрал часы и удалился не оглядываясь. Они не издали ни звука — так были потрясены.

В «Клифтоне» понятия не имели, что я отсутствовал всю ночь. Все, кто увидели меня, наверняка считали, что я возвращался с утренней прогулки.

С тех пор, как я ушел, Душенька не покидала комнаты, а значит, еще не завтракала. Я спустился с ней к нашему столу, чтобы наверстать упущенное. Оба вождя уже уехали. На их местах сидели другие люди.

Как я уже рассказывал, окно, у которого мы сидели, выходило к реке. Как только я закончил рассказ о встрече с Энтерсами, мы увидели, что на мосту появились братья, возвращавшиеся в отель. Кельнер тоже их увидел и пояснил:

— Это ваши соседи! Что-то рановато они сегодня. Может, всему виной письмо, которое они получили? Узнаю, в чем дело.

Нам было на руку его любопытство. Через несколько минут кельнер вернулся и сообщил:

— Они уезжают! Сначала в Буффало, а оттуда ближайшим поездом — в Чикаго. Тем же маршрутом, что и индейские джентльмены. Жаль, очень жаль! Они платили только наггитами!

Вскоре мы увидели, как братья Энтерс покидают отель. Вся их поклажа состояла из одной кожаной сумки. Осведомляться, где и как они проведут время, у меня не было оснований. По крайней мере в ближайшие дни мы с ними не встретимся.

— Мы тоже скоро едем? — спросила жена.

— Да, завтра утром, — ответил я.

— И куда же?

— Хм! Если бы я был один, то отправился бы в турне до самого Тринидада прямо сейчас.

— Думаешь, я не выдержу?

— Малыш, это довольно утомительно!

— Не для меня! Если уж я решилась, то не отступлю! Подожди.

Она сходила в офис и принесла расписание. Мы взглянули на него.

Нам не стоило показываться ни в Чикаго, ни в Ливенворте. Путешествие в удобных американских вагонах не обещало быть обременительным, тем более что можно было следовать не через Ливенворт, а через близлежащий Канзас-Сити.

— Мы поедем без пересадок! — заключила Душенька. — Я сама позабочусь о билетах.

Когда она говорит таким тоном, то знает, чего хочет. Итак, уже следующим утром мы сидели в заказанном по телеграфу купе пульмановского вагона [18] и следовали навстречу ожидающим нас, как мы надеялись, не слишком опасным приключениям. Вместо того чтобы описывать эту долгую, но интересную поездку, я хочу лишь сказать, что мы прибыли в Тринидад в отличном настроении и нас вместе с двумя чемоданами быстро доставили в отель Синего Макша.

Еще в поезде я обратил внимание Душеньки на то, что с момента высадки в Тринидаде ей придется на долгое время отказаться от львиной доли «цивилизации». Разумеется, я был прав. Расположенный прямо между прерией и горными цепями Тринидад отнюдь не выглядел обширнее, чем в те времена, когда я увидел его первый раз. Он оставлял желать лучшего.

Когда я на вокзале осведомился о мистере Паппермане, один из служащих сухо ответил мне:

— Его больше нет!

— Что? — удивился я. — Он приказал долго жить?

— Да нет. Он-то жив.

— Но вы говорите, что его больше нет?!

— Нет их обоих вместе: отеля и Паппермана. А по отдельности они здравствуют! — Служащий глупо осклабился и продолжил: — Мистер Папперман продал его, по крайней мере должен был продать! Во всем виновато его злополучное имя!

С этим он удалился, а мы направились к отелю.

Последний не заслуживал права называться отелем. Любая захолустная гостиница в немецкой деревеньке выглядела приветливее и чище, но мы уже условились и должны были остановиться здесь. И потом, ради старого приятеля я не пошел бы ни в какой другой дом. Мы получили две смежные комнаты, тесные, бедно обставленные, но чистые. Эти так называемые номера имели одно большое преимущество: оба их окна выходили, как здесь говорили, «в сад». Когда мы выглянули в «сад», то увидели следующее: два ветхих стола с тремя еще более ветхими стульями; дерево, почти лишенное листвы, которое, похоже, из кожи вон лезло, чтобы походить на липу или тополь; четыре куста неизвестного происхождения и, наконец, торчащие пучки травы. За каждым столом сидело по человеку; их лица мы могли видеть только сбоку. Один держал в руке стакан пива, но не пил, поскольку тот был пуст. У другого была сигара, но он ее не курил — та давно погасла. Они сидели отвернувшись друг от друга. Это были хозяева. Тот, что с пустым стаканом, как мы узнали позже, — новый. Оба выглядели не очень счастливыми и, похоже, раскаивались: один — что продал отель, другой — что купил и теперь ума не мог приложить, каким способом выжать из заведения хоть какую-нибудь прибыль.

— Послушай, — заговорила Душенька, — тот, что справа, кажется, твой друг Папперман. Левая половина его лица синяя!

— Да, это он, — кивнул я, не сводя глаз с Макса. — Постарел и поседел! Но выглядит еще крепким. А теперь смотри внимательно! Я расшевелю его, да еще как! Только не показывайся!

Приблизившись к окну, но так, чтобы оставаться под прикрытием стены, я сунул в рот указательный палец и издал резкий боевой клич сиу. Результат сказался тотчас. Оба хозяина молниеносно вскочили со стульев, а Синий Макш крикнул:

— Сиу идут! Сиу!

Они осмотрелись, но, не обнаружив ни одной живой души, а тем более врагов, уставились друг на друга.

— Сиу? — повторил новый хозяин. — Хотел бы я знать, откуда им взяться здесь, в центре города?!

— Это были сиу! — настаивал Папперман.

— Чепуха!

— Полегче! Я знаю, что говорю! Я знаю даже, чей это клич. Это сиу-огаллала!

— Да не выставляй себя на посмешище! Если бы те…

Новый хозяин не закончил фразы, ибо я издал клич второй раз.

— Если это не настоящий огаллала, то пусть мою кожу разрежут на ремни у столба пыток! — раззадорился Папперман.

— Тогда скажи мне, где он прячется!

— Почем мне знать? По-моему, кричат сверху.

— Да уж не снизу, это точно! Чья-то глупая шутка, не более!

— Нет, дело серьезное! Это самый настоящий сигнал!

Я повторил клич еще раз.

— Слышишь? — вскричал Папперман, вертя головой. — Это не шутка. Либо это в самом деле сиу-огаллала, либо старый вестмен моей породы, который знает, как подражать воинственному вою этих краснокожих, чтобы самому провести их. Кто-нибудь из моих давних приятелей увидел меня здесь и хочет дать знать, что…

Тут из задних дверей раздался женский голос:

— Быстрей сюда! Быстрей! Я не знаю, что мне стряпать!

— «Стряпать»? Разве они не хотят просто выпить? — отозвался новый хозяин.

— Нет. Им обед подавай!

— Иностранцы, что ли?

— Да, двое!

— Слава Богу, наконец-то! Где же они?

— В третьем и четвертом номере! Семейная пара!

Тут Паппермана осенило:

— Эти номера прямо над нами! Окна выходят сюда, они открыты! Теперь я понял, где выли!

— Что за чушь! — возразил новый хозяин. — С каких это пор семейная пара воет?

— Смотря какая жена, а то — частенько! Но в нашем случае дело не в жене, а в муже! Кто-то из моих друзей! При этом должно статься…

— Да идите же сюда, в конце концов! — снова перебил его женский голос. — Чужеземцы хотят есть, а у меня нет ни мяса, ни денег.

Обоих как ветром сдуло. Душенька с улыбкой заметила:

— Послушай, твой старый Папперман — парень что надо! Он даже начинает мне нравиться, и я…

В дверь громко постучали.

— Входите! — крикнула она.

Разумеется, на пороге стоял Папперман.

— Пардон! — галантно извинился он. — Я слышал там, внизу, боевой клич сиу-огаллала и хотел… тут мне показалось… и… мистер Шеттерхэнд, мистер Шеттерхэнд! Добро пожаловать! — Он бросился вперед, раскинул руки, словно хотел расцеловать меня, но смутился и лишь схватил за руки.

Папперман долго не мог оправиться от волнения. Говорят, что человек не животное, но сейчас его поведение можно было сравнить с восторгом верного пса, увидевшего своего хозяина после долгой разлуки. У Душеньки навернулись слезы на глаза, и даже я вынужден был сделать усилие, чтобы сохранить внешнее спокойствие.

— Это ведь выли вы, мистер Шеттерхэнд?! — спросил Папперман, едва сдерживая продолжавшую бушевать в душе бурю.

— Да, это был я.

— Я так и знал, я так и знал! Кто же это мог быть кроме вас?

— Да, — улыбнулся я, — уж никак не моя жена.

— Ваша жена? Тысяча чертей! Я совсем растерялся! Даже в прерии или саванне соблюдается хороший обычай сначала приветствовать женщину, а потом мужчину! Пардон! — Он попытался, с грацией медведя, отвесить элегантный поклон.

— Вы можете говорить с ней по-немецки, дорогой Папперман, — пояснил я на нашем родном языке. — Она немка!

— По-немецки? О! Тогда я поцелую ей руку! А лучше обе сразу!

Тут же он захотел узнать о моей судьбе, чтобы поведать о своей. На это я, само собой, не согласился, потому что, во-первых, сейчас необходимо было соблюдать дистанцию, во-вторых, для подобных откровений нужно много времени и другое настроение. Я пригласил его отобедать с нами и выразил желание сделать это в «саду», через час. А до того я решил погулять с супругой, чтобы она познакомилась с городом, в котором один из моих давних приятелей владеет «прекрасным отелем».

— Не владеет, а владел, — поправил Папперман. — Я расскажу об этом.

— Но не сейчас, как-нибудь позже! Вообще здесь никто не должен знать, как меня зовут и что я немец…

— Жаль! Очень жаль! — искренне посетовал он. — Я только что хотел рассказать о вас…

— Ни в коем случае! — прервал я. — Единственное — можно сказать, что я тоже старый вестмен…

— И знаменитый, очень знаменитый!

— Не надо! У меня есть веские причины молчать о себе. Сейчас меня зовут Бартон, а вы стали знаменитым, гораздо знаменитее меня! Согласны?

— Да.

— Стало быть, по-немецки мы больше не разговариваем. Будьте внимательны и не наделайте глупостей.

— Не беспокойтесь! Я же Макш Папперман, и, если дело серьезное, я нем и глух! Речь идет о каком-нибудь вашем старом или новом предприятии?

— Все возможно! Может, я доверюсь вам, но только тогда, когда буду убежден, что вы в самом деле умеете молчать. А теперь вам пора!

Он отвесил второй поклон и удалился, чтобы исполнить данное ему поручение.

Мы прогулялись и в назначенное время вернулись в отель. Зайдя к себе, мы увидели из окна, что в «саду» появилось полдюжины развязных молодых людей. Для них выставили нечто похожее на обеденные столы и несколько стульев. Компания расселась вокруг бутылки бренди и выражала недовольство по поводу того, что единственная имевшаяся в отеле белая скатерть покрывала не их, а наш стол. Они потребовали, чтобы Папперман присел к ним выпить. Тот без особых возражений согласился, хотя молодые люди сердито кричали на старого чудака вестмена и острили на его счет. Он же оставался невозмутимым, как и подобает бывалому бродяге.

Самого бойкого из той компании звали, как мы узнали позже, Хоуи. Через открытое окно мы услышали, как он произнес:

— Кто такой, собственно, этот мистер Бартон, который обедает раньше нас?

Папперман бросил взгляд на наши окна и увидел меня. Едва заметно кивнув, он громко ответил:

— Музыкант.

— Музыкант? Какой музыкант?

— Да дует на губной гармошке, а его жена бренчит на гитаре.

— Дует на гармошке? Почему же тогда его жена не дует на гитаре?

Глупая шутка пришлась по душе, и вся компания разразилась хохотом.

— Зачем он несет такую ерунду? — возмутилась Душенька.

— Не волнуйся! — успокоил ее я. — Он знает, что делает. Полагаю, там скоро разыграется забавная сцена, от которой вестмен получит истинное удовольствие. Как приятно выслушивать нелепые указания людей, считающих тебя глупее их!

— А вдруг это хулиганы?

— Не думаю, хотя ведут они себя скверно. Поэтому им следует преподать хороший урок… Смотри, лошади! По-моему, они принадлежат им!

— Хорошие лошади?

— Хорошие? Сказать такое — ничего не сказать!

— Значит, породистые?

Я не торопился с ответом, потому что мое внимание было обращено на животных, о которых шла речь. За стеной «сада» виднелась пустошь, где несколько пеонов были заняты сооружением палатки. Поблизости от них находились лошади и четыре мула. Лошади, что называется, «добрые», но не больше, а вот мулы, похоже, были мексиканского происхождения и принадлежали к той породе, которую там называют словом «нобилларио». Они продаются значительно дороже своих собратьев — минимум по тысяче марок за голову. Особняком держались три лошади, но какие! Благородного облика, белые, в коричневых яблоках. Таких животных можно получить только в результате долгого, кропотливого отбора. Их экстерьер вызывал воспоминание о знаменитом вороном жеребце Виннету и о рысаках дакота, которых сейчас уже не существует. Они ласкались, весело играли друг с другом, и любой, несомненно, счел бы их за братьев и сестер.

Вблизи палатки лежала куча одеял и других принадлежностей путешественника, среди них — около двух десятков седел, в том числе и дамские. Выходит, с этими шестью назойливыми молодыми людьми были женщины? И сколько вообще человек в этой компании, если одних седел двадцать? Скорее всего, я не ошибся: на простых уличных дебоширов они не слишком похожи, хотя и сошли с праведного пути. Они могли быть хуже хулиганов! Я достал из чемодана два револьвера, зарядил их и спрятал под жилет.

— Ради Бога! Что ты делаешь? — взмолилась Душенька.

— Ничего, что может вызвать твою тревогу, — успокоил ее я.

— Но ты будешь стрелять!

— Нет. А даже если и выстрелю, то не в человека.

— И все-таки! Давай лучше поужинаем здесь, наверху.

— Ты хочешь осрамить меня?

— Нет! — ответила она решительно. — Иди!

Мы спустились и без приветствия сели за свой стол. Наступила короткая пауза. Нас бесцеремонно осматривали и оценивали. После чего тихонько посовещались, — по всей вероятности, задумали какую-то выходку.

— Они художники, — пояснил Папперман, присаживаясь за наш стол. — Художники и скульпторы. Им надо на юг, к апачам, как они говорят!

— Вот как?! Что же они собираются там делать?

— Не знаю. Они мне ничего не сказали. Я понял лишь, что их туда пригласили. Завтра утром они уезжают. Молокососы! Ведут себя, будто у них ума палата! Вы слышали, о чем они спрашивали?

— Да.

— И что я им ответил — кто вы?

— Тоже.

— Я правильно сделал?

— Какая разница? Мне все равно, что думают обо мне эти люди.

— Они прямо-таки вышли из себя. Я предчувствую, что они сотворят какую-нибудь пакость.

— Пусть…

Едва я успел сказать это, как Хоуи встал и медленно направился к нам.

— Не связывайтесь! — предостерег Папперман.

— Наоборот, с удовольствием, — улыбнулся я. — Позвольте мне самому заняться ими и не вмешивайтесь!

Тут Хоуи приблизился, шутовски поклонился мне и спросил:

— Мистер Бартон, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — кивнул я.

— Вы дуете на гармошке?

— А почему нет? Охотно сыграю и для вас.

— А это миссис Бартон? — Он указал на Душеньку.

— Конечно, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Она играет на гитаре?

— Может, вы желаете услышать ее?

— Попозже. Сейчас нам нужно вот это.

Он рывком сдернул белую скатерть, унес и спокойно расстелил ее на своем столе.

— Какая наглость! Это же бесстыдство! — не выдержал Папперман и уставился на меня.

Душенька не проявила никаких эмоций.

— Спокойно! — тихо произнес я. — Мы терпеливо снесем все оскорбления.

Тут появился новый хозяин, чтобы обслужить нас. Сначала он принес тарелки и приборы. Едва он отвернулся, как Хоуи унес их к себе. Затем хозяин подал суп. И суповая миска тотчас же перекочевала к соседям. Они быстро ее опустошили и вернули нам. То же самое было проделано с остальными блюдами, в том числе и с фруктами. В конце концов перед нами оказалась груда грязных тарелок, блюдец и чашек. Все происходящее сопровождалось издевками и наглым ржанием.

— И ведь они не негры, не индейцы, а белые! — в смятении воскликнул Папперман. — Что скажете, сэр?

— Вероятно, очень скоро вы услышите, — ответил я, не спуская глаз с разудалой компании… — Когда эти «джентльмены» должны получить свои порции?

— Пожалуй, через часик. Моя старая кухарка уволилась, а новая хозяйка, которая сама готовит, делает это довольно медленно.

— Отлично! Душенька, у тебя есть желание сыграть на гитаре?

— Как ты это себе представляешь? — удивилась она.

— Узнаешь позже. Скажи лишь только — хорошее ли у тебя настроение? Губная гармоника и гитара в моей сумке.

— А револьвер? — уже почти поняла меня Душенька.

— Там же.

— Это опасно?

— Вовсе нет!

— Тогда и я поиграю!

— Прекрасно! Начинается второе отделение комедии! Занавес поднимается!

Хоуи снова подошел к нам, остановился, широко расставив ноги, и произнес:

— Я с маленькой просьбой. Мы ведь художники. Хотим написать портреты миссис и мистера Бартон, а также мистера Паппермана.

— Все шестеро? — уточнил я.

— Да.

— Но нас всего трое.

— И хорошо. Вы позволите?

— Хм, с большим удовольствием. Но только при одном условии.

— Каком?

— Мы останемся там, где сидим.

— Идет! Хотя мы бы хотели, чтобы вы находились в другом положении, но удовлетворимся и этим. Только сидите и не двигайтесь, иначе не выйдет высокого искусства! Можно начинать!

Подвыпившие «художники» вынули бумагу из сумок и принялись «рисовать». Тем временем я заметил, что кто-то шел по направлению к отелю со стороны пустоши. Человек был одет по-индейски и нес на спине упакованный в кожу внушительный груз. Человек шел медленно, — видимо, очень устал. Возле лошадей он остановился и осмотрел их. Потом двинулся дальше. Когда путник подошел так близко, что можно было разглядеть его лицо, мы обнаружили, что ему года двадцать два — двадцать три. У него были правильные черты лица, а волосы, как у Виннету, собраны в пучок и отброшены на спину. Когда незнакомец подошел к дверям «сада», Папперман воскликнул:

— Egad [19], это он!

— Кто? — спросил я.

— Молодой Орел! Четыре года назад он в последний раз спускался с гор пешком, прямо как сегодня. Тогда он два дня гостил у меня и отдал свой индейский костюм мне на хранение, когда уезжал. Он сказал, что если не умрет, то через несколько лет вернется и заберет его. У него не было с собой никаких денег, только наггиты, да и то немного — сотни на три долларов… Посмотрите, да он совсем ослаб!

— Он, вероятно, голоден! — добавил я.

— Он совсем обессилел! — подала голос Душенька. — Еле плетется! Принесите скорее еще один стул, мистер Папперман!

Вестмен поспешил выполнить ее просьбу. Душенька подошла к двери, взяла индейца за руку и попросила быть нашим гостем.

— Прямо как Ншо-Чи, которая всегда сострадала! — проговорил индеец и тяжело опустился на стул.

Мы ослабили ремни на его плечах и сняли плотно обтянутый кожей тюк, в котором было не меньше тридцати килограммов. Почему он произнес имя Ншо-Чи, сестры моего Виннету? Значит, он апач?

Папперман тем временем подошел к «художникам» и попросил бренди для нового гостя.

— Бренди не для красных, а для белых! — был ему ответ. — Идите отсюда!

Старый вестмен вспыхнул, но я успокоил его:

— Они заплатят нам и за это! Лучше поспешите на кухню и принесите тарелку супа. Это полезнее для него, чем бренди!

Индеец, расслабленно откинувшись на спинку стула и закрыв в изнеможении глаза, подтвердил:

— Не надо бренди! Никакого бренди!

Папперман уже нес суп.

— Только бульон из старой курицы, — пояснил он. — Но все же неплохой.

Он поставил тарелку перед индейцем, но тот даже не прикоснулся к ней. Тогда Душенька схватила ложку и принялась кормить незнакомца. За соседним столом это вызвало всеобщее веселье.

— Вообще-то бульон наш! — послышался наглый голос Хоуи. — Но ради прекрасной картины мы можем им пожертвовать. Сюжет называется «Тройное Милосердие, или Проголодавшийся индеец». Через пять минут все будет готово!

Действительно, не прошло и пяти минут, как весьма посредственные карикатуры лежали перед нами,

— Великолепно! — резюмировал я. — В самом деле великолепно! Сколько стоят такие картины?

— Картины?! — засмеялся Хоуи. — Он называет это картинами! Да они ничего не стоят, ничего! Мы дарим их вам!

— Дарите? — изобразил удивление я.

— Да.

— Все шесть?

— Да, да!

— Спасибо! — Я сложил листки вместе, спрятал их и продолжал: — Но я порядочный человек. Я не принимаю подарков, не выразив свою признательность. Может, кто-то из вас нарисует меня верхом? От меня не убудет, если я потрачу пять долларов.

— Пять долларов? Thunderstorm! [20] Это же целое состояние! Спешу! Сейчас же веду лошадь! — крикнул кто-то из компании.

Он исчез, и другие последовали за ним.

— Вы что-то замыслили? — спросил Папперман.

— Конечно. Грядет наказание! Поспешите к хозяину и скажите ему, что мне нужны два-три хороших, настоящих свидетеля, по возможности адвокаты, полицейские или люди из городского начальства. Пусть они поднимутся наверх, в наши номера, и наблюдают из окон за тем, что произойдет.

— Сейчас же позабочусь!

Привели лошадь. Хоуи потребовал пять долларов авансом. Я заплатил. Сделав вид, что никогда прежде не сидел верхом, я три раза съезжал по крупу, не добравшись до седла. На четвертый я так прыгнул, что перелетел через лошадь и приземлился с другой стороны.

Мои упражнения вызвали гомерический хохот. Наконец общими усилиями меня подняли наверх и дали в руки поводья. И начался сеанс рисование.

— Великолепная, великолепная картина! — повторял, подбадривая меня, один из «художников». — Мистер Бартон, вы гордо восседаете на коне, как рыцарь, который победил на турнирах всех противников.

Естественно, на бумаге все было далеко не так.

— Это правда? Прекрасно!

— Конечно, конечно!

— Мне кажется, ни один из нас не сравнится с вами в верховой езде! — усмехнулся Хоуи.

— Серьезно?

— Да, серьезно!

— Скажите, а сколько стоит такой конь?

— Вы хотите его купить?

— Возможно, не только его одного! Раз вы считаете меня отличным всадником, было бы глупо продолжать путь на поезде. Верхом гораздо дешевле! Или нет?

— Конечно дешевле, ясное дело! У нас есть несколько лишних лошадей. Мы можем продать вам одну.

«Художники» как-то странно отреагировали на слова Хоуи, и это не прошло незамеченным.

— Только одну? — спросил я. — Но мне нужно пять, а лучше шесть!

— Ого! Для кого?

— Для меня и миссис Бартон.

— Которая играет на гитаре?

— Да. И для нескольких моих хороших знакомых.

— Тоже музыкантов?

— Если это доставит вам удовольствие, то — да. Лучше всего я бы взял трех лошадей и трех мулов, а также седла к ним. Сколько все это стоит?

Поначалу компания была ошеломлена. «Художники» переглянулись, после чего Хоуи испытующе посмотрел на меня:

— Три лошади и три мула? Какие же?

Я указал на белых в яблоках лошадей:

— Вон те мне нравятся. Я заплачу любую цену!

Снова раздался смех.

— Забавно, забавно! Очень даже забавно!

— Сколько же у вас при себе денег, сэр?

— Двести пятьдесят долларов! — гордо произнес я, разыгрывая простачка. — Гораздо больше, чем стоит все ваше лошадиное хозяйство.

Снова раздался хохот, «художники» стали перешептываться, забыв о моем незаконченном портрете верхом. Вероятно, они соображали, как прибрать к рукам мои доллары.

— Спускайтесь! — потребовал от меня Хоуи. — Вы нам очень понравились, мистер Бартон! Вы получите и лошадей, и мулов, и седла. Даже даром, если захотите!

— Даром? — удивился я.

— Сделаем так. Сейчас мы оседлаем лошадей и мулов, всех шестерых. А вы должны будете промчаться по пустоши, а потом перемахнуть через стену!

— Взять барьер?

— Вот именно. Вы справитесь!

— А почему бы нет? Разве можно выпасть из седла, если ноги в стременах, а поводья в руках?

— Конечно нет! — засмеялся он, и другие снова заржали. — Стало быть, каждый конь и каждый мул, на котором вы перенесетесь через стену, не сломав себе шеи и не будучи выброшенным из седла, ваш!

— Могу я при этом снять шляпу и пиджак?

Компания замычала от удовольствия, но он сдержался и ответил:

— Вы можете надеть или снять все что угодно. Даже если вы хотите выглядеть пугалом или клоуном, мы не возражаем. Но теперь — самое главное! Сначала вы должны уплатить двести пятьдесят долларов. Если вам удастся сделать шесть прыжков, то получите их назад, а кроме того, возьмете себе лошадей и мулов. Но в случае неудачи вы не получите ничего, а ваши деньги станут нашими. Вы согласны с этими условиями?

— Разумеется! Вы рискуете животными, значит, и я должен чем-то рисковать. Хотя все ваши животные не стоят всех моих денег, я поступлю благородно!

Снова все рассмеялись. Хоуи при этом заметил:

— Совершенно верно! А поскольку мы предоставляем вам лошадей и мулов тотчас же, то и вы позаботьтесь о том, чтобы сразу выложить ваши денежки!

— Как только подпишем контракт.

— Контракт? — Хоуи насторожился.

— Да. Я слышал, что торговцы лошадьми — хитрейшие создания и что с ними всегда надо держать ухо востро!

— Но мы не торговцы лошадьми, мы — художники!

— И все же! В данном случае это сделка по поводу лошадей и не имеет значения, кто мы и что мы!

— Ладно! Согласен. Бумагу сюда!

— А я диктую! — не дал опомниться я.

Я слез с лошади так, чтобы это выглядело сползанием, а не соскоком. Хоуи сел за стол. Я продиктовал ему текст, а он записал его без всяких возражений, поскольку был уверен, что при первой же попытке я вылечу из седла. Я говорил довольно громко и посматривал на наши окна, в которых виднелись нужные мне люди, слышавшие каждое слово.

Закончив диктовку я добавил, что должен передать деньги незаинтересованному лицу, что этот человек и никто иной должен седлать лошадей и мулов и что этим лицом будет мистер Папперман. Хоуи проявил беспечную неосторожность, согласившись на такие условия. Бумагу подписала вся компания, последней подписью стала моя.

Я передал старому вестмену контракт, и тот спрятал его. С этого момента я мог считать шестерых великолепных животных своей собственностью. Вытащив бумажник, я с видимым удовольствием отсчитал указанную сумму. Улыбнулась и Душенька. Она мне тихонько кивнула. Индеец между тем пришел в себя и с интересом следил за происходящим. Его проницательный взгляд говорил о том, что он догадался о предстоящем торжестве справедливости.

— А теперь по коням! — скомандовал Хоуи в предвкушении редкого зрелища.

Компания выскочила из дверей, которые старый Папперман тотчас закрыл. Я медленно шел следом, не спуская с «художников» глаз. «Художники» подошли к своим пеонам и стали им рассказывать о предстоящих скачках. Пеоны — это конюхи и слуги, которых обычно набирают из мексиканцев низших сословий. Но эти определенно были американцы, возрастом за сорок, и вели они себя не как слуги, а как хозяева.

Судя по всему, им пришелся по душе предстоящий розыгрыш, жертвой которого должен был стать я, поскольку они ехидно засмеялись. Когда Хоуи направился к белым лошадям, один из них весело крикнул вслед:

— Жаль, что Зебулона и Гарримана нет с нами!

Можно представить, как подействовали на меня их слова! Значит, Энтерсы! А очередность, в которой были названы имена?! Первым был Зебулон! Он соответствовал этой компании гораздо больше, нежели его брат. Но теперь не до раздумий. Я был занят выбором, руководствуясь интуицией. Мой выбор пал на одно женское и пять лучших мужских седел.

Мне стало жаль потраченных на спектакль усилий, поскольку все эти люди оказались элементарнейшими тупицами. Когда я из кучи седел выбрал пять самых лучших, они должны были понять, что перед ними не последний остолоп. Но они были настолько ослеплены чувством собственного превосходства, что один даже отдал мне большие шпоры.

Папперман оседлал сначала мулов, а потом породистых лошадей, после чего те не дали никому сбоку приблизиться к ним. Мне необходимо было узнать, касается ли это только левого бока, стороны посадки, или правого — тоже. Я сделал вид, словно хочу подойти к ним поближе, но они постоянно поворачивались ко мне мордами. Сзади они тоже никого не подпускали и резко били копытами. Теперь я знал, что на этих трех лошадях гораздо легче перескочить через стену, чем на мулах, о способностях которых можно было лишь гадать.

— За дело, мистер Бартон! — скомандовал Хоуи. — Время не ждет! Позвольте нам только вернуться в «садик», чтобы мы могли видеть ваши «полеты»!

— Сначала помогите мне сесть в седло! — деланно закряхтел я, подходя к одному из мулов.

Они забросили меня в седло, а сами со смехом поспешили в «сад». Мы остались вместе с Папперманом. Он ни на шаг не отходил от меня и всячески давал понять, что я могу полностью на него положиться.

Я тронул мула с места. Тот особо не упрямился и устремился вперед, все быстрее и быстрее. Вдруг он развернулся, описал круг на месте и снова устремился вперед, переходя на рысь. В седле я скользил как на льду, иногда даже терял поводья, а ноги вылетали из стремян. Со стороны все это выглядело комично, но в действительности я устроил мулу строгий экзамен, да такой, что тот без моей команды не делал ни шагу. Животное прошло хорошую мексиканскую выучку. Когда я его стал готовить к прыжку, он повиновался так быстро, что я едва успел придержать его, чтобы не дать прыгнуть раньше времени. Как только мы приблизились к стене, послышался язвительный смех.

— Сюда, сюда, мистер Бартон! — весело подзадоривал меня Хоуи.

— Прыгать?

— Конечно!

— Тогда уж не обессудьте!

— И в голову не придет! Давайте!

Пока он подначивал меня, мул перескочил стену и словно врос в землю на другой стороне. Мой первый взгляд был направлен на индейца. Глаза его горели.

— Черт возьми! — вырвалось у Хоуи.

Его товарищи рассыпались в не менее содержательных репликах.

— Ну? — обратился я к Хоуи. — Где я? Здесь или все еще там?

— Черт бы вас побрал! — зло выругался он. — Кажется, вы все-таки умеете ездить верхом?

— А разве я утверждал обратное?

Соскочив с седла, я привел мула из «сада» во двор и оставил его там, весело кивнув Душеньке. Затем пошел за следующим. Тот совершил точно такой же прыжок, что и первый.

— Вот тебе раз! — присвистнул Хоуи. — Этот парень умеет обходиться с лошадьми! Он просто лгал нам!

Я не реагировал на его слова. Второй мул был оставлен во дворе рядом с предыдущим. Потом я попросил Душеньку:

— Пожалуйста, пока я ухожу за третьим, прикажи принести мой чемодан и поставить его сюда, на наш стол!

Подойдя к пеонам, я услышал вопрос:

— Сэр, похоже вы хотите сыграть с нами скверную шутку?

— Если это и так, то у меня те же намерения, что прежде были у вас.

— Учтите — из этого ничего не выйдет!

— А вот такие слова я воспринимаю всерьез.

Пеон решительно двинулся ко мне и с угрозой произнес:

— Предупреждаю вас!

Я пренебрежительно пожал плечами.

— Предупреждаю! — повысил он голос. — Но совсем по другой причине. Лошади не глупые мулы. Либо они вам переломают кости, либо вы сами сломаете себе шею!

— Меня это не пугает.

Притворяться я больше не считал необходимым и лихо вскочил на мула, которого уже подвел Папперман.

— Как насчет лошадей? — спросил он тихо.

— Все в порядке, — ответил я.

— Но ведь они никого не подпускают!

— Посмотрим.

После этих слов я пришпорил мула и благополучно перелетел через стену.

Когда я привел третье животное во двор, тот был полон зевак. Слух о поединке разнесся по городу, и люди собрались поглазеть на необычное зрелище. Хозяину это было только на руку.

Душенька сама снесла вниз мой чемодан и сообщила мне, что четыре свидетеля стоят у наших окон: трое полицейских и господин, которого ей представили как коррехидора [21].

— Это примерно то же самое, что наш бургомистр. Мексиканцы часто пользуются этим испанским словом, — пояснил я ей.

— Он пришел позже. Его вызвал один из полицейских по одной неизвестной мне причине, которая, как он уверил меня, очень важна.

Я открыл чемодан, вытащил из него куртку из отлично выделанной белой кожи, украшенную по швам прядями волос.

— Уфф! — не сдержался индеец. — Такое может принадлежать только вождю! Но только у костра совета и на празднествах племени!

Я молча снял пиджак и надел индейскую куртку.

Когда я вынул из покрывала головной убор вождя, индеец снова издал возглас удивления:

— Уфф! Настоящее оперение военного орла [22], которого давно уже нет! Пять раз по десять перьев?!

— Больше, — улыбнулся я.

Тут он почтительно поднялся и сказал:

— Тогда я должен извиниться и приветствовать…

— Тише! — прервал я его. — Мы здесь не у костра совета! И не только для того, чтобы взять этих породистых животных!

Перья моего головного убора, история которого, кстати, очень интересна, доставали до самой земли. В нем чувствовалась добросовестная индейская работа. Когда я его надел, кто-то из той шестерки захохотал. Но Хоуи грубо оборвал его:

— Что здесь смешного? Разве не видите, что происходит? Он знает тайну трех жеребцов! Остается надеяться, что он все же свернет себе шею!

Я прошел между ними и вышел к лошадям, возле которых стояли пеоны. Никто из них не сказал ни слова, но взгляды, обладай они силой ружейных пуль, тотчас сразили бы меня насмерть.

Лошади прижались друг к другу еще теснее. Они наблюдали за мной не шелохнувшись; их красноватые ноздри раздувались, маленькие уши подрагивали, а длинные, пышные хвосты колыхались. Две дали мне подойти спокойно, третий, жеребец зафыркал и отступил назад. Я решил оставить его напоследок. Он был самым умным, его глубокие, ясные глаза осмысленно смотрели прямо на меня. Он имел такой безупречный экстерьер, что я сразу предназначил его для себя.

Вскочив на жеребца, которого избрал для первого прыжка я промчался галопом два круга, после чего без всяких усилий перелетел через стену, как будто она была всего лишь нижней ступенькой лестницы.

Громкие аплодисменты нарушили напряженное молчание. Но шестеро «художников» не издали ни звука. Я поставил лошадь рядом с мулами, потом вышел, чтобы приняться за следующего. И ему удалось так же легко взять барьер.

Когда я в последний раз вышел к пеонам, тот из них, что уже разговаривал со мной, сказал:

— Сэр, вы настаиваете на продолжении, чтобы…

— …чтобы преподать вам урок, — с улыбкой окончил я.

— Оставьте! Вы справились с задачей. Хватит! Мы не желаем больше участвовать в этом дешевом фарсе!

— Я тоже! А потому через пару минут закончим!

— Нет! На этого коня вам не сесть!

Пеон решительно подошел к жеребцу спереди, чтобы схватить его за поводья, но я оказался проворнее. Когда жеребец повернул к нему голову и грозно фыркнул, я в несколько прыжков оказался рядом и вскочил в седло, А теперь ноги в стремена — и за поводья! В ту же секунду жеребец взвился на дыбы. Пеону пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы не попасть под копыта.

— Собака! — рявкнул он. — Ты ответишь! — И, повернувшись к своим спутникам, крикнул: — Сделка недействительна! Ему придется вернуть всех животных! Быстро во двор!

Я крепко сидел в седле, а жеребец и не пытался сбросить меня — все благодаря индейской одежде, — но все-таки не признавал во мне индейца.

Решив, что его выращивали дакота, я попытался заговорить с ним на их языке:

— Шуктанка ваште, ваште! Токийя, токийя! [23]

Но приглашение не возымело действия. Я продолжил на языке апачей:

— Йато, йато! Татиша, татиша! [24]

Животное навострило уши и вильнуло хвостом. Я попробовал на языке команчей:

— Эна, эна! Галак… [25]

Жеребец радостно заржал и заплясал на месте. Тут мне пришла в голову догадка, позже подтвердившаяся. Я вспомнил о таком же жеребце, только темном, которого мой друг Апаначка, тогда еще вождь найини-команчей, ловко объездил. Я рассказывал о нем в третьем томе «Верной Руки». Я знал: и Апаначка и Олд Шурхэнд много потрудились, чтобы объединить эту прекрасную породу, выведенную команчами, с любимцами Виннету и лучшими рысаками дакота. В этой помеси должны были соединиться — и соединились — лучшие качества всех трех пород. Теперь таких лошадей разводят в двух заводах, один из которых расположен в районе Биджоу-Крик, притока реки Саут-Платт. Там Олд Шурхэнд заложил себе жилой дом, где имеет привычку проводить несколько месяцев в году. Обставленное с великолепным вкусом поместье упомянуто в его письме ко мне. Может, все три белых жеребца оттуда? А мулы? Может, эти так называемые художники и пеоны — конокрады? Весьма вероятно. Ведь Тринидад — известный центр торговли лошадьми.

Все это быстро пронеслось у меня в голове, пока конь пританцовывал подо мной. Обоих его собратьев уже увели. Жеребец хотел было последовать за ними, но я погнал его галопом к стене — и тут резко осадил. Он ворчливо «попросил» дать ему прыгнуть. Вот это я и хотел услышать. Конь был умен — он «говорил». Теперь я спокойно мог исполнить свое намерение, и барьер, как выразился бы скаковых дел мастер, был «элегантно взят».

— Удалось! Теперь лошади принадлежат ему! — расколол тишину многоголосый хор.

Папперман молниеносно вырос за моей спиной. Я передал ему жеребца, чтобы он отвел его во двор к остальным.

— А ну, стой! Стоять там! — заорал Хоуи. — Жеребец наш, остальные тоже! Давайте их сюда!

С этими словами «художник» вцепился в поводья лошади. Я решительно шагнул к нему с криком:

— Прочь от коня! Считаю до трех: один… два… три!

Он упорствовал. Тогда я встряхнул его пару раз, а потом хватил кулаком так, что он влетел в объятья своих приятелей и рухнул на землю, увлекая за собой несколько человек. Пеон, оскорбивший меня, ринулся ко мне сжав кулаки, с криком:

— Хочешь подраться? Это тебе даром не…

Он не договорил. Ему помешал новый хозяин, предусмотрительно успевший собрать несколько дюжих молодцов, чтобы те в решающий момент могли сказать свое слово.

— Тихо! Заткни глотку! — рявкнул он пеону, а потом повернулся ко мне: — Здесь ресторан, а не боксерский ринг, и я никому не позволю размахивать кулаками! Сначала курица, а потом дела!

Хитрый парень. Чтобы осадить пеона, он обвинил меня, дав при этом понять, чтобы я не принимал его «размахивать кулаками» близко к сердцу.

— Ладно! — согласился пеон. — Пусть будет так! Сначала курица, потом лошади!

— Нет! — объявил Хоуи и, прихрамывая, направился к стулу. — Он должен сочинить нам музыку! Музыку обеденного стола! Пусть он дует в губную гармошку, а миссис Батлер сыграет на гитаре!

— Как пожелаете! — отозвался я, чувствуя, что одного урока еще недостаточно.

Подойдя к Душеньке, я вынул из куртки два револьвера и тихо спросил:

— Ты понимаешь, что сейчас может произойти?

— Да, — ответила она.

— У тебя хватит самообладания?

— Думаю, да!

— Тогда идем!

Я взвел оба револьвера и дал один ей. До этого момента оружия они видеть не могли. Теперь же я развернулся и подошел к столу, а Душенька последовала за мной. Подняв правую руку с револьвером, я произнес:

— А вот и моя гармоника!

— А вот и гитара! — подхватила Душенька.

— Игра начинается! — продолжал я. — Если кто-то из вас дотронется до оружия — ляжет с пулей в груди!

На несколько мгновений воцарилась глубокая тишина. Револьвер в руке моей Душеньки подрагивал. Другой рукой она держалась за меня. Но угроза в конце концов подействовала. Ни один из «художников» или пеонов не рискнул шевельнуться. Вокруг послышались возгласы одобрения.

— И курицу туда! — кричало, орало, смеялось и издевалось все, что имело голос. — Туда, туда! Курицу!

— Коррехидор идет! — услышал я. — Коррехидор!

Речь шла о господине бургомистре. За ним появились трое полицейских — наши свидетели. Но направлялись они сюда, как позднее выяснилось, не только по этой причине.

— Спрячьте револьверы, мистер Бартон! — обратился ко мне коррехидор. — Они послужили вам, а теперь, поскольку я сам займусь этим делом, они вам больше не понадобятся. Лошади и мулы ваши. Никто не может у вас их отнять. Ваши деньги тоже снова принадлежат вам!

— Ого! — выкрикнул упомянутый выше пеон, увидев, что наше оружие больше на него не направлено. — Вы забыли у нас спросить!

— Конечно, вас это тоже касается! Именно вас, мистер! Мне нужно знать ваше имя! Только настоящее, а не вымышленное!

— Мое имя?! — скис пеон. — Зачем? Знать не знаю никаких вымышленных имен!

— А я знаю целый десяток, которыми вы пользуетесь, чтобы укрыться от правосудия. Ваша настоящая фамилия — Корнер. Под последней чужой фамилией вас осудили в Спрингфилде за грабеж и конокрадство, но вы удрали!

— Это неправда! Это ложь! Гнусная ложь! Я честный человек и никогда ни у кого не брал и цента!

— В самом деле? Хотите взглянуть на того, кто не только утверждает, но и докажет обратное?

С этими словами коррехидор отошел в сторону, и стоявший у него за спиной полицейский выступил вперед. Он иронически спросил:

— Вы хорошо меня знаете, мистер Корнер? Я арестовывал вас в Спрингфилде и с большим удовольствием проделаю это сегодня. Теперь я служу здесь, в Тринидаде!

Едва пеон увидел полицейского и услышал эти слова, как выкрикнул:

— Негодяй, мерзавец! Черт бы вас всех побрал! Уходим!

Он прыгнул в сторону и что есть мочи помчался в пустошь, где стояли лошади. Вся компания моментально последовала его примеру.

— За ним! Поймать его! — прокричал коррехидор, бросившись следом.

Я тоже привык действовать быстро, когда нужно. Мне удалось поймать и задержать одного «художника». Он собрался было защищаться, но Папперман вырвал его из моих рук, швырнул на землю и прижал коленом.

Беглецы вскочили на лошадей и помчались прочь, прихватив с собой четвертого мула и лошадь нашего пленника.

— Мерзавцы! — взвыл он, увидев это. — А как же я?

— Это зависит от тебя, — ответил я.

Послышался крик коррехидора:

— Быстро к коралям! Возьмите лошадей!

Коралей, где содержатся за загородкой лошади, в Тринидаде было великое множество. Кое-кто внял голосу разума и поспешил обзавестись лошадью, чтобы преследовать ускользнувших беглецов. Мы остались одни, и я повернулся к пленнику, которого все еще крепко держал Папперман:

— Вставай, негодяй! И слушай, что я скажу!

Папперман позволил ему подняться, но не более. Я продолжал:

— Если ты честно ответишь на мои вопросы, мы освободим тебя.

Он испытующе взглянул на меня.

— Ну что же, вы не похожи на лжеца. Надеюсь, вы сдержите слово. Спрашивайте, что вы хотите знать!

— Откуда эти три белых пятнистых жеребца?

— С фермы некого Олд Шурхэнда.

— А мулы?

— Оттуда же.

— Украдены?

— Собственно, нет. Корнер пронюхал, что для одного немца и его жены приготовили лучших лошадей и мулов. Сопровождать их должны были несколько юных художников и скульпторов…

— Зачем? — перебил я.

— Чтобы ехать на землю апачей на большой совет. Юный Шурхэнд пригласил их, но он с отцом долго был в отъезде. А тут появились мы. Толк в маскараде мы знаем. Так вот, управляющий поверил нам и дал все, что мы потребовали.

— А! Поэтому теперь вы «скульпторы» и «художники»!

— Точно так! — усмехнулся он. — Давайте дальше!

— Дело в том, что, если я и дальше вторгнусь в ваши тайны, мне станет невмоготу сдержать свое слово. Я больше не хочу ничего знать.

— А я могу идти?

— Да.

— Благодарю! Вы честный человек, сэр! Но я без лошади!

— Не могу ничем помочь.

— Вы не могли бы отдать мне одного из ваших мулов?

— Украденного? Нет!

— Но теперь вы знаете, что животные не наши, значит, спокойно можете ими распоряжаться!

— Не собираюсь. Я знаю Шурхэндов. Уж поверьте мне: они получат назад всех украденных животных, хотя бы тех, которых я смог спасти. Палатку я тоже оставлю себе.

— Ладно! Мне все равно! Но без лошади я не могу уехать! Если вы узнаете, что здесь у кого-нибудь пропал жеребец, ваша совесть не будет протестовать?

— Никоим образом. Мне и в голову не придет отвечать за поступки других. Так что идите!

— Ну хорошо. Будьте здоровы!

Он развернулся, но хозяин, слышавший наш разговор, остановил его:

— Я позабочусь о том, чтобы сегодня здесь не пропало ни одной лошади! Ни у кого! Через час весь город узнает, что вы хотите украсть лошадь. Так что лучше убирайтесь!

Мошенник хотел было выполнить приказание, но Папперман крепко схватил его за руку.

— Еще на одно словцо! Эти джентльмены, отпускающие вас, забыли о самом главном. У вас есть деньги?

— Да.

— Где?

— Здесь.

Он вытащил из сумки увесистый кошелек и неподдельно удивился:

— Почему вы спрашиваете о моих деньгах?

— Счет! — воскликнул старый вестмен, рассмеявшись ему в лицо. — Меня зовут Макш Папперман, и я не позволю таким проходимцам, как вы, водить меня за нос. Вы заплатите по счету за себя и своих приятелей!

— За себя, пожалуй, заплачу! За других — ни в коем случае.

— А придется! Дайте сюда кошелек!

Папперман выхватил деньги у опешившего «художника», подал мне и сказал:

— Будьте любезны, оплатите, сэр! А я пока подержу этого негодяя.

Сказано — сделано. Новый хозяин подсчитал стоимость обеда, я оплатил по счету из кошелька «художника» и передал его с оставшимися деньгами владельцу. Тот мгновенно исчез, словно испарился.

Глава третья. УХО МАНИТУ

Как только конокрад исчез из виду, я спрятал револьвер и наряд вождя обратно в чемодан. Теперь наконец мы смогли спокойно перекусить. Легкий румянец озарил лицо Молодого Орла. Безусловно, ему было очень неприятно, что мы стали свидетелями его слабости. Наше мнение, похоже, было ему не безразлично. Поэтому он сообщил нам, что четыре дня назад внизу, у Каприсо-крик, украли его лошадь и всю провизию. Тяжелую поклажу ему пришлось нести самому, поэтому не было ничего удивительного в том, что он выбился из сил. И вот теперь он ел вместе со всеми, демонстрируя хорошие манеры.

Папперман с нетерпением хотел бы узнать что-нибудь интересное из жизни краснокожего, но весь облик последнего, несмотря на молодость, резко охлаждал пыл любого, кто попытался бы обременить воина вопросами. Но моя жена, моя жена! Она терпеть не может никаких неясностей! Она всегда должна знать, как ей действовать дальше, а поэтому не испытывала большого восторга по поводу легендарной индейской сдержанности. Она все время наблюдала за Молодым Орлом. Я почувствовал, что парень ей очень понравился. Горе ему! Горе тем, кто ей симпатичен! Она достучится до сердца каждого, и все, что у того лежит на душе, выплеснется наружу, хочет того ее собеседник или нет.

Нет, она не любопытна и не назойлива! Но если человек оказывается в затруднительном положении, она непременно хочет помочь ему, а потому должна непременно все разведать, чтобы потом ее помощь оказалась действенной. Так и сегодня. Мы еще даже не добрались до костей поданной нам дряхлой курицы, а Молодой Орел уже сообщил Душеньке, что его оружие тоже украдено, что у него больше нет денег и что ему нужно на юг, — куда, он не сказал. Это произошло как бы само собой.

Потом она бросила на меня свой коронный взгляд, смысл которого я понял сразу: я должен пригласить его ехать с нами, ведь у нас три отличных жеребца. Пришлось задать индейцу несколько вопросов, после чего на его лице появилась радостная улыбка. Я спросил, кто он, хотя уже почти догадался.

— Апач, — ответил юноша. — И сейчас мне надо на Наггит-циль…

Говоря это, он смотрел не в глаза мне, а вниз, но чувствовалось, как напряженно он ждет ответа.

— Нам тоже, — бесстрастно заявил я, будто цель его путешествия меня не интересовала. А повернувшись к Папперману, спросил:

— Может, вы знаете Утес Дьявола, что находится здесь поблизости?

— Знаю, — кивнул вестмен. — Молодой Орел тоже его знает, поскольку говорил мне об этом еще тогда, четыре года назад. Вам нужно туда?

— Да.

— А я, значит, должен вас проводить?

— Если хотите.

— Что за вопрос?! Хочу ли я! У меня лишь одно-единственное условие…

— Какое?

— Боюсь даже заикнуться…

— Говорите не стесняясь! Старые друзья могут быть друг с другом откровенны!

— Даже если одного из них зовут Макшем Папперманом?

— Говорите без обиняков!

— Ладно! Стало быть, жребий брошен. Я провожу вас к Утесу Дьявола, если вы разрешите мне поехать с вами дальше.

— Разрешит, разрешит! — опередила меня вездесущая Душенька.

— Ого! — заметил я строго.

— Ого! — улыбнулась она. — Не давайте ему запугать вас, мистер Папперман. Вообще-то он охотно возьмет вас, весьма охотно! Я тоже. У него три лошади и три мула — больше, чем нам нужно. А самое главное, если он не хочет брать вас с собой, ему придется скакать одному, поскольку я останусь сидеть здесь и ни на шаг не сойду с этого места!

Глаза старого доброго вестмена увлажнились. Он протянул руку моей жене и заговорил:

— Благослови вас Бог, миссис Бартон! Как я вам благодарен! Он уже потому возьмет меня с собой, что я просто чувствую себя обязанным идти за вами в огонь и в воду!

— Но здесь ваш отель, — заметил я.

— Меня он больше не касается. Я беднее церковной мыши, да еще и стар. Если бы меня звали по-другому… В этом ведь причина всех моих несчастий. Возьмите меня с собой, прошу вас, возьмите! У меня еще есть порох в пороховницах, а малая толика моей оставшейся жизни должна принадлежать вам, мистер Шеттерхэнд…

Он увлекся и зашел слишком далеко. И вдруг с ужасом замолчал, сообразив, что дал маху. А по лицу молодого индейца скользнула улыбка.

— Не бойтесь! — сказал он. — Это не предательство. Я уже догадался, что брат нашего великого Виннету и лучший друг моего народа находится здесь.

Тут Душенька хлопнула в ладоши, воскликнув:

— Значит, они оба могут ехать?

— Могут, — ответил я, вздохнув. — Молодой Орел возьмет третьего жеребца. А Папперман получит трех мулов с палаткой. Он будет нашим мажордомо [26]. Его дело вести хозяйство и, разумеется, присматривать за женщиной!

Осчастливленный старый вестмен рассыпался в благодарностях. Индеец же оставался совершенно спокоен.

После еды мы прежде всего позаботились о палатке: собрали ее, пристегнули и со всеми принадлежностями перенесли в дом.

Вдруг Папперман указал рукой на улицу и закричал:

— Смотрите туда! Кто это там бежит?

— Мул, четвертый мул! — обрадованно воскликнула моя жена.

— Да! Он все же ускользнул от мошенников! Возвращается назад, к своим друзьям. Сейчас приведу его сюда.

Итак, мы увеличили тягловую силу и собрали вместе всех животных, украденных у Олд Шурхэнда.

Я снова отправился в город, чтобы купить Молодому Орлу ружье и револьвер — у него не было даже ножа. Потом я с большой неохотой продиктовал доброму Папперману письмо. Оно было адресовано Гарриману Ф. Энтерсу и гласило: «Я сдержал слово и явился сюда. Познакомился с вашими друзьями Корнером и Хоуи. И теперь мне придется отправиться значительно дальше, чем я собирался. Несмотря на это, наш договор остается в силе. Если я обнаружу в Вас честного человека, я отведу вас туда, куда вы так стремитесь попасть. Но только если вы будете честны!»

Написать такое письмо для Паппермана оказалось делом нешуточным. Он вспотел, как будто колол дрова. Из-за ошибок, помарок и клякс ему столько раз приходилось начинать заново, что он в конце концов в бешенстве завопил:

— Что за наказание! Лучше обратиться в прах, чем марать чернилами белую бумагу!

После всего происшедшего не имело смысла оставаться в Тринидаде. Нам предстояли куда более важные дела. Мы так и не сказали никому, кто мы на самом деле и куда направляемся.

Вечером того же длинного дня преследователи конокрадов вернулись домой ни с чем. А уже следующим утром мы покинули город. Несмотря на краткость пребывания в Тринидаде, оно оказалось для нас плодотворным. Нас стало четверо, а палатка и снаряжение позволяли нам совершить дальнее путешествие с гораздо большими удобствами, чем можно было ожидать. Моя жена, я и Молодой Орел скакали на белых пятнистых жеребцах, а довольный Папперман восседал на лучшем из мулов; на трех других мулов мы навьючили палатку и кожаный тюк индейца. Что там, внутри, мы пока не знали. Да и не спрашивали. Судя по весу, предмет был металлический и довольно ценный. Такой вывод мы сделали, видя, с какой осторожностью владелец обращался со своим грузом.

Дорога вела нас через горы Ратон, за хребтами которых покоилась великолепная долина Пургаторио, разделенная гигантскими скалами Спаниш-Пик.

Мы скакали навстречу величественным горам. Час за часом мы приближались к ним, пока не достигли их подножий, не уставая удивляться дивной красе природы, чудесам которой, похоже, не было конца. Моя жена раньше посмеивалась, когда я говорил, что красоты Гарца, Шварцвальда или даже Швейцарских Альп просто сравнить нельзя с красотой горных массивов Соединенных Штатов, но теперь ей пришлось изменить свое мнение, хотя внешне она оставалась невозмутимой.

На третий день нашего путешествия, около полудня, когда мы отдыхали у чистого водного потока, разговор зашел о природе равнины и гор.

— Всю разницу вы ощутите завтра, — пророчествовал Папперман, — на весьма красноречивом примере. Мы достигнем Озера Равнины, которое расположено между высокими горами.

— Я должен его знать? — уточнил я.

— Не уверен, — ответил он. — Это озеро Кануби.

— Слышал о нем. Его аналог находится в штате Массачусетс, недалеко от Лоренса. Так вот, то озеро Кануби сыграло важную роль в истории некоторых индейских племен, особенно сенека. Его широкие и живописные острова и берега как нельзя лучше подходили для мирной жизни любого племени. Я знаю, что одному из здешних высокогорных озер дали такое же название, и мне было бы любопытно взглянуть, насколько оно заслуженно.

— Вероятно, заслуженно, — с видом знатока засвидетельствовал Папперман. При этом он глубоко вздохнул.

— Вы не раз бывали там?

— Частенько!

Снова последовал его глубокий вздох. Возможно, с этим озером у него были связаны какие-то отнюдь не радостные воспоминания… Я промолчал, чтобы не делать ему больно. После долгого молчания вестмен сказал:

— Там, на этом озере, в меня подло выстрелили и обезобразили лицо. Это отравило всю мою жизнь!

— Кто? — спросил я.

— Некий Том Мадди. Вы, может, когда-нибудь слышали об этом негодяе?

— Нет.

— Хотя его настоящего имени я не знаю.

— Вы потом встречались с ним?

— К сожалению, нет. Но ищу его всю жизнь, как нищий рыщет в поисках доллара. Я неохотно вспоминаю об этом, но стоит увидеть озеро, как воспоминания начинают преследовать меня. Может быть, я расскажу вам что-нибудь сегодня вечером. Замечу лишь, что насчет племени сенека — это правда.

— Что?

— Что они жили в Массачусетсе, на озере Кануби. Вы знаете, как они сами себя называют?

— Сенонтована.

— Верно. Сенеками их нарекли белые. Одного из выдающихся их вождей звали Са-Го-Йе-Ват-Ха. Он похоронен в Буффало.

— Но перед смертью он просил похоронить его только среди своих краснокожих братьев, а не среди бледнолицых! — вступила в разговор моя жена.

— Так вы знаете его? Слышали о нем? — оживился Папперман.

— Мы были на его могиле, — ответил я.

— Бог благословил вас на это! Думаю, что сделали вы это не из любопытства, а по велению сердца. У меня совершенно особое отношение к народу сенека!

— По какой причине?

— Потому… потому что… хм! Я расскажу об этом вечером, но не сейчас. А пока помолчу, а то мои старые струны снова задрожали. Моя душа не успокоится, пока мы не выйдем к озеру.

После привала мы двигались в гору, пока не достигли к закату перевала, откуда открылся вид на обширное плоскогорье. Солнце садилось. Последние лучи солнца играли на поверхности озера, расположенного в центре равнины, целая россыпь бриллиантов, обрамленных венком зеленых мерцающих изумрудов.

— Это озеро Кануби, — произнес Папперман. — До него не так близко, как кажется. Три часа отсюда до того места, где я заночевал, когда впервые забрел в эти края.

Когда мы пришли к назначенному пункту, то убедились, что лучшего места для лагеря и пожелать трудно. Мы быстро соорудили палатку и разожгли костер. Палатка, естественно, предназначалась только для женщины. Мы, мужчины, предпочли спать на свежем воздухе. Стояло чудесное индейское лето [27], ночи даже на такой высоте были еще теплыми.

Во время ужина взошла луна. Воздух здесь оказался настолько чист, что видимость была почти как днем, только контуры предметов стали немного размытыми. Бриллиантовая россыпь озера превратилась в серебряный жемчуг. И вот Папперман без наших просьб начал свой рассказ:

— Как и сегодня, передо мной тогда лежало это озеро. Его великолепные берега притягивали меня как магнит еще издали. Проснувшись в ранний час, я так и не смог больше заснуть и отправился дальше. Утро выдалось очень холодным, поэтому я пришпорил лошадь и достиг озера с восходом солнца. В траве я обнаружил следы индейцев. Спрятав лошадь, я осторожно пошел по следу и за деревьями увидел хижины, точнее, дома. Не примитивные вигвамы или шалаши, а самые настоящие дома, из бревен, брусов, досок и гонта! Такие были у индейцев еще до прихода белых. У берега на воде качались лодки. Вокруг висели и сушились рыбацкие сети. Везде чистота, не видно ни отбросов, ни кровавых остатков дичи. Полное безмолвие вокруг. Казалось, жизнь остановилась. Вижу, двери закрыты. Люди, похоже, беззаботно спали, поскольку не было видно ни одного часового. Подкравшись ближе, я за кустами увидел… увидел… прекрасную девушку. Такой красы мои старые глаза никогда не видели! Прошу поверить мне! Она сидела на каменной глыбе и смотрела на восток, откуда только что выглянуло солнце. Она была облачена в мягкую, сыромятную кожу, отороченную красной бахромой, а ее длинные темные волосы, украшенные цветами и перьями колибри, рассыпались далеко за спиной.

Когда первые солнечные лучи осветили ее, она выпрямилась, раскинула руки и с благоговением и восхищением воскликнула: «О Маниту! О Маниту!» Больше она ничего не произнесла, но скажу вам, что никогда в жизни не слышал я более выразительной молитвы, чем эти два слова! Так она стояла долго-долго, глядя на солнце. Я не смог себя сдержать. Она притягивала меня к себе, и я пошел к ней, медленно и нерешительно, пугаясь своей робости. Увидев меня, она не испугалась и только посмотрела на меня своими большими, широко открытыми глазами! Перед такой редкой красой я просто остолбенел. Я даже забыл поприветствовать ее. Могу представить, как выглядел тогда! Вместо того чтобы показать свою учтивость и поздороваться, я проявил чудовищное невежество, сразу спросив: «Как тебя зовут?» Она ответила: «Ашта». Сначала мне показалось, что это прозвище, но позже я узнал, что это индейское слово, означающее ни много ни мало — «доброта». Итак, ее звали Доброта, а как иначе могли ее назвать?! Я знал ее тихой, кроткой, чистой и доброй. Могу сказать, что потом я месяцами шлялся вокруг озера Кануби, но ни разу не видел ее…

Он перевел дух. Этим тотчас воспользовалась моя жена и обратила внимание на важную деталь:

— Но мистер Папперман, вы ведь даже не сказали, кому принадлежали домики на озере! А кто был ее отец?

— Не сказал? Хм! Да, действительно. Она заслонила собой все. Ее отец оказался шаманом сенека. Это был не какой-то знахарь и шут, которых сегодня пруд пруди, а знаменитый шаман! Он покинул родину с несколькими единомышленниками индейцами, преследуемый белыми за большое влияние на краснокожих, и наткнулся на это озеро. И был восхищен его сходством с родным прекрасным озером. Восхищен настолько, что остался тут вместе со своими спутниками. Они построили дома по старым обычаям своего племени и назвали озеро так, как оно называлось на родине, — Кануби. Новое поселение очень скоро стало известно среди белых и краснокожих охотников Запада, которые часто туда захаживали. Индейцы основали мирное поселение, где и красные и белые, друзья и враги имели возможность встречаться, без опаски. Вражде и ненависти там не было места.

Папперман остановился на несколько мгновений, глубоко вздохнул и продолжал:

— Милое, прекрасное время! Только тогда я действительно стал добрым человеком.

Среди белых, которые чаще других стали бывать на озере, объявился некий Том Мадди, а среди краснокожих — молодой шаман сиу-огаллала, явившийся к отцу Ашты, чтобы стать его учеником и изучать тайные науки красной расы. Где он жил, никто не знал. Он и сам скрывал это, чтобы ему никто не мешал и не докучал. Но я предполагаю, что он соорудил себе хижину где-то внизу, у притока Пургаторио, которую покидал только для того, чтобы подняться к своему учителю и получить новые указания. Он был красив и молод, этот человек, владеющий любым оружием, но при этом столь благожелателен, словно на всей Земле не существовало никакого зла.

То, что Ашта предпочла его всем наведывающимся в стойбище, не было ничего странного. Об этом я узнал от Тома Мадди. Этот Мадди был назойлив и груб. Никто и знаться с ним не желал. Он сразу стал оказывать знаки внимания Аште, но она избегала его и при любой возможности уклонялась от разговоров с ним. Это его страшно злило. Он почему-то вбил себе в голову, что она должна стать его женой! Думаю даже, он больше ненавидел ее, чем любил, поскольку она совершенно открыто и честно не скрывала своей антипатии к нему.

Почему он поддерживал знакомство со мной? Этого я не знаю до сих пор. Вероятно, потому что я казался ему никчемным человеком и не нашел в себе сил отвернуться от него, как это сделали остальные.

Я остерегся рассказать ему, что у меня в сердце давно родилась великая и чистая любовь и что я тысячу раз отдал бы свою жизнь, чтобы только доказать это прекрасной индеанке. Иногда мне, конечно, приходило в голову, что она недосягаема, но я убеждал себя, что я вовсе не такой плохой парень, не хуже многих. В такие моменты я давал себе слово поговорить с ней открыто и честно. Но оказываясь рядом с ней, я лишался дара речи.

В один прекрасный день я вернулся из долгого охотничьего рейда и узнал от Тома Мадди, что сиу-огаллала домогался у отца Ашты руки его дочери и получил разрешение похитить ее ночью…

— Похитить? — удивилась моя жена. — Это обязательно?

— Просто необходимо. Я слышал, что все эти обычаи имеют глубокие корни и важное значение. Отец и мать воспитали и вырастили свое дитя, свою дочь, они отдали ей тысячи бессонных ночей, тысячи забот. Тут вдруг приходит чужой мужчина и забирает ее у них. Так вот, это противоречие хотя бы внешне разрешается в обряде обручения. Дочь готова дать похитить себя, а родители изо всех сил стараются предотвратить это. Ее запирают, тщательно прячут и бдительно охраняют. Жених тратит уйму сил, чтобы перехитрить родителей, и, если это не помогает, он прибегает к силе. Происходит напряженное и очень интересное состязание в сообразительности и ловкости, а племя следит за отдельными фазами этой борьбы. Разные люди помогают той или иной партии. При этом успех дела решают хитрость и личное мужество, благодаря которым добивающийся девичьей руки демонстрирует свои достоинства.

Узнав эту новость от Тома Мадди, я долго не мог прийти в себя. Но Том Мадди был в ярости. Он поклялся, что все уже устроено и краснокожему не удастся увести девушку. Когда же я спросил, как он собирается помешать задуманному, он потребовал от меня клятвы. Я поклялся, но сделал это, разумеется, только для того, чтобы предотвратить исполнение ужасного замысла. Тогда он показал мне пистолет. Он был заряжен порохом. Этот порох должен был выжечь сиу глаза, обезобразить лицо и навсегда ослепить. «Тогда ей определенно и в голову не взбредет стать его скво!» — добавил он, прежде чем удалился. Но не забыл напомнить мне о клятве.

— Это не человек, а дьявол! — не выдержала Душенька.

— Если не дьявол, то уж негодяй, который ни перед чем не остановится, лишь бы добиться своей цели, — продолжал Папперман. — Разумеется, выдавать его я не имел права. И все же нескольких намеков было бы достаточно, чтобы дать понять индейцу, какой опасности он подвергается. Но он исчез! Как в воду канул! Итак, у меня была двойная задача: одного избежать, а другого обнаружить! Уверяю вас, необходимую осторожность соблюсти было не так легко. Целую неделю я не мог добиться результата.

И вот однажды выдалась беззвездная, промозглая ночь. Несмотря на то, что накрапывал дождь, я не остался в лагере, а в очередной раз принялся ползать вокруг стойбища, нутром чувствуя, что именно в эту неуютную ночь и должно все произойти. Беззвучно прокравшись к задворкам дома, я собирался залечь в засаду, и… Господь Бог! Тут кто-то уже был один — только с другой стороны. Он тоже обнаружил мое присутствие, несмотря на темень. Кто это? Индеец или Том Мадди? Я уже открыл было рот, чтобы подать голос, как вдруг человек поднял руку. Едва я успел отодвинуться в сторону, как прогремел выстрел… И я получил весь заряд! Ни одной крупинки не пролетело мимо! Но, к счастью, не в глаза, а в обращенную к негодяю половину лица.

Хотя это был подлый и слабенький выстрел — ведь пули не было, — но с близкого расстояния, и я свалился как мешок без сознания, да так и остался недвижим, пока меня не нашли и не перенесли внутрь дома. Пока шаман, его жена и Ашта занимались мной, явился еще один — сиу. Он возник неожиданно, как внезапный порыв ветра, и у него хватило проницательности, чтобы уяснить ситуацию. Когда я очнулся, снаружи раздался громкий победный клич огаллала. Всем стало ясно: похищение удалось, выстрел Тома Мадди предостерег жениха от опасности. Сиу оставалось только увезти Ашту. Но он не посчитал нужным сделать это. Он ввел ее в дом и был принят там как сын.

Я долгое время провалялся в горячечном бреду и от боли выл как пес, с которого сдирают живьем шкуру. А потом, встав на ноги, дал тягу, так никому ничего и не рассказав. Никто, кроме меня и самого Мадди, не знал преступника и причин выстрела. А этот подлец той же ночью бесследно исчез, и вот уже сколько лет я жажду повстречаться с ним.

После той памятной ночи я лишь однажды побывал на озере Кануби. Дома индейцев были пусты. Оказывается, на сенека напала банда белых и все обитатели селения были убиты, до последнего человека. В живых осталась только Ашта, благодаря тому, что последовала с сиу-огаллала в его племя.

— Вы виделись с ней с тех пор? — спросила моя жена.

— Нет, нет! Я всегда считал огаллала врагами белых и остерегался входить с ними в контакт. Конечно, я наводил справки. Узнал, что красивая индеанка сенека, скво шамана, вполне счастлива. Он основал наверху, на Найобрэре, поселение для себя и своих учеников и до сих пор живет там ради старых тотемов и вампумов и ради книг, которые присылают ему бледнолицые, почитающие его, как ученого человека.

— Естественно, вы знаете имя этого индейца? -спросил я, воспользовавшись паузой.

— Да, — кивнул он.

— Его зовут Вакон?

— Да, Вакон.

— Тогда я знаю его, хотя никогда раньше не видел. Он потратил всю свою жизнь и все свои силы на изучение истории красной расы, написал об этом много работ, которые, к сожалению, еще не печатались, поскольку он хочет обнародовать их лишь после окончания последнего тома.

— Сколько же ему сейчас? — спросила Душенька.

— Не имеет значения, — ответил я. — Истинно великие люди, как правило, умирают не раньше, чем достигнут того, чего они хотели или должны были достичь. Так называемые герои войны, конечно, не в счет. Вы устали?

Последний вопрос я задал Папперману, который начал укутывать себя одеялом, словно собирался лечь.

— Собственно, нет, — ответил он, — но такое впечатление, будто я снова поражен выстрелом Тома Мадди. Это все воспоминания! Мне эта индеанка была очень дорога, очень! Я никогда, никогда не смотрел после этого ни на одну женщину! Я остался одиноким, а когда придет время, умру так же одиноко… Попытаюсь заснуть. Спокойной ночи!

Мы пожелали ему того же, но пожелания не сбылись ни у него, ни у нас. Добрых два часа он ворочался, потом вылез из-под одеяла и отправился на прогулку. К полуночи он еще не вернулся. Примерно в это время сон наконец одолел меня. Но спустя два часа я снова проснулся. Он сидел рядом. Я тоже сел. И тотчас же вскочил на ноги Молодой Орел, а из палатки послышался голос моей жены:

— Я тоже не сплю! Можно кое-что предложить?

— Что? — повернулся я к палатке.

Она приоткрыла полог и сказала:

— Давайте отправимся к озеру. Все равно никто больше не уснет — из-за этой истории.

Тут Папперман подскочил и с радостью согласился:

— Конечно, едем! Тогда мы прибудем точно к восходу солнца, как и я тогда.

Я согласился, Молодой Орел тоже. Вскоре наша небольшая кавалькада растянулась по широкому склону, ведущему к озеру. Утро тихонько занималось, и наши лошади хорошо видели землю.

Неужели нас действительно так разволновал рассказ Паппермана, что мы не могли уснуть? Или была какая-то другая причина отправиться в путь намного раньше, чем это входило в наши планы? Странно!

Добравшись до равнины, мы подстегнули лошадей. Наступал новый день. С восходом солнца мы достигли опушки леса, окружавшего озеро. Узкая поляна уходила в чащу, постепенно сужаясь до размеров тропы.

— Здесь я и шел тогда, — пояснил Папперман, ехавший впереди. — Только лес теперь стал выше и гуще. Вот здесь я обнаружил следы. Лес скоро кончится и мы увидим озеро. Вот последние заросли. А сейчас появится озеро и тот самый высокий камень, на котором сидела Ашта… О Боже!

Он резко осадил мула и уставился в одну точку. Мы поторопились выехать из леса. Теперь и мы убедились: удивиться было чему.

Озеро действительно было достойно своего восточного собрата. Справа от нас виднелись остатки домов племени сенека, залитые первыми лучами солнца, а перед нами — прозрачная сине-зеленая гладь воды, взъерошенная легким утренним бризом. Берега поросли пышной зеленью. А слева от нас, где кусты почти достигали воды, возвышался белый гладкий камень, на котором стояла юная индеанка, одетая точно так же, как описывал Папперман. Перышки колибри искрились в солнечном свете всеми цветами радуги. Но девушка не смотрела, как тогда, на солнце; взгляд ее был направлен в нашу сторону.

Папперман медленно соскользнул со своего мула, так же медленно как во сне подошел к ней и спросил:

— Как тебя зовут?

— Ашта, — прозвучало в ответ так же, как и тогда.

— А сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

Старый вестмен провёл рукой по лицу. Он заговорил сам с собой:

— Да нет, не может быть. Она другая, хотя и похожа, очень похожа…

— Ты говоришь о моей матери? — спросила она неожиданно. — Говорят, что я очень ее напоминаю.

— Как ее зовут?

— Как и меня — Ашта.

— А твоего отца?

— Его имя Вакон. Мы живем далеко отсюда, на севере, у реки Найобрэра.

Папперман хлопнул в ладоши и закричал:

— Она ее дочь, ее дочь!

— Ты знаешь отца и мать? — удивленно спросила девушка. — О, у тебя лицо обожжено порохом! Может, ты Папперман?

— Он самый.

— Ты был на озере Кануби еще в те времена, когда отец и мать познакомились друг с другом?

— Да, именно тогда.

Она быстро спустилась с камня и бросилась к нему, поцеловала ему сначала руки, потом в изуродованную щеку и воскликнула:

— Ты спаситель моего отца! Ты пожертвовал собой ради него! Почему ты никогда не приходил к нам? Отец и мать до сих пор пытаются тебя разыскать!

Старый вестмен дрожал от волнения и умиления.

— Откуда твой отец знает, что тот выстрел предназначался не мне, а ему? — удивился он. — Я этого никогда не рассказывал!

— Все случилось неожиданно. Ты рассказал об этом, когда был без сознания. Отец дважды видел того человека, но так и не смог его поймать. Его настоящая фамилия не Мадди, а Сантэр. Когда вчера вечером ваш огонь светил с гор, как настоящая маленькая звездочка, мать мне сказала: «Вот так светил тем вечером лагерный костер нашего белого спасителя, прежде чем я его увидела в первый раз».

— Твоя мать здесь?

— Была здесь, но сейчас ее нет, — ответила девушка. — С рассветом все уехали. Я осталась, чтобы разведать обстановку.

— «Разведать»? — заулыбался Папперман, — А если бы мы были врагами?

— Тогда вы не увидели бы меня.

— Откуда ты знала, кто мы?

— Мы видели ваш огонь.

— И из этого сделали вывод, что мы не опасны?

— Среди вас находится скво!

— А! Совершенно верно. И теперь тебе надо быстро отсюда уйти?

— Да, чтобы привести других. Но я не покину этого места, не узнав от тебя, когда и где мы сможем увидеться вновь.

— Куда вы направляетесь?

— Этого я пока не могу сказать.

Молодой Орел, только что спустившийся с коня, вдруг произнес:

— Можешь! Посмотри на меня! Я твой брат.

Только теперь я обратил внимание, что на нем новый кожаный костюм, бережно сохраненный для него Папперманом. В нем он выглядел весьма респектабельно. Он указал на правую сторону груди, где жемчугом была вышита маленькая двенадцатилучевая звезда. В тот же миг я увидел такую же звезду на ее одеянии, в том же месте.

— Значит, ты «Виннету»? — спросила она.

— Да.

— А я Виннета. Мы оба носим звезды великого Виннету! Значит, мы брат и сестра! Я сиу-огаллала. А ты?

— Апач-мескалеро.

— Из племени Виннету?! Прошу тебя, назови свое имя. Или у тебя его еще нет?

— Есть, — улыбнулся он. — Меня зовут Молодой Орел.

На лице в очередной раз отразилось удивление.

— Такое же имя носит любимый ученик знаменитого Тателла-Саты, — произнесла она задумчиво. — Он получил его еще мальчиком, когда другие и не помышляют об этом. Ты знаешь его?

— Да.

— Он был первым, кому Тателла-Сата разрешил носить звезду нашего Виннету. Ты знаешь, где он сейчас?

— Да.

— И можешь сказать?

— Никто не запретит мне. Он стоит перед тобой.

— Ты? Это ты? — На ее щеках выступил румянец. — Говорят, что ты покинул племя, отправившись за священной глиной…

— Да. И еще дальше.

— Ты поставил перед собой нелегкую задачу…

— Да, это так.

— И тебе удалось решить ее?

— Удалось. Наш Великий Добрый Маниту вел меня и защищал с тех пор, как я покинул гору Виннету. Прошло четыре года, и теперь я возвращаюсь. Наши пути совпадают?

— Да.

— Тогда я не буду больше задавать вопросы, поскольку знаю, что увижу тебя снова.

— А ты этого хочешь?

— Да. А ты?

— И я.

— Тогда прошу: дай мне руку!

— Я дам тебе обе!

Она протянула ему руки и заглянула своими большими глазами в его глаза. А он долго смотрел куда-то в дальнюю даль. Потом сказал:

— Внучка великого шамана сенека, дочь Вакона, исследователя и посвященного, и ученик недосягаемого Тателла-Саты, в сердце которого растоптанная душа красной расы нашла единственное и последнее пристанище, — это ты и я! Маниту свел нас вместе! Мы пойдем к свету. И да сопутствует нам удача и великое благословение. Будь благословенна, милая, прекрасная Виннета!

Он поцеловал руки девушки и спросил:

— Когда ты уходишь?

— Сейчас, — ответил она. — Но прежде я должна узнать, куда направляетесь вы.

— К Утесу Дьявола. Тебе он известен?

— Да, и очень хорошо. Но хочу предостеречь тебя.

— От кого?

— От Киктахан Шонки, старого вождя сиу-огаллала.

— От своего собственного вождя?

— Хо! — воскликнула она гордо. — Ашта не знает над собой вождей. В племенах дакота сейчас глубокий раскол. Молодые воины — за Виннету, старые — против. Будь осторожен. Я знаю, что Киктахан Шонка придет к Утесу Дьявола, чтобы встретиться там с вождями юта и держать совет. Смотри, не попади им в руки! Знаешь ли ты, что они говорят? Олд Шеттерхэнд едет сюда.

— Ты уверена, что это не просто слухи?

— Да! И мы увидим его, если ему удастся избежать опасности, которая его подстерегает!

— Что это за опасность?

— Не знаю. Но они собираются заставить его умереть у столба пыток. Это всегда было заветным желанием всех врагов его брата Виннету. Говорят, сейчас он очень стар и сед. В старости силы покидают тело, и пропадает энергия души. Как ликовали бы они, если бы теперь с почтенным старцем произошло то, чего он избежал в молодости. Если бы я знала, когда и куда он прибудет, выслала бы гонца, чтобы предупредить его.

— Не думай об этом, Ашта. Ведь обо всем, что сказал бы ему твой посланец, ему уже сообщили.

— Так он предупрежден?

— Да.

— Спасибо Маниту! Теперь я могу спокойно уходить.

Она побежала к развалинам ближайшего дома и возвратилась оттуда верхом.

— Будь здоров! — сказала она, протянув Молодому Орлу руку [28]. — Скоро увидимся!

И, обратившись к Папперману, спросила:

— Я не смогу уехать, не услышав, где мы снова встретимся. Назови место, которое тебе подойдет.

Папперман не знал, что должен ответить, а потому сказал:

— Я не знаю конечной цели нашего путешествия, но еду с Молодым Орлом.

— И останешься с ним?

— Да.

— Как долго?

— Сколько ему будет угодно.

— Я все поняла. Теперь я знаю, что встречусь с тобой обязательно!

Тут она повернулась к моей жене и ко мне. Протянув руку и нам, она произнесла:

— Мне не сказали, кто вы, но любопытство не в обычаях индейцев. Будьте здоровы!

Она дала коню шенкеля, и тот понес ее мимо развалин, обогнул кустарник и исчез из виду. Папперман и Молодой Орел еще долго смотрели ей вслед.

Мы с женой спустились с лошадей, и я стал осматривать следы тех, кто здесь был до нас. Душенька между тем занялась приготовлением утреннего кофе.

Раньше мы, естественно, и не помышляли о кофе и прочих маленьких удовольствиях. Но неожиданно получив в Тринидаде мулов и хорошую палатку, мы перед отъездом запаслись кое-чем из того, без чего не привык обходиться так называемый цивилизованный человек даже на Диком Западе. Само собой, к этим вещам относится и кофе.

По следам я скоро узнал, что здесь было сорок человек, среди которых всего двое мужчин; их я посчитал проводниками.

Папперман сообщил, что Ашта ускакала на юг, куда также вели и другие следы. Наш маршрут вел на запад.

— Это ли не настоящее чудо? — заговорил старый вестмен, подсев к нам. — Прямо как тогда! Они знают, что выстрел предназначался не мне. Они искали меня. Что за добрые люди! Сегодня мой величайший праздник. Да, великий праздник! Будь сейчас декабрь, я бы сказал: у меня настоящее Рождество, а это рождественский подарок Господа Бога. Да, самого Господа Бога! Ведь никто другой не сможет дать такого счастья.

Для меня встреча с молодой, красивой индеанкой тоже имела большое значение. Особый интерес вызвали у меня опознавательные знаки. Молодой Орел ничего не говорил о них, а я, стало быть, не спрашивал. Но что делать дальше, я и так знал. Все дело в большом различии между значениями слов «племя» и «клан» у красной расы. Вопрос очень важный, хотя он и обойден вниманием серьезных исследователей. Сколько так называемых народных и детских писателей сочиняли «индейские» книги, не обладая более или менее точными знаниями об этой расе! И все это расхваливалось и рекомендовалось потом другими, еще менее сведущими людьми. Ко мне приходили некоторые из «индеанистов», но не было среди них ни одного, — в самом деле, ни одного — кто знал что-либо о самом главном в родовом укладе краснокожих.

В развитии каждой расы проявляются две противоположные тенденции — обособление и объединение; идея обособления захватывает расу, нацию, племя, город, деревню, вплоть до отдельного человека, который где-нибудь в заброшенной сторожке лишь изредка вспоминает о том, что он принадлежит ко всему человеческому роду. Другая тенденция ведет к объединению отдельных личностей посредством большой идеи в единый, великий народ. Какой из этих двух путей ведет к подлинному счастью, человечество пока не определило, а значит, познает это только на своем горьком опыте.

Ни одна раса не демонстрирует столь наглядно жестокость такого опыта, как американская. Именно в ней в наибольшей степени торжествует идея расщепления и раскола. Каждое из многочисленных индейских племен и каждый из бесчисленных родов готовы погибнуть во имя утверждения своей гордыни и от голого самовозвеличивания. Этот процесс уже давно привел бы к полнейшему самоистреблению расы, если бы великие шаманы прошлого не противодействовали ему религиозными и социальными методами.

Религиозный путь к единству — это идея о Великом Духе, или Добром Маниту. Чистокровный индеец был легковерным монотеистом [29] и чувствовал себя при этом счастливым, пока разрушительное многобожие не разъело его душу. А социальный путь к единству предполагает формирование кланов, в которых люди держатся вместе, и не только родственники. Тот, кто обязывался словом и делом исполнять в течение всей жизни соответствующие заповеди, мог вступить в клан. Кто хотя бы однажды нарушал заповеди — изгонялся, навеки покрывая себя позором.

В такой клан мог вступить представитель любого племени, любого народа. Принимали даже смертельных врагов, если те соблюдали все обусловленные правила. Так, например, кайова и навахо ненавидели друг друга, но, если они состояли членами клана, вражда их тотчас и навсегда прекращалась. Очевидно, что подобные кланы могли бы сыграть большую роль в судьбе индейцев. Когда появились бледнолицые, им тоже было позволено вступать в кланы. Но, к сожалению, они использовали клан только в собственных интересах, не придерживаясь обязательств. Из-за этого кланы растеряли былую репутацию и влияние. Их будущее остается пока неясным.

Каждый клан имел название какого-нибудь зверя, Я уже упоминал, что великий оратор сенека, чью могилу мы посетили в Буффало, тоже принадлежал к одному из кланов. Существовали кланы Орлов, Ястребов, Оленей, Медведей, Черепах и тому подобные. Но я никогда не слышал, чтобы клан принял имя человека. Клан Виннету — такое, пожалуй, произошло впервые. Отличительным признаком для принятых в этот клан служила двенадцатилучевая звезда, которую носили на одежде Молодой Орел и Ашта. Когда был основав клан? Самое меньшее — года четыре назад. Именно столько лет костюму Молодого Орла. Тателла-Сата, основатель клана, первым принял в него этого юношу. Каковы высшая цель клана и обязательства его членов? Я не спрашивал, ибо надеялся скоро все выяснить. Судя по тому, что «Виннету» и Виннета происходили из смертельно враждующих племен, цели клана были благими и высокими!

За кофе Папперман поведал нам, что сегодня вечером мы будем у Утеса Дьявола. Он попросил задержаться еще на час у озера Кануби, чтобы он побродил по знакомым местам. Мы, конечно, ничего не имели против. Часа не прошло, как он вернулся из обхода и торопливо проговорил:

— Прошу вас, поедем! Находиться здесь — мне не в радость.

И он был прав. При всей своей красоте озеро и на нас навевало меланхолию, а потому в нашей памяти оно так и осталось всего лишь одним из пунктов путешествия. Мы проследовали в долину Пургаторио, двигаясь вдоль узкого, кристально чистого ручья. Наконец мы достигли цели. Я предложил переночевать в районе Утеса Дьявола, поскольку нас предупредили о возможной опасности. Из-за темноты обследовать местность не было возможности.

— Я отведу вас в одно место, которое не отыщет ни один краснокожий, — предложил Папперман. — Я наткнулся на него случайно и не думаю, что найдется другой человек, который его знает.

— Сильно сказано! — усомнился я.

— Во всяком случае, верно, — парировал он. — Нам остается проехать лишь несколько шагов, перебраться через озерко и отыскать расщелину в скалах, которая и приведет нас в укрытие.

— Не узок ли будет проход? — осведомился я.

— Нет, — ответил он. — Единственное, что надо будет сделать, — привязать шесты палатки вдоль корпуса лошади.

— А какова глубина озерка?

— Не больше метра.

Мы помогли ему уложить шесты и пропустили его с мулами вперед. Переправившись через озеро, мы обнаружили в скалах проход, замаскированный густой зеленью. Без труда мы протиснулись в него. Несколько минут мы поднимались наверх вдоль ручья, пока не достигли ключа, бьющего из круглой дыры. Нас окружали отвесные скалы.

— Вот это место! — обрадованно воскликнул Папперман. — Тут мы можем сидеть хоть сотню лет, не опасаясь, что нас обнаружат.

— Здесь, похоже, влажно и очень сыро! — констатировал я.

— Вовсе нет! Сейчас индейское лето — уже несколько недель нет дождя.

— Сюда можно забраться снаружи?

— Не знаю. Во всяком случае, я не пробовал.

— Тогда я спокоен. Сначала разведем огонь, а потом разобьем палатку!

Все это было проделано за полчаса. Мы не стали привязывать лошадей и мулов, и они перво-наперво досыта напились, а потом с неменьшим удовольствием повалялись на мху и на траве. Корма для них было предостаточно, и мы могли спокойно оставаться здесь несколько дней. Но они нуждались в отдыхе больше, чем в пище, потому что дорога сюда от озера Кануби оказалась труднее, чем можно было предположить со слов Паппермана. Мы и сами чувствовали усталость. По этой причине мы легли почти сразу после ужина.

К стыду своему, должен сознаться, что проснулся я не раньше, чем меня разбудил Папперман.

— …уже встала! — донеслось до меня. — Она уже поставила воду! Слышите? Она мелет кофе в палатке, чтобы не мешать. А я посчитал нужным растолкать вас!

Я огляделся. Укрытие и в самом деле было идеальным. Каменные стены представляли собой неприступную крепость. Гигантские столетние деревья так тесно прижимались к скалам ветвями, что забраться наверх не представляло большого труда. Молодой Орел после кофе предпринял такую попытку, и она ему удалась без особых усилий. Как только он оказался наверху, его громкий голос известил:

— Уфф! Я вижу чудо!

— Не так громко! — предостерег его я. — Может быть, мы не одни.

— Здесь не может быть никого, кто услышал бы нас. Вокруг ничего, кроме воздуха.

— А что внизу?

— Утес Дьявола!

— Этого не может быть! — категорически возразил Папперман.

— Почему?

— Потому что я знаю! А если Макш Папперман что-нибудь знает, то знает наверняка. Дорога к Утесу Дьявола ведет вниз и левее, а мы отклонились вправо. Кроме того, Утес Дьявола со всех сторон окружен высокими скалами. На них ни одна живая душа не поднимется. Невозможно, чтобы он видел его!

— А не вводит ли вас в заблуждение то, что дорога отсюда к Утесу Дьявола очень извилиста?

— Нет! Ни людям, ни зверям, ни извилистым дорогам не ввести меня в заблуждение!

Я переспросил индейца еще раз, но он настаивал на своем. Молодой Орел знал об Утесе Дьявола не понаслышке, и это обстоятельство побудило меня направиться за ним следом. Моя жена была неплохим скалолазом. Она и сейчас с удовольствием забирается в горы и ведет себя временами гораздо смелее, чем я мог бы ей позволить. Так что и она последовала за мной. Папперман остался внизу.

— За свою жизнь я ни разу не был горной серной [30], — заявил он, — и теперь не хочу ею становиться. Ровная дорога, добрый конь и крепкое седло — вот что мне нужно. Забирайтесь куда хотите, а я с вами не пойду!

Когда мы добрались до вершины, нам открылся потрясающий вид. Никогда прежде я не видел Утеса Дьявола, но с первого же взгляда определил, что передо мной именно он, и не замедлил известить об этом старого вестмена. Тут он не выдержал и стал осторожно карабкаться вслед за нами.

— Ну, вот я! — произнес наконец он, оказавшись рядом с нами. — Я здесь только для того, чтобы убедиться, какой вздор вы несете…

На этих словах он замер с открытым ртом.

— Какой вздор вы имеете в виду? — уточнил я.

— Черт возьми! Что же происходит?

— Это Утес Дьявола или нет?

— Он самый! О Макш Папперман! Что ты за глупая овца! Верблюд! Все эта чертова фамилия! Только идиот, по фамилии Папперман, мог покрыть себя таким позором! Если бы фамилия моего отца была Шульц или Шмидт, или Ханфштенгель, Цукерканд, или даже Пумперникель, то я был бы таким же счастливым, как и другие. Но Папперман! Проклятие преследует меня и будет преследовать до конца дней!

Он выглядел глубоко несчастным человеком. Ведь была затронута честь вестмена, который не имеет права допускать подобных ошибок, если хочет сохранить свою репутацию. Но никто не обратил внимания на его промах, а когда я заявил, что подобные просчеты неоднократно совершал и сам, он немного успокоился.

Представьте себе плоскогорье, все пространство которого усеяно крупными скальными образованиями. Оно, это плоскогорье, по краям так густо заросло деревьями и кустарником, что только подойдя к самому краю можно разглядеть окружающий пейзаж. Вот на таком плоскогорье мы и находились, а под нами, внизу, был Утес Дьявола.

Думаю, вам не надо объяснять, что такое эллипс. Но может статься, не все мои читатели знакомы с геометрией, поэтому я попробую объяснить. Эллипс — это окружность, сплюснутая и довольно сильно вытянутая. У кого на кухне есть кастрюля для варки рыбы, тот прекрасно может представить себе форму эллипса.

Итак, скальная котловина, представшая перед нами, представляла собой подобие кастрюли для варки рыбы. Казалась, что она не создана природой, а вписана рукой человека в самый центр горного массива. Котловина возникла в незапамятные времена, поскольку ее отвесные стены вследствие выветривания испещрялись щелями и трещинами, покрылись уступами, террасами и другими неровностями, где со временем зародилась жизнь: деревья, кусты, травы и мхи.

Дно котловины было покрыто растительностью, но при рассмотрении последней я сделал вывод, что раньше здесь был бесплодный камень, а почва образовалась неестественным путем. У всех деревьев, как бы крепки они ни были, вершины отсутствовали или засохли. Это свидетельствовало о том, что деревья питались скудным плодородным слоем, — их корни не могли проникнуть глубоко, поскольку не находили питания. Позже, когда я спустился вниз, то убедился в своей правоте. Растения питались только благодаря боковым корням. Вертикальных корней вообще не было. Отсюда и высыхание макушек!

Примерно треть котловины покрывала дикая растительность, остальная же ее часть несла на себе явные следы вмешательства человека. Рубеж между ними был выражен явно, как будто существовал строгий запрет не вторгаться в заповедное место. Почему? Вторая задачка для зоркого наблюдателя.

И, наконец, вопрос, представляющий наибольший интерес. По крайней мере для меня. На совершенно ровном дне котловины внимание привлекали два довольно крупных возвышения явно искусственного происхождения. Казалось, что здесь люди создали нечто вроде озера с двумя островами. Прошли столетия, вода нашла себе новый путь, и котел стал сухим.

Это наблюдение позволило сделать вывод, что в древние времена здесь обитали люди, стоявшие по своей культуре значительно выше индейцев или, скажем точнее, последующих поколений. Оба возвышения — останусь верным образу и назову их островами — имели бросающуюся в глаза особенность: они располагались в фокусах эллипса, и это не могло быть случайностью. Каков же тогда замысел строителей?

Размышляя над этим вопросом, я вспоминал об астрономических расчетах, лежавших в основе строительства египетских пирамид, о необъяснимой до сих пор тайне Теокалли и других храмов прошлого. Но я не специалист и не рискую выдвигать научные гипотезы. Однако пришедшая мне в голову мысль, хотя и показавшаяся чересчур смелой для простого вестмена, все сильнее волновала мое воображение. Я вспомнил об известном издревле феномене, когда внутри некоторого ограниченного пространства есть точка, в которой четко слышно все, что говорится в другой точке, находящейся в этом же пространстве. В данном случае речь шла о двух фокусах эллипса.

Когда заговорил Молодой Орел, я неожиданно получил подтверждение своей догадки. Индеец, указав вниз, произнес:

— Вот утес. Мы находимся на самой высокой части скальной стены, которой он окружен. Там есть два возвышения. Одно известно бледнолицым под именем Утес Дьявола, о другом они ничего не знают, а если бы знали, пожалуй, назвали бы его Утесом Великого Маниту. Но краснокожие люди называют его Ча-Маниту — Ухо Бога, а первое — Ча-Кетике, Ухо Дьявола.

— Котловина тянется с востока на запад. В восточной части одна возвышенность, в западной — другая. Какая же из них Утес Дьявола?

— Та, что в восточной части, — ответил Молодой Орел. — Все, что мне известно об этом, я услышал от Тателла-Саты, моего учителя. На одной площадке, вот здесь, Бог слушает, что говорит Дьявол, и проклинает его. А на другой Дьявол подслушивает, что говорит Бог, и поэтому избегает кары.

— В этом заложен глубокий смысл, и я непременно попытаюсь во всем разобраться. Обратите внимание, что восточная часть котловины густо покрыта растительностью, а западная — практически нет. Кажется, там даже рубили деревья, чтобы разжечь огонь…

— Так делают всегда, когда собираются на совет.

— На совет? А может, на охоту или с другой целью?

— Нет. Это место священно для каждого краснокожего человека. Оно предназначено только для больших и важных советов, на которые собираются люди из разных племен. Тут никогда не говорят о пустяках! И никогда ни один краснокожий человек не ступит в эти места, если речь не идет о большом собрании двух или более племен!

— Вот как!

— Да. Я знаю это совершенно точно. Но и на больших советах, когда здесь собирается много воинов, ни один из них не рискнет ступить в восточную часть.

— Почему?

— Говорят, там живет Злой Дух, именем которого и зовется утес.

— Очень интересно. Вы верите в это?

— Я верю в истину!

— И вы знаете ее?

— Нет. Но надеюсь узнать от Тателла-Саты.

— Вопрос только в том, знает ли он ее сам! Если бы она была ему известна, он, говоря об Утесе, выражался бы точнее. Он вряд ли назвал бы одну и ту же точку и Утесом и Ухом одновременно. Вы верите, что в восточной части обитает Дьявол?

— Я почитаю обычаи предков, не пытаясь выяснить, где правда, а где вымысел!

— Значит, и вы будете избегать появляться там, на этом священном месте?

— А мистер Бартон хочет спуститься туда?

— Да.

— Миссис Бартон тоже?

— Конечно.

— Тогда пойду и я. Я четыре года жил среди бледнолицых и все время учился постигать суть вещей, их душу. Душа для меня священна, а ее одежды — ничто!

Как говорил этот юноша! Если бы даже он раньше не был мне симпатичен, то стал бы теперь!

Неожиданно подал голос Папперман:

— Я слышу, вы хотите спуститься?

— Естественно! Утес Дьявола — наша цель! — ответил я.

— Когда?

— Прямо сейчас!

— Тогда сядем в седло.

— Незачем. Пойдем пешком.

— Ого! — присвистнул он удивленно. — Вы полагаете, что Макш Папперман пойдет пешком, ведя за поводья лошадь или мула?

— Вам никто и не предлагает. Останетесь здесь.

— Останусь? Зачем? — еще больше удивился он. — Разве я недостоин того, чтобы сопровождать вас?

— Не говорите ерунды! Вы нужны мне здесь, наверху, гораздо больше, чем там, внизу. Мы знаем, враг на подходе. Нас об этом предупредили, но, к сожалению, мы не знаем точного времени его появления. Он может явиться в любой момент, — например, когда мы будем внизу. Именно поэтому я намереваюсь идти пешком, а не ехать верхом. Лошади оставляют более глубокие следы. Возможно, нам бы удалось ускользнуть, но, чтобы потом спастись, нам пришлось бы подвергнуть себя огромной опасности…

— Понимаю, понимаю! — прервал он меня. — Я должен остаться здесь, наверху, чтобы стоять на часах и смотреть в оба.

— Естественно!

— Тогда другое дело! Прошу дать мне указания.

— Мы знаем, что сиу и юта движутся прямо сюда. Первые ожидаются с севера, вторые — с запада, то есть они не могут появиться с той стороны, откуда вчера пришли мы. Вы обнаружите краснокожих задолго до их появления и дадите нам знать.

— Как?

— Протяжным свистом.

— Вот так?

Он засунул изогнутый указательный палец в рот и попробовал.

— Да, достаточно.

— Прекрасно! Ну а насчет спуска к Утесу? Вы ведь еще ни разу не были внизу.

— Молодой Орел знает дорогу. Даже если бы это было не так, поверьте, я не сбился бы с пути, после того как отсюда увидел Утес. Идемте!

Мы снова спустились к лагерю. Наверху остался один Папперман. Я достал из чемодана разобранный штуцер-»генри» и собрал его.

— Тебе понадобится ружье? — спросила Душенька.

— Не бойся. Думаю, только для дичи, — успокоил я ее.

— Молодой Орел тоже берет с собой ружье, — констатировал индеец.

Она украдкой кивнула ему. Я понял, что она ответила на его немой вопрос, когда он рассматривал штуцер и каждое мое движение.

— Уфф! — воскликнул индеец. — Это он! Как часто я слышал рассказы об этом ружье! Могу ли я потрогать его?

— Пожалуйста!

Он взял штуцер, прижал к груди и воскликнул:

— Сколько раз он спасал Виннету, сколько раз! Такое ружье одно на всем белом свете. — С этими словами он вернул оружие.

— Возможно, это действительно так, — подтвердил я. — Многие потешались надо мной, когда я говорил им о двадцати пяти зарядах. Даже образованные люди считали меня лжецом и мошенником, хотя сами мало смыслили в оружии и стрельбе. Но теперь все иначе. В оружейном деле уже давно произошла революция. В Италии, например, майор Чеи-Риготти изобрел боевое 25-зарядное ружье, а английскому министру недавно показали новинку одного из шотландских мастеров: 28-зарядный карабин, который бьет на 3100 метров . Впрочем, о штуцере еще вспомнят, так же как и о серебряном ружье Виннету…

— Вы и его везете с собой? — воскликнул индеец.

— Да.

— Могу ли я взглянуть?

— Позже. Сейчас надо беречь каждую минуту, чтобы получше осмотреть Утес Дьявола. Когда придут враги, будет поздно. Не будем терять времени.

Как только я это произнес, послышался смех. Папперман!

— Значит, мне придется торчать наверху? Нет, без меня вам не обойтись.

Я тотчас же осознал, насколько он прав. Но вмешалась Душенька:

— Верхом? Нет уж! Мы пойдем пешими!

— Да нет же, вы поедете! — смеялся Папперман. — Или миссис Бартон хочет промочить ноги, схватить насморк, кашель, какой-нибудь катар или еще что-нибудь в этом роде? Чих вам, во всяком случае, обеспечен, как пить дать!

Он был абсолютно прав. Ни один вестмен, конечно, не растает, если промокнет, но сделает все возможное, чтобы этого избежать. Итак, мы верхом переправились на другую сторону озера, после чего Папперман возвратился назад с лошадьми. Мы же стали спускаться вдоль узкого ручья, пока не достигли места, где побывали вчера. Оттуда нашим хорошим проводником стал другой, более широкий ручей, пока он не исчез в бездне.

Оказавшись внизу, мы заметили узкую, почти отвесную расщелину, пробитую водой давным-давно. Расщелина выглядела так, будто ее вырезали гигантской пилой. То же самое мы увидели напротив. Итак, стало ясно, что котловина представляла собой полуестественное-полуискусственное озеро, которое постепенно лишилось воды. А зачем были нужны острова? Этого я пока не знал. Для меня было важно другое: древние люди достигли своей цели с помощью воды, которая, сделав свое дело, исчезла. Ручей, конечно, остался. Просверлив себе отверстие до образованного из плит дна, он тек дальше. Водный поток привел нас сначала в западную часть котловины, откуда ожидалось прибытие краснокожих.

Здесь мы обнаружили каменные плиты, видневшиеся кое-где из-под взрытой земли. Деревья были низкорослы, а кусты редки, из чего следовало, что тут частенько собирали материал для костров. Прогалины между деревьями были столь велики, что сотни людей могли расположиться здесь не стесняя друг друга. «Остров» возвышался над самыми высокими деревьями, но что этим можно сказать — ведь деревья тут были маленькие. На скалу вел ряд ступеней. На самом ее верху высился каменный «трон», откуда вожди через глашатая сообщали собравшимся о своих решениях.

Ничего достойного внимания мы не заметили. Естественно, я сразу направил подзорную трубу на «остров» в восточной части. Он был такой же высокий, как и наш, но шире и, кроме того, густо зарос кустами.

Мы отправились ко второму острову, но очень скоро сбавили темп, поскольку я и Молодой Орел наткнулись на след, который, к счастью, можно было прочитать. Кусты малины и ежевики выглядели так, словно малые дети, играя, проламывались сквозь них. Мы не показали вида, что нашли нечто необычное, и, только обойдя остров кругом, я спросил:

— Душенька, как насчет медвежьего окорока и лап?

— Разве здесь есть медведи… — тотчас насторожилась она.

— Да.

— Неужели гризли?

— Нет, этот приятель поменьше. Всего лишь безобидный плутишка — черный медведь, да еще и хромой на заднюю левую лапу. Он, кажется, ранен. Сейчас он наверху, на острове.

— Там? — Она взглянула вверх и тотчас вскрикнула: — Я вижу! Вон он глядит вниз!

Молодой Орел поднял ружье.

— Не стреляй! — приказала она. — У него такая добрая, милая морда.

Но было поздно. За секунду до выстрела медведь попытался подняться, но пуля настигла его, попав точно в глаз.

Несколько раз перевернувшись, зверь упал у наших ног.

— Как жаль! — воскликнула Душенька.

— Посмотри сюда, — обратился я к ней, осмотрев зверя. — Он не был ранен, а просто-напросто сломал заднюю лапу. Ветеринарной клиники тут нет, а посему он все время волочил ее за собой, пока мы не избавили его от мучений. А сейчас снимем с него «пиджак».

Молодой Орел понял, о чем идет речь, и помог мне освежевать зверя, показав себя ловким и расторопным парнем. Завернув тушу в шкуру, мы спокойно продолжили прерванные исследования. И здесь наверх вели ступени, но преодолеть их было довольно трудно. По обе стороны от них шли большие каменные плиты, над которыми кто-то очень неплохо поработал резцом. На первой плите мы увидели фигуру человека, который поднимался на возвышение, на второй — ужасное чудовище, поглощающее смельчаков, прежде чем те достигнут вершины. Это было недвусмысленное предупреждение: не ступать на остров! Почему? Похоже, все же здесь есть что-то такое, о чем никто не должен знать!

И все-таки мы взобрались наверх. И тут мы обнаружили полностью скрытую кустами, приземистую постройку из каменных плит, напоминавшую сторожку лесника. Рядом находилось ложе несчастного медведя. Внутри ему, пожалуй, было бы удобнее, но вход был закрыт. Удивительно, но нам удалось отодвинуть плиту. Хижина оказалась совершенно пуста. В ней одновременно могли находиться человека четыре, не больше. Для кого эта хижина? Может, для разведчиков? Находясь здесь можно оставаться невидимым, видеть и слышать все, что происходит в котловине.

Больше ничего примечательного мы не нашли. Если котловина действительно обладала удивительными акустическими свойствами, разгадка таилась где-то рядом. Я попросил жену вернуться с Молодым Орлом на другой остров и сесть на большой «трон вождей».

— Зачем? — не поняла она.

— У меня есть для тебя маленький сюрприз.

— И что это будет?

— Узнаешь.

— Ты стал таким загадочным! Надеюсь, это пройдет. Я подчиняюсь.

Она удалилась вместе с апачем. Подойдя к краю острова, я еще раз осмотрел его и пронаблюдал, как они шли, разговаривая друг с другом, пока не поднялись на остров. Я весь обратился в слух!

И тут из-за моей спины послышался веселый голос жены:

— Он не успокоится! Он в лепешку разобьется, чтобы узнать, что такое Ухо и Утес. Я его знаю.

Итак, они оба на вершине острова. Слышно все, что говорила моя жена, с того момента, как они там появились. Я видел их фигуры, хотя и нечетко.

После паузы я снова услышал Душеньку:

— Нет, понятия не имею. У него еще не было времени что-нибудь объяснить.

Из ее слов стало ясно, что апач тоже что-то говорил. Вероятно, он располагался так, что звуковые волны не достигали моих ушей. Моя жена стояла на краю острова, а Молодой Орел — в центре. Поэтому я тоже переместился в центр, как раз к хижине. Преодолевая заросли, я подумал: могут ли кусты гасить звуковые волны? Но едва я достиг хижины, как услышал:

— Нет, я никогда не пробовала медвежатины! Тут я должна положиться полностью на вас. Неужели лапы действительно самый лакомый кусочек, деликатес?

Так же четко я услышал ответ:

— Несомненно! Вкуснее не бывает!

— И в самом деле их нужно выдержать, пока не заведутся черви?

— Почти так. Но червей удаляют.

— Отвратительно!

— Ну, совсем не обязательно доводить до появления червей…

Меня это позабавило, и я громко возразил:

— Ни в коем случае! Безусловно, нужно ждать до тех пор, пока не заведутся черви. А когда лапы поджарят, червей скормить малиновкам и соловьям!

Тотчас Душенька со смехом заметила:

— Это мой муж! Ах плут! Похоже, он крался тайком за нами. Где же он прячется?

— Вот он я!

— Где?

— Наверху, у Макша Паппермана.

— Говори серьезно!

— Ну хорошо. Пусть тогда Молодой Орел возьмется за левый карман своей куртки. Там я и сижу.

— Уфф! — воскликнул тот. — Я понял!

— Что? — удивилась она.

— Он не здесь! Его голос звучит то сверху, то снизу, то справа, то слева. Он все еще стоит там, где мы его оставили. Он смог послать нам свой голос!

— Неужели правда?

— Конечно!

— Так это и есть та неожиданность, о которой он говорил?

— Очень вероятно. Вы говорите, что он не успокоится, пока не разгадает загадку Уха и Утеса?! Теперь он может быть спокоен. Все ясно.

Я согласно откликнулся:

— Он прав. Теперь мне все ясно. Я стою здесь, у хижины, и слышу вас так же хорошо, как и вы меня. Потом расскажу почему. Я послал вас на тот остров для проверки моей версии, и она подтвердилась.

— Если все так, как ты говоришь, то это похоже на чудо! — воскликнула Душенька.

— Никакого чуда, только мудрое использование закона природы.

— Оттуда, где ты стоишь, мы ведь можем подслушать собрание индейцев!

— Конечно, от начала и до конца.

— Ты действительно слышишь меня четко?

— Да, будто ты рядом.

— Я тебя тоже!

— Прекрасно! Но все же проверим, где слышимость лучше, а где — хуже.

Испытание прошло успешно. Слова звучали четко, словно собеседники находились не в двух удаленных точках, а рядом.

Прибыв в лагерь, мы узнали, что Папперман наблюдал за нами все это время. Он слышал и выстрел и сразу смекнул, что мы добыли какую-то живность. Узнав, что это был медведь, вестмен снарядил двух мулов, готовых для перевозки туши.

Не стоило забывать о юта и сиу, поэтому мы с женой забрались в наш высокогорный наблюдательный пункт. Сверху так хорошо был виден эллипс Утеса, что мне, с помощью геометрии, не составило большого труда растолковать Душеньке, каким образом, находясь в одном фокусе, мы четко могли слышать все, что говорилось в другом.

Когда доставили медведя, Молодой Орел остался на часах, а мы спустились к палатке. Папперман подробно объяснил Душеньке, как связать медвежьи лапы и закопать их в землю, чтобы те быстро размякли, оставаясь не тронутыми личинками и червями. Окорок был тщательно освобожден от жира, обвалян в золе, а потом упакован таким образом, чтобы его можно было переносить. А передние лапы медведя старый вестмен подверг другой процедуре. Решено было съесть их в первую очередь, а потому пришлось отбивать их добрый час крепкой дубинкой, которую Папперман вырезал из толстого сука.

Между тем я собрал травы, которые вестмены употребляют в качестве приправы к медвежьему мясу, когда жарят его на вертеле над раскаленными камнями. Душенька справилась с обедом великолепно: кроме жаркого она приготовила хлеб с запасом на три-четыре дня и аппетитный ежевичный пирог.

Итак, первое из взятых в Тринидаде ружей сказало свое слово, и Душенька поспешила смазать его ствол растопленным медвежьим жиром. Медвежий жир на Западе вещь совершенно необходимая; его используют постоянно, а жаркое или выпечку без него, как утверждают знатоки, просто невозможно употреблять в пищу. С древних времен медвежий жир в жизни индейцев играл особую роль. Почти каждое селение обзаводилось сараем или клеткой, чтобы содержать там медведя, предназначенного на убой. Кстати, об этом почему-то не пишут в своих произведениях «знатоки» индейской расы.

Сиу не пришли ни в тот день, ни на следующий. Мы, точнее, Молодой Орел и я, использовали свободное время, чтобы пополнить выражениями апачей словарный запас моей жены. Она хотела порадовать своими знаниями Кольму Пуши.

Лишь на третий день, к вечеру, появились те, кого мы так долго ждали. Мы заметили их издалека, когда они одолевали горный хребет. Они ехали гуськом, как прежде, когда Запад считался по настоящему Диким. Но в те времена они определенно поостереглись бы так спокойно шествовать по этой лысой вершине, где нет ни единого укрытия, а значит, и шансов на спасение.

Индейцы не были разрисованы боевой раскраской, по которой можно четко различать племена, но при взгляде на сбрую и украшения лошадей, становилось ясно, что мы имели дело с племенем юта, да еще и в смешанном составе. Мы видели вместе разных юта: диких, полудиких и покоренных. Они принадлежали к ветвям па-юта, ямпа, па-вант и даже сампичи. Среди капоте-юта я увидел старого, седовласого вождя. Мне показалось, что я узнал Тусагу Сарича, о котором подробно рассказывал в третьей части «Верной Руки». Но из-за дальности расстояния, к сожалению, черты его лица были неразличимы. Позже оказалось, что я не ошибся: это действительно был Тусага Сарич, известный мне вождь капоте-юта, примирившийся тогда с нами только вынужденно, а теперь, будучи уже на краю могилы, снова ставший нашим врагом.

Когда юта достигли котловины, их поведение изменилось: чувствовалось, что место это для них действительно было священным, и ступали они с благоговейным трепетом. Вскоре они остановились в западной части; в восточную, где мы застрелили медведя, они войти не рискнули.

Индейцы стали лагерем вокруг Утеса Дьявола — широким кругом. Ни один не посмел приблизиться к скале, не говоря уж о том, чтобы подняться на нее. Только когда разные племена собирались вместе, им позволялось ступить на Утес Дьявола и держать там совет. Нам было важно то, что будет сказано потом, а не сейчас, поэтому мы отказались от соблазна подкрасться к ним из чистого любопытства. Мы остались в лагере, намереваясь выспаться, поскольку не знали, будет ли впереди такая возможность.

Наступивший день новостей не принес — сиу не пришли. Но на следующее утро мы увидели, как часовые явились к вождям, чтобы сообщить о появлении ожидаемых. Последние шли гуськом, как и позавчера юта. Впереди ехал дряхлый, весь высохший вождь. Казалось, будто не вождь покачивался в седле, а мумия. То, что он, несмотря на возраст, предпринял такое долгое путешествие, позволяло сделать вывод о значении, придаваемом им этой встрече.

Юта приняли вождя с большим почетом. Если бы не ясный день, его фигуру смело можно было принять за привидение. Как я установил позже, это был Киктахан Шонка, Сторожевой Пес, поклявшийся погубить апачей и всех их друзей. Его сняли с лошади и усадили, как дитя, напротив вождя юта Тусаги Сарича, на груду мягких одеял. Тут же за его спиной было вбито в землю несколько кольев, чтобы старый вождь мог опереться о них.

Теперь пришел наш час: надо было занять пост подслушивания на восточном острове. Душенька ничем помочь не могла, Папперман тоже отказался сопровождать меня, заявив:

— Что мне там делать? Кто хочет подслушать индейцев, должен знать их язык. А я не из таких. Когда дело касается языков и диалектов, моя сообразительность изменяет мне. А посему я остаюсь здесь с миссис Бартон и тем самым дам ей возможность испечь пирог с ежевикой специально для меня.

Она согласно кивнула. Таким образом, я отправился вверх по склону через лес вместе с Молодым Орлом. На всякий случай мы взяли ружья. Само собой разумеется, мы соблюдали крайнюю осторожность. Вероятно, оба брата Сантэр появятся здесь. Но возможно, что они явятся сюда раньше, тайком, чтобы подслушать разговоры индейцев, прежде чем показаться им на глаза.

Достигнув цели, мы решили понаблюдать за индейцами через подзорную трубу, которую я не преминул захватить с собой. Мы насчитали ровно сорок юта и сорок сиу. Похоже, что количество было определено заранее. Рядовых воинов, тех, которые должны были напасть на апачей, среди индейцев не было.

Верховных вождей я уже назвал. Кроме них присутствовали пять младших вождей сиу и юта. Остальные были люди чем-либо отличавшиеся, а потому пользующиеся доверием вождей. Мне бросилось в глаза, что трубка мира пошла по кругу не сразу. Они приветствовали друг друга совершенно обычным образом и принялись за еду.

В первую очередь меня интересовали Киктахан Шонка и Тусага Сарич. Последнего я узнал тотчас, как только направил на него трубу. Он постарел, его лицо избороздили морщины. Острый нос Тусаги Сарича, напоминающий птичий клюв, торчал над широким ртом, обрамленным тонкими губами, а глубоко спрятанные глаза горели злобой из под пышного, состоящего исключительно из скальпов врагов парика.

Ели краснокожие довольно долго, пожалуй более двух часов. Потом вожди неспешно стали взбираться на Утес. Киктахан Шонка не смог подняться по ступеням сам. Его вели с помощью лассо и поддерживали сзади, пока он не оказался наверху. С этого момента мы оба обратились в слух.

Индейцы зажгли трубку мира. Верховный вождь юта поднялся, выдохнул дым в шести направлениях и первым взял слово. Верховный вождь сиу не мог подняться, но тоже повторил процедуру с трубкой и продолжил речь сидя. Затем говорили один за другим младшие вожди. Если бы я захотел передать здесь содержание всего сказанного этими двенадцатью ораторами, мне пришлось бы не отрываясь писать весь день. И все же это было только вступление к переговорам, которые еще должны были состояться. Целых три дня индейцы отвели на них, и мы все это время должны торчать в хижине, чтобы ничего не упустить. К счастью, очень скоро появилась хорошая причина сократить совещание до трех часов, и этой причиной оказался я сам.

Все двенадцать речей начинались с уверения, что апачи и их союзники — низкие люди, а самые низкие, каких только можно представить, — Виннету и его другом Олд Шеттерхэнд. И вот теперь этому Виннету должны возвести памятник! На горе, которую назвали его именем! Памятник из чистого золота! А золото это должны доставить все индейские племена! Из всех тайников, которые так тщательно были скрываемы от бледнолицых! И все это ради какого-то презренного апача, которого всегда называли не иначе как псом, койотом, пимо! А кто делает памятник? Янг Шурхэнд и Янг Апаначка, чьи отцы предали всю красную расу! Сейчас пока памятник нарисован на полотне и склеен из разных частей. Он выставлен на горе Виннету, и вожди, знаменитейшие мужи и женщины всех красных народов, явятся туда, чтобы увидеть эту фигуру. Даже Олд Шеттерхэнд приглашен, эта паршивая собака!

Резюме было следующим: безумному возвеличиванию апачей надо помешать любой ценой. Они должны узнать, что такого памятника достоин любой юта или любой воин сиу, а не какой-то тявкающий пес с Рио-Пекос. А потому все они и пришли сюда, на Утес Дьявола, чтобы посовещаться и решить, что делать дальше. Их решение исполнится, даже если при этом погибнет вся индейская раса.

Как только они закончили, появилось новое действующее лицо, замеченное не только краснокожими, но и нами. Человеком, шагавшим вдоль ручья, был не кто иной, как Зебулон Л. Энтерс. На его сапогах поблескивали шпоры, но лошади не было видно, Он нес ружье и вообще оказался экипированным так, как лет тридцать назад вестмены. Сиу знали его. Они не препятствовали ему проникнуть в лагерь и даже отвели на Утес. Это мы видели собственными глазами. А теперь снова услышали голоса.

— Кто этот бледнолицый? — спросил Тусага Сарич.

— Человек, которого я знаю, — ответил Киктахан Шонка. — Я звал его сюда, на Утес Дьявола. Но он должен был прийти только завтра. Почему он здесь?

Этот вопрос прозвучал далеко не доброжелательно. Ко всякого рода предателям индеец всегда относится с презрением.

— Мне пришлось сильно поторопиться, чтобы предупредить вас, — сказал Зебулон.

— Что?

— Сюда идет Олд Шеттерхэнд, ваш злейший враг.

— Уфф, уфф! — послышалось отовсюду.

И даже Киктахан Шонка вскрикнул:

— Уфф! Олд Шеттерхэнд! Откуда тебе это известно?

— От него самого.

— Так ты его видел?

— Да.

— И говорил с ним?

— Да.

— Где?

— У Ниагарских водопадов.

— Уфф! Мы знаем, что он должен прийти. Но что он уже здесь, этого мы еще не слышали. И он идет к Утесу Дьявола?

— Да.

— Чего же он хочет?

— Подслушать вас.

— Уфф! Звучит так, будто он знает, зачем мы шли сюда.

— Он знает это.

— От кого?

— Этого он не сказал. Он уехал. Мы последовали за ним и напали на его след в Тринидаде, но он уехал оттуда.

— Уфф, уфф! — снова раздалось вокруг.

Киктахан Шонка гневно выкрикнул:

— Разве этот пес еще не поседел, не потерял остроту глаз, слуха и нюха? Разве он не мог остаться на той стороне Великой Воды, в своем вонючем вигваме?

— Его жена тоже с ним, — добавил Зебулон.

— Его скво, говоришь ты? Он взял ее с собой?

— Да.

— Она была с ним у Ниагарских водопадов?

— Да. И в Тринидаде она тоже была с ним. Мы навели справки.

— Уфф! Хороший знак для нас. Он стал слаб головой. Он дряхлый старец. Кто волочит с собой скво через Великую Воду на Дикий Запад, тот уже не может навредить никому. Пусть приходит. Мы не боимся его. Он сам идет к столбу пыток, а его жену я сделаю своей скво.

Тут раздался голос Тусаги Сарича, верховного вождя юта::

— Не торопись, мой брат! Олд Шеттерхэнд хорошо знает свою скво, ты ее не знаешь. Если он взял ее с собой, то знает, что может сделать это не во вред себе. Пусть он стар, но стар не как те, кто превращаются в детей. Возможно, мы для него значим ничуть не больше, чем раньше, когда он был на тридцать лет моложе.

— Он не один, — добавил Зебулон.

— Кто с ним? — спросил Киктахан Шонка.

— Один старый, опытный вестмен, по кличке Макш Папперман.

— Слышал об одном, которого так называют. Половина его лица синяя.

— Это он.

— Этот человек спас жизнь моему самому главному противнику в нашем племени — Вакону. Пусть Злой Дух покарает его! Но этот Макш храбр и хитер. Если он с Олд Шеттерхэндом, то нам стоит принимать его в расчет.

— С ними еще один, — продолжал Зебулон. — Юный апач-мескалеро, которого зовут Молодой Орел.

— Это тот Юный Орел, что ушел к бледнолицым, чтобы научиться летать?

— Не знаю. Но слышал в Тринидаде, что он четыре года был у бледнолицых и теперь возвращается в свое племя.

— Это он! Ученик Вакона! Он шлет ему много писем и получает много ответов. Он первый из тех, кого называют «молодыми индейцами», кто говорит о гуманности и образовании, о примирении и любви. Он один из первых в клане Виннету! Наверняка он его кровный родственник. Если и он с Олд Шеттерхэндом, нам придется потрудиться, чтобы схватить всех троих и скво. Где твой конь?

— С той стороны горы. Там остался мой брат, — ответил Зебулон. — Я подкрался к реке, чтобы отыскать следы и изучить местность.

— Каким путем вы шли из Тринидада?

— Через озеро Кануби.

— Обнаружили ли вы следы Олд Шеттерхэнда?

— Нет. Но мы обнаружили следы четырех женщин, которые стояли лагерем на озере.

— Это одураченные женщины нашего племени, которых называют «молодыми индеанками». Они едут к горе Виннету, чтобы взглянуть на памятник и отдать свои наггиты. Мы не можем им помешать это сделать, но мы накажем за это апачей! Олд Шеттерхэнд упоминал о горе Виннету?

— Нет.

— А о своем маршруте?

— Тоже нет. Мы узнали только, что он намеревается идти к Утесу Дьявола, чтобы увидеть там Киктахана Шонку, вождя сиу.

— Да, глаз его остер до сих пор. Но столба пыток, от которого он столько раз уходил, ему теперь не избежать. Он должен появиться с востока, как и ты?

— Да.

— Я прикажу сейчас же обыскать округу. А ты вернешься к брату и приведешь его сюда. Совет прерван, пока мы не убедимся, что Олд Шеттерхэнда нет рядом.

Зебулон Л. Энтерс удалился тем же путем, откуда и появился. Как хорошо, что мы были осторожны и скрыли свои следы.

Тусага Сарич вместе со своей свитой покинул Утес. Они спустились вниз, чтобы принять участие в поисках. Наверху остался один Киктахан Шонка.

Итак, сорок сиу и сорок юта сейчас начнут рыскать по округе, разыскивая нас. Дело выглядело весьма серьезным. Хотя я был уверен, что ни Папперман, ни моя жена не покинут укрытие, любые мелкие, даже самые незначительные детали могли привести к раскрытию тайника. Что касается нас обоих, то и мы не могли чувствовать себя в полной безопасности. Если среди восьмидесяти индейцев найдется хотя бы один, кто не испугается Злого Духа и не побоится вторгнуться в восточную часть эллипса, он, безусловно, увидит наши следы. Необходимо было разъяснить моему юному спутнику, что в этом случае может произойти. До сих пор мы говорили с ним по-английски по той простой причине, что моя жена вообще не понимала никаких индейских диалектов, а Папперман мог выражаться от силы на полуанглийском-полуиндейском сленге. Но теперь мы были одни и я мог порадовать Молодого Орла звуками его родной речи.

— Мой юный брат понял все, что было сказано? — спросил я его.

— Я слышал все.

— Знает ли он, что теперь сотня и полсотни глаз ищут нас?

— Я знаю это.

— Он думает, нас найдут?

— Нет.

— Я тоже. Но осторожный воин готов ко всему. Нужно предусмотреть два случая. Знает ли мой брат, что я имею в виду?

— Да.

— Тогда пусть скажет.

— Могут обнаружить и нас и наш лагерь.

— Совершенно верно. Следовательно, необходимо знать, что мы будем делать в том и в другом случае. Если обнаружат нас, то бежать сломя голову к Папперману и моей скво — значит дать юта и сиу возможность осадить нас. Поэтому если вдруг это произойдет, мой юный друг должен будет тотчас уйти отсюда и вывести мою скво и Паппермана вместе с лошадьми и мулами. А я немного поработаю моим штуцером. Выход из котловины тесен. Ни один из врагов не сможет выбраться наружу, не попав под пули.

— А если обнаружат не нас, а наш лагерь? -спросил юноша.

— Тогда действуем по-другому. У Паппермана оружие. Безусловно, он заметил, что все краснокожие отправились на поиски. Следовательно, он спрячется со своим ружьем у пруда и будет смотреть в оба. Вход и выход там очень узкие. Достаточно одного человека, чтобы задержать целое войско. А мы оба тем временем зайдем с тыла. Поэтому пока нет ни малейшей причины беспокоиться. Подождем, что будет дальше.

Через час ожидания вернулся первый индеец. За ним последовали другие. Они ничего не нашли. Но приняли запоздалые меры предосторожности, выставив часовых. К нашему сожалению, они расположились на пути нашего возвращения.

Когда пришли оба Энтерса, совещание продолжилось. Вожди снова собрались на Утесе, но говорили негромко, так что теперь мы едва слышали их голоса. Эта мера была принята из-за двух белых, которым они не слишком доверяли. Когда индейцы договорились, какое задание должны выполнить бледнолицые, они позволили последним подняться на Утес.

— Вы помните, что мы с вами обсуждали? — произнес Киктахан Шонка тем же недружелюбным тоном

— Да, — ответил Зебулон, который, похоже, вызвался отвечать за себя и своего брата.

— И сегодня готовы выполнить условия, которые были обсуждены?

— Да, готовы.

— Тогда у вас еще одна задача — загнать к нам в ловушку Олд Шеттерхэнда и его скво. Вы готовы?

— Если нам за это заплатят.

— Заплатят.

— Сколько?

— Много, очень много! Но сейчас не время говорить о цене. Если мы схватим его сами, то не заплатим вам ничего. Мы останемся здесь еще на три дня и будем осторожны. Если он придет, от нас ему не уйти, мы схватим его. Но поскольку он покинул Тринидад еще до вас, а до сих пор не прибыл сюда, мы уверены, что он изменил свой план и не поехал к Утесу Дьявола. Скорее всего, он наткнулся у озера Кануби на наших обезумевших скво. Возможно, старик развесил уши и под щебетание боготворящих его слабоумных баб поехал вместе с ними.

— Возможно, — согласился Зебулон. — Ведь мы тоже видели несколько следов.

— Значит, это точно они. Теперь вам придется постараться! К счастью, мы знаем, куда едут скво, — Тавунцит-Пайа. Вы были там?

— Нет.

— Мой знаменитый брат Тусага Сарич знает место очень хорошо и опишет вам дорогу.

Хотя мне неведом был Тавунцит-Пайа, я весь обратился в слух, чтобы не пропустить ни слова. Тем временем Тусага Сарич стал очень подробно расписывать прелести ведущего туда пути. Можно представить мое удивление и радость, когда я в конце концов понял, что Тавунцит-Пайа не что иное, как гора Наггит-циль, куда так стремились и мы. Братья Энтерс сделали в блокнотах несколько пометок для памяти, после чего Киктахан Шонка подытожил:

— Итак, ваша задача — идти по пятам Олд Шеттерхэнда и больше не упускать его из виду. Сможете это сделать?

— Разумеется. Но как мы доставим его вам? Когда и куда? И последует ли он с нами добровольно?

— Последует. Вам известно название Па-виконте?

— Нет.

— Там мы должны объединиться с команчами и кайова против апачей. Вы не должны говорить ему об этом, а только скажете, что, как вы узнали, там соберутся кайова и команчи. Неукротимое любопытство заставит его скакать туда. И тогда мы нападем на него.

— А наше вознаграждение?

— Обсудим, когда вы придете и сообщите нам, что он близко.

— Почему вы не говорите о цене сейчас?

— Потому что сегодня мы даже не знаем, чем мы сможем заплатить: животными, наггитами, товарами, оружием или вещами, которые захватим после битвы. Вы не верите нам?

— Верим…

— Тогда все! Можете идти. Мы советуем вам поторопиться, чтобы нагнать Олд Шеттерхэнда как можно скорее. Чем быстрее вы это сделаете, тем верней успех и выше оплата!

Белые спустились с утеса и подошли к своим лошадям. Гарриман Ф. Энтерс за все время так и не раскрыл рта. Вожди тоже молчали, пока не убедились, что оба ушли.

Потом верховный вождь юта изрек единственное слово:

— Подлецы.

— Негодяи! — громко добавил Киктахан Шонка. — Они недостойны и плевка. Верит ли мне мой брат, что за предательство они получат не больше, чем стоит травяной стебель или выщипанное птичье перо? — Старый сиу замолчал, а потом вдруг рассмеялся. — Они не получат даже конского волоска! Согласен ли со мной мой красный брат?

— Да. Мой брат очень умен.

— Хо! Разве надо иметь большой ум, чтобы обмануть бледнолицего?

— Но предатели потребуют, чтобы мы сдержали обещание и заплатили им обещанную цену.

— Этого мы не сделаем. Мертвецы не выдвигают никаких требований. Мой красный брат и с этим согласен?

— Да.

— А остальные?

— Да, да, да! — прозвучало в ответ.

Тут я не сдержался и громким голосом выкрикнул то же самое слово:

— Подлецы!

Установилась абсолютная тишина.

— Уфф! Кто это? Что это было? Откуда это? — услышал я через минуту.

Прильнув к подзорной трубе, я увидел, что они вертят головами в разные стороны.

— Негодяи! — добавил я так же громко.

Снова воцарилась тишина. Но я видел, как они поднялись со своих мест, один за другим. Даже Киктахан Шонка тоже встал и промолвил:

— Уфф! Это не человек!

— Да, не человек! — согласился Тусага Сарич.

— Знает ли мой красный брат, что можно прочитать на старом вампуме об Утесе Дьявола, на котором мы находимся?

— Да.

— Здесь Добрый Дух слышит все, что говорит Злой?

— Да.

— И наказывает его за это!

— И очень строго: смертью!

— А если это он, Добрый Дух? Что нам делать? Я не останусь здесь.

— Я тоже.

— Убирайтесь! — крикнул я им. — Прочь! Прочь!

Мои слова произвели должное действие. Вожди во весь дух помчались вниз, прыгая по ступеням. Только Киктахан Шонка не мог этого сделать, хотя и боялся больше всех,

— Помогите мне, помогите! — вопил он. — Спустите меня вниз!

Когда вождя донесли до лошади и усадили верхом, он отдал приказ покинуть Утес Дьявола, который в глазах этих индейцев стал еще более священным, чем прежде. Все они думали сейчас только об одном: как можно скорее унести ноги. Отказались даже от идеи дожидаться Олд Шеттерхэнда здесь и схватить его. Часовые были отозваны, после чего все восемьдесят индейцев гуськом, как и прежде, поскакали прочь.

Молодой Орел провожал их с улыбкой на устах.

— Такая победа радует меня больше, — заметил он, — чем если бы мы убили их в бою. Это победа разума и науки, а не кровавого томагавка!

— Тебе известна эта часть науки? — спросил я.

— Да. Акустика — учение о звуках. Я был у бледнолицых, чтобы научиться аэростатике и аэронавтике. Я знаю, что уже древние ассирийцы, вавилоняне и египтяне знали, как услышать все произносимое в одной точке, правильно выбрав другую. Я горжусь тем, что сегодня узнал. Предки нынешней красной расы стояли в этом знании не ниже тех народов. Наш долг — вернуть все, что потеряно. Мы просим Великого и Доброго Маниту дать нам силы для важных и прекрасных дел!

Его слова исходили из глубины души. Я отнюдь не удивился тому, что услышал. Юноша был высокоодаренным человеком. Его прекрасное, одухотворенное лицо излучало свет и добро; в нем виделись черты моего великолепного Виннету. Мне показалось даже, что в этот миг на меня взглянул он сам, мой незабвенный красный брат!

Когда последний из восьмидесяти индейцев исчез из виду, мы покинули наш пост. Но в лагерь вернулись не сразу. Прежде всего мы прошли по котловине к тому месту, где был расположен лагерь индейцев, и осмотрели его. А когда я в конце концов снова поднялся на Утес, где сидели вожди, то заметил, что на одной из ступеней лежит какой-то предмет. Я поднял его и осмотрел. Это оказались две маленькие, изящные собачьи лапки, гладко подстриженные и крепко сшитые вместе оленьими жилами. Я показал их Молодому Орлу.

— «Лекарство»! Талисман! — выкрикнул он.

— Очень вероятно! Но чей? — спросил я.

— Киктахана Шонки!

— Как же сиу мог его потерять? Ведь «лекарства» обычно носят в закрытых мешочках. Это лапы собаки, а не лисы или волка. Ведь вождя сиу зовут Сторожевой Пес. Я не сомневаюсь, что именно он их и потерял. Но как это могло произойти? Мой юный красный брат, взгляни на них. — Я подал лапы юноше.

Тот очень внимательно осмотрел их, и вернул мне со словами:

— «Лекарство» находилось не в мешочке, оно было пришито к поясу. Вот здесь четко видны швы. Они лопнули, когда вождя тянули вверх по ступеням на лассо или когда его спускали обратно вниз. Находка очень важная.

— Конечно, но дело опасное. Если Киктахан Шонка скоро заметит потерю, он непременно вернется и будет искать талисман. Если же он заметит пропажу позже, то вряд ли сможет определить, где именно потерял «лекарство» — здесь или в пути. Но ни в коем случае не будем задерживаться. Идем!

Я припрятал «лекарство», после чего мы поднялись к лагерю. Папперман, наблюдавший за нами, привел нам коней, чтобы мы не переходили ручей вброд.

— Отлично сработано! — похвалил он. — Они вернутся?

— Нет. Надеюсь, что нет, — ответил я.

— Странно! Обычно они совещаются по нескольку дней. Почему они так быстро умчались? Вы что-нибудь подслушали?

— Потерпите, моей жене тоже интересно узнать!

Душенька ждала нас с нетерпением. Увидев, в каком она напряжении, я тотчас крикнул:

— Удалось! Все в порядке!

— Правда?

— Да.

— Так садись и рассказывай!

При этом она указала на место рядом с собой, куда я, как послушный супруг, тут же опустился, не забыв, однако, дать знак Молодому Орлу стать на часах. Затем я кратко рассказал о событиях дня жене. Когда я закончил, Душенька решительно заявила:

— Итак, собираемся! Ехать нужно немедля.

С этими словами она схватила кастрюлю и кофемолку. Но я спокойно спросил:

— Куда?

— За обоими Энтерсами.

— Ты одна.

— Одна? Но почему?

— Если ты хочешь уехать прямо сейчас, тебе придется это проделать одной. Я останусь здесь.

— Что тут еще делать?

— Ничего.

— И ты хочешь остаться? — Она была удивлена. — Вы понимаете, мистер Папперман?

— Хм, не совсем, — пробормотал тот. — Но если он хочет подождать, на то есть причины, а против этого, пожалуй, ничего не поделаешь!

— Причины? У него они всегда есть!

— И всегда обоснованные? — спросил старик.

— Хм! В общем, да.

— Ну, тогда, ради Бога, сядьте на место и доверьтесь мужу! Он знает, чего хочет, и потому мы пока останемся здесь.

— Надолго?

— Вероятно, до утра.

— Это правда? — взглянула она меня.

— Да, — кивнул я.

— И ты хочешь дать уйти этим Энтерсам?

— Сегодня — да, но недалеко. Я ведь знаю, куда они едут! Или ты хочешь, чтобы мы прямо сейчас нагнали их, а потом волочились следом? Да для нас они своего рода источники, из которых мы черпаем информацию. Тем не менее я не считаю необходимым, чтобы они день и ночь постоянно были при нас. По меньшей мере это обременительно.

— Тут ты прав.

— Прекрасно! Стало быть, мы поскачем только завтра утром. А нагнать их сможем в любое время.

Душенька согласилась. Теперь мы спокойно могли приготовиться к будущему отъезду. Об индейцах пока ничего не было слышно. Сторожевой Пес, похоже, не заметил пропажи. Напомню, что последствия подобной утраты может оценить лишь тот, кто хорошо осведомлен о происхождении, значении и цене индейского «лекарства». В дальнейшем мы еще узнаем, чем грозила пропажа талисмана старому Киктахан Шонке.

Глава четвертая. НАГГИТ-ЦИЛЬ

Мы покинули Ухо Маниту и были на пути к горам Магворт-хиллз, которые Виннету и его отец называли Наггит-циль. Оба Энтерса тоже стремились туда. Но мы знали более короткую дорогу. Кроме того, подготовлены были намного лучше, поэтому обогнали их, хотя и покинули Утес Дьявола гораздо позже. Теперь мы спокойно могли ждать братьев где нам заблагорассудится. Берега реки Гуальпы представились нам самым подходящим местом. Именнно там я после смерти Виннету наткнулся на Гейтса, Клая и Саммера. Там было все, что нужно: питьевая вода, корм для лошадей и густой кустарник, в котором мы могли укрыться так, что никто не заметил бы нас, прежде чем мы его. В самой гуще зарослей нашлась маленькая полянка, на которой когда-то часто жгли лагерные костры. Здесь мы и разбили палатку.

Пока мужчины возились с палаткой, моя жена приготовила обед. Медведя, похоже, нам должно было хватить надолго. Кроме того, по пути мы настреляли индеек и курочек прерий. Таким образом, нам вовсе не нужно было заниматься поисками дичи, а оставалось лишь сосредоточиться на приготовлении жаркого.

К вечеру с той стороны, откуда мы ожидали увидеть Энтерсов, показались два всадника. Их лошади явно были утомлены. Когда они почти поравнялись с кустарником, мы узнали братьев. Каждый из них был вооружен ножом, револьвером и ружьем — прямо как в лихие стародавние времена. Поскольку мы прибыли с другой стороны, наших следов они не заметили.

Перед зарослями всадники спешились, пустили коней напиться, а сами занялись поиском хвороста для костра. Вскоре они разложили его, но не в укрытии, а снаружи. Все это они проделали специально, чтобы потом, когда наступит вечер, свет огня был виден издали. Наш уже давно потух. Учитывая, что костер Энтерсов мог выдать не только их, но и нас, я поднялся и уже готов был показаться им на глаза, чтобы предостеречь. Но тут раздался голос Паппермана:

— Можно мне с вами? Хочу посмотреть на их физиономии, когда они увидят вас!

— Идемте.

Мы двинулись к Энтерсам. Высовываться сразу я не стал, оставаясь за густыми зарослями ветвей и дав братьям возможность сначала увидеть Паппермана. Тот как ни в чем не бывало вышел из укрытия и приветствовал их:

— Добрый день, господа! Меня так и подмывает спросить: хотите ли вы быть оскальпированными сейчас или предпочтете умереть у столба пыток завтра, а может, послезавтра?

Оба в ужасе подскочили.

— Оскальпированными? Кем? — вскричал Зебулон.

— Лишить нас жизни у столба пыток?! — вырвалось у Гарримана. — Это по чьей же воле?

— По воле команчей и кайова, которые утверждают, что эта земля принадлежит им! — бесстрастно заявил старый вестмен. — Вы разожгли такой костер, словно хотите, чтобы негодяи схватили вас за глотку! Почему вы не спрячетесь в кустах?

— Потому что не боимся ни команчей, ни кайова, — усмехнулся Зебулон.

— Значит, вы в дружбе с ними?

— Мы друзья всех, кого повстречаем, будь то белый или краснокожий.

— Ладно. Стало быть, и мои! Но имена друзей мне обычно известны. Могу я попросить назвать мне ваши?

— Наша фамилия — Энтерс. Я Зебулон, а это мой брат Гарриман.

— Благодарю! А откуда вы и куда держите путь?

— Из Канзас-Сити. Нам надо на Рио-Гранде-дель-Норте. А вы что за птица?

— Моя фамилия Папперман, пришел сюда из Тринидада, а куда направляюсь — сам пока не знаю.

Тут оба немало удивились, а Зебулон быстро осведомился:

— Папперман? Может, Макс Папперман?

— Да. Меня так назвали и, к сожалению, зовут до сих пор.

— Вот так встреча! Мы ведь были в вашем отеле. Даже записались там в книгу постояльцев.

— Ничего об этом не знаю. Отель больше не мой.

— Об этом мы слышали и знаем, что до самого вашего отъезда вы жили у нового хозяина. Очень молчаливый и нелюбезный человек. Мы хотели навести справки, а он отказал нам. Нам пришлось обращаться к другим, но мы так ничего толком и не узнали. Может, вы нас просветите?

— Это в чем же?

— Речь идет о чете Бартон. Они раньше нас приехали в Тринидад, поселились в вашем отеле и должны были ждать нас там. Прибыв туда, мы услышали, что они уже уехали — буквально на следующий день. Куда — никто не знал. Может, вы что-нибудь скажете?

— Хм! С этим вопросом вы обратились прямо по адресу.

— Правда?! Тогда мы очень рады, очень! Итак, если вы тот человек, то скорее скажите нам…

Тут Папперман перебил говорившего:

— Я «тот человек»? Этого я не говорил.

— Если не вы, то кто же…

— Да вот он сам!

Он указал на меня, поскольку как раз в тот момент я вышел из зарослей, чтобы положить конец этой комедии, ибо Папперман по простоте душевной легко мог ляпнуть что-нибудь вовсе не предназначавшееся для ушей Энтерсов. Мое появление поразило их довольно сильно, но не могу сказать, что они перепугались, — скорее, обрадовались. Я посоветовал погасить огонь и следовать за нами в укрытие вместе с лошадьми. Так они и сделали.

Мою жену они приветствовали с подчеркнутой вежливостью, — Гарриман, похоже, искренне, в отличие от Зебулона, хотя он из кожи вон лез, чтобы оставить хорошее впечатление. Когда нас спросили, почему мы не дождались их в Тринидаде, я ответил без обиняков:

— Потому что нашел возможность избежать вашей компании. Письмо попало в ваши руки?

— Да, его дал нам хозяин, — ответил Зебулон. — Вы называете Корнера и Хоуи нашими друзьями, но это не так. У нас с ними были чисто деловые отношения в торговле лошадьми, пока не оказалось, что они люди нечестные. И как вам пришло в голову посчитать нас друзьями… Могу я спросить, куда вы направились из Тринидада?

Не успел я и рта раскрыть, как Душенька выпалила:

— На медвежью охоту.

Ответ был не только кратким, но и исчерпывающим: у них отпали все вопросы в отношении Утеса Дьявола.

— И ваша охота удалась? — осведомился он.

— Да, — ответил я. — Теперь у нас есть медвежий окорок. Но мы приступим к нему только на Тавунцит-Пайа!

— На Тавунцит-Пайа? — удивился он, бросив обрадованный взгляд на своего брата. — Вы знаете это место?

— Да. Еще с прежних времен.

— Нам тоже нужно туда!

— Зачем?

— По воле вождей сиу и юта.

— А! Так вы их встретили?

— Да.

— На Утесе Дьявола?

— Да. Жаль, что вы уехали. Мы охотно взяли бы вас с собой.

— Не стоит сожалеть. Я бы не смог появиться перед ними.

— Но вам представилась бы возможность взглянуть на них издалека или, может, даже что-нибудь услышать…

— Зачем? Надеюсь, что сейчас от вас узнаю, о чем там шла речь.

И Зебулон начал свой рассказ. Он назвал нам имена обоих верховных вождей. Из восьмидесяти находившихся там индейцев он сделал четыре сотни. Два часа их пребывания на Утесе он превратил в три дня. Он говорил о крайне важных переговорах, на которых он присутствовал вместе с братом, и представил все так, будто они и были главными действующими лицами. Очень дружеским в его передаче оказалось прощание, — Киктахан Шонка и Тусага Сарич даже несколько раз возвращались, чтобы пожать им руки.

— Значит, индейцы ушли раньше вас? — уточнил я.

— Да.

— Куда?

— Это большая тайна, которую мы не имеем права раскрыть ни за какие деньги. Но от вас нам нечего скрывать. Они направились к месту, которое называют Па-Виконте. Может, оно вам известно?

— Да.

— Нам подробно описали дорогу.

— И вы едете туда?

— Конечно. Там мы должны узнать окончательный вариант плана похода на апачей и их союзников. Вы хотите, чтобы мы сообщили вам обо всем, что там услышим?

— Само собой разумеется!

— Мы готовы сделать это и надеемся на вашу благодарность.

— Ваш урожай будет богатым.

— А от Деклил-То, Темной Воды, в которой погиб наш отец, до Па-Виконте, Воды Смерти, очень далеко?

— Если мне память не изменяет, близко. На месте сориентируюсь.

О том, что два разных названия означают одно и то же, я смолчал.

— Итак, вы намереваетесь ехать туда с нами?

— Конечно. Или вы не согласны?

Взгляд, который Зебулон бросил на брата, выражал полный триумф по поводу того, что я так простодушно пошел у них на поводу, хотя в действительности он сам попался на удочку.

— Мы не согласны! — буквально крикнул он. — Да что вы! Мы ведь ваши друзья! Мы так полюбили вас! Мы вообще не хотим с вами расставаться! Охотно поедем вместе с вами к Воде Смерти. И все же давайте договоримся, что за это вы покажете нам Наггит-циль и Деклил-То.

— Хорошо. Но почему Киктахан Шонка не взял вас с собой сразу? Почему он послал вас к Тавунцит-Пайа?

— Чтобы выследить скво сиу и сообщить ему о них. Он точно описал нам дорогу. По его словам, отсюда до места всего лишь два дня пути.

— Верно. А теперь слушайте внимательно! Мне кажется весьма странным, что вы просите показать, где находятся Наггит-циль и Деклил-То. Просто в голове не укладывается, почему вы раньше не разыскали эти места. В отношении Наггит-циль вам стоило только осведомиться у вождя кайова Тангуа или у его сына Пиды. А насчет Деклил-То — могу уверить, что найти какого-нибудь апача из числа тех, кто были там со мной, совсем не трудно.

— Легко сказать, но на самом деле это не так, — возразил он. — Я был у кайова. Старый Тангуа уже готов был сообщить мне обо всем, но Пида помешал ему. Почему — я не знаю. И среди всех апачей, которых я расспрашивал о Темной Воде, не нашлось ни одного, кто не отнесся бы ко мне с подозрением. Они очень осторожны, эти мерзавцы!

— Эти «мерзавцы» — мои друзья, мистер Энтерс. Нравится вам это или нет, но, если вы еще раз употребите это слово, наши пути разойдутся. Сейчас моя жена приготовит ужин. После него мы ляжем спать. А завтра на рассвете покинем это место и направимся к Тавунцит-Пайа. Вы согласны?

— Да. Но давайте мы расположимся в сторонке. Мы неисправимые храпуны, и нам не хотелось бы беспокоить леди.

Было очевидно, что они хотели спокойно переговорить друг с другом. Мне пришло в голову подслушать их, но я отказался от этой мысли. Все, что я хотел бы узнать, можно выведать более легким способом.

Во время нашей беседы с Зебулоном Энтерсом его брат не вставил ни единого слова. Похоже, у них были разные точки зрения.

Молодой Орел держался так, словно братьев вообще не существовало. Их совместное пребывание вряд ли сулило радужные перспективы. Как и говорил Зебулон, после ужина они покинули нас и появились лишь на рассвете, на запах кофе. И только теперь нам бросилось в глаза, что к седлам их лошадей крепко приторочены заступы. Папперман спросил:

— Мечтаете добыть сокровища?

— Возможно, — ответил Зебулон загадочным тоном.

— Какие же?

— Еще не знаю. Вдруг инструменты нам пригодятся! Киктахан Шонка обещал нам не деньги, а добычу. Речь идет о бонансе, или кладе. Потому мы и прихватили с собой заступы.

Парень был упоен собой. У него и мысли не возникало, что он сам всего лишь простой инструмент, который за ненадобностью будет безжалостно выброшен.

Мы отправились той самой дорогой, по которой много лет назад я ехал вместе с Гейтсом, Клаем и Саммером. И лагерем мы стали именно там, в открытой прерии, где и в прошлый раз. Костра разжигать не стали — так и уснули. На следующее утро я сообщил Энтерсам, что мы достигнем Тавунцит-Пайа в полдень. О Мэгворт-хиллз я предусмотрительно умолчал, поскольку это название упоминалось в третьей части «Виннету», которую, судя по всему, они читали и могли догадаться, что речь шла о Наггит-циль. Знать им об этом было еще рано. К моему удивлению, Зебулон вдруг спросил:

— Вы знаете горы понаслышке, мистер Бартон, или уже бывали там?

— Бывал, — ответил я.

— Там наверняка есть могилы. Две, три… Это так?

— Две я видел. Кто там похоронен?

— Вожди кайова.

— Правда?

— Да. Мне рассказывал один человек, который не раз бывал там.

— Привал сделаем у двух могил, которые я видел. Лучшего места не найти.

Все утро жена выглядела задумчивой. Мы приближались к месту, которое было для нее священным. Она ревностно чтила память о прекрасной сестре Виннету и сожалела, что никогда не приедет в Америку и не увидит ее могилы. И вот она здесь и ее желание вот-вот исполнится.

Молодой Орел тоже впал в раздумье. Временами он испытующе смотрел на меня, и опускал глаза, как только встречал мой взгляд.

Энтерсы держались от нас на расстоянии. Они ехали за Папперманом, который теперь точно знал, что можно при них говорить, а что нельзя — накануне я его проинструктировал.

Около полудня показались горы. Они становились все выше по мере приближения к ним, и вот на одной из самых высоких вершин замаячило огромное дерево.

— Все чистая правда! — указала Душенька на дерево. — Вон туда, наверх, Виннету выслал своего разведчика, да?

— Да, — кивнул я.

— Скажи, что у тебя на душе? Мне хочется плакать. А тебе?

Я промолчал. Мы объехали темные вершины с запада, чтобы спуститься в глубокую долину, которую, безусловно, хорошо помнят мои читатели. По ней мы проследовали в небезызвестное боковое ущелье, которое снова вывело нас, разветвляясь наверх. Спешившись, мы перевалили через одну из остроконечных вершин и направились прямо к лесу, пока не достигли цели. Здесь находились две могилы: Инчу-Чуны, отца моего Виннету, похороненного верхом на своем жеребце, и каменная пирамида с растущим в центре деревом, в стволе которого покоилась Ншо-Чи. Мне показалось, будто я был здесь совсем недавно. Правда, деревья стали выше, а кустарник — гуще. Но девственный покой остался таким же, каким был десятилетия назад.

— Тут лежат вожди кайова, — первым нарушил молчание Зебулон Энтерс. — Значит, мы на месте. Останемся здесь сегодня?

— Да; возможно, и завтра, — ответил я.

— Отведи их подальше! — почти взмолилась жена. — Пусть они не портят мне хотя бы первые часы!

Но Зебулон опередил меня:

— Может, мы с братом поищем свежей дичи? Или прямо сейчас займемся обещанными медвежьими лапами?

— Да, попробуйте ннайти что-нибудь, — поддержал его Кларочка. — У вас в запасе много времени. Обедать будем не скоро.

Они удалились, мы с Папперманом разбили палатку, а Душенька опустилась на колени у могилы Ншо-Чи и стала молиться. Потом она подошла к могиле вождя. С западной стороны, где все заросло мхом, грунт немного осел.

— Ты копал здесь? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Я замаскировал яму очень тщательно, но вырыл слишком много земли, поэтому со временем грунт осел. Оттого и эта выемка.

— Но здесь кто-то мог рыть и после тебя!

— Если это и так, они все равно ничего не нашли.

— Прошу тебя, не говори так уверенно. У меня на этот счет есть одна мысль.

Как правило, я прислушиваюсь к соображениям, высказываемым женой. Ее врожденная проницательность часто помогает мне, в то время как мой с таким трудом приобретенный в прериях опыт иногда уводит на ложный путь. Не будем спорить: женская интуиция превосходит мужскую. Потому я всегда жду, что скажет жена, и принимаю это во внимание.

— Когда мы приближались к этим горам, я снова и снова перебирала в памяти все, что ты рассказывал. И вспомнила слово, которое в первый раз сказал тебе Виннету. Ты не забыл, как он обычно называл золото?

— Ты имеешь в виду deadly dust?

— Да, «мертвая пыль», именно так он говорил. Незадолго до смерти он сказал, что тебе уготована лучшая судьба, чем просто обладание золотом. А ты все равно рылся здесь, у могилы его отца, только ради золота и больше ничего! Разве это не было ошибкой, мой дорогой?

— Не думаю. Золото, зарытое здесь, предназначалось не мне, оно должно было послужить благородным благотворительным целям.

— Разве дальновидный и благородный Виннету при составлении завещания не мог иметь в виду, что для «благородных благотворительных целей» можно оставить нечто лучшее, чем золото? Подумай же!

— Хм! Знаешь, Душенька, ты права. Хотя тогда я вел поиски с большим риском для жизни и в страшной спешке, это вовсе не оправдывает меня. Позже у меня было время наверстать упущенное, но я даже не подумал об этом. Никогда!

— Я тоже нет. Значит, и меня можно упрекнуть в такой же неразумности, что и тебя. Ты исполнишь мое желание?

— Какое?

— Раскопать могилу еще раз. Но тщательнее и гораздо глубже, чем тогда! Я полагаю, мы найдем самое важное! Упоминание о золоте было сделано только ради защиты настоящего сокровища.

— Как будто ты все это точно знаешь.

— Не знаю, но чувствую. Виннету был умнее и опытнее тебя в то время. Хотя ты и был его другом, тебе не удалось постичь его суть. Мы займемся, так сказать, «двойными раскопками»: в могиле его отца и в твоих воспоминаниях. Тогда мы определенно не испачкаем руки «мертвой пылью», а достанем подлинные драгоценности. Не начать ли нам прямо сейчас, пока нет Энтерсов?

— Замести следы будет непросто. Прошло тридцать лет, и, пожалуй, два-три часа роли не сыграют… Вспомни, что Тателла-Сата в письме указал на среднюю из голубых елей. Он писал: «Ее голос станет для тебя голосом Маниту, Великого и Вселюбящего Духа!» Значит, это и есть самое важное и самое главное!

— Совершенно верно! Но где эти голубые ели? — нетерпеливо вопросила Душенька.

— Недалеко отсюда. Идем.

Я вывел ее на другую сторону леса, где скалы вырастали словно великаны из земли. Там росли пять голубых елей, которые и имел в виду Тателла-Сата. Едва взглянув на ту, что росла в середине, я понял, как мне быть дальше. Но Душенька застыла, безмолвно взирая на деревья, потом вздохнула:

— Они как близнецы, только вот средняя переросла своих сестер на несколько локтей. Ветки у них одинаковые, густо обросли хвоей. И эта ель должна тебе что-то сказать? Ты знаешь что?

— Да.

— А я нет.

— Нетрудно догадаться… Ты сможешь отличить пихту от ели?

— Надеюсь.

— Тогда посмотри на среднюю ель повнимательнее! Там внизу есть несколько полузасохших веток. Пожалуйста, пересчитай их снизу вверх.

— Одна, две, три, — начала она, — четыре, пять шесть…

— Стоп! — прервал ее я. — Взгляни теперь на шестую. Это тоже еловая ветка?

— Нет, это пихта!

— Теперь ты видишь, что дерево начинает говорить?

— Ах вот как!

— Именно. Может ли ветка пихты вырасти на ели?

— Конечно нет. Настоящую срезали, а эту вставили вместо нее. Но смог бы об этом догадаться кто-то другой, кроме тебя?

— Вряд ли. Если бы ветки были зелеными, разница бросилась бы в глаза сразу. Но сейчас на них совсем мало иголок, а потому попасть в точку смог только я один, ведь раньше я был очень внимателен. Пожалуйста, убери ее.

— Сломать?

— Нет, вытащи.

Она выдернула ветку из ствола. Оказалось, что она была воткнута в заранее проделанное отверстие. Мы осмотрели его, но оно оказалось пустым. Тогда я обследовал ствол. Все ясно! Кто-то мастерски снял квадрат коры со ствола, а потом веткой приколол его назад. Под «заслонкой» я обнаружил лист бумаги. Душенька схватила его и радостно воскликнула:

— Это голос дерева! Это он!

— Конечно он.

— Какой догадливый человек!

— Да, — засмеялся я, — а какую беспримерную проницательность проявила некая скво из Радебойля, которая сразу все обнаружила!

Она в том же духе заметила:

— Разве не я увидела пихтовую ветку?.. Давай же прочтем письмо!

Поскольку дома она заменяла мне секретаршу и заботилась почти обо всей моей корреспонденции, она посчитала себя вправе сделать это. Раскрыв листки, напустив на себя важный вид, она приготовилась огласить текст, как вдруг разочарованно протянула:

— Не могу понять!

— Что — язык индейских рисунков?

— Нет. Буквы латинские, а язык непонятный.

— Покажи.

— Вот!

Строчки послания были написаны каллиграфическим почерком, на языке апачей, на очень хорошей бумаге, как то письмо, что пришло от Тателла-Саты мне домой. В переводе оно звучало так: «Почему ты ищешь только „мертвую пыль“? Неужели ты думаешь, что Виннету не оставил человечеству ничего лучшего? Или Виннету, которого ты все же должен знать, был так поверхностен, что ты пренебрегаешь поисками на большей глубине? Теперь ты знаешь, почему я сердился на тебя. Добро пожаловать ко мне, если ты это понял!»

Это было послание старого Тателла-Саты, Тысячи Лет. Мы переглянулись.

— Это ли не странно? — первым нарушил молчание я. — Он пишет то, что сказала мне ты. Я пристыжен.

— Не принимай близко к сердцу.

— О нет! По отношению к Виннету я совершил грех, который не могу себе простить. И не только по отношению к Виннету, но и ко всей его расе! Теперь я тоже убедился, что мы найдем здесь много важного!

— Потому что об этом сказал старый Тателла-Сата?

— Не только поэтому. Разгадка кроется в характере самого Виннету. Я постиг его благородство и написал о нем очень поверхностно. Это мой трех. Конечно, Виннету улыбнулся бы и простил бы меня, но мне совсем не смешно. Подумать только, ведь тридцать лет прошло зря! Почти целая человеческая жизнь! Идем, Душенька, пора начинать раскопки.

— Да, пока Энтерсов нет, — согласилась она.

— Мне теперь все равно. Постой! Они вернулись. Я слышу их голоса.

Братья подстрелили беднягу зайца, невесть как забредшего в горы. Зебулон любовался охотничьим трофеем, но я быстро поставил его на место:

— Положите зайчишку! Может, мы его поджарим, а может, и нет. Сейчас есть вещи поважнее. Я должен кое-что сообщить вам. Место, где мы находимся сейчас и останемся до завтра, вовсе не то, какое вы предполагаете. Здесь похоронены не вожди кайова, а отец и сестра моего Виннету. Тавунцит-Пайя — это Наггит-циль.

Реакция на последнюю фразу была мгновенной. Братья словно окаменели, они не двигались и молчали, будто немые.

— Вы меня поняли? — переспросил я.

Тут Гарриман рухнул на землю, закрыл лицо руками и заплакал. Зебулон устремил на меня мрачный горящий взгляд:

— Это правда?

— Зачем же мне лгать?

— Хорошо, мы верим вам. Значит, это могилы Инчу-Чуны и Ншо-Чи, убитых нашим отцом?

— Да.

— Позвольте взглянуть.

Он подошел сначала к могиле вождя, потом к могиле его дочери, подолгу разглядывая их. Наконец он осторожно, как будто шел по натянутому канату, вернулся назад, пнул зайца ногой и сквозь зубы процедил:

— Всего лишь жалкий зайчишка! Прямо как тогда, у Гейтса и Клая! Видите, мистер Бартон, я читал роман и мне запомнились все детали, даже заяц и старые голуби, которых никто не смог съесть. Я хотел бы попросить вас оказать нам любезность…

— Какую?

— Показать нам наяву две картины из прошлого этих мест, самые важные для нас. Вы меня понимаете?

— Понимаю. Вы хотите, чтобы сейчас мы сели на лошадей и я провел вас по округе, рассказывая обо всем, что произошло тогда.

— Да, это я и имел в виду.

— Я собирался показать упомянутые места миссис Бартон. Если хотите нас сопровождать, то я не против. Но думаю, вам все же лучше отказаться.

— Почему?

— По-моему, осматривать места, где отец совершал преступления, не очень приятное занятие для сыновей.

— Наши нервы в порядке.

— Итак, мы едем, а мистер Папперман останется здесь часовым.

— С удовольствием! — кивнул старик. — Не имею ни малейшего желания лечить чьи-то старые раны!

Он выразился бы и покрепче, ибо терпеть не мог обоих братьев, особенно Зебулона, который был ему прямо-таки ненавистен, и все же старый вестмен ограничился сказанным. Мы поехали назад тем же путем, которым прибыли сюда, потом свернули на юг, достигнув источника, где я в последний раз стоял лагерем вместе с Виннету, Инчу-Чуной, Ншо-Чи, Сэмом Хокенсом, Диком Стоуном, Биллом Паркером и тридцатью апачами. Об этом можно прочитать в первой части «Виннету». Оттуда мы последовали тем же путем, которым спешил я тогда, пока не услышал выстрелы, сразившие отца и дочь.

Итак, мои спутники смогли представить полную картину убийства тех, кого я так любил. Гарриман Энтерс не произнес за все это время ни слова и даже ни разу не взглянул на меня. Временами щеки его горели, он смахивал пот со лба, как будто его лихорадило. Его брат, напротив, сохранял полное безразличие. Но его глаза выдавали бурю, которая неистовствовала в его душе оттого, что не все выстрелы его отца в свое время достигли цели. Вероятно, он стал ненавидеть меня еще сильнее, чем прежде, и был способен совершить убийство. Но мне не стоило опасаться, по крайней мере сейчас, поскольку ему еще предстояло доставить меня Киктахану Шонке живым и невредимым.

Именно Зебулон заметил маленькое углубление у могилы вождя.

— Наверное, здесь вы и копали тогда? — поинтересовался он.

— Да, — кивнул я.

— Тут лежало завещание?

— Да. И не только оно.

— А еще что?

— Этого я не знаю, но надеюсь скоро узнать. Прошу вас одолжить мне на время ваши заступы.

— Зачем?

— Чтобы раскапывать.

— Еще раз?

— Конечно!

— Так вы в самом деле полагаете, что там что-то осталось?

— Да, уверен!

Тут его глаза полыхнули невообразимым пламенем и дрожащим, хриплым голосом он крикнул:

— И я вам должен дать заступы? И не мечтайте! Мы сами станем раскапывать могилу — я и мой брат!

Он бросился к заступам, бегом вернулся к нам, подал один брату и прикрикнул на него:

— Эй, не ной как баба! Ты слышишь? Это гнездо не до конца выпотрошено! Есть еще кое-что. Работать, работать!

Гарриман покачал головой.

— Оставь меня! Я не шевельну и пальцем! Будь оно проклято, все это золото и твоя жажда наживы за счет других! Ты кончишь тем же, чем и отец.

— Трус! Проклятый трус! — презрительно прошипел Зебулон.

Тут Гарриман со сжатыми кулаками подскочил к нему и гневно воскликнул:

— Кто трус — ты или я? У меня осталась хоть капля мужества, чтобы бороться, у тебя же и этого нет! Я хочу быть свободен — свободен от этого дьявола, который овладел нами и не отпускает! Он без пощады и без жалости! Он распоряжается нами и ведет нас к гибели. Он требует от нас новых преступлений или искупительной жертвы за отца. У тебя нет мужества бороться с ним, поэтому ты выбираешь преступление, а я выбираю… смерть. Так кто же трус? Ты или я?

— Я не выбираю преступление, — я выбираю золото. И если ты мне не поможешь, я заберу все один!

Он с силой вонзил заступ в грунт. Гарриман опустился на землю. В этот момент подошел Папперман, подхватил валявшийся заступ и предложил:

— Я помогу. Двое добудут больше, чем один.

Но Зебулон грубо отрезал:

— Убирайтесь! Вам нечего здесь искать! Я не потерплю никого другого!

— Ладно, как вам угодно. Думал, что окажу любезность.

Зебулон работал как сумасшедший. Он спешил, словно речь шла о жизни или смерти. Пот ручьями тек по его лицу. Яма становилась все глубже.

— Это безумие! — прошептала Душенька. — Он считает, будто все принадлежит ему! Чем это кончится?

— Для нас — ничем особенным, — ответил я так же тихо.

— А если он что-нибудь найдет?

— Ему нужно только золото, а там его нет. Он не возьмет того, что найдет.

— А если возьмет? Тогда между вами завяжется драка!

— Драка? Ни в коем случае. Доверься мне и не волнуйся. Здесь происходит важный психологический эксперимент, который я вряд ли смогу повторить при других условиях.

— Что тебе до этой психологии, когда ты можешь лишиться жизни!

— Прошу тебя, будь благоразумной! Со мной ничего не произойдет.

— Хотелось бы верить. Но все-таки дай мне револьвер! Я не раздумывая выстрелю в этого сумасшедшего, если он вздумает поднять на тебя руку!

Она говорила это совершенно убежденно. Она, сама доброта, дрожащая над каждым жучком-червячком, могла из любви ко мне убить человека… Я был тронут, но не выдал своих чувств и с улыбкой ответил:

— Если понадобится стрелять, то предоставь это дело мне. Я прицелюсь получше. А теперь будь добра…

— Подожди! — прервала она меня. — Что это?

Зебулон издал крик. Не крик, а вой! И принялся рыть с землю удвоенной силой. Я подошел к яме.

— Прочь, прочь! — рявкнул он.

— Хоть одним глазком бы взглянуть! — наигранно пролепетал я.

— Нет! Прочь, или я…

Он высоко поднял заступ, уставив на меня угрожающий взгляд. Глаза его налились кровью. Я отступил назад и продолжал спокойным тоном:

— Всего один вопрос: почему вы так громко кричали?

— Тут я вам, пожалуй, отвечу: я наткнулся на золото!

— Неужели?

— Да, здесь лежит что-то твердое и широкое. Дыра для него слишком узка. Мне надо расширить ее. Но это я сделаю сам! Не приближайтесь ко мне! — И он еще яростнее замахал заступом.

— Вот видишь, я права! — констатировала Душенька, когда я возвратился к ней. — Он хотел тебя убить!

— Он этого не сделает. Прошу тебя, не усложняй все своими страхами. Нет никаких причин для беспокойства!

Зебулон устал и вынужден был теперь чаще останавливаться, чтобы перевести дух. Его руки дрожали, а движения стали замедленными. Вдруг он снова издал крик радости:

— Отец, отец, ты здесь! Ты поможешь мне! Я знаю это, я чувствую! Благодарю тебя, спасибо тебе! — Выкрикнув все это, он повернул к нам искаженное злобой лицо и пригрозил: — Кто рискнет прикоснуться к сокровищам, того я прикончу прямо на месте! Зарубите это себе на носу!

Зебулон спустился на дно ямы, нагнулся и что-то поднял. В руках у него оказался большой глиняный сосуд. Вслед за ним появился еще один, потом еще… Поработав заступом еще минут пять, он глубоко вздохнул:

— Все! Больше ничего нет!

При этих словах Гарриман поднялся и подошел к брату.

— А, идешь! — с издевкой пробормотал тот. — Не думай, что ты хоть что-нибудь получишь. Это все мое.

— Только не твое! — повысил голос Гарриман.

— Чье же тогда?

— Все это принадлежит мистеру Бартону, никому другому. Виннету зарыл их для него одного.

— Докажи! — рассмеялся Зебулон. — Этот мистер Бартон тридцать лет назад унес то, что ему причиталось, — завещание. Все остальное он оставил тут! А сегодня сосуды нашел я. Они такая же находка прерий, как любая другая! По закону Запада найденное принадлежит нашедшему, а значит, мне!

— Ложь, грубая ложь! — Гарриман двинулся на брата. — Что знаешь ты об этом сокровище? А мистер Бартон знал о нем. Он собирался вырыть его и взять. Он просил у нас заступы. Выходит, ты одолжил ему не только заступ, но и свою силу. Ты копаешь от его имени, за него! Вот так!

— И это говоришь ты, мой брат? — зашипел Зебулон. — С чего ты взял, что я копал за него, а не за себя? Может, я сам тебе сказал это? Или он? Нет! Он спокойно наблюдал, как я работал. Когда он хотел заглянуть в яму, а я его прогнал, он подчинился без всяких возражений. Стало быть, эти пять сосудов с сокровищами — моя собственность. Хотел бы я посмотреть на того, у кого хватит наглости оспаривать это… Теперь помоги! Я хочу открыть их!

Душенька озабоченно поглядывала в мою сторону.

— Подождем, что там внутри, — успокоил я ее. — Уж конечно, не золото.

— А может, все же…

— Нет. Они слишком легкие. Терпение!

Темно-коричневые четырехгранные глиняные сосуды были украшены индейскими фигурами. Я издали узнал работу гончаров из деревень моки или суньи [31]. Верхняя часть сосуда немного прикрывала нижнюю, а место соединения было обмазано не пропускавшей влагу мастикой. Широкое горло каждого сосуда обвивали промасленные лыковые жгуты. Потому я и предположил, что их содержимое не могло быть металлом, — скорее, это что-то боящееся влаги.

— Иди же сюда, помоги! — снова обратился Зебулон к брату. — Только осторожно, не сломай!

Оба взялись за дело — Гарриман спокойно и умело, а Зебулон чуть ли не рвал оплетку.

— Проклятые узлы! — ругался он. — Как медленно! у меня нет сил терпеть! Давай быстрее, быстрее!

Когда с первых двух сосудов оплетка наконец была удалена, оба стали ножами отдирать окаменевшую за долгие годы замазку. При этом Зебулон без умолку говорил о серебре, золоте, о жемчуге, о древних мексиканских толтекских, ацтекских или древнеперуанских драгоценностях. Я выносил эту безумную болтовню только в интересах психологического эксперимента.

Наконец настал долгожданный момент: каждый мог открыть свой сосуд. Энтерсы перевели дух.

— Угадай, что там? — из последних сил прошептал Зебулон. — Золото? Алмазы?

— Не хочу гадать, — ответил Гарриман. — Открываем!

— Хорошо. Раз, два, три!..

Обе крышки были сорваны одновременно, и на свет было извлечено содержимое сосудов. Но не слышно было ликующих возгласов. Братья молча разглядывали добычу.

— Мешок! — наконец пришел в себя Зебулон.

— Да, какой-то кожаный мешок, — подтвердил Гарриман.

— Может, с золотом?

— Нет. Для этого он слишком легкий.

— А банкноты?

Глаза Зебулона блеснули. Еще бы: целых пять мешочков с банкнотами!

— Открывай! Режь! Быстрее, быстрее!

Ремни были разрезаны, а мешок вспорот.

— Кни-иги! — разочарованно протянул Гарриман.

— Книги, черт возьми, только книги! — взревел Зебулон. — К дьяволу их! — Он отшвырнул мешок прочь.

— Но что за книги? — возразил Гарриман. — Посмотри сначала. Может, там внутри деньги.

Зебулон тотчас принялся листать отброшенные было тома, но очень скоро забросил их еще дальше.

— Одна писанина! — разочарованно протянул он. — Писанина с именем этого Виннету!

— У меня тоже, — отозвался Гарриман, обследовав свою книгу.

— Так выброси их к дьяволу!

Можно представить, чего мне стоило сохранять равнодушный вид! Ведь для меня каждый листок или страничка, каждый кусочек кожи и даже лыковые завязки были священны! Я только потому и позволил этим типам рыться у могилы, что они выполнили для меня тяжелую часть работы. Но портить находку они не имели никакого права. Поэтому, когда Зебулон предложил расколоть оставшиеся сосуды, я спокойно, но твердо предупредил:

— Здесь ничего не будет разбито! В сосудах завещание великого, благородного умершего. Оно для меня дороже золота и драгоценностей.

Зебулон схватился за заступ:

— А если я все же разобью, что тогда?

— Вы этого не сделаете.

— Почему?

— Потому что прежде с вами поговорю я и вы будете лежать на земле.

— Попробуйте! Видите вон тот заступ? Так вот, сначала я разобью им сосуд, а потом разнесу ваш череп при малейшей попытке предпринять что-нибудь против меня! Давайте, начинайте!

Он поднял заступ, чтобы осуществить угрозу, и я уже сжал кулак для объявленного удара, но тут между нами появилась Душенька:

— Не ты, а я!

Она твердо шагнула к Зебулону и приказала:

— Опустите заступ!

Сказав это, она властно указала на землю. Весь ее вид говорил о том, что она привыкла повелевать. Зебулон вздрогнул от неожиданности, их взгляды встретились. И тут он опустил глаза. Опустил и заступ.

— Бросьте его! — скомандовала она.

Он послушно выполнил команду.

— Сядьте!

Он снова подчинился.

— Вот так! Теперь продолжайте свою работу, но без резких движений. Надеюсь, вы окажете мне любезность.

— «Любезность»?! — голос его зазвучал очень неуверенно. — О, эти глаза, эти глаза! Гарриман, скажи ей… Пусть ее муж не считает меня трусом.

— Мой брат не может вынести взгляда ваших глаз, миссис Бартон, — обратился к Душеньке Гарриман. — С первой же встречи.

— Это так! — подтвердил Зебулон. — Не смотрите на меня, миссис Бартон, не смотрите! А то я сделаю все, что вы захотите.

Она села рядом с ним, легонько коснулась его руки и с улыбкой произнесла:

— Если бы вы делали только то, что я хочу, то не совершили бы ошибок.

Он отдернул руку и простонал:

— Дьявольщина! Вы коснулись меня!

— Это произошло совершенно случайно, — извинилась она. — Больше не буду. Но теперь прошу вас взять сосуды, а я посмотрю, что там.

Оба как ни в чем не бывало вернулись к прерванной работе. А Душенька тихо улыбалась. Она всегда радуется, когда ей удается отвратить зло.

Когда Зебулон открыл следующий сосуд, он тяжело перевел дух и воскликнул:

— Извините, миссис Бартон, если там снова окажутся книги, то они ваши. Но золото или что-нибудь подобное я не отдам. Ни за какую цену! Можно начинать?

— Да, — ответила она.

Он снял крышку, заглянул внутрь и простонал:

— Точно такой же кожаный сверток! Что за напасть! А у тебя?

Он обратил вопрос к брату, который открыл другой мешок.

— Тоже бумаги, и ничего больше! — констатировал тот.

Тут Зебулон завопил:

— Сейчас меня хватит удар!

Он отшвырнул заступ и стал носиться взад-вперед. Гарриман же поднял последний, пятый сосуд, и стал снимать оплетку. Еще несколько секунд — и вот он распечатан. Содержимое оказалось таким же. Зебулон опустился на землю, закрыв лицо руками. Сквозь рыдания слышалось:

— Где наш отец? От старого подлеца давно не осталось ни пылинки! Только позор на наши головы! Смерть нас призывает… — Он сплюнул. — Миссис Бартон, — продолжал он, — я отказываюсь от этой писанины. Мне она не нужна. Я дарю ее вам. Вы слышите? Вам, и только вам! Делайте с ней что захотите! — С этими словами он отвернулся и зашагал в лес.

— Безумец! — произнес его брат, глядя ему вслед.

Душеньке пора было готовить обед, но она не спешила. Она хотела узнать истинную ценность находок. Я попросил Паппермана подкопать яму поглубже, чтобы убедиться, что там больше ничего нет. Вместе с Гарриманом они вынули еще на два фута земли, но так ничего и не нашли, после чего засыпали всю яму. А я и Душенька тем временем занялись осмотром содержимого кожаных мешков.

Это были сшитые в тома манускрипты, написанные хорошо известной мне рукой великого Виннету. Не стоит говорить, какое впечатление произвели они на меня. Буквы аккуратно располагались на строчках. Почерк был четким и твердым, как душа того, чья рука выводила слова на этих страницах. Их оказалось не десять, не двадцать, а несколько сотен! Где и когда он их писал? На обложках тетрадей можно было прочесть: «Написано у могилы Клеки-Петры», «Написано у Тателла-Саты», «Написано для моих красных братьев», «Написано для моих белых братьев», «Написано в жилище Олд Шеттерхэнда на Рио Пекос», «Написано для всего человечества». Язык был английский. А там, где автор затруднялся в подборе точных выражений, стояли индейские слова и фразы. Заметил я и немецкие обороты, — похоже, они крепко засели в его памяти после общения со мной.

В конце последней тетради я нашел полный перечень всех текстов и адресованное мне послание. О перечне я скажу позже, а письмо гласило:

«Мой дорогой брат!

Я молю Великого и Благосклонного Маниту, чтобы ты пришел и взял эти книги. И если ты их не найдешь в первый раз, поскольку копать будешь не очень глубоко, значит, еще не пришло время, чтобы они попали тебе в руки. Но ты обязательно придешь еще раз и найдешь их. Ведь они предназначены только для тебя!

Я не оставил это завещание у Тателла-Саты, ибо он не любит тебя, хотя его помыслы чисты. Но я никому не доверюсь, поскольку верю всемогущему и всевидящему Отцу Мира гораздо больше, чем людям. Я зарыл эти книги так глубоко, потому что они для меня имеют огромное значение. Выше них спрятано второе завещание, чтобы скрыть главное и защитить его от посягательств случайных людей. Я скажу тебе только о том, верхнем, чтобы второе оставалось лежать здесь, пока не придет время. Я уже сообщил Тателла-Сате, что здесь для тебя оставлены два послания, чтобы они не пропали бесследно, если вдруг тебе все же не удастся появиться тут.

А сейчас открой свое сердце и слушай, что скажу тебе я, умерший и все же живой.

Я твой брат. Я хочу остаться им навсегда. Даже тогда, когда по землям апачей пройдет траурная весть, что Виннету, их вождь, мертв. Ты научил меня, что смерть — величайшая из всех земных справедливостей. Я хочу, чтобы после моей земной смерти обо мне говорили как о живом. Я хочу защитить тебя, мой друг, мой брат, мой дорогой брат!

Великий Добрый Маниту свел нас вместе. Он ведет нас и сейчас. Мы — одно целое, Нет силы на Земле, которая может разделить нас. Между нами нет могилы. Я перепрыгну через эту бездну, приду к тебе в моем завещании и останусь с тобой навсегда.

Ты был моим ангелом-хранителем, а я — твоим. Ты стоял выше меня, выше, чем любой другой, кого я любил. Я стремился за тобой во всем. И ты дал мне многое. Ты раскрыл мне сокровища духа, а я попытался обогатиться ими. Я твой должник, но по доброй воле, потому что этот долг не унижает, а возвышает. Если бы все бледнолицые пришли к нам такими, как ты ко мне! Уверяю тебя, что все красные братья охотно стали бы их должниками. Благодарность красной расы была бы такой же искренней, как благодарность твоего Виннету. А когда миллионы благодарны друг другу, тогда и Земля становится Небом.

Но ты сделал несравненно больше! Ты заботился не только о своем красном друге, но и обо всех презираемых и преследуемых, хотя знал и знаешь, как и я, что придет время, когда тебя самого за это будут презирать и преследовать. Но не робей, мой друг, я буду с тобой! Коль не верят тебе, живущему, так придется поверить мне, умершему. А если не захотят понять то, что ты пишешь, — дай им почитать мое послание. Я убежден, что это самое лучшее дело твоего Виннету, который брался за перо в тихие, святые часы, откладывая в сторону ружье. Письмо давалось мне тяжело, а перо отказывалось подчиняться мне, краснокожему. И все же мне было и легко, потому что в каждую строчку, оставленную людям, я вкладывал частицу сердца.

Твой Виннету будет бороться за тебя, продолжая сражаться за себя и свою расу. Я верю, что мой народ станет на одну ступень с твоим, все печали моей нации исчезнут и Маниту станет к ней благосклонен.

Ты знаешь, что я с тобой, когда твои глаза читают эти строки. Ты чувствуешь мой теплый пульс, который отныне бьется и в твоем сердце.

Все, что ты хотел бы узнать обо мне, найдешь на этих страницах. Потому я и отнес их к Наггит-циль.

Ты был мне сердцем и волей! Я всем обязан тебе!

Твой Виннету».

Когда я закончил чтение, Душенька положила голову мне на плечо и заплакала. Так мы просидели довольно долго. Потом уложили манускрипты обратно в глиняные сосуды и отнесли их в палатку. Письмо же я оставил при себе.

— Ты покажешь его Молодому Орлу? — спросила Душенька.

Это был один из тех частых случаев, когда ее мысли совпадают с моими.

— Да, он должен прочитать письмо, и сейчас же. — ответил я.

Мы подошли к индейцу. Как только я передал ему письмо, его лицо засияло от счастья.

— Благодарю вас, мистер Бартон! — воскликнул юноша. — Поверьте мне, я прекрасно осознаю, что значит получить такое письмо из ваших рук!

— Я показываю его вам не без умысла, — пояснил я. — Оставляю завещание моего Виннету под вашей личной охраной. Я не могу всегда находиться возле палатки. К примеру, сейчас я собираюсь взглянуть на Зебулона Энтерса.

— А я пока позабочусь о хлебе насущном, — заявила Душенька. — Займусь медвежьими лапами. Надеюсь, что справлюсь с ними — с помощью Паппермана.

Идея разыскать Зебулона пришла мне в голову не только для нашей безопасности. Скорее, это было сострадание, и я не хотел выпускать несчастного на долгое время из виду. Нужно было спасать именно его, поскольку с его братом дело обстояло проще. Я пошел за ним, по следу. Следы вели в глубь леса, но шли не прямо, как у человека, который знает, куда идет, а петляли из стороны в сторону, как будто человек был в затруднении и не знал, куда направиться. Временами он останавливался, ходил по кругу, словно заколдованный.

Анализируя свои наблюдения, я продвигался вперед довольно медленно. Я услышал Зебулона раньше, чем увидел. Он стоял под высоким буком, опершись о его ствол. Вблизи рос густой кустарник, за которым я укрылся. Он разговаривал вслух — словно перед ним кто-то стоял, — жестикулировал, кивал невидимому собеседнику:

— Все вы уже мертвы, все! Остались только мы двое! Гарриман хочет умереть, но я хочу жить! Я хочу исполнить волю отца, чтобы он не убил меня, последнего! Я насажу ему на нож этого Олд Шеттерхэнда! Я уничтожу и погублю злейшего врага отца, чтобы самому остаться в живых. Но смогу ли я… Смогу ли? — При этих словах он повернулся, словно перед ним была целая аудитория, и прислушался, будто ему должны были дать ответ. — Виновата она, эта женщина! Женщина с голубыми глазами и добрым лицом! Она стоит на моем пути. — Он сложил обе ладони рупором и таинственно объявил: — Это голубые глаза нашей матери. Любимые, добрые, голубые глаза, которые столько раз плакали, пока не лопнули от страдания и не закрылись! Вы тоже заметили это сходство? А эта благосклонность и доброта?! Как это смешит и как огорчает! Можно ли уничтожить столько доброты? Имею ли я право? Из-за одного негодяя? Негодяя?! — Он склонил голову набок, словно прислушиваясь к ответу, потом категорично махнул рукой и сам ответил: — Нет! Он обманул меня, этот старик. Обманул! Это было не золото, а только листки, бумажки. Может, он и с Киктахан Шонкой надует меня? Пока он был жив, он хотел надуть весь мир. Теперь он мертв и может обмануть только нас [32]. Но будет обманут сам! Поистине у меня огромное желание надуть его так же, как он меня с этим Олд Шеттерхэндом. Может, я смогу сделать это. Вероятно… Из-за этих голубых глаз. Из-за этого милого, доброго лица. Я хочу…

Он осекся. На поляне появился его брат, и Зебулон громко окликнул его.

— Тихо, тихо ты, неосторожный! — махнул рукой Гарриман. — Твои крики погубят нас обоих.

— Они все были здесь, все!

— Чепуха! Никого здесь нет, никого! Но один может прийти в любой момент. И если он услышит, что ты тут рассказываешь деревьям, откроется все, что ты так тщательно скрываешь.

— Кого ты имеешь в виду?

— Олд Шеттерхэнда. Он углубился в лес в том же направлении, что и ты. Я знаю демона, который заставляет тебя кричать так громко. Поэтому я быстро пошел следом, чтобы предупредить тебя. Но я не знал, где ты, и стал искать тебя. И вот услышал, как ты кричишь.

— Неужели я так громко кричал?

— Иди за мной. Скоро обед.

— А! Медвежьи лапы?

— Да. Мне любопытно, справится ли она с ними. Она никогда ведь их не жарила.

— О, она приготовит все что угодно! Даже жаркое из медвежьих лап. А если они ей не удадутся, их все равно съедят, и они будут вкусными, говорю я тебе, вкусными! Идем!

И они покинули поляну. Я поспешил следом, чтобы незаметно опередить их, и это мне удалось. Когда они появились в лагере, я сидел уже там, рядом с Молодым Орлом.

Для любознательных читателей упомяну о немаловажной детали: приготовленные Душенькой медвежьи лапы тянули на «два с плюсом»! [33] Я, пожалуй, мог бы вознаградить ее и «единицей», но, по правде говоря, это было бы преувеличением.

Если бы Кларочка, несмотря на помощь Паппермана, загубила лапы, мне вообще не пришло бы в голову ставить ей оценку, поскольку согласно параграфу 51 Уголовно-процессуального кодекса в Германской империи от 1 февраля 1877 года, я в подобных деликатных случаях имею право как муж не давать показаний. Но успех был налицо. Справедливости ради добавлю, что «двойка» относилась к медведю, а «плюс» — к моей жене.

После еды мы вдвоем отправились верхом к упомянутому мной раньше дереву на вершине горы. Скво сиу стремились к Наггит-циль. Они уже должны были прибыть сюда раньше нас, но никаких следов я не обнаружил. Мы вообще не увидели ни одного свидетельства пребывания здесь людей. Поэтому мы поскакали к главной вершине, чтобы оттуда осмотреть окрестности.

Оказавшись наверху, мы сразу ощутили живительную чистоту воздуха. Я взобрался на дерево и увидел горы Наггит-циль, поросшие густым лесом. К лесному массиву примыкала широкая голая прерия.

Подзорной трубой я «ощупал» всю местность. Никаких следов, ни одной живой души. Мы могли быть уверены, что сегодня нам никто не помешает. Мы прибыли в лагерь, когда стало темнеть.

Папперман позаботился о хворосте, которого должно было хватить на всю ночь. Он лег перед входом в палатку как верный пес, сознающий свой долг. Молодой Орел сел рядом. Оба Энтерса расположились на корточках у огня — они жарили своего зайца. Позже они дали и нам по кусочку, а мы не стали отказываться. Они поддерживали общий разговор, как будто между нами ничего не произошло. Может, в них заговорила совесть? Или их намерения стали менее враждебными, чем раньше? Возможно. Зебулон вел себя так спокойно, словно сцены у могилы совершенно исчезли из его памяти.

Разумеется, разговор шел исключительно о Виннету и его апачах. Я упомянул о нескольких интересных эпизодах, которые пережил вместе с ними. Папперман тоже вспомнил, как он познакомился с вождем, а Молодой Орел рассказал об огромном влиянии, которое оказал погибший, даже после своей смерти, на апачей и родственные им народы. Оба Энтерса жадно ловили каждое слово. Меня это радовало. Поскольку о нас с Виннету они слышали столько плохого, особенно от своего отца и его окружения, теперь им было не вредно увидеть все в ином свете. Молодой Орел тонко почувствовал, какую цель я преследовал, разговаривая с братьями, и пошел мне навстречу, поддержав в старании превратить их ненависть к нам в уважение.

Ужин прервал беседу ненадолго. Когда с ним было покончено, Папперман достал одну из сигар, которыми запасся еще в Тринидаде. Энтерсы вынули из сумок короткие трубки и кисеты. Взглянув на Душеньку и получив молчаливое разрешение, они закурили. Молодой Орел не курил. Он придерживался мнения, что «пить дым» можно только на совете, и только из калюме. Что касается меня, то я, как известно, курильщик со стажем. Признаюсь, что дымил похлеще всех своих знакомых. Сейчас я практически не курю. Вот уже пять лет, как Душенька запретила мне вдыхать зелье в таких количествах. Она считала, что я еще не все сказал своим читателям, а потому должен в первую очередь заботиться о здоровье и продлении жизни. Тогда я отложил сигару, которую взял было в зубы, и сказал: «Больше не закурю никогда!»

Итак, я встал на ту же стезю, что и Молодой Орел: курить только на индейском совете, и только из калюме, хотя невозможно отрицать тот факт, что облачко дыма из хорошей сигары или трубки разнообразит наши банальные фантазии, чувства обостряются, а душа становится открытой и восприимчивой. Подобное происходило сейчас у Молодого Орла. Его рука поигрывала с колечками дыма, которые медленно соскальзывали с губ сидевшего рядом Паппермана, а нос с удовольствием ощущал аромат сигары.

Молодой Орел был молчалив. С тех пор как я его узнал, сегодня он впервые потерял самообладание. О себе он не говорил — только о Виннету. У меня возникло ощущение, что именно влияние табачного аромата побудило его к откровениям. Душенька тотчас воспользовалась возможностью задать вопрос, возникший у нее на озере Кануби. Когда молодой апач упомянул о нашей встрече с прекрасной Аштой, жена тут же вставила:

— Я видела звезду на ее одежде и вижу ее у вас. Что это? И что это за «Виннету» и Виннета? Или вы не имеете права говорить? Это тайна?

На миг он прикрыл глаза. А когда открыл их снова, ответил:

— Никакой тайны нет. Наоборот, мы хотим, чтобы весь мир узнал об этом и сделал то же, что и мы. Мне рассказывать здесь и сейчас?

Взгляд индейца скользнул в сторону обоих Энтерсов. Я понял его и кивнул:

— А почему нет? Никаких препятствий.

— Пусть будет так! — Он снова закрыл глаза и после паузы произнес: — Я хотел и мог бы говорить с вами на языке апачей, поскольку все, что так запало мне в душу, произносилось именно на этом языке. Язык бледнолицых оставляет на моем сердце ужасные шрамы. — Он еще раз прикрыл глаза, потом взглянул на небо и продолжал: — Далеко-далеко отсюда лежит земля под названием Джиннистан [34]. Она известна только нам, красным людям.

Можно представить мое удивление, когда я услышал название, слетевшее с уст юного апача. С Душенькой происходило то же самое. Она вцепилась в мою руку, словно нуждалась в поддержке. Но нельзя было показывать вида, что нам это известно.

— Джиннистан? — переспросил я. — Разве это слово из языка апачей?

— Нет, оно из совершенно неизвестного языка. Много тысяч лет назад между Америкой и Азией, на дальнем севере, существовал «мост» — узкий перешеек. Этот «мост» давно распался на отдельные острова. В те далекие времена, тысячелетия назад, по нему к нашим предкам пришли прекрасные люди, великие душой и телом; они принесли привет от своей повелительницы, царицы Мариме.

Душенька снова сжала мне руку. Она, как и я, поняла, что речь шла о нашей Маре Дуриме. Молодой Орел между тем продолжал:

— Ее посланцы должны были передать нашим предкам бесценные дары. Им было запрещено принимать подарки в ответ, поскольку отплаченный дар уже не подарок, а вымогательство. Послы рассказали о райской земле Джиннистан. Там существовал только один закон — так называемый закон ангела-хранителя. Дело в том, что каждый подданный царицы Мариме обязан был быть тайным ангелом-хранителем другого. Кто решался стать ангелом-хранителем своего врага, тот слыл героем, потому что одерживал самую крупную победу над собой! Нашим праотцам это пришлось по душе, поскольку они были столь же благородны, что и обитатели Азии. Они попросили посланников царицы Мариме помочь насадить их закон здесь, в Америке. Те люди выполнили то, о чем их просили, а потом снова вернулись к себе.

— Они приходили снова? — не выдержала Душенька.

— Да, но уже по-другому. На рубеже каждого века появлялись посланцы, приносящие подарки; они следили, действует ли еще закон на этой части Земли. Так продолжалось много тысячелетий подряд. Земля стала Раем, широко открытым для всех. Между ангелом-хранителем и простым человеком не было никаких различий, потому что каждый сам был ангелом-хранителем себе подобного. И вдруг однажды посланцы не появились, не было их и в следующем веке. Люди забеспокоились и выяснили, что «мост» из Азии в Америку рухнул. Остались стоять только его опоры — острова, окруженные бушующим морем.

— Если не ошибаюсь, они стоят и сегодня, — добавил Папперман. — Я думаю, их называют Алеутскими островами.

— Верно, — кивнула Душенька. — Вы хороший географ, мистер Папперман!

— Прошло много веков, но посланцы не появлялись, — продолжал Молодой Орел. — Связь прервалась.

— Неужели нельзя было попробовать как-то восстановить ее? — снова спросила моя жена.

Апач печально улыбнулся.

— С нашей стороны никто ничего не предпринял, — ответил он. — Мы ведь краснокожие! Мы индейцы! Мы хотели быть счастливыми и радостными, но без труда и усилий. И это мы считали нашим естественным правом. Завоевать счастье? Нет, это не для нас. Мы полагали, что можем заполучить его просто так. Мы понятия не имели, что Великий Мудрейший Маниту испытывал нас, чтобы встряхнуть и вдохновить на активные действия. Но наши предки не шевелились, они продолжали спать. Они не испытывали никакой благодарности за данный им свыше закон Джиннистана. Они не предприняли никаких действий, чтобы вернуть Рай, радость и счастье. Это большой, непростительный грех наших праотцов, последствия которого приходится ощущать нам и сегодня.

— Предки, предки, отцы… — начал было ворчать Зебулон.

— Замолчи и не мешай! — оборвал его брат.

Юный апач заговорил снова:

— Так продолжалось из поколения в поколение, пока закон Джиннистана не потерял силу и не смог больше возродиться. И вот теперь он канул в лету. Ангелы снова превратились в людей, а Небо покинуло Землю. Рай исчез. Любовь умерла. Ненависть, зависть, эгоизм, высокомерие снова взяли первенство. Основы великого государства пошатнулись. Великая раса утратила все свои устои. Падение продолжалось медленно, но неуклонно. Владыки стали деспотами, а патриархи — тиранами. Если раньше царил закон любви, то теперь господствовало насилие. То, к чему раньше стремились, исчезло. Единственное спасение все увидели в силе и жестокости. И они пришли — угнетатели и насильники! Они господствовали здесь несколько столетий. Всякий гнет рождает внутреннее напряжение, которое накапливается, пока не взорвется и не выплеснет всю свою энергию. Так бурная река, стесненная берегами, готова вырваться и затопить вокруг все и вся. А груз прошедших тысячелетий начинал давить неудержимо. Воспользуюсь другой аналогией: озеро Верхнее буквально вторглось в озеро Мичиган, то — в Гурон, а последнее — в озеро Эри. От этого мощного потока раскололись даже скалистые берега. Родилась Ниагара. Сначала река, потом водопад, ужасающий и неудержимый, в котором красная раса рассыпалась бы на атомы и более мелкие частицы, если бы из самых глубин не поднялась сила, способная собрать пылинки и капельки воедино, в общее Онтарио. Наверняка, эта картина вам чужда и во многом непонятна.

— Вовсе нет! — воскликнула Душенька. — Мы неоднократно говорили об этом дома и здесь. В последний раз — на самой Ниагаре, с Атапаской и Алгонкой, вождями…

— С Атапаской?! — удивленно воскликнул Молодой Орел.

— Да.

— И с Алгонкой?

— И с ним тоже.

Новость заставила его вскочить на ноги. Его радость была столь велика, что он даже не подумал скрыть ее, хотя индеец не имеет права на такое поведение.

— Они были вместе, вместе! — вскричал он. — Они встретились! А потом вдвоем появились у Ниагарских водопадов, великого и потрясающего образа нашего прошлого и настоящего! А потом… Вы знаете, куда они отправились потом?

— К горе Виннету.

— Это правда, миссис Бартон?

— Чистая! — уверила Душенька, а я подтвердил. Апач сложил ладони вместе, поднял глаза к небу, словно собираясь помолиться, и с глубоким удовлетворением произнес:

— К горе Виннету! Спасена… спасена!

— Вы о чем? — не могла промолчать моя любознательная супруга.

Усевшись на место, он заметил:

— Великая мысль, которой суждено подняться из глубин Ниагары, спасена!

— Так, значит, она уже найдена?

— Ее не нужно искать. Она уже давно там, вот уже несколько тысячелетий! Она лишь временно была скрыта в водоворотах Ниагары. Но стихия не размолола и не раздробила ее, как нас! Когда вода поглотила ее, казалось, навсегда, она вдруг возникла — чистая и сияющая, словно чудо.

Он был в восторге. А любопытная Клара с энтузиазмом воскликнула:

— Я знаю, что вы имеете в виду!

— Нет, это невозможно! — покачал головой он.

— Мы знаем ее и, вероятно, узнали еще раньше вас. Вы ведь имеете в виду закон Джиннистана, больше ничего. Каждый человек обязан быть ангелом-хранителем другого! Я права?

Радостное удивление отразилось на лице молодого человека.

— Вы и вправду меня поняли! Как же это, миссис Бартон?

— Я же вам сказала, что этот закон мы тоже знали, — ответила она. — А кроме того, смотрите! Могу вас уверить, что мы знаем Джиннистан и царицу Мариме, хотя вы думаете, что о ней слышали только краснокожие.

Молодой Орел даже не нашелся, что ответить. Он вопросительно взглянул на меня.

— Она права, — подтвердил я. — Мы даже знаем настоящее имя царицы. Ее зовут не Мариме, а Мара Дуриме. Эти пять слогов за столь долгий срок превратились у вас в три.

— Если об этом говорите вы сами, то я не могу не верить, — ответил он. — Как я рад! Вы знаете царицу, вы знаете Джиннистан, вы знаете великий, удивительно простой и все же такой емкий закон этой страны. Этим вы поможете нам еще больше, чем Атапаска и Алгонка, с которыми вы познакомились. Они знают, кто вы?

— Нет. Я умолчал об этом. Мы были миссис и мистер Бартон, и все.

Тут его лицо снова озарилось радостью.

— Как будет счастлив Тателла-Сата, мой любимый учитель, когда откроется, что Олд Шеттерхэнд хочет того же, что и он сам! Вы были желанны, но вас боялись, мистер Бартон.

— Почему?

— Потому что Тателла-Сата знает вас только по вашей славе; он не знает вашей сути. Он боится, что вы поддержите план возведения памятника — роскошного творения поверхностного зодчего. Ваш голос очень весом. Он знает это, знаем это и мы все. И если вы поддержите тщеславие и хвастовство, то нас вместо возрождения ждет гибель. Душа нашей нации, нашей расы, пробудилась. Она тянется к свету, начинает оживать. Она хочет ощущать себя как одно целое. Все благоразумное стремится к упоительному чувству единения. Теперь посмотрите на сиу, юта, кайова и команчей. Они берутся за оружие, но не против белых, а против самих себя, против своих собственных душ. Их души, едва пробудившись, готовы навсегда погубить себя. Почему?

Он собирался ответить сам, но Душенька вставила:

— А почему Олд Шурхэнд, Апаначка, их сыновья и их единомышленники оскорбляют национальное чувство этих племен? Почему они собираются оказать вождю апачей беспримерную честь?!

Индеец бросил удивленный взгляд на нее, потом на меня, словно не поверил своим ушам.

— Как сказала миссис Бартон? — переспросил он. — Она назвала эту честь «беспримерной»?

— Да, — кивнула Душенька.

— И он ее недостоин?

— Думаю, что да.

— Вы любите нашего Виннету, миссис Бартон? Уважаете ли его?

Лицо юноши посуровело. Та же серьезность появилась и на лице моей жены. Она ответила:

— Я люблю его, уважаю, как никого другого, помимо мужа!

— И все же говорите, что все это незаслуженно?

Он медленно встал. Душенька тоже. Я тоже поднялся, понимая, что наступил кульминационный момент. Я был в три раза старше молодого человека, но это не значило, что в три раза умнее. Он олицетворял собой не только начинающееся в индейских племенах движение, именуемое «Молодое поколение», но судьбу всей индейской расы. Он пробыл четыре года у белых, что принесло, похоже, богатые плоды. Он знал Атапаску и Алгонку. Он переписывался со знаменитым Ваконом. Он был учеником и, несомненно, любимцем Тателла-Саты, а значит, последователем моего Виннету. Тут мне, пожалуй, высовываться не стоило. Несмотря на его молодость, духовно мы стояли на одной ступени. Вот почему я поспешил ответить вместо жены:

— Именно потому, что мы его так же любим и уважаем, я не потерплю, чтобы его высмеивали потомки. Как бы ни был огромен памятник, высот Виннету камню никогда не достичь. А тот, кто возводит помпезный монумент, — тот не возвышает человека, а унижает его. Он позорит его, вместо того чтобы чествовать. Виннету не был ни ученым, ни артистом, ни героем баталий, ни королем. Он не обладал никакими официальными титулами. Зачем какой-то монумент? Зачем такой редкий и дорогостоящий? Такой кричащий? Чем заслужил наш несравненный, благородный друг такое оскорбление? Я ни в коем случае не унижаю его, утверждая, что он не стал ни ученым, ни артистом, ни королем, ни еще кем-либо — ведь он был больше, чем все они, вместе взятые! Он был Человеком — он был первым индейцем, в ком пробудилась от мертвого сна душа его расы. В нем она родилась заново. Потому он и должен быть только душой! К дьяволу все эти монументы! Он жил в нашем сердце — там и останется. Только неразумный может думать, что вырвет его из наших сердец и обратит в металл и камень. Ему суждено жить во мне, в нас, в вас, в душе его народа, которая обрела в нем сознание того, что для обреченной на гибель нации существует один-единственный путь спасения — великий закон Джиннистана! Он мог бы выставлять себя героем, но отказался от этого, поскольку знал, что это только ускорит конец его народа. Он проповедовал мир и, куда бы ни приходил, везде нес его с собой. Он был ангелом-хранителем всех своих. Ангелом любого человека, который встречался ему, будь то друг или враг — все равно. Когда душа его народа пробудилась в нем, именно она и дала ему силы для возврата к закону ангела-хранителя, исчезнувшего однажды вместе с душой последнего великого древнеиндейского властителя, к которому приходили посланцы царицы Мариме. А значит, Виннету по душе был его прямым потомком. Поняли ли вы это, красные братья? Вы поняли, что вы дети, которым суждено погибнуть только из-за нежелания перестать ими быть? Поняли, что, вы заснули детьми только для того, чтобы после тяжелого сна теперь пробудиться мужами? Вы поняли, что если каждый из вас не станет Человеком, вы погибнете навсегда? А знаете ли вы, что такое Человек? Личность, вершащая свои дела, не вступая в сделки с собственной совестью? Личность, осознающая свою цель и всем нутром стремящаяся к ней? Не только! Вы поняли, чем можно искупить вину за междоусобную борьбу и истребление больших и малых индейских народов и народностей? За это чудовищное самоубийство? А осознали ли вы, что алчность бледнолицых и жажда ими крови и земли лишь бич в руках Великого Мудрого Маниту, удары которого должны пробудить вас ото сна? Что вы можете искупить свой грех только любовью, что во всем виновата ваша ненависть? Что Небо ваших предков погибло, как только красным людям стало наплевать друг на друга? И что это Небо приблизится к Земле лишь тогда, когда каждый красный человек будет стремиться стать ангелом своих братьев, как в те времена, когда царица Мариме еще не отказалась от вас?

Я говорил довольно долго, будто вокруг находилась целая толпа слушателей. В письме Виннету было сказано, что его пульс забьется в моем сердце уже с сегодняшнего дня, и вот первое подтверждение: эти мысли и слова сами пришли мне на ум — в обыденной обстановке я предпочел бы оставить их при себе. Молодой Орел стоял передо мной, ловя каждое мое слово. Я видел, что он удивлен услышанным. Едва я закончил последнюю фразу, как последовал вопрос:

— Скажите, мистер Бартон, вы еще не были у Тателла-Саты?

— Никогда, — ответил я.

— Вы что-нибудь читали из его большого собрания сочинений?

— Ничего. Ни одной книги я не видел и еще меньше прочитал.

— Странно, очень странно! Ведь Виннету не мог с вами не поделиться…

— Чем?

— Мыслями, которые вы только что облекли в слова.

— У каждого человека свой образ мыслей. Я не пользуюсь чужими. Вопросы, которые я вам задал, тоже мои. Ваше право отвечать на них или нет.

— Охотно отвечу. Не только словом, но и делом. Вы спросили меня, дошло ли до нас понимание?! Возможно, не все, но многое! Вот доказательство. — Он указал на двенадцатиконечную звезду на своей груди и продолжал: — Миссис Бартон желает знать, что это значит, и я отвечу — это значит, что мы готовы искупить прошлое. Мы больше не хотим ненавидеть, мы хотим любить! Мы постараемся стать достойными потерянного Рая. Следовательно, закон Джиннистана у нас снова должен вступить в силу. Мы стремимся обрести внутреннюю связь и больше не быть разобщенными. Мы хотим сплотиться так крепко, чтобы никакая сила не смогла нас разобщить! У нас нет ни одного повелителя, который мог бы нам приказать, а потому мы приказываем себе сами. Я был первым, кого учитель Тателла-Сата назвал «Виннету». Вскоре таких стало десять, потом — двадцать, пятьдесят, сто. Теперь их исчисляют тысячами!

— Почему вы называете себя «Виннету»? — спросила Душенька.

— А есть что-нибудь любимее и лучше? Разве Виннету не был образцом выполнения наших заповедей? А самое главное: разве имена Виннету и Олд Шеттерхэнда не стали притчей во языцех? Символами дружбы и человеколюбия, готовности помочь и пожертвовать собой? Существовали ли с тех пор, как создай этот мир, более искренние и верные друзья, чем эти двое? Мы не сделали ничего особенного. Мы просто основали клан, новый клан, каких всегда у красных людей были тысячи и которые есть до сих пор. Но одна особенность: каждый член клана обязан быть ангелом-хранителем другого — всю жизнь до самой смерти. Можно было бы назвать этот клан Кланом ангелов-хранителей, но мы назвали его кланом Виннету, потому что это звучит скромнее. Мы сделали правильный выбор, и до сего дня память о лучшем из лучших вождей апачей живет в нас. Но мы не уклоняемся от истины. Наш клан будет единственным памятником, который поставит ему раса. Нет лучшего и более правдивого! Гигант из золота и мрамора, царящий вместе с горами над землями и народами, стал бы ложью, высокомерием. Именно нашим высокомерием и нашей ложью, а не Виннету! Он никогда не лгал, он всегда был скромен. В этом мы должны равняться на него. Ему суждено стать нашей душой. И тогда он окажется выше самой высокой горной вершины! А потому он больше и величественнее, чем любая колоссальная статуя, которую хотят поставить ему маленькие людишки! Я счастлив услышать, что Олд Шеттерхэнд того же мнения. Я хочу, чтобы Тателла-Сата узнал это как можно скорее. Вы позволите дать ему знать, выслав гонца?

— С удовольствием, но кто будет этим посланцем? — спросил я.

— Никто из нас. Я позову его.

Индеец отвернулся от огня на юг, приложил руки ко рту и громко прокричал: «Вин-не-ту!» Тотчас откуда-то издали до нас донеслись похожие звуки.

— Это эхо? — спросила Душенька.

— Нет, — ответил Молодой Орел. — Это ответ «Виннету».

Стояла ночь. Мерцали звезды. В их свете мы увидели, как к нашему костру медленно приблизилась какая-то фигура. Человек был облачен в точно такой же кожаный костюм, как и Виннету. Волосы его были собраны в пучок и свисали на спину. Оружия у незнакомца не было. Он остановился перед нами. Свет костра упал на его лицо, и мы увидели, что мужчине около сорока лет.

— Ты покровитель Наггит-циль? — спросил Молодой Орел.

— Да, — ответил незнакомец.

— Вышли гонца к Тателла-Сате. Пусть он сообщит, что Молодой Орел вернулся и выполнил его поручение. Пусть он скажет ему еще, что Олд Шеттерхэнд здесь и что он нашел наследство Виннету. И пусть он скажет ему вот что: в борьбе против памятника он может положиться на Олд Шеттерхэнда как на самого себя.

Все это, естественно, произносилось на языке апачей. Затем Молодой Орел сделал приветственный жест рукой, после чего незнакомец удалился, не сказав больше ни слова.

— Как странно! — произнесла Душенька, жаждавшая разъяснений.

— Не странно, а, наоборот, очень даже легко объяснимо, — возразил юноша. — У Тателла-Саты, то есть у горы Виннету, вы познакомитесь с нашим кланом и все поймете.

— Разве мы не имеем права узнать обо всем сейчас? — искренне удивилась она.

— Я возвращаюсь домой, а потому не располагаю точными сведениями. Хотя я и поддерживал связь с горой Виннету, но только в особо важных случаях.

Все это время Энтерсы не вмешивались в разговор, поэтому голос Гарримана прозвучал полной неожиданностью:

— Это меня очень интересует! Нельзя ли хотя бы узнать, имеют ли право белые стать членами клана Виннету?

Повернувшись к нему, индеец ответил:

— Он создавался только для индейцев, но идея включить в него белых близка к его основной цели. Мы хотим, чтобы любовь, к которой мы стремимся, объединила не только нас. но и все человечество.

— Можете ли вы запретить нам основать свой собственный клан Виннету?

— Этого не может запретить никто.

— Имеет ли право член клана сам выбирать себе покровителя?

— Нет. Можно лишь сообщить о своем желании, и, если это возможно, оно будет удовлетворено. Если бы каждый поступал так, скоро появилось бы много людей, имеющих одних и тех же покровителей, в то время как другие не имели бы их вовсе. Защищать всеобщего любимца не заслуга. Быть ангелом ненавистного или даже всеми презираемого — вот тяжкий и тернистый путь к истинной гуманности.

— А о покровителе и его опекаемом объявляют публично?

— Нет. Это тайна. Никогда защищаемый не знает своего защитника. Но сведения о том и другом записываются. Каждый покровитель носит имя опекаемого на внутренней стороне звезды, на груди. После его смерти звезду отделяют от одежды и выясняют, чьим ангелом был ее обладатель.

— Отлично! Пусть и у меня посмотрят.

— У тебя? — удивился его брат.

— Да, у меня! — ответил Гарриман совершенно серьезно.

Тут Зебулон рассмеялся и спросил:

— Разве ты тоже «Виннету», да еще замаскировавшийся?

— Нет, но я хочу им стать.

— Не смеши! Думаешь, что именно тебя допустят в клан как первого белого?

— Нет. Об этом я и не мечтаю. Но, несмотря ни на что, я буду «Виннету*. Все это мне по душе, и даже очень. Раз мне невозможно стать красным „Виннету“, я буду белым.

— Как?

— Очень просто. Я буду основателем клана Виннету для белых.

— Когда?

— Сегодня, здесь, сейчас!

— Безумец! — Зебулон пренебрежительно махнул рукой, но Гарриман не обиделся.

— Смейся сколько хочешь! Я сделаю это. Я должен, должен! Да и тебе, пожалуй, придется.

— Мне? И в голову не придет.

— Придет или нет — это не главное. Я тоже не сам придумал. Все случилось помимо воли. А если такое происходит, то нужно подчиняться. Итак, сейчас я учреждаю клан Виннету для белых. Буду ли я первым и единственным членом клана — это не столь важно. Смешно это или нет — тоже. Но я хочу, чтобы вступил хотя бы еще один — ты, Зебулон!

— Об этом не может быть и речи! — быстро отреагировал тот.

— Но я настаиваю, и ты увидишь, что тебе придется это сделать. Миссис Бартон, полагаю, у вас с собой швейные принадлежности?

— Конечно, — ответила Душенька.

— Прошу иглу и катушку хороших черных ниток. И ножницы.

— Все это у вас будет, — ответила она и направилась в палатку.

— А вы, мистер Бартон, — писатель, — продолжал он, обращаясь ко мне. — Значит, у вас должны быть перо и чернила.

— Письменные принадлежности со мной, — ответил я

— Тогда прошу, дайте мне перо и несколько капель чернил. Бумага у меня есть.

— Моя жена принесет и то и другое.

— Зачем тебе чернила и перо? — удивился Зебулон.

— Написать имена тех, кого я хочу защищать.

— Глупость, самая настоящая глупость! Ты и мне не скажешь, кто они?

— Нет! Никто не должен этого знать. А ты — тем более.

После того как Душенька все принесла, Гарриман вырезал из шкурки съеденного зайца маленькую двенадцатиконечную звезду, с которой он с помощью острого ножа соскоблил шерсть. Потом отрезал кусочек бумаги и, положив его на колено, вывел задуманное имя.

Шить он не умел совершенно. Уже после нескольких стежков ему пришлось отпороть звезду от пиджака в начать все сначала. Так повторилось несколько раз.

— Будто само провидение против меня… — ворчал он. — Но я добьюсь своего.

Тут моя жена не выдержала:

— Позвольте мне! Пожалуй, я справлюсь лучше и быстрее.

— Вы в самом деле хотите мне помочь, миссис Бартон? Как это приятно! Только пожалуйста, не поднимайте бумагу и не читайте, что там написано!

Она приложила бумагу к указанному месту на лацкане пиджака, прикрыла сверху звездой и начала пришивать.

— Какая кропотливая работа! Мне бы, конечно, с этим не справиться, — признался Гарриман и после короткой паузы добавил, словно про себя: — Я чувствую себя так, будто подписал себе смертный приговор. И все же на душе легко и хорошо.

Зебулон не отрывал глаз от моей жены. Но его внимание было сосредоточено больше на ее лице, чем на руках. Его пальцы бесцельно теребили заячью шкурку. Вдруг он взял ножницы и, как его брат, вырезал двенадцатиконечную звезду. Проделал он это механически, будто во сне. Затем нерешительно протянул Душеньке звезду:

— Миссис Бартон, пожалуйста, сделайте то же самое и мне!

— Пришить? — спросила она.

— Пришить.

— С бумагой?

— Да. С бумагой и именем. Сейчас я его напишу.

— Вы видите? Разве я не говорил? — вырвалось у Гарримана.

— Молчи! — прикрикнул на него брат. — Я делаю это не по твоему желанию, а потому, что сам этого хочу! Я тоже могу покровительствовать, ясно?

— Но кому? — удивился Гарриман.

— Это моя тайна! Разве ты назвал мне имя? Тебе тоже не узнать мое.

Он схватил перо, бумагу и написал. Дело шло лишь о нескольких буквах, но потратил он довольно много времени. Сколько раз он останавливался. Наконец он закончил, дал чернилам высохнуть, сложил бумажку в несколько раз и подал Душеньке.

Собственно говоря, в поступке братьев не было ничего экстраординарного. Многие посчитали бы его чудачеством. Но мне было не до смеха, поскольку я понял, что ни тот ни другой не могли воспротивиться какому-то внутреннему зову.

Когда Душенька закончила работу, братья снова надели пиджаки. Взгляды смягчились, а лица стали добрее. В конце концов Гарриман рассмеялся. Но Зебулон лишь усмехнулся.

— Знаешь, кто ты теперь? — спросил первый.

— Один из «Виннету», — ответил другой.

— Да. Но ты знаешь, что это означает?

— Теперь я ангел того, другого, которого должен защищать…

— Не только! Об этом я и не говорю — само собой разумеется. Ведь теперь у тебя на груди имя того, кого ты ненавидел лютой ненавистью!

— И у тебя тоже.

— Конечно! Но ты подумал о том, что теперь твоей ненависти пришел конец?

— Ничего я не подумал! — вскипел Зебулон. — Я делаю то, что хочу! Я стал одним из «Виннету», и…

— Нет, вы им не стали, — перебил его Молодой Орел. В первый раз он по собственной воле позволил себе первым обратиться к Зебулону.

— Нет? — переспросил тот. — Разве не все условия выполнены?

— Не все.

— Что еще?

— Клятва!

— Клятва? Нужно поклясться? Но в чем?

— В том, что будете верны вашему долгу защиты до самой смерти. Красным людям не нужна клятва — им достаточно рукопожатия, поскольку оно для них так же свято, как присяга.

— Для нас тоже! — вскричал Гарриман.

— Да, тоже! — повторил Зебулон.

— Тогда вставайте! — приказал им юноша.

Оба подчинились. Он тоже поднялся. В этот момент Папперман бросил в огонь большую смолистую ветку. Пламя взметнулось ввысь. Оно извивалось и билось, как реющий стяг. Всем вдруг показалось, что лес ожил и стал живым существом. Ночные тени деревьев и кустов пришли в движение.

— Протяните руки! — приказал индеец.

Они снова подчинились. Тогда он подошел к ним, положил свои ладони сверху и произнес:

— Повторяйте за мной: быть верными до самой смерти нашим подопечным!

Они повторили.

— Это наша клятва! Повторяйте!

Они повторили.

— Итак! Только теперь вы можете утверждать, что стали «Виннету». Потому что не звезда делает это, а воля. Свою волю вы только что изъявили. Я свидетель. Дайте же мне, свидетелю, ваши руки.

Юноша взял одну правой, другую левой рукой и спросил:

— Вы осознали важность этого момента?

Ответа не прозвучало. Тогда он продолжал:

— То, чего вы не знаете, знает Маниту, а то, чего вы не можете, он может! Кто защищает другого, защищает и себя самого. Вы вознамерились быть ангелами-хранителями ваших подопечных, в действительности же они станут вашими ангелами. Оставайтесь верными им и себе! Это единственная благодарность, которую они требуют от вас!

Глава пятая. У ДЕКЛИЛ-ТО

Весь следующий день я решил посвятить изучению раскопанных рукописей, но, к сожалению, мне это не удалось. За утренним кофе я увидел фигуру индейца, появившуюся из-за деревьев. Это был «Виннету», с которым мы познакомились вчера вечером. Он направился прямо к Молодому Орлу. Остальных краснокожий не удостоил даже взглядом.

— Всадники едут, — коротко сообщил пришелец на родном языке.

— Откуда? — спросил наш юный друг.

— Они движутся между северо-западом и севером.

— Сколько?

— Большая группа. Не сосчитать. Они слишком далеко.

— Тогда возвращайся и как можно скорее пересчитай.

«Виннету» удалился и всего через десять минут уже вернулся с новыми сведениями:

— Там всадники и всадницы. Двадцать воинов и четыре раза по десять скво с большой поклажей на мулах.

— Насколько они далеко от нас?

— Через четверть часа достигнут Наггит-циль.

— Понаблюдаем за ними, но так, чтобы нас не заметили. Это скво сиу, они направляются к горе Виннету. Кто мужчины, я не знаю. Итак, сейчас мы едем к Деклил-То. Думаю, твоя помощь мне больше не понадобится.

«Виннету» удалился, не издав ни звука. Вот это дисциплина! Когда наш старый добрый Папперман узнал, кого мы здесь ожидаем, он не мог усидеть на месте. Братья Энтерс чувствовали себя не в своей тарелке. Они несколько раз спрашивали, не следует ли им вернуться.

— Теперь вы с нами и останетесь у нас, — ответил я. — Мое прозвище называть не стоит.

На том и порешили. Я вместе Душенькой ожидал интересных событий, хотя сожалел, что из-за этого придется отказаться от просмотра манускриптов. Прошла четверть часа, потом еще одна. Те, кого мы ждали, не торопились. Только через час вдали послышался шум. Индейцы шли пешком: подъем был очень крут, и лошадей пришлось оставить внизу.

Услышав громкие возгласы, мы поняли, что нас заметили. Длинный как жердь и такой же тощий человек направился к нам, странно раскачиваясь на ходу. На нем был элегантный американский костюм с белоснежным высоким воротом и такими же белыми манжетами. На груди сверкала жемчужная брошь, а на пальцах — перстни с драгоценными камнями. Его руки казались непропорционально большими, ноги тоже, а нос… о, вот это был нос! Такое чудо могло достаться только от большеносой индейской матери и горбоносого отца-армянина. Кроме того, нос выглядел так, словно его с обеих сторон сплющили до такой степени, что осталась лишь одна сухая перегородка. Для подобного творения природы назойливые глазки, лишенные ресниц, были явно мелковаты, а лицо — чересчур узко. Голова напоминала птичью, но «птичка» эта была не орлом, а, скорее, туканом [35].

Не поздоровавшись, он окинул нас пустым взглядом, словно мы были неодушевленными предметами или какими-то никчемными людишками, и спросил:

— Кто вы?

Вопрос прозвучал довольно бесцеремонно. Не получив тотчас же ответа, он повторил:

— Кто вы? Я должен знать!

Мне и Душеньке в голову не пришло отвечать ему, Молодому Орлу — тем более. Оба Энтерса имели свои причины не высовываться. А потому отдуваться пришлось бедняге Папперману:

— Вы должны это знать? В самом деле? Кто же это вас уполномочил?

— «Уполномочил»? — искренне удивился незнакомец. — Об этом не может быть и речи. Просто я так хочу.

— Ах вот как! Тогда, конечно, другое дело — продолжайте хотеть и дальше. Любопытно, как далеко зайдете вы в своем желании.

— Если вам по нраву валять дурака, то у нас есть средство поумерить вашу прыть.

Макш двинулся на грубияна, тяжело ступая и всем видом давая понять, что он не склонен шутить. Подойдя вплотную к незнакомцу, он сказал:

— Нашу прыть? Хм, на такого болтуна стоит взглянуть поближе! — Еще не договорив последнего слова, Папперман вдруг схватил пришельца своей железной хваткой под руки, поднял, развернул направо, потом налево, потом встряхнул, так что мне послышался хруст костей нежданного гостя. — Хм! Странно! — продолжал между тем вестмен. — Похоже, вы не настоящий индеец, а только наполовину? Верно?

Незнакомец попробовал разозлиться, но тут старый вестмен встряхнул его еще раз со словами:

— Никаких грубостей, а тем более оскорблений! Я этого не выношу! Кто является сюда и без приветствия хочет заставить нас подчиниться, тот, во-первых, парень невоспитанный, а во-вторых, идиот! Здесь наше место для лагеря. По закону прерии оно принадлежит нам, пока мы его не покинем. Мы пришли сюда раньше вас. И мы здесь у себя дома! Кто входит в наше жилище, тот должен вежливо поздороваться и представиться. Понятно? А теперь скажите мне перво-наперво ваше имя. Да поторопитесь! Я не шучу и быстро учу уму-разуму таких пташек, как вы.

Он все еще крепко держал обескураженного незнакомца обеими руками.

— Тогда хоть отпустите! — процедил грубиян сквозь зубы. — Мое имя Оки-Чин-Ча. Среди бледнолицых меня называют Антонием Пэпером.

— Антоний Пэпер и Оки-Чин-Ча? Прекрасно! Но вы не чистокровный индеец?

— Нет.

— Значит, полукровка?

— Да, я метис.

— Ваша мать была индеанкой?

— Да.

— Из какого племени?

— Сиу.

— А ваш отец?

— Он пришел с земли обетованной; он армянин.

— Жаль, очень жаль.

— Почему?

— Жаль мне ту обетованную землю, что имела честь породить вас! Армяне здесь, в Америке, обычно торговцы. Вы тоже?

— Я банкир! — не без гордости объявил пришелец. — А теперь отпустите меня! И скажите, кто вы.

— Придется. Я старый, еще не совсем забытый бродяга прерий, и зовут меня Папперман, Макш Папперман. Понятно? Вообще-то мое занятие — делать грубиянов учтивыми, а глупцам вправлять мозги. Вы не один? Ваши спутники все еще там, за деревьями?

— Да.

— С вами есть женщины?

— Да.

— Женщины сиу, которые направляются к горе Виннету?

— Да, но откуда вы это знаете?

— Это мое дело, а не ваше. Кто те мужчины с ними?

— Господа из комитета, со своими слугами и проводниками.

— Что это за комитет?

— Комитет по строительству памятника одному… — он осекся, как человек, который сболтнул лишнее. — Спросите их сами. Я не уполномочен давать справки о целях комитета. И отпустите меня, наконец!

Папперман встряхнул его еще раз и прибавил:

— Возвращайтесь и скажите им, кто я такой. Особенно дамам. Думаю, что среди них найдутся те, кто не откажется поприветствовать меня здесь.

Господин Антоний Пэпер снова продрейфовал по поляне, пока не скрылся за деревьями. Его индейское имя, Оки-Чин-Ча, на языке сиу означает «Девушка». Наверное, он, с детства не отличался мужскими качествами. Это был казначей комитета по строительству памятника Виннету. Напомню, что именно его связь с Олд Шурхэндом, о чем я узнал из письма, с самого начала не вызывала у меня большого доверия. Сегодня я видел его в первый раз, и впечатление, могу заверить, осталось неблагоприятное. Душенька считала так же.

— Метис! — воскликнула она. — Тебе не кажется, что полукровки чаще всего почему-то наследуют худшие качества своих родителей?

— Да, такое случается нередко. Но смотри: идут!

Едва метис назвал своим фамилию Паппермана, как мы услышали радостный крик, и тотчас показались фигуры двух женщин, спешивших к нам. Одна, естественно, была Ашта, которую мы видели на озере Кануби, другая, вероятно, ее мать. Остальные следовали за ними медленно и чинно.

Мы поднялись.

— Мне совсем худо! — простонал Папперман, опершись о ближайшее дерево. Он не мог оторвать своих добрых глаз от двух приближающихся женщин. Мы сразу поняли, что это мать и дочь — так они были похожи лицом, походкой, фигурами. Да и все сорок индеанок одеты были совершенно одинаково и все носили звезду клана Виннету.

Мать с дочерью держались за руки. Первой было почти пятьдесят, но выглядела она прекрасно.

— Вот он! — воскликнула дочь, указав на Паппермана. — А там стоит Молодой Орел, о котором я тебе тоже рассказывала.

Мать мягко освободилась от руки дочери, на какой-то миг застыла на месте, и тут из ее груди вырвалось:

— Да, это он, любимый!

Она подошла к Папперману, взяла его за руки, подняла свои прекрасные темные глаза и спросила:

— Почему вы исчезли? Почему избегали нас все это время? Отклонять сердечную благодарность — это жестоко! Пожалуйста, дайте мне ваш лоб!

Он покорно наклонился. Она притянула к себе его голову и поцеловала в лоб и в обе щеки. И тут старый вестмен не сдержался. Слезы потоком хлынули из его глаз, он отвернулся и поспешил в глубь леса.

— Здесь целуются! — услышали мы вдруг неприятный, осуждающий голос.

Оказалось, это произнес метис, стоявший позади женщин, среди других мужчин. Взоры всех присутствующих обратились на него.

— Зачем он так говорит? — воскликнула Ашта, дочь, нахмурив брови. — Пусть он попросит прощения!

В гневе она поспешила к Антонию Пэперу.

— Ашта! — окликнула ее мать. — Не прикасайся к нему! Он грязный!

Дочь сдержалась и вернулась к матери. Та снова взяла ее за руку и сказала громко, чтобы услышали все:

— Идем, мы идем к нашему другу и спасителю. Он в тысячу раз лучше и выше, чем тот, что насмехается над проявлением обычной благодарности!

Обе удалились вслед за Папперманом. Мистер Антоний Пэпер, или мистер Оки-Чин-Ча, оказался настолько толстокожим, что все сказанное ни малейшим образом его не задело. Он сделал вид, будто ничего не произошло, и тут же обратился к джентльменам, одетым в индейские одежды, по которым было видно, что о прериях и девственных лесах они только слышали, да и то немного:

— Их оратор, к сожалению, удалился, так и не сказав, кто остальные. Но мы это узнаем. Я позабочусь об этом сам!

Он направился к нам.

— Несчастный! — вздохнула Душенька. — Неужели он хочет поссориться и с тобой?

— Как начнет — так и закончит, — улыбнулся я.

Ее предположения оправдались. Неугомонный Пэпер действительно обратился ко мне.

— Мистер Папперман посчитал за лучшее уйти, — с издевкой начал он, — поэтому теперь я спрашиваю вас. Как вас зовут?

— Моя фамилия Бартон, — ответил я.

— А леди рядом с вами?

— Моя жена.

— А джентльмены, что позади вас?

— Братья. Мистер Гарриман и мистер Зебулон Энтерсы.

Молодого Орла он не заметил, потому что тот отошел в сторону.

— Откуда вы едете?

— С Востока.

— К чему такие бестолковые ответы? Мы ведь на Западе! И если я спрашиваю, то хочу знать название места, а не выслушивать нелепые выражения…

Тут он получил от меня такую оплеуху, от которой рухнул лицом в землю.

— Да простят меня леди, но, как говорится, с волками жить — по-волчьи выть, — обратился я к женщинам. — Сейчас мы в лесу, а здесь свои законы. — А потом добавил, повернувшись к мужчинам: — Попрошу кого-нибудь из джентльменов продолжить нашу беседу. Мистер Пэпер, вероятно, откажется вести ее дальше.

— «Откажется»? — взвизгнул между тем тот, вскочив с земли. — И не подумаю! Он меня ударил! За это вы ответите, и сейчас же!

Он вытащил из кармана элегантный складной нож и весьма осторожно раскрыл его, чтобы не пораниться. В другой его руке сверкнул маленький револьверчик, который он снял с предохранителя и тут же взвел курок. После таких грандиозных приготовлений упрямый парень снова вознамерился взяться за меня. Последствия для него были бы еще более плачевные, но ему помешал один из джентльменов. Отодвинув возбужденного парламентера в сторону, он сказал:

— Спрячьте оружие, мистер Пэпер! С хулиганами разговаривают по-другому.

Он шагнул ко мне к любезной улыбкой и отвесил поклон:

— Разрешите представиться, мистер Бартон. Я агент по всевозможным делам и вопросам. Фамилия моя Ивнинг. Вот тут стоит мистер Белл, профессор философии. А там — мистер Эдвард Саммер, тоже профессор, но классической филологии. Вы удовлетворены?

Было видно, что он очень надеялся вызвать у меня положительные эмоции. Что касается профессоров, то о них я не мог сказать ничего дурного, по крайней мере пока. Таким образом, я приготовился вести себя как можно вежливее, поскольку все четверо вместе с Олд Шурхэндом входили в комитет, определявший судьбу запланированного памятника Виннету. Поэтому я в свою очередь учтиво поклонился и ответил:

— Для меня большая честь познакомиться с такими выдающимися светилами науки. И я готов это доказать, если смогу быть вам полезен.

— Очень приятно, очень приятно! Я тотчас дам вам такую возможность. Мы ведь прибыли по одному важному делу: произвести здесь осмотр, вот на этом самом месте. Мы полагали, что никого тут не застанем. К сожалению, ваше присутствие мешает нам!

Это было настоящее нахальство в обертке вежливости. Я взглянул на обоих профессоров, но ничего не ответил.

— Вы ведь понимаете меня? — продолжал агент.

— Конечно, — ответил я. — Все достаточно ясно.

— Итак?

— Вы желаете, чтобы мы удалились?

— Да.

— Мы все?

— Все!

— Как далеко?

— Что за вопрос! Само собой, я имею в виду не десять и не двадцать шагов. Вы должны вообще уйти отсюда! Вообще!

— Этого желают и господа профессора?

Господа очень красноречиво подтвердили свое согласие, а агент подытожил:

— Кажется, вы из тех, кому по нраву грубость и насилие. Наше дело, наоборот, очень деликатное, и вы определенно мешаете нам, оставаясь здесь.

— Понимаю, мистер Ивнинг. Я в самом деле все понимаю. Итак, мы покидаем вас.

— Совсем?

— Да уж не вернемся.

— И когда же?

— Прямо сейчас. Прошу только дать нам время собрать палатку и оседлать лошадей.

— С превеликим удовольствием. Я вижу, вы благоразумнее, чем мы думали.

Вместе с женой я направился к палатке и попросил Энтерсов помочь нам.

— Как жаль! — Душенька была готова заплакать. — Эти святые для нас места мы должны покинуть!

— Успокойся, дорогая! — попросил я, — Мы вернемся сюда на обратном пути и, конечно, уже в другом сопровождении.

— Но разве это справедливо? Почему мы должны уступать этим людям? Разве у нас не больше прав оставаться здесь? Это малодушие.

— Наоборот, это наша победа.

— Тогда я убедительно прошу тебя доказать это мне!

— Ты поймешь все скоро сама. Сейчас мы навязали им первый, так сказать, авангардный бой в защиту нашего идеала. Ты скоро убедишься в победе, а может, и услышишь о ней. Прошу, как можно скорее поторопись с поклажей!

С вещами мы управились быстрее, чем думали. Господа из комитета были так добры, что дали нам в помощь нескольких своих слуг, так что, когда Ашта-мать и Ашта-дочь вернулись из леса вместе с Папперманом, мы уже были готовы к отбытию. Они шли, взявшись за руки; он в середине между ними. Его доброе лицо светилось искренней радостью. Увидев нагруженных поклажей мулов и Молодого Орла в седле, он удивленно воскликнул:

— Что это? Мы уезжаем?

— Да, — ответил я. — Садитесь в седло!

— Это невозможно! Я обещал остаться.

— Тогда оставайтесь. Слово надо держать. А я обещал покинуть Наггит-циль немедленно.

— Кому?

— Вон тем джентльменам.

— Мы для них слишком неотесанны! — добавил Гарриман Энтерс, дав волю своей досаде.

— Да, это так, — с иронией проговорил Зебулон. — Они полагают, что мистер Бартон не украшение этих мест.

— Это ложь, бесстыдная и грубая! — вскипел Папперман. — Мистер Бартон — джентльмен, второго такого среди нас, пожалуй…

— Тихо! — прервал я его. — Кому вы обещали остаться?

— Обеим леди.

— На сколько?

— Об этом я не говорил. Пока что до завтра. Нам столько еще надо рассказать друг другу! Неужели мы в самом деле должны уйти?

— Да, безусловно. Оставайтесь здесь, а завтра нагоните нас.

— Бросить вас одних — вас и миссис Бартон? Я был бы величайшим мерзавцем во всем мире! Нет, нет! Я поеду с вами. Я попрошу леди вернуть мне мое слово и пообещаю им, что скоро мы увидимся вновь!

Он поцеловал их и направился к своему мулу. Тут старшая Ашта громко воскликнула:

— Что здесь происходит? Я хочу знать! Я, жена неподкупного Вакона, который отказался быть членом комитета. Кто подтвердит это, кто?

— Он, — ответила ее дочь, указав на Молодого Орла.

— Я «Виннету» из племени апачей! — громко крикнул юноша, и ему ответило эхо. — Из вигвамов бледнолицых я еду домой, в край моих предков. Называйте меня Молодым Орлом.

— Молодой Орел! Молодой Орел! — полетело из уст в уста. Все знали это имя, несмотря на молодость его обладателя.

— От имени всех «Виннету» племени апачей я утверждаю, что этот комитет недостоин того дела, ради которого мы собрались здесь! — продолжал между тем индеец. — Пощечина была заслуженной, она была единственно верным ответом. И ее получил не один Антоний Пэпер, а весь комитет. Я все сказал. Хуг! -Он взнуздал коня.

— И ты тоже хочешь уехать? — спросила мать на языке апачей.

— Я? Да прежде всех! Но мы еще увидимся, — ответил он.

— Где и когда? — уточнила дочь.

— На горе Виннету.

Мать тихо добавила:

— Ты любимец Вакона, моего супруга. Его ты тоже увидишь у горы Виннету. А может, ты встретишься с Тателла-Сатой еще до собрания?

— Надеюсь на это.

— Тогда скажи ему, что обе Ашты, жена и дочь Вакона, великого шамана сенека, встанут вместе со всеми женщинами красной расы на борьбу против глупости.

— Как случилось, что вы все же оказались вместе с этим «комитетом по глупости»?

— Нас свел случай. Они хотели узнать, о чем мы будем совещаться и что решать на лагерном сборе у горы Виннету. Этого мы им не сказали, поэтому они увязались за нами. Мы передаем тебе нашего друга и спасителя и просим охранять его. А кто этот бледнолицый, что находится среди вас со своей скво?

— Разве Папперман не сказал вам?

— Нет. Мы спросили, но он промолчал. Кажется, они оба очень почтенные люди.

Мать, конечно, полагала, что я не понимаю, о чем они говорят. Юноша украдкой бросил на меня вопросительный взгляд. Он так хотел сказать женщинам, кто я такой. Слегка прикрыв веки, я дал ему разрешение, которым он тотчас же воспользовался.

— Если вы хотите, чтобы этот белый и его скво не знали, о чем вы со мной разговариваете, вам следует говорить тихо.

— Почему?

— Он понимает язык апачей.

Старшая Ашта смутилась.

— Но это не страшно. Он друг Виннету, а значит, твой и ваш. Он хочет, чтобы остальные пока не знали его имя; но, если вы мне обещаете молчать, я назову его вам.

— Мы будем молчать!

— Ну хорошо, это Олд Шеттерхэнд.

— Олд Шет… — От неожиданности она осеклась на полуслове. Ее лицо покраснело от прихлынувшей крови. — Это правда?

— Да, правда, это он, — подтвердил Молодой Орел.

— Верный друг и брат нашего Виннету! Первый раз в жизни вижу его. О, я могла бы… могла… А это его скво, его скво!

— О, если бы не обещание молчать, я бы от радости ликовала! — крикнула дочь.

Тут Душенька спрыгнула с лошади, обняла ее, расцеловала и сказала по-английски:

— Не понимаю, что вы говорите, но догадываюсь по вашим лицам. Я люблю вас обеих! Я приветствую вас! Мы скоро увидимся, скоро! Но сейчас мы должны уехать. — Она трижды поцеловала дочь и мать и снова села в седло.

— Вакон, неутомимый исследователь и первооткрыватель, высоко стоит в моих мыслях, а еще выше — в моей душе, потому что эта душа принадлежит его нации, — сказал я на прощание. — Я рад слышать, что увижу его на горе Виннету. И я горд тем, что уже сегодня встретил его скво и его дочь. Но больше всего я счастлив узнать, что мы союзники. Память о Виннету останется навечно в сердцах наших мужей и жен, в душах наших народов, а не в каменных изваяниях на голых вершинах. О том, что вы встретили меня здесь, я попрошу молчать. Мы увидимся снова в назначенное время, в назначенном месте.

Мы ускакали, учтиво распрощавшись с женщинами и не удостоив взглядом мужчин. Потом мы медленно двинулись вниз по крутому склону. Когда дорога стала ровнее и мы выбрались из леса, мы пришпорили животных. Надо было как можно скорее добраться до Деклил-То, Темной Воды — нашей ближайшей цели, поскольку большая часть пути проходила по опасным местам. Кровавые времена миновали, и слава Богу! Но ненависть, рожденная тогда, еще не угасла, она жива и поныне. Это четко прослеживалось в письмах вождей То-Кей-Хуна и Тангуа. Я осознавал, что пересекать земли их племен с женой, которой могут быть не по плечу всевозможные опасности, довольно рискованно. На душе у меня было неспокойно.

Душенька же оставалась в неведении и пребывала в отличном настроении. Пока мы превосходным галопом летели по равнине, она бросала на меня быстрые взгляды, которые я не мог не заметить. Я понял ее. Она не выносит несправедливости даже тогда, когда несправедливость проявляется не в делах, а лишь в мыслях. В таких случаях ее чувства должны найти выход. Наконец, когда она в очередной раз исподтишка взглянула на меня, я придержал лошадь и с улыбкой проговорил:

— Ну ладно, говори напрямик!

— Что? — удивилась она.

— Давай, признавайся!

— Да? Ну, тогда слушай! Что ты скажешь о браке, в котором бедная, несчастная женщина не может даже взглянуть на своего мужа, поскольку тот при каждом ее взгляде полагает, что она должна сделать ему какое-нибудь признание?

— Эта бедная женщина вовсе не так несчастна, так как муж видит ее насквозь и угадывает все ее желания.

— Хм! Но вопреки этому она правда не знает, в чем должна ему признаться или сознаться. Но буду откровенна: предчувствия тебя не обманули, и теперь я обязана попросить у тебя прощения. Ведь я была не согласна с тобой.

— Не согласна?

— Да, я охотно осталась бы там, наверху. Я не хотела уступать и считала, что освобождать наше место для этих нахалов было далеко не лучшим твоим решением.

— И сейчас тоже так считаешь?

— Да, так! — Душенька нахмурила брови, но тут же улыбнулась: — Но ты был прав! Останься мы там, это только усилило бы взаимную неприязнь. О спокойном просмотре манускриптов нечего было бы и думать! А теперь мы избавились от ссор.

— Значит, все же ты согласна со мной?

— Полностью. Где наш лагерь сегодня вечером?

— У северного рукава Ред-Ривер. Завтра мы доберемся до Соленой протоки этой реки, где стояла когда-то деревня кайова. Там давно уже все не так. Но мы все равно обойдем это место, чтобы исключить возможность встречи с кем-либо. Я предполагаю, что Вакон во главе молодых сиу придет к горе Виннету, как и Киктахан Шонка, ведущий старых воинов сиу к Темной Воде. Две враждебные группы одного племени столкнутся на чужой территории! Вот так и гибнет раса. Но этому нужно помешать.

Все произошло так, как я и говорил. Вечером мы достигли северного рукава Ред-Ривер и сделали привал. Любопытные сведения узнали мы во время разговора с Папперманом. Беседуя с Аштами, он сделал вывод, что Антоний Пэпер пытается добиться руки дочери. Мать наотрез ему отказала, и теперь он пользовался любой возможностью, чтобы отомстить.

Когда старик это рассказывал, я наблюдал за Молодым Орлом. Тот делал вид, будто ничего не слышал, ни один мускул на его лице не дрогнул. Но эта невозмутимость говорила больше, чем ярость и гнев.

Прежде чем мы легли спать, я описал спутникам тот путь, который я проделал когда-то, преследуя Сантэра. От лагеря кайова — на Рио-Пекос, потом вверх, к Темной Воде. От места нашего привала шла более короткая дорога туда. Если мы отправимся по ней, то сразу сможем свернуть на запад, оставив в стороне Соленую протоку. В те давние времена я выбрал длинную дорогу только потому, что по ней двинулся Сантэр, которого я догонял. Теперь я предоставил моим спутникам самим выбрать один из маршрутов. Они выбрали короткий.

Территория, которую мы пересекали, была пустынной и безводной. Ни деревца, ни кустика, ни стебелька, только камни и скалы. В полдень вдалеке замаячила фигура всадника. Он двигался навстречу. Почему он не спрятался за холм? Почему не боялся показаться нам на глаза? Он ведь не мог издали узнать, кто мы. Любой опытный воин подождал бы, пока мы приблизимся. А может, старые времена миновали и соблюдать осторожность нынче не в правилах?

Это был индеец. Человек этот, уже в годах, был одет в пестрое покрывало. Длинные черные волосы спадали ему на спину. Голову покрывала шляпа, сплетенная из волокон агавы [36]. Из-за пояса виднелся нож, из-за плеча — легкое ружье. Его лошадь, похоже, была породистых кровей, в посадке всадника чувствовалось достоинство, как, в общем-то, и подобает истинному индейцу. Лицо, разумеется лишенное растительности, показалось мне знакомым; только я не сразу понял, откуда. Серьезный взгляд его широко открытых глаз, очень напоминавших глаза Ншо-Чи, вдруг подсказал мне, где и когда я виделся с этим индейцем… В тот же миг и он узнал меня. Щеки воина порозовели, как у юной девушки, которую любая неожиданность вгоняет в краску. Он силился скрыть это, но не смог к тому же я ничем не выдал, что узнал его.

Теперь я понял, почему он вопреки здравому смыслу, не остался в укрытии, а поскакал прямо к нам. Он выглядел смущенным и даже забыл о приветствии. Тем временем Папперман, ехавший во главе отряда, задал вопрос в своей излюбленной манере англо-индейско-испанской тарабарщины:

— Мы приветствуем нашего красного брата. Это дорога на Па-Виконте?

— Я из племени кайова, — ответил индеец на сносном английском. — «Па-Виконте» — слово из языка сиу, и я не знаю его. Эта дорога ведет к озеру. Моим братьям нужно туда?

— Да.

— Тогда я хочу предупредить их, — оживился индеец.

— А что случилось?

— То, что вы называете Па-Виконте, по-нашему означает Вода Смерти. Если вы поскачете туда, озеро может погубить вас.

Голос кайова напоминал голос женщины, пытавшейся говорить как мужчина.

— Почему ты угрожаешь нам смертью? — обратился к нему старый охотник.

— Я не угрожаю, а предупреждаю, — возразил краснокожий.

— Это одно и то же. Нам нужно знать причину! Мы твои друзья.

— Это все слова. Я не знаю тебя.

— Меня зовут Макш Папперман, и вот уже сорок лет я вестмен. Те двое джентльменов — Гарриман и Зебулон Энтерсы. Вот тот, третий джентльмен — мистер Бартон, а леди, что стоит здесь, — миссис Бартон, его жена. Рядом со мной — наш красный брат, сын апачей. Зовут его Молодой Орел.

Кайова окинул нас испытующим взором в той последовательности, в которой нас представили. Когда он взглянул на меня, то сразу опустил глаза. Моей жене он уделил больше времени. Потом, подъехав ближе к Молодому Орлу, он спросил:

— У нас рассказывают о Молодом Орле из племени Виннету. Говорят, он даже его родственник. Может, это о тебе ходит такая добрая молва?

— Молодой Орел — это я, — простодушно ответил наш спутник.

— Ты получил свое имя еще ребенком, потому что поймал большого орла и заставил его перенести тебя по воздуху из гнезда на землю. Это правда?

— Правда.

— Тогда вот тебе моя рука. Я вижу звезду «Виннету» на твоей груди. Я тоже «Виннету», но не показываю это каждому встречному. Смотри! Ты мне веришь?

Он распахнул куртку, и нашим взглядам открылась двенадцатиконечная звезда.

— Я доверяю тебе, — ответил Молодой Орел.

— Тогда позволь мне быть вашим проводником! Я ждал вас.

— Ты? Нас? — удивился апач. — Не может быть!

— Не только может быть, но так и есть. Поверь мне.

Молодой Орел, казалось, был сбит с толку. Перед ним был представитель враждебных кайова. Звезда могла маскировать дурные намерения. Я уловил его молниеносный, вопросительный взгляд и тайно дал согласие, опустив веки. Тогда Молодой Орел решился:

— Хорошо. Будь нашим проводником!

Он хотел еще что-то сказать, но его перебил Зебулон Энтерс:

— Сиу уже там?

— Какие сиу? — удивился индеец.

— Которых ведет старый вождь Киктахан Шонка и которые едут к Па-Виконте. А юта со своим предводителем Тусагой Саричем?

Тут дружелюбие исчезло с лица нашего нового знакомого. Он спросил:

— Вы знаете этих двух вождей?

— Да, — ответил Энтерс.

— Я слышал, вы с ними братья. Это так?

— Да, мы братья.

— Это вас Киктахан Шонка выслал к Па-Виконте?

— Да.

— Тогда поторопитесь! Вас там уже ждут. Представьтесь Пиде, вождю кайова, сыну старого и знаменитого вождя Тангуа! Он приведет вас к Киктахану Шонке и Тусаге Саричу.

— Нам надо спешить? Но почему?

— Этого я не знаю. Мне так сказали.

— А что будет потом с вами? Где и когда мы встретимся вновь? — Вопрос был обращен ко мне и моей жене.

— О нас не беспокойтесь, — ответил я. — Если я сейчас пообещаю вам, что мы встретимся в определенное время и в условленном месте, то я сдержу слово, как сдержал его в отношении Утеса Дьявола. А потому спокойно поезжайте дальше. Вы можете положиться на каждое слово, сказанное здесь вам кайова.

— Па-Виконте в самом деле та Темная Вода, в которой погиб наш отец?

— Да. Вы же читали описание в моей книге. Вы сразу узнаете озеро.

— Но дорога нам неизвестна. Сколько нам еще скакать вместе?

Тут кайова быстро ответил вместо меня:

— Отсюда вы поедете одни. Остальные отклонятся от прежнего направления. Так хочет Киктахан Шонка, и вы должны ему подчиниться! Вам не нужно заботиться о дороге. Она идет прямо. Как только окажетесь вблизи озера, вы наткнетесь на часовых, которые и приведут вас к Пиде.

Он сказал это тоном, не терпящим возражений. Оба Энтерса молча подчинились. Они отделились от нас и двинулись своим путем. Мне показалось, что они покидали нас очень неохотно, хотя все же понимали: расстаться с нами придется, иначе их план не осуществится. Когда они удалились за пределы слышимости, кайова обратился к Молодому Орлу:

— Знает ли мой брат этих людей?

— Мы их хорошо знаем, — кивнул тот.

— Знает он, что это ваши враги?

— Да.

— Что они выдали вас Киктахану Шонке?

— И это мы знаем

— И все же вы едете вместе с ними? Уфф, уфф! Как когда-то Виннету и Олд Шеттерхэнд: лучше находиться в центре опасности, чем на краю! — Тут его теплый взгляд вновь скользнул по моему лицу. Кайова продолжал: — Но почему вы сопровождаете их к озеру, которое грозит вам гибелью? Может, для того, чтобы сорвать с них маску лжи, а потом наказать? Нет! У вас есть другие, более важные причины. Смогу ли я их разгадать?

— Попробуй!

— Вы собираетесь подслушать встречу кайова и команчей с сиу и юта. Я прав?

— Мой красный брат, похоже, очень проницателен.

Тут кайова улыбнулся, заметив:

— Пида, друг Олд Шеттерхэнда, еще более проницателен! — С этими словами индеец поднял на меня свои прекрасные, честные глаза: — Нет, он ничего не знает и не узнает о том, что я делаю. Он вождь своего племени и сын своего отца. Как и эти двое, он должен быть вашим врагом. Но он любит Олд Шеттерхэнда, как никого другого. Потому в душе он хочет одного: чтобы Олд Шеттерхэнд вновь смог победить врагов, как прежде, но на сей раз не оружием, а любовью и примирением. Он не узнает, что я сейчас делаю, поэтому я поступаю как хочу, не спрашивая у него на то разрешения. Я отведу вас на то место, которое поистине создано для осуществления ваших намерений.

— Не к Воде Смерти?

— Нет! Мы пойдем кружным путем, чтобы никто нас не видел. Так вы доберетесь не только до Воды Смерти, но и до Дома Смерти. Вы боитесь духов?

— Бояться надо живых, а не мертвых. Никогда раньше не слышал о Доме Смерти. Где он находится?

— Его обнаружили лишь два года назад. Там нашли останки, сохранившиеся с древних времен, бесчисленные тотемы, вампумы и другие святыни. Все это тщательно изучали много недель. Потом была выкурена трубка тайны, и никто теперь не имеет права ступить туда. Тот, кто все-таки отважится, тотчас будет сражен духами умерших.

— И ты хочешь рискнуть?

— Да.

— Вот это мужество!

Мне трудно было понять, серьезно или с иронией издал это восклицание наш друг Молодой Орел. А кайова между тем с улыбкой продолжал:

— Один я бы на такое не решился, но с вами мне ничего не страшно. В этом я убежден, словно услышал завет Великого Маниту. Вы не знаете меня. Вы, конечно, можете мне не доверять. Но я прошу вас все же следовать за мной. Знаете ли вы Кольму Пуши?

— Конечно.

— Она мой друг. А Ашту, скво Вакона, самого знаменитого мужа племени дакота?

— Ее тоже.

— Мы живем далеко друг от друга, но часто посылаем друг к другу гонцов. Надеюсь увидеть обеих в ближайшее время вопреки вражде между нашими народами. Вы верите мне?

Его желание вселить в нас уверенность в нем было очень трогательно. Кто знает, чем он рисковал, служа нам! А самое главное, он, похоже, даже не подозревал, что, назвав этих женщин своими друзьями, он невольно раскрыл свою принадлежность к женскому роду…

— Верим, — ответил я. — Итак, веди нас! Мы последуем за тобой.

Оба Энтерса удалились уже на приличное расстояние. Мы медленно последовали за ними, чтобы братья не смогли нас заметить, а когда они исчезли за горизонтом, мы взяли вправо, чтобы сразу добраться до Дома Смерти. Кайова скакал впереди, а Папперман держался рядом — наверняка чтобы порасспрашивать индейца и познакомиться поближе. Прежде всего он справился, откуда тот знает Энтерсов.

— Я не знаю их, — заявил индеец. — Но Киктахан Шонка выслал гонца, чтобы сообщить о их прибытии. От посланца я услышал, что двое бледнолицых, которые должны приехать, — братья, а их задача — выдать сиу Олд Шеттерхэнда, его скво, старого белого охотника с синей половиной лица и Молодого Орла из племени апачей. Всех четверых ждет неминуемая смерть! Тогда я решил спасти вас. Удалившись от озера на полдня пути, я спрятался в том месте, где вы должны были проехать. Я ждал вчера и сегодня. И вот наконец я увидел вас. Количество соответствовало: один индеец, четверо белых и одна белая скво. Я поскакал к вам и прежде всего постарался разъединить вас с этими опасными братьями. Это мне удалось.

— Значит, ты веришь, что мистер Бартон и Олд Шеттерхэнд — одно лицо?

— Да. Разве я ошибся?

— Спроси его сам!

— Не стоит. Если бы это был не он, вы сразу ответили бы «нет».

Я больше ничего не услышал, поскольку оба пришпорили лошадей. Но Душенька не преминула вставить:

— Вот и все! Кончилось твое инкогнито!

— Еще нет, — ответил я с улыбкой.

— Думаешь, кайова смолчит?

— Если захочу, да.

— Значит, он тебе понравился?

— Конечно!

— Мне тоже. Знаешь, я подметила в нем искренность и печаль. Как будто этот человек постоянно о чем-то тоскует. Не в ваших ли силах помочь ему? Как ты думаешь?

— Хм! Милая, ты хотела бы помочь всем людям на свете, но эту вековую печаль не так легко извести, как тебе кажется. Сначала нужно поближе узнать его, а ведь индейцы очень молчаливы.

— Да, но ты меня знаешь, то, что я захочу узнать, я выпытаю!

— Конечно, конечно! Я это знаю. Ты выспросишь все досконально, будь то белый человек или красный, желтый или зеленый! Но этот парень будет молчать.

— Ты так думаешь?

— Да. Он ничего не скажет!

— Хм! Давай поспорим?

— Я никогда не бьюсь об заклад, ты же знаешь.

Но Душенька не слушала меня:

— Сколько ты заплатишь, если я уже завтра узнаю всю подноготную его печали?

— Сколько ты хочешь?

— Еще пятьдесят марок для нашей радебойльской больницы.

— Дитя, это слишком много! Лучше скажи, сколько заплатишь ты, если к завтрашнему утру ничего не узнаешь?

— Двойную цену! Штраф — сто марок!

— Ты, конечно, щедра! Больница от этого спора только выиграет. Но откуда ты возьмешь сто марок?

— Из моего кредита, который возьму у тебя, мой дорогой!

— Я не дам взаймы ни гроша! Попробуй поговори со старым Папперманом. Может, тебе удастся заинтриговать его.

— Он гол как сокол! У него ничего нет. Отель, и тот уж не его! Впрочем, я прошу тебя убрать его подальше от кайова.

— Почему?

— Потому что с сего момента индейцем буду заниматься я!

— А? Ты хочешь начать дознание прямо сейчас?

— Да. Я должна узнать, что у этого индейца на душе. Вдруг ему можно помочь? Итак, прошу тебя, отзови Паппермана!

Я выполнил ее просьбу, и с этого момента до конца дня моя жена и индеец не расставались. Они явно испытывали друг к другу симпатию. И у меня не было оснований вмешиваться в их отношения.

Мы приближались к горам, среди которых пряталась Темная Вода. К вечеру далеко впереди обозначилась полоска леса, который окружал озеро. Там тридцать лет назад остановились мы на ночлег, прежде чем на рассвете вышли на берег. Сегодня мы обогнули лес и озеро, перешли неглубокий ручей и направили лошадей к нашей цели. Двигаться к Дому Смерти мы не рискнули из-за темноты. Мы разбили палатку и соорудили из камней очаг, пламя которого должно было оставаться для других невидимым. Впрочем, кайова заверил нас, что здесь, наверху, нет ни одной живой души. Внизу, у озера, стояли лагерем кайова и команчи, отдельно друг от друга. Сиу и юта пока не было, но их прибытие ожидалось в любой момент.

Пока Молодой Орел занимался лошадьми, мы с Папперманом добрались до палатки. Старый вестмен был в скверном расположении духа и постоянно ворчал что-то под нос, словно никак не мог найти слов. В конце концов я спросил его, что с ним.

— Что со мной? — Он огляделся и добавил так, чтобы слышал один только я: — Я боюсь.

— Чего?

— И вообще не верю! — повысил он голос, не отвечая мне.

— Кому?

— Кайова!

— Но почему?

— Вы еще спрашиваете? Вы что — ничего не видите? У вас нет глаз?

— Да что такое?

— Странные вопросы! «Чего»… «Кому»… Знаете ли вы, сколько прошло времени, с тех пор как мы повстречали этого кайова?

— Почти шесть часов.

— Верно. А что он сделал за эти шесть часов?

— Привел нас сюда.

— Я не это имею в виду — это его долг. Дело в том, что он занялся кое-какими делами, которые совершенно не входят в его обязанности. Вы этого не опасаетесь?

— Чего?

— Вы считаете нормальным, что этот индеец целых шесть часов кряду едет рядом с вашей леди и она не видит и не слышит вокруг никого, в том числе и вас? Это как?

Так вот оно что! Он ревновал к кайова! Этот одинокий человек любил мою жену, очень любил. Был просто счастлив, когда она уделяла ему внимание. И сегодня, похоже, он почувствовал себя отвергнутым. Но я сделал вид, будто ничего не понял, ответив:

— Ничего страшного. Просто пока у меня не было нужды разговаривать с женой. А потому не вижу даже причин прерывать ее беседу с нашим новым другом.

— Другом? Вы называете его «другом»? Хм!

— Разве нет?

— Думаю, дружбу не стоит раздавать направо и налево. Меня зовут Макш Папперман, калач я тертый, и опыта мне не занимать. Прежде чем назвать кого-нибудь своим другом, я испытаю его. Неделями, месяцами, если потребуется. Но ведь и вы всегда были предельно осторожным, даже осторожнее меня. Сегодня я вас просто не узнаю. Я предостерегаю вас! Я хочу вам только добра. Прошу вас, примите это к сведению.

— Хорошо, хорошо. Пусть они поговорят друг с другом еще шесть часов.

— Нда… Ну, если вы Так считаете… Если вы так уверены, я отбрасываю прочь все подозрения. Итак, вы полагаете, что мы в самом деле в безопасности?

— Именно так.

— Может быть, но такая болтливость кажется мне подозрительной. Нутром чую, он расспрашивает миссис Бартон, чтобы передать потом все кайова и команчам.

— Ну, этого я не боюсь. Впрочем, он пока еще не у них.

— Ладно, буду смотреть в оба! Я не дам обвести себя вокруг пальца!

На том и порешили. Когда я не без иронии спросил Душеньку после еды, удалось ли ей выведать тайну индейца, она разочарованно покачала головой:

— К сожалению, нет. Он молчит.

— Но ты говорила с ним почти шесть часов! И это называется «молчанием»?

— Можно говорить много, но так ничего и не сказать. Мы разговаривали не о его личной драме, а о драме всей красной расы. Он мыслит совершенно правильно и глубоко все чувствует. Я его полюбила, очень!

— Ого!

— Да, правда! Тут я просто обязана тебе признаться.

— Снова признание?

— К сожалению. Я не понимаю себя! Когда он с такой любовью и теплом говорил о своей нации, которую мы, белые, считаем неполноценной, его прекрасные глаза увлажнились. У меня возникло непреодолимое желание поцеловать его и высушить слезы. Об этом я должна тебе сказать — ведь он мужчина! Повторяю: я не понимаю этого…

— А что если я смогу это понять, любовь моя.

— И отпустишь мне грехи?

— С удовольствием. Завтра поговорим об этом. Так тебе удалось узнать, где теперь находится деревня кайова, в которой я тогда был приговорен к смерти?

— Да. Она у Соленой протоки Ред-Ривер. Но сейчас кайова далеко на западе, возле какой-то речушки, название которой у меня вылетело из головы. Кстати, он узнал тебя сразу, как только ты появился.

— Да? Значит, он видел меня не первый раз?

— Не первый. Он был в деревне, когда тебя привели. Он видел, как тебя привязали к столбу пыток. Он все мне рассказал так подробно, как я ни разу не слышала даже от тебя.

— Рассказал ли он о старом Сус-Хомаше, который хотел меня спасти?

— Да. У Сус-Хомаша две дочери. Одна из них — супруга юного вождя Пиды. Они до сих пор живут душа в душу. А тогда на нее напал Сантэр; он ударил ее по голове, и все посчитали ее мертвой. Привели тебя. Оказывается, и сегодня индейцы утверждают, что ты спас ей жизнь. Потому Пида и сегодня в неоплатном долгу перед тобой, он твой друг.

— А его жена здесь?

— Представь себе! Узнав, что к горе Виннету пригласили и Олд Шеттерхэнда, она не могла усидеть дома и захотела снова увидеть своего спасителя. Кажется, с женщинами кайова происходит то же самое, что и с женщинами сиу: они отправились на совет. Но где они сейчас, я не смогла узнать.

— Ты перескакиваешь с одного на другое. Ты говорила о двух дочерях старого Сус-Хомаши. Одна была женой Пиды. Другая…

Тут Душенька выпалила, словно всегда была готова к этому вопросу:

— Ее зовут Какхо-Ото. Она хотела и должна была стать твоей скво, чтобы спасти тебя, но ты отказался. Несмотря на это, она помогла тебе бежать. Она так и не вышла замуж. Ни один мужчина не прикоснулся к ней. Для нее память о тебе и Виннету была всегда священной, она стремилась взрастить в своих соплеменниках миролюбие и любовь к ближнему. Самое заветное ее желание — прийти к горе Виннету и увидеть там тебя. Но тебе не суждено узнать ее. Она давно состарилась и стала безобразной. Она надеется увидеть тебя, но уверена, что ты ее не узнаешь. Именно она и выслала к нам кайова, чтобы предупредить нас и привести сюда. Мы можем полностью положиться на него. Дальше он поведет себя так, будто он наш человек, будет исполнять любое наше желание, если оно не противоречит его понятиям о любви к родине и о чести. Ты рад этому?

— Да, очень! Твоя радость удвоится, когда ты познакомишься с этим человеком поближе. А сейчас, прошу, дай нам спокойно отдохнуть. Похоже, завтра будет тяжелый день; он потребует от нас много сил.

Она согласилась и очень скоро вернулась в свою палатку. Все остальные тоже легли спать. В других обстоятельствах я каждому определил бы время заступления в караул, но я знал, кем был кайова, и мог всецело доверять ему, а потому не счел необходимым выставлять часовых. Однако наш старый Папперман, как известно, придерживался иного мнения. Он лег вблизи индейца, чтобы всю ночь держать его в поле зрения. У меня не было причин препятствовать ему.

Следующим утром меня разбудил не кто иной, как Папперман. Он выглядел очень взволнованным, лицо его стало пунцовым.

— Простите, мистер Бартон, — торопливо начал он, — что я перебил ваш сон! Произошло нечто весьма скверное, заставившее меня разбудить вас сейчас же.

— Что же? — спросил я, быстро вскочив.

— Ужасное! Просто жуткое!

— Да что такое? Говорите скорее!

— Так сразу не могу… Я должен сначала подготовить вас.

— Ни к чему! Выкладывайте напрямик!

— Если я вас не подготовлю, вас хватит удар, от которого вы не оправитесь!

— Только меня одного?

— Да!

— А вас нет?

— Нет, нет! Хотя и у меня волосы встали дыбом, когда я это увидел! Я испугался так, словно это была моя собственная жена, а не ваша!

— Вот оно что… Дело касается моей жены?

— Да, естественно, вашей!

— Слава Богу!

Я облегченно вздохнул. Бравый охотник в самом деле выглядел так, словно случилась непоправимая беда. Но когда он заговорил о Душеньке, я тотчас успокоился.

— Слава Богу? — переспросил он, не веря своим ушам. — Вам не за что его благодарить.

— С ней произошло несчастье?

— Хм, как бы сказать… Скорее, не с ней, а с вами… Да… Сейчас вы полезете в драку!

— Не думаю.

— Ого! Хоть я никогда и не был женат, все же могу представить, что творится на душе у того, кого так нагло обманывают. Я бы разорвал этого мерзавца!

— Какого мерзавца?

— Какого? И вы еще не догадались?

— Нет. Никак вас не пойму.

— Тогда я должен вам сказать правду. Но обещайте мне не падать в обморок!

— Хорошо! Итак, я крепко держусь на ногах.

Вместо того чтобы подойти ближе, как это делают при доверительной беседе, он сделал два шага назад и крикнул:

— Она вам неверна!

— Кто?

— Что за вопрос! Ваша жена, конечно! Душенька, как вы ее называете, когда разговариваете с ней по-немецки.

— Слава Богу! — повторил я. — А я-то ломал голову — что это за несчастье, в котором вы хотите мне исповедаться.

— Черт возьми! Мой разум отказывается понимать. Я говорю человеку, что ему изменила его жена, а он повторяет: «Слава Богу!» Уверяет всех, что ему совершенно все равно. Кто сможет это понять? Только не я! — И подойдя ко мне вплотную, продолжал очень серьезным тоном: — Я сам ее любил, очень любил, вашу Душеньку! Я уважал ее и боготворил. Я считал ее лучшей, прекраснейшей и благоразумнейшей женщиной на всем свете. Я мог бы отдать за нее жизнь десять, сто, тысячу раз! Пойти в огонь и в воду! Но все кончено! Она больше не стоит этого, не стоит! Иметь такого мужа — и изменить ему! Да еще с таким, с таким…

— Так с кем?

— И вы не догадываетесь?

— Нет.

— Хм, понятно. Да уж, трудно поверить! Если бы им был я или какой другой белый! Но она предпочла вам краснокожего, что гораздо хуже чем плохо! Это же просто низость!

— Краснокожего, говорите вы? Молодой Орел еще спит, а кайова тут нет — он ушел. Вы его имели в виду?

— Да, его! Ваша жена ведь тоже ушла.

— И это все?

— Нет, еще много чего! Рассказать?

— Да, пожалуйста.

— Все произошло так: я рассердился на этого парня, потому что он вчера столько болтал с ней. Тогда я поделился с вами моими подозрениями. Я понял, что он хотел выведать все у вашей жены, чтобы потом сдать нас индейцам. Тогда я решил понаблюдать за ним. Я не спал всю ночь, дождавшись того момента, когда он проснулся ранним утром. Ваша жена тоже вышла из палатки. Обычно она молится утром и вечером, я это знаю. Она никогда не делает это в палатке, только на чистом воздухе. Она уходит подальше от посторонних глаз, чтобы никто ее не видел. Так и сегодня. Когда она удалилась, кайова встал и пошел следом. Это показалось мне подозрительным. Я выждал некоторое время, а когда ни он, ни она не вернулись, пополз за ними. Вы не можете представить себе, что я увидел!

— Что же?

— Они сидели на одном камне!

— И все?

— Бок о бок!

Он удивленно взглянул на меня и повысил голос:

— В задушевных объятиях!

— И все?

Тут он не выдержал:

— Они целовались!

— И все?

— Краснокожий целовал вашу Душеньку! — едва не орал Папперман.

— И все?

— А ваша Душенька целовала его! — проревел он мне в ухо.

— И все? Больше ничего? — спросил я спокойно.

В этот миг он попятился, всплеснул руками и завопил:

— Вот это да! Я и представить себе не мог! Он не бросился на меня с кулаками… Да он просто обезумел от ужаса! Он спятил, совершенно спятил! Кроме «И все?», я ничего не слышу!

— О, я могу сказать и другое, — засмеялся я. — Они ведь до сих пор сидят там, на камне?

— Надеюсь! И даже очень! Мы изобличим ее! Мы ошеломим ее вашим появлением!

— Давайте так и сделаем.

— Правда?

— Конечно, и сейчас же!

— Тогда идемте! Я проведу вас.

— Подождите еще секунду! Прежде я должен вас предупредить, что не буду так строг с этим индейцем, как вы, вероятно, ожидаете. В последние дни мы столько раз говорили о кайова… Вы знаете, что я у них пережил, когда был там в последний раз?

— Да. Все это знают. И ваша жена уже давно рассказала мне еще раз: вам суждено было умереть, и только благодаря дочери знаменитого воина, которого звали Одно Перо, вы спаслись.

— Верно. Эту дочь звали Какхо-Ото. Ей я обязан своей жизнью.

— Так ради нее вы готовы простить этому кайова то, что он сделал с вашей женой?

— Да.

— Послушайте! Так нельзя!

— Идемте!

— Так вы в самом деле и пальцем не пошевелите?

— Абсолютно.

Тут он воскликнул:

— Мистер Бартон, должен вам сказать, что… что… У меня есть просьба, большая просьба.

— Какая?

— Позвольте мне согнуть этого краснокожего негодяя в параболу и отвесить ему дюжину оплеух!

— Это доставит вам удовольствие?

— Величайшее, неописуемое!

— Ну хорошо…

— Вы не имеете ничего против?

— Ничего, абсолютно ничего.

— Ну, слава Богу! Уж я-то постараюсь! Ну, идемте! Скорее, скорее!

Он зашагал впереди, я — следом. Он вывел меня через заросли к маленькой полянке и затаился в тени последних кустов.

— Смотрите туда. Они еще сидят там! Как вам это нравится?

Душенька сидела с кайова на небольшом камне, положив правую руку ему на плечо. Он находился чуть ниже ее. Его голова нежно склонилась в ее сторону. Папперман взглянул на меня, ожидая приступа неистового гнева.

— Смеетесь? — спросил он тихо и настойчиво повторил: — Я спрашиваю вас совершенно серьезно: как вы это находите?

— Немного интимно, ничего больше, — ответил я.

— «Немного интимно»… — пробормотал он. — Ну а я скажу вам больше: с его стороны это преступно! А поскольку вы позволили мне отвесить ему дюжину оплеух, то я не буду медлить ни секунды.

Он продрался сквозь кусты и поспешил на поляну. С той же быстротой я последовал за ним. Индеец и Душенька тотчас поднялись. Папперман молча набросился на кайова и уже занес было правую руку, чтобы ударить, но я резко перехватил ее и крикнул:

— Стойте, дорогой друг! Не стоит забывать, что в подобных случаях предписано делать джентльмену. Если два джентльмена имеют намерение подраться, то прежде они непременно должны представиться друг другу.

— Зачем это? Мы и так знакомы. Этот краснокожий мерзавец, которого вы называете «джентльменом», знает, что я Макш Папперман, а я знаю, что он вовсе не джентльмен, а просто краснокожий мерзавец. Потому я могу…

— Но вы ведь не знаете его имени. Этот джентльмен, собственно говоря не джентльмен, а леди и зовут ее, насколько мне известно, Какхо-Ото. Вот так!

Я освободил его руку. Папперман безмолвно уставился на меня, будто онемел.

— Какхо-Ото? Не джентльмен, а леди!

— Именно так.

— Значит, дочь вождя по имени Одно Перо, которая в те давние времена спасла вам жизнь?

— Да, это она.

Папперман глубоко вздохнул:

— Такое может произойти только со мной — со мной, Макшом Папперманом! Будь оно проклято, это чертово имя! Я посрамлен на все времена! Я исчезаю! Я стану невидимым! — Он развернулся и помчался прочь. Достигнув кустарника, он на миг обернулся и крикнул: — Мистер Бартон, эта милая шутка, похоже, на вашей совести!

— Почему? — спросил я.

— Вы ведь могли избавить меня от этого срама! Нужно было только сказать, что это не мужик!

— Раскрыть вам эту тайну? Нет, на это я права не имел. Я ведь дал вам понять, что кайова заслуживает доверия. Этого, по-моему, было достаточно. Почему вы мне не поверили?

— Потому что я осел! Полнейший идиот! Болван!

Он замолчал. Какхо-Ото с опущенными глазами стояла передо мной. Ее щеки пылали. Я притянул ее к себе, поцеловал в лоб и сказал на ее родном наречии:

— Благодарю тебя! Я думал о тебе и вспоминал, прежде чем встретил. Хочешь быть нашей сестрой? Моей и моей жены?

Она кивнула, а потом поспешила уйти. Душенька прежде всего поинтересовалась, почему Папперман хотел ударить индеанку. Нескольких слов было достаточно, чтобы она все поняла. Она от души рассмеялась и поблагодарила меня за то, что я раньше не раскрыл ей секрет кайова. Если бы я это сделал, то сегодняшней забавной неожиданности не приключилось бы.

Потом мы вернулись к палатке, у которой я развел маленький костер, а Душенька приготовила кофе. К нам подсели Папперман и Какхо-Ото. Оба старались казаться безразличными. Но старый вестмен принял допущенную им оплошность слишком близко к сердцу. Он исподтишка наблюдал за женщиной, которая теперь, при ближайшем рассмотрении, представлялась ему верхом совершенства. Неожиданно для всех он схватил ее руку, притянул к губам и невнятно пробормотал:

— И ее я хотел… ударить! Разве я сам не заслужил зуботычины?

На этом инцидент был исчерпан. Они стали лучшими друзьями. После завтрака собрали палатку. Теперь мы привязали шесты вдоль корпуса лошадей, а не поперек, поскольку Какхо-Ото сказала, что дорога к Дому Смерти очень узка. И действительно, временами она так круто вела вниз, что вскоре мы уже не могли двигаться дальше верхом и нам пришлось спешиться. Мы следовали вдоль узкого ручья, проточившего в земле глубокую расщелину. Через час мы наконец спустились вниз. Там мы обнаружили груду щебня и скальных обломков, свидетельствовавших о том, что здесь много веков назад произошел гигантский обвал.

— Мы добрались до Дома Смерти, — объявила Какхо-Ото, указав на камни.

— Это он? — удивился я. — Значит там, внутри, пещера?

— Да. Ее сделали люди. На самом деле никакого обвала не было. Идемте.

Вслед за индеанкой мы обогнули завал и остановились перед входом в пещеру, напоминавшим ворота. По бокам стояли высокие камни, шириной почти в два метра. Оказалось, что это рельефные фигуры вождей. В их волосах торчали орлиные перья.

— Но это ведь не Дом Смерти, то есть не место погребения, — заметил я, — а храм совета, на алтаре которого хранят «лекарство», пока не исполнится решение совета.

Какхо-Ото улыбнулась:

— Я знаю, но мы не можем сказать об этом простым людям, иначе место не будет считаться священным, как того желают вожди. Впрочем, здесь столько трупов, что название Дом Смерти подходит как нельзя лучше. Итак, войдем?

— Сколько отсюда до озера?

— До воды всего две сотни шагов.

— Тогда нужно быть осторожными. Могут появиться враждебные индейцы, которых едва ли сдержит запрет да и вообще они просто могут не знать о нем. Значит, прежде всего нужно спрятать лошадей и постараться не оставлять никаких следов. Только тогда мы войдем внутрь. Итак, для начала отыщем место, которое послужит для животных укрытием.

— Оно уже найдено, — решительно заявила Какхо-Ото. — Я нашла его, прежде чем покинула озеро, чтобы выехать вам навстречу. Идемте!

Она привела нас в ущелье, великолепно подходящее для наших целей. Воды и корма здесь было предостаточно. Мы расседлали лошадей и мулов, «захромали» [37] их, оставив с ними охранника, нашего доброго Паппермана. Он сразу же согласился на свою штатную должность, чтобы, как он выразился, «не ползать где попало». Все остальные вернулись к Дому Смерти.

Мы обошли окрестности, заметая за собой ветками следы. Дом Смерти был хорошо замаскирован кустами и деревьями, и ни один случайный путник не догадался бы, что за ним скрыт настоящий храм. Осмотревшись, мы обнаружили в указанном направлении зеркало озера, но скальный обрыв, ведущий к нему, оказался недоступен для спуска или подъема.

Потом мы перешли к осмотру самого храма. Пройдя ворота, мы очутились в весьма высоком помещении, с причудливыми стенами. Они стояли не отвесно, а под углом и представляли собой уложенные друг на друга гигантские плиты. В результате образовались ниши, служившие склепами для человеческих останков.

В центре зала располагался высокий каменный алтарь. Позже мы выяснили, что внутри его имелась полость, прикрытая тяжелой плитой. На ней были изображены рельефные фигуры: двенадцать орлиных перьев и двенадцать рук, крепко сжатых в кулаки. Причем руки чередовались с перьями. Сжатый кулак означает секрет, орлиное перо — знак вождя. Следовательно, только вожди имели право находиться возле алтаря и его тайна считалась священной. Плита была черной от копоти, потому что на каждом совете на ней зажигали огонь. Каких-либо сидений нигде не было видно.

Освещение этого странного храма показалось мне таинственным. Две трети его окутывала тьма. Скудный, едва пробивающийся свет сочился из стен. Кое-где плитняк вообще отсутствовал — и через эти отверстия проникало солнце. Но стены были чрезвычайно массивными, и конец длинных отверстий снизу нам был не виден. К тому же отверстия снаружи были тщательно замаскированы, чтобы никто не смог их заметить. Поэтому большая часть света терялась еще не достигнув внутреннего пространства храма. Подобное таинственное освещение я наблюдал в одной из гробниц египетских фараонов, но та была очень низкая. А этот храм у Озера Смерти имел такую высоту, что при взгляде вверх создавалась иллюзия бесконечности. В каждой из ниш притаились темные, сидящие на корточках мумии, в которых едва ли можно было узнать кого-либо; были тут и побелевшие, скрючившиеся скелеты, горки черепов и костей, не имеющих никакого отношения друг к другу.

Над каждой нишей прямо на камне были высечены контуры орлиных перьев — знак того, что останки принадлежали вождям.

Затхлости в храме не ощущалось, поскольку отверстий, по которым поступал свежий воздух, оказалось довольно много. Я заметил, что от одного отверстия или, так сказать, от одного «окна» к другому можно перебраться без особого труда. Хотя, наверное, сейчас это проделать трудно. Дело в том, что от «окна» к «окну» и от ниши к нише вели каменные ступени, которые когда-то достигали самого дна, но самые нижние, к моему немалому огорчению, отсутствовали. Их просто-напросто срубили. И проделали это совсем недавно, что было заметно по более светлой поверхности камня.

— Жаль, что там нет ступеней, — посетовала Душенька.

— Почему? — спросил я.

— Потому что я с удовольствием поднялась бы наверх.

— Да ты скалолазка!

Она в самом деле любила лазать по горам. В любой горной местности мне всегда приходится удерживать ее от этих порывов.

— Тиран! — заклеймила она меня. — Уж тебя-то я знаю: никто, кроме тебя, и не подумает забраться на самый верх! А тебе обязательно понадобится заглянуть во все эти ниши. Обязательно обследовать каждое «окно», чтобы узнать, что там, снаружи. Разве не так?

— Так. Хотя в каждую нишу я заглядывать не собираюсь. Но в том, что я просто обязан добраться до какого-нибудь из окон, я не сомневаюсь. Нам необходимо осмотреться сверху. Возможно, увидим что-нибудь важное.

— Но как ты доберешься до ступеней?

— Очень просто: соорудим лестницу.

— Вот это идея! — воскликнула она, захлопав в ладоши. — Сделаем лестницу, и сейчас же!

Выйдя из храма, я вырезал две длинные жерди и перекладины. Ремней у нас хватало, и вскоре лестница была готова. Мы вернулись в храм, приставили ее к стене. Наша конструкция доходила как раз до нижней ступени. С нее мы поднялись выше, а потом стали карабкаться дальше по торчащим из стены камням. Это было небезопасно. Любой такой камень, прежде чем довериться ему, необходимо было тщательно проверить. Так мы преодолели много ниш, внимательно осматривая их содержимое. Я не стану описывать все эти мумии и скелеты. Я не из тех, кто ради сенсаций смакует кровавые и ужасные подробности.

Забравшись довольно высоко, мы достигли окна, оказавшегося таким большим, что в нем можно было стоять в полный рост. Это и был ход наружу. Нам пришлось преодолеть немалое расстояние, пока мы не оказались на вершине искусственной горы. Перед нами открылась гладь озера. На всякий случай мы спрятались за камни: ведь окажись поблизости кайова или команчи, они тотчас заметили бы нас. И вовремя! Мы увидели довольно много индейцев, продвигавшихся верхом вдоль берега примерно в двухстах шагах от храма.

— Это сиу старого Киктахана Шонки, — определил я. — Юта либо уже проехали, либо еще не появлялись.

— Значит мы прибыли вовремя, — подала голос Душенька. — Теперь, пожалуй, стало опасно?

— Для них, но не для нас, — заметил я.

Молодой Орел был спокоен, но Какхо-Ото заволновалась:

— Я должна вас покинуть. Вы мне доверяете? Вы верите, что я не сделаю вам ничего дурного?

— Верим, — ответил я на ее родном языке. — Когда тебя ждать?

— Пока не знаю. Я хочу разведать, что там происходит. Потом я обо всем расскажу вам. Если ничего примечательного, то я приду не скоро. Если что-нибудь важное — быстро вернусь назад. Где мне вас искать?

— Там, где захочешь.

— Тогда я попрошу вас остаться у места стоянки лошадей. Не подвергай себя опасности! Не предпринимай ничего, а самое главное — не подкрадывайся к нам! Достаточно, что я охраняю вас. Мои глаза — ваши уши! Вы узнаете все, что смогу узнать я.

Я пообещал исполнить ее желание, после чего она удалилась. Мы же остались наверху, наблюдая за краснокожими. Прошло много времени, пока прошли все сиу. Почти сразу за ними появились юта. Мне украдкой приходилось наблюдать за этими недалекими, исполненными ненависти людьми, и на душе от этого у меня было скверно.

— Кто победит? — обратилась ко мне Душенька. — Они или мы?

— Мы, — уверенно ответил я. — Разве не видишь, что это не наша гибель, а наша победа?

— В чем же она выражается?

— Взгляни на них! Их медлительность, их поникшие фигуры, равнодушие и обреченность! А пустые мешки для корма животных, а седельные сумки?

— О чем ты?

Молодой Орел тоже обратил на меня вопрошающий взор. Я продолжал:

— У них нет провизии. Ни для себя, ни для лошадей.

— Но они обязательно получат ее от теперешних союзников — кайова и команчей.

— Ничего не изменится — все это ненадолго. Старые индейцы очень легкомысленны, даже больше, чем их юные соплеменники в прежние времена. Они думают только о прошлом и неспособны понять настоящее. Они привыкли ступать на тропу войны отдельными группами, а не все вместе. Такие группы легко содержать. Тогда хватало бизонов для охоты, а путь по травянистым прериям давал лошадям необходимый корм. Весной индеец заготавливал мясо на шесть месяцев, осенью — тоже на шесть. У них всегда имелись большие запасы пеммикана, а значит, они легко могли обеспечить себя провиантом на время длительных военных походов. Где теперь бизоны? Где другое зверье? Где сейчас тот индеец, что запасал в палатке мясо на долгие месяцы? Где лошади, что были раньше, на которых можно положиться в голод, мороз, зной или грозу? Все это кануло в лету. Кто сейчас полагает, что может вести себя по-старому, тот погиб. Мой «медвежебой» висит дома. Мой штуцер-»генри» и револьверы убраны в чемодан. Они отжили свой век. А чем занимаются Киктахан Шонка и Тусага Сарич? Они выступили в поход с огромным количеством воинов! С людьми и лошадьми, на которых нет и следа военных обычаев! Без достаточной провизии! Теперь они вынуждены вымаливать ее у кайова и команчей. А где их собственные запасы мяса и хлеба? У них их нет! А как они будут двигаться четырехтысячным отрядом без обоза! Откуда взять столько ежедневного провианта, лошадиного корма и воды для стольких безумцев? Их даже не надо отправлять на тот свет. Они сами погибнут от голода, холода и жажды, — все, все! Они готовы идти на нас, и мне кажется, будто я вижу не их тела, а лишь томящиеся души, обреченные на голод там, в их пустынной Стране Вечной Охоты!

— Уфф, уфф! — воскликнул Молодой Орел, которого, похоже, задели мои слова.

Душенька внешне оставалась спокойна. Рассудком она прекрасно понимала, что я прав, но ее добрая душа уже видела перед собой страдания четырех тысяч опускающихся людей. И наше участие в этом их падении делало ей больно.

Когда прошел последний юта, мы снова спустились вниз, тщательно спрятали лестницу, так что даже острый индейский глаз не смог бы ее обнаружить, потом вернулись к Папперману и нашим лошадям.

— Какхо-Ото была здесь, — сообщил тот. — Она поспешила оседлать коня и умчалась прочь. Куда — сказала, вы знаете.

Теперь мы разбили палатку и расположились поудобнее. Я твердо решил выполнить просьбу нашей подруги и не подвергать нас никакой опасности. В любом случае это было разумно, и мы спокойно остались здесь, в укрытии, стараясь лишний раз не шуметь и не двигаться. Наконец у меня выдалось время взяться за завещание Виннету и рассмотреть его. Я открыл пакеты, а потом мы вдвоем, Душенька и я, углубились в чтение тетрадей. О содержании я расскажу в другом месте, сейчас же я только замечу, что никогда прежде мы еще не читали ничего подобного и что сокровище, открывшееся нам на этих старых страницах, дороже и ценнее любых денег или драгоценных камней.

К вечеру явилась Какхо-Ото. Она сообщила, что кайова, команчи, юта и сиу собрались теперь вместе силой в четыре тысячи человек, по тысяче от каждого племени. Итак, наши догадки подтвердились. Первую половину дня они ели, вторую начали совещаться. После длительного противостояния объединение племен фактически уже произошло, так что долгих совещаний не требовалось.

— Так состоится ли главное совещание? — уточнил я.

— Да, оно все же будет, — кивнула индеанка.

— Когда?

— Ровно в полночь.

— Если бы я мог присутствовать на нем, но так, чтобы меня никто не видел!

— Нет! Отсюда — никуда! Слишком опасно! — Эмоциональная Душенька категорично всплеснула руками.

— Почему опасно?

— Если они тебя схватят, ты погиб! Я, как твоя жена, все время вынуждена следить за тобой, чтобы ты хотя бы остался в живых!

Какхо-Ото улыбнулась. Я тоже изобразил что-то похожее на улыбку и спросил Душеньку:

— Но если теперь окажется, что это не опасно?

— Тогда я пойду с тобой и проверю! Быть вестменом-холостяком искусство не великое. А вот быть женатым вестменом — это да! Если мы, женщины, вдруг подслушаем чей-нибудь разговор, то вокруг сразу разгорается страшный ажиотаж. Но когда господа мужчины ползают круглые сутки по лесу, чтобы подслушать индейцев, все считают это, во-первых, делом необходимым, а во-вторых, еще и смелым, геройским поступком. У меня на этот счет есть одна хорошая мысль, которая сделает опасное подслушивание совершенно ненужным.

— Какая?

— Какхо-Ото сама примет участие в главном совещании и расскажет нам потом, о чем там говорилось.

Тут я не выдержал, громко рассмеялся и ответил:

— И это «хорошая» мысль? Да это же глупость чистейшей воды! Никогда ни одно существо женского пола не имело и не имеет право участвовать в совещании такого ранга!

— В самом деле нет?

— Нет!

— Какой позор вам, мужчинам! Но мы любой ценой должны узнать, что там скажут! Как мы это сделаем?

Тут индеанка снова улыбнулась, ответив:

— Вам все же придется самим пойти на это собрание.

— Нам? Нам обоим? — не поверила удивленная Душенька.

— Да.

— Подозреваю, что лично мне уж никак не в качестве женщины…

— Все будет тайно. Никто вас не увидит. Вожди войдут в Дом Смерти. Шаман команчей хочет так, да и шаман кайова согласен с ним. Они утверждают, что Дом Смерти еще тысячу лет назад был Вигвамом Совета верховных предводителей, станет он им и теперь. Но все же это место захоронения вождей и женщинам под страхом смерти запрещено появляться там, да и простым воинам тоже.

— Невероятно! — оживилась Душенька. — Значит, они войдут в Дом среди ночи?

— Да, чуть раньше, потому что церемония должна начаться ровно в полночь.

— Значит, мы должны проникнуть туда заблаговременно, возможно в одиннадцать.

— Но без тебя.

— Почему?

— Ты ведь только что сама слышала, что женщинам вход туда строго запрещен под страхом смерти. Это слишком опасно. Твое участие в ночной авантюре совершенно исключено.

— Ого! Тогда я отказываюсь подчиниться! Если ты сейчас же не возьмешь свои слова назад, то я сама пойду к Дому Смерти, спрячусь и подожду там до полуночи, чтобы подслушать не только индейцев, но и вас.

— И где же ты собираешься спрятаться?

— Этого я не знаю.

— Но должна знать.

— Уже заранее?

— Конечно! Легко сказать «я спрячусь». Подходящее место найти не так просто, на это потребуется время, а его у нас не так много. Мы еще не знаем, сколько человек явится сюда…

— Знаем, — вмешалась Какхо-Ото. — Придут Кикта-хан Шонка, Тусага Сарич, То-Кей-Хун и Тангуа, четыре верховных вождя, а кроме них — два шамана кайова и команчей и еще пять младших вождей от каждого из четырех племен. Также разрешено присутствовать нескольким простым воинам: они должны принести хворост и старика Тангуа, который не может идти. Каждое племя зажжет собственный костер совета. Общий для всех огонь разожгут на алтаре, который позже примет «лекарства» всех вождей, до тех пор пока все, что решится на совете, не будет исполнено.

— Значит, мы можем предположить, — подхватил я, — что присутствовать будет по меньшей мере человек тридцать. Как они разделятся и где усядутся, нам пока неизвестно. В нижней части Дома нет ни одного угла, где мы могли бы остаться незамеченными. Там вообще нет ни единого предмета, за которым можно спрятаться, — есть только алтарь, вокруг которого они соберутся.

— Так давайте спрячемся наверху! — воскликнула Душенька, удивившись собственной сообразительности. — С помощью лестницы. В нишах, отдушинах, углублениях…

— Совершенно верно, — кивнул я. — Но об огне ты не забыла?

— О чем ты?

— О чем? Ну и вопрос! Там можно задохнуться от дыма или выдать себя кашлем. Не забывай, они разожгут пять костров! Огонь будут поддерживать сучьями и хворостом. Окажись материал недостаточно сухим, поднимется такой чад, что там, наверху, где ты хочешь спрятаться, мы и минуты не выдержим, если не отыщем местечко, в котором нас не достанет никакой дым.

— Думаешь, там есть такое?

— Надеюсь. Ты права: надо подняться наверх. Но не слишком высоко, иначе мы ничего не услышим! Надо узнать направление ветра и прикинуть силу тяги. Вход дома открыт, все оконные отверстия сквозные, значит, тяга должна быть хорошей. Но в какую сторону пойдет воздушный поток? Предлагаю испытать. До сумерек у нас еще четверть часа. Идемте скорее внутрь, разожжем огонь и посмотрим, куда потянет дым.

— Вот тут-то нас и сцапают! — вставил молчавший до этого Папперман.

— Там никого нет, — уверила Какхо-Ото. — Можно не опасаться.

Мое предложение было принято. Мы отправились к постройке, собрав по пути сухие сучья. Снова вытащили лестницу. Папперман остался внизу раздувать огонь, а мы вчетвером поднялись наверх, наблюдая за медленно разливающимся по всему храму дымом. Обнаружив подходящее для нас место, мы спустились вниз, чтобы погасить огонь и тщательно уничтожить его следы. Когда мы вернулись к месту нашей стоянки, Какхо-Ото попрощалась с нами. Пока моя жена готовила у костра ужин, мы растопили медвежий жир и сделали несколько маленьких свечек. Карабкаться в темноте по торчащим из стены ступеням, да еще без какой-либо опоры и перил, было все-таки опасно. Каждый неосторожный шаг грозил падением. Потому я и хотел подняться один, вместе с Молодым Орлом. Душенька, собственно, была бы там лишней, к тому же она все равно не поймет ни слова из переговоров, которые, естественно, будут вестись на индейских наречиях. Но она больше боялась за меня, чем за себя, и была убеждена, что в ее присутствии я стану вести себя гораздо осторожнее.

Ближе к одиннадцати мы отправились в путь и дали Папперману наказ, если утром он нас не дождется, осторожно провести разведку. Мы прихватили с собой револьверы, хотя и не думали, что они нам пригодятся.

Подъем оказался тяжелее, чем раньше, поскольку пришлось тянуть за собой лестницу. Я лез первым, за мной — Душенька, Молодой Орел — позади. Наконец, добравшись до самого верха, мы спрятали лестницу в глубокой выемке, погасили свечки и вылезли наружу.

Над нами нависал купол звездного неба. Ярко сияла луна. Матово-серебристый свет исходил от зеркала озера, застывшего в обрамлении береговых зарослей.

Долго ждать нам не пришлось — вскоре мы заметили медленное движение расплывчатых фигур индейцев. Многие тащили связки дров и хвороста. Мы насчитали тридцать четыре человека. Разглядели мы и носилки, на которых несли вождя кайова. Дождавшись, пока последний индеец не исчезнет внутри храма, и мы проскользнули внутрь, погрузившись в кромешную тьму.

Снизу доносился едва различимый таинственный шорох. Никто не разговаривал. Похоже, все было заранее и подробно спланировано. Вдруг внизу вспыхнула искра, потом еще и еще. Появились маленькие огоньки, и вскоре запылали четыре костра, образовав квадрат, в середине которого возвышался алтарь. Вокруг каждого костра расположилась группа индейцев во главе с вождем. Дым не причинял нам беспокойства, исчезая через отверстия с противоположной стороны. Свет огня едва-едва пробивался наверх, и в мерцании пламени все пришло в движение: ниши, мумии, скелеты, кости… Душенька схватила меня за руку и прошептала:

— Как все необычно! Это пугает меня!

— Хочешь уйти? — улыбнулся я.

— Нет, нет! Ведь такое никогда не повторится. Подумать только, мы как будто в аду!

Слова ее не были преувеличением, но я уточнил, что мы в чистилище. Фигуры внизу были жалкими душами, собравшимися вершить свое последнее черное деяние. Пока я об этом раздумывал, прозвучали первые слова:

— Я Ават-Това, шаман команчей. Я говорю: пришла полночь!

— Я Онто-Тапа, шаман кайова. Я возвещаю о начале переговоров! — вторил ему другой голос.

— Пусть начнутся! Пора начинать! — по очереди произнесли другие вожди.

Мы и теперь не могли узнать лиц говоривших — мы видели только их фигуры и слышали голоса, доносящиеся и в самом деле как из преисподней. Тем временем к алтарю подошел шаман команчей и произнес:

— Я стою перед священным хранилищем «лекарств». В храме нашего старого, знаменитого брата Тателлы-Саты висит гигантская шкура давно вымершего серебристого льва, на которой написано следующее: «Храните ваши „лекарства“! Бледнолицый переправится через Большую Воду и преодолеет широкие прерии, чтобы забрать их у вас. Если он хороший человек, он принесет вам настоящую благодать. Если нет, то от него придет великое горе во все ваши поселки и вигвамы!»

Потом к алтарю вышел шаман кайова.

— А рядом со шкурой серебристого льва висит шкура большого военного орла, на которой написано: «Потом появится герой и назовут его Молодым Орлом. Он три раза облетит Скалу Лекарства и снизойдет к вам, чтобы вернуть все, что отнял бледнолицый». Я спрашиваю вас, верховные вожди четырех союзных племен, останетесь ли вы верны решениям, которые были приняты вами сегодня?

— Будем верны, — прозвучало в ответ.

— И вы готовы сложить здесь ваши «лекарства» под залог, чтобы все, что вы будете делать, исполнилось?

Раздалось громкое многоголосое «да!».

— Тогда несите их сюда и оставьте здесь!

Вожди так и сделали. Даже Тангуа заставил поднести себя к алтарю, чтобы собственной рукой возложить на него «лекарство». Киктахан Шонка посетовал:

— Здесь лишь половина. Другая потеряна в пути, когда Маниту отвернул от меня свой взор. Скоро он снова обернет ко мне свой лик, чтобы уберечь от потери и этой половины. Груз моих зим тянет меня к могиле. Неужели мне после смерти суждено остаться без «лекарства» и быть обреченным на вечные скитания? Хотя бы ради моего спасения я должен сделать все, чтобы сдержать сегодняшнее обещание!

Индейцы подняли плиту с алтаря, а потом, когда все «лекарства» были спрятаны внутри, снова положили ее на место. Затем сверху наложили хворост и разожгли костер. Естественно, по-индейски: появился лишь маленький огонек, едва поглощающий кучу дров, которые постоянно подкладывали назначенные заранее воины. Это был костер совета, возвестивший о его начале.

Собрание проходило очень торжественно. Конечно, все началось с церемониальной трубки мира. Несмотря на то, что вожди и раньше уже неоднократно совещались, речи лились рекой. Кое-какие даже можно было назвать образцом индейского ораторского искусства. Мой мозг лихорадочно работал, чтобы не упустить ни единого слова. Результат переговоров оказался следующим: четыре племени планировали нападение у горы Виннету на лагерь апачей и их союзников, в результате чего праздник чествования вождя апачей должен быть сорван. Одновременно они надеялись завладеть большой добычей и всеми сокровищами, которые сейчас потоками стекались в этот лагерь — ведь почитатели Виннету добровольно сдавали наггиты и другие драгоценные металлы. Их жертвовали целые племена, кланы или просто энтузиасты почитатели.

Индейцы намеревались остаться здесь, у Темной Воды, еще несколько дней, чтобы отдохнуть от долгой, утомительной поездки, а потом совершить марш к некому месту, которое называли Долиной Пещеры. Эта долина лежала вблизи горы Виннету и могла, как утверждалось, скрыть такое большое количество воинов. Оттуда, из укрытий, они и должны будут потом напасть на апачей и их друзей.

После принятия решения все замолчали, но продолжали сидеть глядя в костер, пока в ночи не растворился последний уголек. Индейцы покинули храм так же, как и вошли: тихо, неторопливо, один за другим.

Душенька перевела дух:

— Ну и вечер! Ну и ночь! Такого я никогда не забуду! Что будем делать теперь?

— Спустимся и заберем «лекарства», — ответил я.

— Разве мы имеем на это право?

— Нам никто не запрещал. Конечно, ни один индеец не рискнул бы прикоснуться к ним. Для нас же это просто вынужденная необходимость.

Молодой Орел все слышал, но ничего не сказал. Мы снова зажгли свечки, вытащили лестницу, после чего осторожно спустились вниз. Тут юный апач обратился ко мне на своем родном наречии:

— Ты в самом деле хочешь их забрать?

— Да, безусловно, — ответил я. — Они — сила в моих руках, причем огромная и благословенная!

— Понимаю. Но я индеец и прекрасно знаю значение и неприкосновенность талисманов — лекарств», которые лежат здесь. Знаешь ты, что подсказывает мне мой долг?

— Догадываюсь. Ты должен помешать мне даже прикоснуться к ним. И можешь даже применить силу. Но разве я намереваюсь осквернить их, посягнуть на их святость, повредить?

— Нет. Таких намерений у тебя нет. Ты Олд Шеттерхэнд, а я просто мальчишка. Борьба с тобой грозит мне смертью. И все же я прошу тебя выслушать одно условие.

— Хорошо.

— Если ты хочешь быть бледнолицым посланцем серебристого льва, являющегося нам, чтобы забрать наши «лекарства», то позволь мне тогда стать посланцем военного орла, который спустится с горы Виннету, чтобы вернуть «лекарства» своим братьям!

— Ты сможешь?

— Если ты решишь, то смогу.

— Летать?

— Да.

— Три раза вокруг горы?

— Да.

Настал кульминационный, даже великий по своей значимости момент! Он заговорил о полетах. Он так уверял, что сможет их совершить, что у меня вскоре не осталось никаких сомнений. Он имел в виду самый настоящий физический полет. Но я думал и о полете духа, который он, представитель помолодевшей нации, должен был совершить, если хотел вернуть утерянные за многие столетия «лекарства». И я испытывал огромное, можно даже сказать — святое к нему доверие.

— Я верю тебе. А сейчас возьму их, но передам тебе по первому твоему требованию.

— Тогда твою руку!

— Вот она!

Крепкое рукопожатие решило исход дела.

— Так возьми их! — произнес он и взялся за плиту, чтобы помочь мне отодвинуть ее. Она все еще была горячей.

Когда я забрал «лекарства» из открытого алтаря, мы задвинули плиту на прежнее место, а потом покинули храм. С этого момента наше пребывание у Темной Воды завершилось. Мы пробыли здесь совсем немного, но результатами были полностью удовлетворены.

Глава шестая. НА ГОРЕ ВИННЕТУ

Неделю спустя мы в последний раз заночевали у Клеки-Толи, что с языка апачей переводится как Белая река, и рано утром направились вверх по ее течению. Каскады воды оживляли унылые окрестности, а белая пена бурлящего потока и дала реке ее название.

Энтерсов у Темной Воды мы больше не видели, да мы и не рассчитывали их там встретить, хотя и понимали, что наши пути еще пересекутся. Вернувшись к прошлым событиям, скажу, что на рассвете, после совета в Доме Смерти, к нам возвратилась Какхо-Ото и сообщила, что в лагере краснокожих все спокойно. Она не расспрашивала нас о совете, поэтому мы молчали, чтобы лишний раз не заставлять ее терзаться по поводу своего морального долга перед племенем. Конечно, мы скрыли тот факт, что «лекарства» у нас. Чем меньше людей знает об этом, тем лучше для всех нас. Наше решение тотчас уехать очень огорчило ее. Какхо-Ото предпочла бы сопровождать нас и дальше, но хорошо понимала, что принесет больше пользы, оставшись у кайова. Мы условились во что бы то ни стало встретиться у горы Виннету.

Итак, мы были уже совсем близко от цели, но увидеть вершину пока не могли: мешали отвесные берега реки, вдоль которой мы двигались. Как известно, от Темной Воды к горе Виннету ведет еще одна, гораздо более удобная дорога, но мы отказались от нее, полагая, что там будет слишком многолюдно. Лучше всего прибыть на место неожиданно. Тем не менее в конце концов мы вынуждены были свернуть к Клеки-Толи, чтобы не пройти мимо нашей цели. Благодаря этому мы вышли на торную дорогу, о чем красноречиво свидетельствовали следы людей и лошадей, видневшиеся повсюду. Вскоре мы увидели четверых индейцев, сидевших на корточках как раз там, где мы должны были проехать. Их лошади паслись у воды. Боевой раскраски на краснокожих я не заметил. При себе они имели лишь копья, и все же в них нетрудно было признать найини-команчей. Заметив нас, они встали в полный рост, не спуская с нас глаз. Это были часовые. Молодой Орел поскакал вперед и приветствовал их. Его пропустили, но нам путь преградили.

— Куда направляются мои белые братья? — спросил самый старший из воинов.

— К горе Виннету, — ответил я.

— Что им там нужно?

— Мы должны встретиться с Олд Шурхэндом.

— Сегодня его там нет.

— И с Апаначкой, вождем найини-команчей.

— Его тоже нет. Они оба уехали.

— Тогда я подожду, пока они вернутся.

— Это невозможно.

— Почему?

— Ни один бледнолицый не имеет права находиться у горы Виннету.

— Кто запретил это?

— Комитет.

— Кому принадлежит гора Виннету? Может, комитету?

— Нет, — немного смутившись, ответил индеец.

— Тогда этот комитет не имеет права ни приказывать, ни запрещать!

Я послал было коня вперед, но крепкая рука краснокожего схватила за поводья.

— Я должен задержать вас! — повысил голос воин. — Вам придется повернуть назад.

— Попробуйте!

С этими словами я поднял коня на дыбы, крепко пришпорив его. Индеец в страхе отпрянул. Трое других попытались было задержать Паппермана и Душеньку, но мой конь вклинился между ними, вынудив людей отпрянуть. Папперман ликовал:

— Хотели заставить меня свернуть с дороги?! Макша Паппермана?! Кто рискнет схватить меня умрет на месте!

Он подъехал к воткнутым в землю копьям — и вот уже два у него в руках. Я проделал то же самое с другими двумя.

— Вот так! — снова рассмеялся он. — Кто хочет жить — прочь с дороги! Живо!

Часовые были людьми молодыми. Самому старшему из них я бы и тридцати не дал. А значит, никто из них не обладал боевым опытом времен «индейских войн». Внезапно оказавшись в затруднительном положении, они просто не знали, что делать. Им не оставалось ничего другого, кроме как вскочить на своих лошадей и помчаться следом за нами. Они кричали вдогонку, чтобы мы вернули им копья, остановились и подождали, пока они не известят своих. Только после этого нам скажут, можем ли мы продолжать двигаться или нет. Поскольку в наши планы не входило выставлять их на позор перед соплеменниками, мы бросили им копья, но не остановились. Индейцы не осмелились больше препятствовать нам, а просто скакали позади, ведя за нами наблюдение.

По прошествии примерно часа мы наткнулись на второй пост, тоже из четырех часовых. Эти люди так же тщетно пытались нас задержать. Теперь первые четверо почувствовали себя увереннее и стали действовать более активно. Тогда я дал нашему отряду команду остановиться, спешился и подбежал к мулу, несшему мой чемодан. Быстро открыв его, я вытащил два револьвера и прицелился в преследователей. До них было шагов двадцать пять, и долго целиться мне не пришлось. Я сделал подряд восемь выстрелов, расколов у команчей древки всех восьми копей. Так же быстро я перезарядил оружие, вскочил в седло и крикнул:

— Я целился в копья, но в следующий раз моими мишенями станете вы! Примите к сведению!

Мы поскакали дальше. Посовещавшись, преследователи снова двинулись за нами, не рискуя больше приближаться.

Прошел еще час, и показался очередной пост из четырех человек, вооруженных копьями, которые присоединились к скачущим позади нас соплеменникам. Это позабавило Душеньку.

— Теперь их ровно дюжина, — улыбнулась она. — А нас только трое и одна женщина! И это храбрые красные воины, о которых столько рассказывают? И это команчи, которых считают самыми отважными из всех индейцев?

— Просто они еще молоды, — объяснил я. — Небольшой боевой опыт — и они не посрамят своих отцов! Такой прыти они от нас не ожидали, только и всего.

До следующего поста нам пришлось ехать целых полтора часа. Это был большой блокгауз, возле которого в беспорядке валялись короткие бревна, употребляемые вместо скамеек. Людей здесь оказалось больше. Я насчитал десять человек: восемь индейцев и двое белых. С первого же взгляда я понял, что белые подчеркнуто отделяли себя от краснокожих — они сидели в сторонке, закусывали и пили бренди. Но подъехав ближе, я обнаружил, что ошибся: это были не белые, а индеец и метис, одетые по-европейски. Метисом оказался Оки-Чин-Ча, Антоний Пэпер, а индеец при нашей первой встрече представился как мистер Ивнинг, «агент по всевозможным делам и вопросам». Рядом валялись их ружья и несколько подстреленных птиц.

Узнав нас, оба вскочили как по команде.

— Эй! — крикнул Пэпер. — Это же мерзкий Бартон со своим синерожим приятелем! Так вот почему Молодой Орел так быстро скачет сюда: он хочет провезти их незаконно. Эй, задержите их! Им нельзя ехать дальше. Схватите их!

Приказания относились к индейцам. Но Ивнинг предостерег своего спутника:

— Не торопитесь. Такие люди способны на все.

Мы не обратили ни малейшего внимания на их крики и направили своих лошадей к реке, на водопой. Пока мы это проделывали, двенадцать незадачливых охранников сообщили своим о случившемся. Хотя мы не слышали, о чем шла речь, легко могли представить, что команчи вряд ли рассыпали похвалы в наш адрес.

— Неужели этот Пэпер настолько глуп, что снова свяжется с тобой? — спросила Душенька, посматривая на метиса.

— Очень вероятно, — ответил я. — Такие люди воспринимают урок не сразу.

— Ты снова будешь драться?

— Нет.

— Слава Богу! Я не могу на это смотреть.

— Здесь защищаться можно по-иному.

Едва я это сказал, как метис подошел к нам своей неподражаемой походкой и сказал:

— Вы мой враг, мистер Бартон. Сегодня рассчитаемся. И сполна!

Я не ответил.

— Вы оглохли? Если бы у меня были наручники, я тотчас надел бы их на вас, потому что такие мерзавцы…

Он не договорил, потому что я схватил его двумя руками за пояс, поднял и швырнул в реку.

— Помог… — успел прокричать он в полете, после чего плашмя шлепнулся в воду, подняв фонтан брызг.

— Помогите! Помогите! — заорал он не своим голосом, давясь водой и пытаясь грести к берегу, уносимый прочь быстрым течением.

— Вытащите его! — крикнул команчам Уильям Ивнинг. — Не дайте ему утонуть!

Индейцы поспешили спасти тонущего. Я же тем временем подошел к агенту, вежливо улыбнулся и отвесил такой же, как он тогда, на Наггит-циль, любезнейший поклон, повторив его собственные слова:

— Мы пришли сюда по очень важному для нас делу. Мы полагали, что никого тут не застанем. Так вот, ваше присутствие мешает нам!

Он уставился на меня с немым удивлением.

— Вы не понимаете? — задал я его же вопрос.

Только теперь он вспомнил недавнюю сцену и стал догадываться, что оружие противника обращено против него самого.

— Конечно, — ответил он. — Достаточно ясно.

— Ну и?

— Вы хотите, чтобы мы удалились?

— Да.

— Когда?

— Сейчас! В противном случае могу помочь.

С этими словами я вытащил револьвер. Одновременно Папперман схватился за свой.

— Мы уже идем. Уходим! — быстро заверил агент. — Вон ведут мистера Пэпера. Надеюсь, страх не сковал его силы до такой степени, чтобы он не смог сесть на коня.

— Если такое с ним случится, я снова готов оказать помощь. Чья это шляпа висит там, на ветке?

— Мистера Пэпера.

— Тогда смотрите внимательно, что будет дальше.

Оки-Чин-Чу напоминал жалкую мокрую курицу, и сегодня можно было не ждать от него неприятностей. Он поспешил в блокгауз, но еще не успел скрыться в дверях, как я поднял револьвер и выстрелил в шляпу. Пэпер вздрогнул. Я указал на простреленный головной убор и заметил:

— Вот ваша шляпа! Теперь очередь любого, кто попытается арестовать меня. Даю мистеру Антонию Пэперу пять минут. Если он не уберется отсюда, то такая же дыра будет в его голове. Прощайте, мистер Ивнинг! Надеюсь, вы тоже поторопитесь покинуть это место.

В этот момент Папперман тоже поднял свой револьвер, прикрикнув:

— Пять минут, не больше! Потом пуля одному и пуля другому!

Тут мистер Оки-Чин-Ча подхватил продырявленную шляпу, нахлобучил ее на голову и помчался к своей лошади. А агент кинулся собирать все, что выложил из седельной сумки, в том числе и бутылку бренди, затем взял два ружья — Пэпер в испуге совсем забыл про свое. Не прошло и пяти минут, как оба ускакали прочь, ни разу не обернувшись.

По лицам команчей я бы не сказал, что они сильно огорчились по поводу происшедшего. Ничто не импонирует индейцам больше, чем мужество и сила. Последствия сказались тут же. Старший из них подошел к нам и спросил:

— Как я слышал, мои белые братья знают Олд Шурхэнда?

— Да, — ответил я.

— И Апаначку, нашего вождя?

— И его тоже. Я знаю и Янг Шурхэнда, и Янг Апаначку. Оба отца и оба сына считают меня своим другом.

— Они говорили тебе, что здесь должно произойти?

— Да. Они написали мне. Они пригласили меня к горе Виннету.

— Эти письма у вас с собой?

— Да.

— Я попрошу показать их.

Хотя я снова должен был открывать хорошо упакованный чемодан, я без колебаний направился к нему. Но Душенька опередила меня. Бывают моменты, когда она становится настоящей плутовкой. Именно такой момент наступил сейчас. Быстро открыв свой чемодан, она вынула четыре счета с расписками из отелей Лейпцига, Бремерхафена, Нью-Йорка и Олбани, протянула их команчам и сказала:

— Вот! От обоих отцов и обоих сыновей.

Старший из команчей с уважением взял бумаги. Он рассматривал их очень долго и тщательно с видом настоящего знатока, после чего повернулся к своим людям и объявил, подняв счета вверх:

— Верно. Это все правда. Вот письмо от Олд Шурхэнда, вот от Янг Шурхэнда, а вот от Апаначки и от его сына. В каждом из них написано, что эти бледнолицые — наши друзья и что они приедут к горе Виннету.

Его спутники, вероятно, хорошо знали, в чем ему можно было доверять, а в чем нет, — один из них спросил:

— Разве ты умеешь читать?

— Нет, — ответил он, — но я вижу и так. Хуг!

Он подал «письма» тому, кто задал вопрос. Тот так же обстоятельно осмотрел их, передал дальше и подвел итог:

— Я тоже вижу. Хуг!

Счета переходили из рук в руки, и каждый соглашался с мнением предыдущего. Потом индейцы вернули вам бумаги, а предводитель объявил:

— Итак, мои белые братья и скво могут спокойно ехать дальше. Воины найини-команчей подчиняются своим вождям, а не комитету!

Мы убрали счета в чемодан. Душенька подала знатоку письма на прощание руку и сказала:

— Мой красный брат не только умен, но и очень хорошо разбирается в значении наших тотемов и вампумов. У него доброе сердце. Я благодарю его и всегда буду вспоминать его добрым словом.

Воин от счастья и неожиданности едва не остолбенел. Глаза его лучились. Крепко держа руку Душеньки, он бормотал:

— От слов моей белой сестры светится все вокруг, как от солнца. Я благодарю ее! Надеюсь, мы увидимся снова.

Мы тоже пожали ему руку, потом двинулись дальше. Моя жена считала, что ехавший впереди Молодой Орел где-нибудь остановится, чтобы подождать нас. Но я был другого мнения и не ошибся. Юноша отделился от нас, чтобы не мешать. Он полностью был уверен в успехе нашего прорыва и просто не хотел присутствовать при очередном позоре своих братьев индейцев. Я был убежден, что мы встретим его теперь лишь на месте.

Мы прошли еще несколько постов. Больше нас никто не задерживал. Индейцы расступались и отходили в сторону. Недоверчивые взгляды, которые они бросали на нас, красноречиво говорили о том, что они уже получили касающиеся нас указания. Я предположил, что с легкой руки мистера Оки-Чин-Чи нас ожидает такой прием, который вряд ли даст нам повод для радости.

Судя по некоторым приметам, мы приближались к цели. За одной из излучин реки перед нами предстал скальный колосс, возвышающийся над всеми вершинами окрестных гор, между которыми петляла река. Наконец вдали показалась палатка или нечто подобное, затем еще одна, еще и еще. Они вырастали как грибы после дождя, все ближе теснясь друг к другу. Казалось, мы ехали по улочкам огромного палаточного городка, направляясь к центру. Перед палатками сидели индеанки, провожавшие нас взглядами, свидетельствовавшими, что их уже известили о нашем прибытии. Детей не было видно: брать их с собой к горе Виннету запрещено. Мужчин — тоже. Похоже было, что они где-то собрались вместе.

Береговые скалы расступились, дав нам возможность окинуть взором открывшееся перед нами пространство.

— Великолепно! — не сдержался я.

— Мой Бог, как прекрасно, какое чудо! — послышался полный восхищения голос Душеньки. — Неужели где-нибудь еще на Земле есть такое место?!

— Нет, нет! — поспешил ответить ей старый Папперман.

Представьте себе гигантский, вздымающийся ввысь на тысячу метров купол, опоясанный спиральными рядами уступов и увенчанный острыми пиками, похожими на башни. К нему прижимаются с трех сторон горы поменьше, образуя с восточной стороны единственную брешь — долину реки, по которой мы сюда и пришли. Так вот, этот гигантский купол и есть гора Виннету. Ее главная башня, созданная игрой природы в готическом стиле, возвышается до облаков, а ее заостренную вершину венчает сверкающая снежная оболочка. Весной снежная масса тает, потоки воды устремляются от камня к камню, от ущелья к ущелью, соединяются с талыми водами соседних вершин и вливаются в высокогорное озеро двумя водопадами.

Но вернемся к главной вершине. Покрывающий ее редкий лес густеет книзу и, спускаясь до самого плоскогорья, переходит в кустарник и сочную траву прерии. Боковая вершина горы Виннету хотя и не так высока, как главная, но в Тироле, например, бесспорно, прослыла бы первой. Рядом с ней торчит древнеиндейская сторожевая башня, с которой хорошо просматриваются излучины реки и плоскогорье, вдоль которого тянется ряд построек, напоминающий о временах тольтеков и ацтеков. Там, наверху, живет Тателла-Сата, Хранитель Большого Лекарства. К его обиталищу ведет тропа, но ни одному смертному не позволено ступать на нее без особого на то позволения.

Собственно говоря, гора Виннету — это не весь гигантский купол, а именно его главный пик. А вторая боковая вершина и есть гора Лекарства, которую должен троекратно облететь Молодой Орел, чтобы вернуть красным людям потерянное «лекарство».

Раскинувшееся перед вершиной Виннету плоскогорье не выглядело пустынным: повсюду палатки и хижины покрывали его, образуя в двух уровнях как бы верхнюю и нижнюю части городка. В Нижнем городе я увидел только палатки, тогда как в Верхнем стояли еще маленькие хижины и даже какие-то деревянные постройки, назначения которых мы в тот момент понять не могли. Перед каждой палаткой было воткнуто в землю копье хозяина. На кострах что-то пеклось и жарилось — близилось время обеда. Место проведения конных состязаний и рукопашных схваток было размечено колышками. Еще одна огороженная площадка предназначалась для совещаний и других официальных церемоний.

Население этих своеобразных городков составляли исключительно краснокожие, одетые преимущественно в индейскую одежду. Все внимание толпы, собравшейся на площадке, было направлено на нас.

Но мы не торопились идти им навстречу. Мы наслаждались видом раскинувшейся перед нами панорамы гор и окрестностей. Ее грандиозность позволяла предположить, что здесь когда-то жили великаны, разъезжавшие на лошадях величиной со слона.

Солнце стояло высоко, отбрасывая от нас короткие тени. Оно освещало каждую пядь этого благословенного места. От земли веяло силой и плодородием…

Выйдя из оцепенения, мы переехали через древний арочный мост и на той стороне реки, тотчас же были окружены краснокожими. У каждого из них на рукаве была прикреплена повязка. Как мы позже узнали, это оказались представители службы комитета по поддержанию порядка. Окружив нас, индейцы остановились.

— Вы те бледнолицые, которые бросили в воду мистера Антония Пэпера? — спросил нас на хорошем английском их предводитель.

— Да, это мы, — ответил Папперман с усмешкой.

— Вы будете наказаны!

— Кем?

— Комитетом!

— Ах! И где же этот пресловутый комитет?

— Там.

Предводитель указал на огороженное колышками место совета.

— Тогда идите туда и скажите, что мы сейчас придем. На таких наглецов стоит взглянуть!

— Мы пойдем не впереди, а вместе с вами. Мы арестуем вас и приведем туда.

— Вы — нас? — усмехнулся Макш. — Попробуйте!

Он быстро направил своего мула прямо на индейцев, и мы последовали за ним. Краснокожие расступились, и мы помчались прямо к месту совета. Растерянные индейцы с криками побежали следом.

— Место хорошее, — заметил я, оказавшись на площадке. — Снимайте поклажу!

— Ого! — раздался вдруг знакомый голос. — Этот пленник еще и командует здесь!

Это был Оки-Чин-Ча, а рядом стоял Уильям Ивнинг, «агент по всевозможным делам и вопросам».

— Пленник? — переспросил я, подходя к ним ближе.

Оба тотчас исчезли, уступив арену Саймону Беллу и Эдварду Саммеру, профессорам. Первый властно поднял руку:

— Вы арестованы!

— Кем?

— Нами! Вы уже слышали у Наггит-циль, что ваше присутствие здесь неуместно.

— Неужели?

— Да.

— Кто бы мог подумать!

— Думайте что хотите, но я сказал: вы арестованы!

— Значит, вы уже схватили нас и задержали?

— Конечно, так и есть.

— Хм, вы арестовываете всякого, кто мешает вам? Странно! Такая логика едва ли приличествует профессору философии.

— Замолчите! Вы арестованы не потому, что ваше присутствие нам неприятно, а потому, что вы посмели напасть на представителя нашего комитета. За это вы будете наказаны.

— Он получит плетей! — раздался голос Антония Пэпера.

Тут Папперман не выдержал и, сжав кулаки, стал расчищать себе дорогу к метису. В толпе внезапно образовалась брешь, в которой мы увидели двух человек, одетых в изысканные индейские костюмы. Я сразу узнал Атапаску и Алгонку, двух вождей, встреченных нами у Ниагарского водопада.

— Что здесь происходит? — спросил первый, обратившись к профессору Беллу.

— Мы берем под арест двух опасных бродяг с их скво, которые напали на Оки-Чин-Чу и бросили его в воду, — сказал Белл тоном величайшего уважения и почтения. — Состоится суд прерий, и мы накажем их. Мы просим вас принять участие в этом заседании.

— Покажите их нам! — велел Алгонка.

Тотчас люди расступились. Да, это были вожди старой закалки! На их лицах не отразилось ни малейшего удивления, словно мы расстались накануне. Галантно, как и в прошлый раз, они поцеловали Душеньке руку, пожали мою, а потом повернулись к профессорам.

— Какие же это бродяги? — спросил Атапаска. — Это миссис и мистер Бартон, которых мы почитаем и уважаем. Кто оскорбит их, оскорбит и меня. Я все сказал. Хуг!

— Совершенно верно, — согласился Алгонка. — Оскорбить их — оскорбить нас! Хуг!

— Но этот Бартон бросил меня в воду! — не унимался Антоний.

Атапаска, судя по всему, хорошо его знал. Он спросил с легкой иронией в голосе:

— Вы могли утонуть?

— Да, конечно! — оживился Пэпер.

— Но вы не утонули?

— Нет.

— Мистер Бартон ничего не делает без причины. А значит, прыгните снова в воду, и если вы утонете, то будете с ним квиты.

С господином Оки-Чин-Чой закончили. Но профессор Белл в шкуре председателя чувствовал себя очень неловко. Он испытывал невольное уважение к вождям, прошедшим суровую школу жизни, что весьма его раздражало. Потому он попытался противопоставить им свой собственный авторитет.

— Обращаю ваше внимание, господа, — сказал он им, — что согласно нашим правилам белым запрещено появляться у горы Виннету. А эти люди — белые!

Его слова прозвучали так, словно среди присутствующих уже давно были большие разногласия, о которых мы еще ничего не знали.

Атапаска гордо расправил плечи.

— Могу я спросить, кем установлены эти правила?

— Нами, комитетом! Мы установили их из добрых побуждений.

— Что это за комитет? Кто его назначал? Кто дал ему право устанавливать правила и применять насилие? Вы можете сослаться на авторитет Бога или Соединенных Штатов? Вы комитет милостью Олд Шурхэнда и Апаначки, и больше ничего! Вы выбрали себя сами. Но теперь пришли мы, чтобы подвергнуть сомнению эти выборы и ваши установления!

Слова звучали серьезно и веско. Оба профессора явно проигрывали вождю. Он оглядел окружающих и продолжал:

— Здесь место совета, на котором должна решиться судьба красной нации. Кто те люди, что примут это решение? Я вижу здесь двадцать мест. Пять из них расположены высоко, остальные пониже. Для кого эти пять?

— Для нас, для комитета.

— А остальные?

— Для вождей, которые приглашены на совещание.

— Как их зовут?

Профессор назвал имена. Атапаска и Алгонка тоже были названы, как и все, о ком мне писали в послании.

— Но тут не хватает одного, — заметил Атапаска, — того, чье имя я всегда слышу с радостью, — Олд Шеттерхэнда!

— Он белый!

— Значит, он не приглашен?

— Ну… Мы сообщили ему, что он может взять пропуск у секретаря…

— И вы полагаете, он так и сделает? И это называется комитет! Если Олд Шеттерхэнд и в самом деле придет, он займет то место, которое ему нравится, а не то, которое вы ему предоставите. А мы вдвоем, Атапаска и Алгонка, вообще отказываемся от предоставленных нам мест. Как ваш комитет мог позволить себе сесть выше, чем старые, знаменитые вожди приглашенных народов? Разве кто-нибудь имеет право возносить свой трон над остальными? Дайте пройти! Мы уходим. Нам с вами не по пути.

Взяв под руку меня и мою жену, он направился сквозь толпу. Краснокожие без звука расступились. Но он вдруг обернулся к профессорам и сказал:

— Величайшая ошибка — отлучать от совета у горы Виннету тех из бледнолицых, кто любит нашу расу. Никто не сможет подняться без помощи другого: ни народы, ни нации, ни расы. Разрисуйте в красный цвет вашего каменного Виннету, а заодно и себя, как вы собираетесь это сделать, но краска не убережет вас от стыда за вашу никчемную работу! — Затем он обратился ко мне: — Я знаю ваши мысли и чувства, знаю, что вы болеете за бедный индейский народ. И все же встретить вас здесь — большая неожиданность для меня. Знаете, о чем тут идет речь?

— Догадываюсь: эти люди хотят соорудить Виннету гигантский памятник из камня или бронзы.

— Да, это так. Идея исходит от Олд Шурхэнда и Апаначки, пожелавших прославить своих сыновей. Им, их сыновьям, и предстоит построить памятник. С этой целью был создан некий комитет, разославший приглашения всем племенам красной нации. Переговоры велись даже с темными дельцами, основавшими железнодорожные и нефтяные компании. Начали готовиться скрытно. Прежде всего облюбовали великолепную местность, где вы сейчас находитесь. Горе присвоили имя Виннету. И вот теперь хотят построить тут город, который будет называться Виннету-сити и населять его будут только индейцы. Поблизости уже качают нефть. Усмирили один из водопадов, чтобы получить электричество. Свалили лес, наделали каменоломен, чтобы не возить издалека материалы для колоссальной стройки. В общем, начали с разрушения красивейшего ландшафта и осквернения всех идеалов нашего великого Тателла-Саты. Хотят даже уничтожить чудо этого края — великолепный водопад, который все здесь называют Таинственным, чтобы заполучить место для банального строительства. Этого вы, вероятно, еще не знаете. Очень скоро вы узнаете и о многом другом.

Он сделал паузу, которой воспользовался Алгонка:

— Утверждают, что с помощью проекта этого памятника удастся объединить все индейские племена. Какая ерунда! Результат будет совершенно противоположный! Мы раскалываемся все больше и больше. Перед вами Нижний город, там — Верхний. Внизу обосновались сторонники строительства памятника; наверху — противники, к которым принадлежим и мы. А выше нас всех — Тателла-Сата; он даже не показывается никому на глаза. С тех пор как начато строительство, он ни разу не спустился вниз и никому не позволил подняться к нему. Он общается только с людьми из клана Виннету. Мы тоже еще пока не виделись с ним. Мы известили его о своем прибытии, которого он давно ожидал с болью в сердце. Скоро для него пробьет час покинуть дом и показаться тому, кто имеет одинаковые с ним чувства и мысли.

— А кто это? — не удержалась Душенька.

— Этого мы не знаем, как не знает и тот «Виннету», что принес нам эту весть. Но мы ждем и желаем, чтобы он появился как можно скорее. Ваша цель, мистер Бартон, нам неизвестна. Вы здесь случайно?

— Нет, — ответил я. — Это входит в мои планы.

— И вы хотите тут остаться?

— Да, пока не будет покончено со спорами.

— Где вы будете жить? В Верхнем или в Нижнем городе?

— Наверху, с вами, если пригласите.

— Тогда мы просим вас разбить вашу палатку поближе к нам. Может быть, мы тогда сможем понять, кто вас, белых, побудил проделать такое долгое путешествие.

— О, это вы можете узнать прямо сейчас. Меня пригласили. А кроме того, в этом есть и ваша заслуга, поскольку вы так интересно рассказали не только об этой горе, но и о планах, которым здесь суждено реализоваться.

— Мы? — удивился вождь.

— Да, вы.

— Когда и где?

— В отеле «Клифтон», в Ниагара-Фолс.

— В отеле? Хотя мы там и познакомились с вами, мы ничего не говорили вам о горе Виннету!

— Не со мной, а друг с другом! Я слышал, потому что сидел с вами за одним столом.

— Уфф, уфф! — не выдержал Атапаска. — Мы говорили друг с другом на языке апачей. Мы были убеждены, что там его никто не понимает. А вы знаете этот язык?

Я хотел ответить, но тут со стороны Верхнего города донесся громкий крик. Все пришло в движение. Мы недолго оставались в неведении.

— Тателла-Сата идет! Тателла-Сата идет! — послышались крики.

— Неужели это так? — удивился Алгонка.

— Это правда? — сомнительно покачал головой Атапаска. — Значит, прибыл тот, кого он столько времени ждет! Но кто это? Кто его видел?

Словно в ответ на слова вождя показались всадники, точнее, две всадницы, которые галопом гнали коней из Верхнего города. Мы узнали Ашту-мать и Ашту-дочь.

Они соскочили с лошадей и, не глядя на других, приветствовали нас с трогательной и пока совершенно непонятной мне радостью. Мать сопроводила приветствие словами:

— Теперь мы спасены! Мы спасены! Именно вами, мистер Бартон!

— Спасены? Мной?

— Время ожидания кончилось, и теперь Тателла-Сата начнет действовать. Молодой Орел принес ему радостную новость. Теперь великий шаман всех красных народов первый раз за долгое время покидает свою обитель, чтобы выйти вам навстречу. Мы так рады!

Она снова и снова жала мне руку и многократно целовала Душеньку. И на долю нашего старого, бравого Паппермана выпала причитавшаяся ему доля сердечного привета. Даже на суровых лицах Атапаски и Алгонки появилось выражение удивления, но вожди не успели ничего сказать, поскольку из Верхнего города появился отряд всадников, сразу привлекший наше внимание.

Впереди скакал Молодой Орел. За ним следовали две группы телохранителей шамана, на вороных конях, украшенных чепраками из шкуры серебристого льва. Всадники были одеты точно так же, как когда-то мой Виннету, и вооружены не копьями и ружьями, а лишь ножами и револьверами, а также лассо. Каждый нес на груди знаки клана Виннету. Когда они приблизились, Молодой Орел направил коня к нам. Ряды расступились, и вперед медленно выехал старик, восседавший на великолепном, снежно-белом муле, грива которого свисала почти до самой земли. Тонкой работы чепрак по древнеиндейским обычаям был сплетен из птичьих перьев и стоил, наверное, целое состояние. Стремена были выкованы из чистого золота, как это умели делать только инки. Плащ, плотно облегавший шамана, отливал такой бирюзой, какой я никогда прежде не видел и, вероятно, больше не увижу. Это была давно исчезнувшая из обихода легендарная ткань, которую изготовляли только женщины — рабыни древних южноамериканских властителей. Непокрытую голову старика обдувал легкий ветерок, развевая длинные седые волосы.

— Настоящая Мара Дуриме! — шепнула мне Душенька.

Она была права. Именно такие волосы были у хорошо знакомой моим читателям Мары Дуриме. Черты их лиц тоже были схожи, и меня это удивило. Но наибольшее внимание привлекали глаза. Эти огромные, широко раскрытые глаза, которые могли все понять и простить. Когда же он начал говорить, я от волнения весь покрылся испариной. Я услышал голос Мары Дуриме — глубокий и сильный, чуть более грубый, но все-таки ее!

— Кто из вас Олд Шеттерхэнд? — спросил он, вглядываясь в толпу.

Присутствующие буквально застыли — так глубоко подействовало на всех его неожиданное появление. И только он назвал мое имя, вокруг зашептали:

— Олд Шеттерхэнд? Его нет. Да его просто не может здесь быть!

Тогда я вышел вперед и медленно направился к нему, сказав, что я и есть тот, о ком он спрашивает.

Через секунду старик с юношеской легкостью соскочил на землю, сделал навстречу мне несколько шагов и взял меня за руку. Так стояли мы друг перед другом, еще не зная, что принесут нам следующие минуты и все же, как мне показалось, ощущая внутреннюю радость. Важность настоящего момента была ясна для нас обоих.

— Мне сказали, что ты уже старец, — первым заговорил он. — Нет, ты не старец! Страдания могут превратить человека в развалину, но любовь к ближнему сохранит его. Приветствую тебя!

Он прижал меня к себе, потом взял за руку и повернулся к присутствующим.

— Я вас не знаю. Я Тателла-Сата, рядом стоит Олд Шеттерхэнд. Нас не двое, нас гораздо больше. Я — тоска индейских народов, которые, глядя на Восток, ждут избавления. А он — день грядущий, что шествует по суше и морям, чтобы дать нам будущее. Каждый человек одновременно представляет собой все человечество, и потому все, что бы ни делалось здесь, у моей горы, делается не для вас и не на сегодня, а на столетия и тысячелетия, для народов всей Земли! — Сказав эти слова, он вновь подвинулся ко мне. — Садись на коня и следуй за мной. Ты мой гость. Лучший из гостей! Все, что мое, теперь твое!

— Я не один, — ответил я.

— Знаю. Об этом мне сообщили еще с Наггит-циль. Приведи мне скво, о которой мои разведчики говорят, что она как свет Солнца! Приведи мне ее лошадь. И приведи мне старого, верного охотника.

Я подозвал Душеньку. Она вознамерилась преклонить перед ним колено, но он притянул ее к себе и сказал:

— Мои губы никогда не касались женщины. Тебе суждено быть первой и последней! Единственной! — Он поцеловал ее в лоб и в щеки. Потом приказал: — По коням! Я подсажу тебя.

Папперман привел ее лошадь. Хранитель Большого Лекарства взялся руками за стремя. Душенька поставила в него свою ножку и легко была поднята в седло. Затем Папперман получил благосклонный знак присоединиться к нам. Перед тем как Тателла-Сата снова сел в седло, я счел нужным представить ему Ашту-мать и Ашту-дочь, а потом Атапаску и Алгонку. Он завоевал их сердца уже тем, как их воспринял. Потом мы двинулись в том же порядке, в котором они явились сюда: впереди Молодой Орел, несколько «Виннету», Тателла-Сата, Душенька и я, за нами Папперман с навьюченными мулами, а потом остальные телохранители. Так мы поднялись из Нижнего города в Верхний. Мы двигались сквозь строй людей, выражавших самому великому и знаменитому индейцу свое глубокое почтение. Казалось, мимо них шествовал король или святой или тот и другой в одном лице. Душенька была очень взволнована, я тоже.

Оставив позади палаточный городок, мы вступили через похожие на портал скальные ворота в долину, ведущую внутрь древней горы Виннету.

— Прежде чем поедем к моему замку, я покажу вам кое-какие чудеса, — произнес Тателла-Сата. — Я имею в виду Таинственный водопад, единственный во всем мире, и еще кое-что: знаменитое Ухо Дьявола, назначение которого никому сейчас не известно, и модель статуи Виннету, над которой работают Янг Шурхэнд и Янг Апаначка.

Я не показал вида, что Ухо Дьявола меня интересует. Как известно, мы познакомились с Киктаханом Шонкой и его союзником Тусагой Саричем в районе горного эллипса, называемого Ча Маниту — Ухо Бога. Там мы узнали, что есть еще одно подобное творение, называемое Ча Кетике — Ухо Дьявола. Может, это то место, о котором сейчас рассказывал шаман? Душенька переглянулась со мной, намекая, что я должен сказать об этом шаману. Но я покачал головой. Поведав нам об Ухе Бога и Ухе Дьявола, Молодой Орел сказал, что тайну того и другого можно узнать от Тателлы-Саты, но у меня зародилось сомнение. Поэтому теперь я решил не торопиться и не заводить об этом речь до тех пор, пока не разберусь, что же все-таки известно Хранителю Большого Лекарства.

Мы ехали по старой дороге, разбитой тяжелыми повозками и изрезанной глубокими колеями. Вскоре мы увидели уходящую влево гладкую дорожку, забирающую вверх.

— Это путь к замку, — пояснил старик. — Но мы пока поедем дальше.

По прошествии четверти часа долина сузилась, а скалы стали круче. По левую и по правую сторону появились две выемки почти круглой формы, располагавшиеся напротив друг друга. Мне бросилось в глаза, что геометрическая форма этих выемок была одинакова. Ведущим скульптором тут была, конечно, природа, но и рука человека хорошо поработала тысячелетия назад. У меня не выходил из головы Утес Дьявола, где мы подслушали совещание юта и сиу. Тем более что вход в обе ниши был вымощен плотно пригнанными каменными плитами, а в глубине виднелась скала со ступенями и площадкой, напоминающей ту самую площадку Совета, где я нашел собачьи лапки, оказавшиеся частью «лекарства» старого Киктахана Шонки. А дальше за зарослями легко можно было вообразить вторую площадку, подобную той, на которой жил убитый нами несчастный медведь. Похоже было, что каждая ниша повторяла эллипсообразную котловину, где находился известный нам Утес Дьявола.

Я с умыслом говорю «похоже», поскольку считаю этот вывод предварительным. Времени на раздумья не оказалось, потому что Тателла-Сата остановился и пояснил:

— Уши Дьявола. Одно — на этой стороне, другое — на той. Ты уже слышал о них?

— Только об одном.

— На самом деле тут только одно настоящее, а другое лишь обман. Но какое, никто не знает.

— А раньше это было известно?

— Да. Но знание утеряно. Я приложил много сил, чтобы узнать истину, но не сумел. Есть два Утеса Дьявола: один здесь, другой в Колорадо. Там находится Ухо Бога, а здесь — Ухо Дьявола. Я тебе расскажу, что означают эти названия, но попозже.

Мы тронулись дальше. Дорога шла под сенью огромных крон старых деревьев, которые заслоняли нам обзор. Когда же деревья исчезли, мы замерли от увиденного.

— Это чудо, о котором я говорил, — Таинственный водопад, — пояснил шаман, указав перед собой.

Я уже упоминал, что озеро питали два водопада, стекавших по обе стороны горы Виннету. Излишек воды сбрасывался из озера через Таинственный водопад. Он образовался благодаря порогу с горизонтальной поверхностью, так что поток, напоминавший гладкое полированное зеркало, равномерно низвергался в долину.

«Зеркало» это имело не меньше пятидесяти метров в высоту. Его гладкость и целостность не нарушались ничем. Можно себе представить, какое потрясающее впечатление производило такое зрелище на даже искушенного наблюдателя!

Перевалило за полдень. Солнечные лучи под углом падали на водную гладь, преломляясь и отражаясь так, что казалось — не вода это вовсе течет, а падает град драгоценных камней. Чудо, да и только! Но самое удивительное состояло в том, что широкий водный поток не образовывал никакого водоема, а бесследно исчезал в чреве земли.

— Куда же уходит вода? — спросил я Тателла-Сату.

— В Долину Пещеры, пять часов верхом отсюда, — ответил он.

Это меня крайне заинтересовало, поскольку Долина Пещеры была тем самым местом, где намеревался спрятаться Киктахан-Шонка со своими союзниками. Тателла-Сата продолжал:

— Этот водопад называют Таинственным, вовсе не потому, что он сверкает, подобно драгоценным камням. Если вы увидите его ночью, при свете луны и звезд, вы почувствуете себя словно на другой планете, в другом мире, а не на нашей бренной Земле, растерявшей всю свою святость!

Он указал на некое сооружение, расположенное неподалеку от водопада. Оно находилось еще в стадии строительства, однако было очевидно, что те, кто занимались его возведением, поставили себе задачу: во что бы то ни стало осквернить, унизить чудо природы. Массивный постамент с десятью гигантскими ступенями весил, вероятно, сотни тонн и был рассчитан на колоссальную нагрузку. Из-за решетки строительных лесов виднелись ноги гигантской статуи, обутые в мокасины. Одна была достроена лишь до колена, другая — уже до половины бедра.

— Что за идея — воздвигать такое бесформенное творение прямо перед чудом Божьим! — посетовала Душенька. — Кто выдумал такое?

— Олд Шурхэнд, Апаначка и их сыновья! — ответил Тателла-Сата.

— Что?! — не выдержал я. — И вот эта фигура должна стать памятником Виннету?

Шаман кивнул.

— Нет, это невозможно! Здесь? Я думал, что его собирались поставить на вершине горы!

— Верно, — пояснил Молодой Орел. — Скульптура будет стоять на высоком выступе, я его покажу вам. Ее модель находится сейчас в Нижнем городе. А то, что перед вами, — проба. Для такого колоссального творения нужны колоссальные средства. А чтобы получить эти средства, надо показать работу во всем великолепии. Вот почему решили изготовить пробную статую. Олд Шурхэнд и Апаначка строят ее на собственные деньги. Ожидается, что средства для возведения настоящего памятника даст каждый индеец. Чтобы побудить к этому жертвователей, лучшего места, чем Таинственный водопад, не найти. Именно тут будет демонстрироваться статуя. По ночам ее будут освещать электричеством. Они рассчитывают на ошеломляющее действие такой картины на фоне Таинственного водопада.

— И вы это потерпите? — возмутилась Душенька, почувствовавшая себя очень задетой этим планом.

— Я — нет! — спокойно ответил Тателла-Сата, подняв руку, как будто давал клятву. — Но я был один и вынужден был ждать. Теперь явился человек, на которого я надеюсь. Я задаю ему тот же вопрос: «И ты это стерпишь?»

— Разве я могу повлиять на твой народ, на твою расу? — ответил я. — Нет!

— Не можешь? — переспросил он. — Даже если и так, ты все равно должен это сделать. Мне нужны твои глаза и уши, твоя рука, твое сердце. Дай мне их, и я одержу победу!

— Я весь в твоей власти!

Он крепко пожал мне руку со словами:

— Тогда я вдвойне рад приветствовать тебя! Ты будешь моим гостем — таким, какого у меня еще не было…

— Позволь мне быть твоим гостем, но только таким, как я пожелаю.

— И каким ты желаешь быть?

— Быть свободным человеком, беспрепятственно приходить и уходить. Обрести полное твое доверие.

— Пусть так будет. Ты сам себе господин, и все, что есть у меня, — твое!

Я снова ощутил небывалый прилив энергии и, указав на нелепое сооружение, заявил:

— Тогда я скажу вот что: скорее этот плитняк сам собой исчезнет в недрах земли, чем моего Виннету осквернят лампами и фейерверками! Но сначала попробуем уладить дело миром.

— Да, прежде всего миром, — согласился он. — Итак, на сегодня хватит, возвращаемся.

Мы поскакали назад, к тому месту, где от дороги ответвлялась тропа, ведущая наверх, к замку. Мы свернули на нее. По пути узнали от Молодого Орла, что у Таинственного водопада всегда полно рабочих, но сегодня все силы были брошены на каменоломни. Душенька задумалась. Она чувствовала, что я наблюдаю за ней, и поэтому сама поспешила объяснить причину:

— Ты знаешь, после твоих слов о том, что скорее плитняк провалится под землю, чем Виннету осквернят лампами и фейерверками, я вдруг почувствовала — это самое настоящее пророчество. Ведь так часто случается, что твои слова исполняются, даже те, что многим кажутся настоящим бредом!

— И теперь это гнетет тебя?

— Нет, наоборот, придает силы. Мне кажется, я слышу шаги судьбы.

Обмениваясь короткими репликами, мы не заметили, как добрались до площадки, откуда открывался великолепный вид на вершины горного массива. Тателла-Сата остановил мула и указал рукой вдаль:

— Видите самый южный шпиль? Там есть орлиное гнездо, которое кажется недосягаемым для простого смертного.

Мы обратили взоры в указанном направлении. Шаман продолжал:

— Туда, наверх, поднялся Молодой Орел, когда был еще мальчиком. Он хотел прямо с вершины спуститься в гнездо, чтобы принести себе имя и «лекарства». Это можно было сделать только со специальным снаряжением. Но ремень, на котором он висел, порвался. Мальчик рухнул в гнездо и не смог снова подняться наверх. Он убил двух птенцов, которые клевали его, потом прилетела старая орлица, и мальчик усмирил ее, заставив перенести его вниз, в долину. Теперь перья, когти и клюв той орлицы — его украшение, а когти и клювы птенцов — его «лекарство». С тех пор парня называют Молодым Орлом.

Это было правдой, самой настоящей правдой, хотя и напоминало одну из историй барона Мюнхгаузена, Молодой Орел не слышал своего учителя, поскольку ускакал далеко вперед. Я не стал расспрашивать старика о подробностях, хотя видел, что Душенька жаждала услышать более обстоятельный рассказ.

Дорога, петляя, вывела нас к замку. Выше находилась сторожевая башня. Хранитель Большого Лекарства указал на нее Молодому Орлу:

— Ты будешь жить там, наверху. А сейчас пойдешь с нами раскурить трубку мира и гостеприимства.

Замок представлял собой пестрое собрание различных американских строений, от первобытных скальных пещер и кордильерских хижин до перуанских домов-крепостей, поселений пуэбло из адобес [38] и вигвамов северных народов. Некоторые из них использовались как склады, где с незапамятных времен хранились запасы зерна и других продуктов питания. Мы скакали вдоль стен, сложенных из гигантских камней, подобных тем, что я видел в Баальбеке [39] и других районах Востока.

Однако я должен признать, что все эти строения, несмотря на их размеры, не вызывали у меня симпатии. В них я не заметил ничего, что свидетельствует о стремлении человека к возвышенному. Ни одно здание не напоминало церковь и не тянулось к Небу. Единственное исключение составляла четырехгранная призма сторожевой башни, с плоской крышей, но ее назначение было связано с делами земными, но цель ее скорее указывала вниз, чем наверх.

Для индейцев вообще не существует башен и минаретов. Они не понимают значения гигантских построек своих предков, не строят соборов и остаются на Земле. Конечно, они наблюдают за полетом птиц и составили из перьев свой самый гордый убор. Но подняться над землей, подражать орлу — такие мысли им в голову не приходили. Но в этом-то все и дело. Кто не хочет учиться летать, тот завязнет внизу, будь это народ или отдельная личность. Другие перегонят его. А он будет продолжать ползать по земле, пока не исчезнет в ней, едва ли оставив о себе воспоминания. Такова судьба индейца, если он наконец не выучится летать.

Тягостное впечатление от скального замка немного скрасили населяющие его люди. Мужчины со звездами на груди, одетые точно так же, как Виннету, женщины с чистыми, умными глазами и такие же дети. Ни одно из лиц не было отмечено печатью равнодушия или уныния. Я видел только интеллигентные, только веселые лица. Люди радовались, приветствуя Тателла-Сату глубокими поклонами и жестами, выражающими уважение. Его здесь искренне любили.

С огромным любопытством смотрели они на меня и на Душеньку. Они знали, что мы — те, кого встретил сам Хранитель Большого Лекарства! Я слышал свое имя, слышал ликующие возгласы, вещавшие о том, что пришло наконец время действовать.

— А это его скво! Его скво! — услышал я.

Некоторые романисты изображают индейских женщин бесправными рабынями своих мужей. Но это большое заблуждение. В действительности даже существовали индейские женщины — вожди [40]. Положение женщины во многих племенах укреплялось благодаря тому, что порядок наследования осуществлялся по женской линии. Первым наследником умершего считается не его собственный сын, а сын его сестры. Ничего удивительного, что Душеньку одарили таким же высоким почтением, как и меня.

Мы проехали через широкую арку длинного здания, в стенах которого были пробиты узкие, напоминающие бойницы проемы. С каменных балконов, расположенных под каждым таким проемом, можно было видеть окрестности горы Виннету. Мы въехали в просторный двор, где перед нами выросла похожая на предыдущую постройка, только поменьше. И здесь была арка, ведущая во второй двор к третьему дому; так мы постепенно углубились в ущелье.

В самом нижнем мы спешились. Тателла-Сата повел нас в дом: меня, Душеньку и Молодого Орла. Никто другой не имел права следовать за нами. Он привел нас в зал, посреди которого возвышалась плита, опирающаяся на шесть вырубленных из камня медведей. На плите лежала, пожалуй, дюжина трубок мира со всеми принадлежностями. Здесь принимали обычных гостей. Но нас он повел дальше через целый ряд других комнат, пока мы не оказались перед пестрой занавесью, сшитой из кусков кожи.

— Входите и садитесь, я сейчас вернусь, — сказал шаман, подняв занавесь.

Мы последовали его приглашению и вошли в святилище. Два закрытых стеклом люка пропускали дневной свет. Белоснежные бизоньи шкуры были сложены в виде диванов так, что образовывали мягкое сиденье, рога служили подлокотниками. Четыре головы ягуаров поддерживали полированную глиняную чашу, в которой лежал калюме. В трубке не было ничего особенного, это была самая обыкновенная трубка, но я все же сразу узнал ее.

— Трубка Виннету! — вырвалось у меня. — Она была у него, когда я познакомился с ним! Вот это неожиданность!

— Ты не ошибаешься? — взглянула на меня Душенька.

— Нет!

— Тогда дай я ее посмотрю.

Она хотела подойти и взглянуть поближе.

— Стой! — приказал я. — Не прикасайся! Здесь священное место, и мы должны вести себя подобающим образом.

В этот момент возвратился Тателла-Сата. Он был без плаща, и теперь мы увидели, что на нем надет обычный индейский костюм из мягкой кожи, без каких-либо украшений.

Шаман взял Душеньку за руки и усадил на бизонью шкуру, сам он должен был сидеть напротив. Справа от него было мое место, слева — Молодого Орла.

— Мое сердце глубоко тронуто, а моя душа борется с горем прошлого, — стоя произнес Тателла-Сата. — Когда здесь в последний раз была раскурена калюме, мы вдохнули дым прощания. Здесь, где сейчас сидит наша белая сестра, сидела Ншо-Чи, прекрасная дочь апачей, надежда нашего племени. Вот тут, где сидит Олд Шеттерхэнд, сидел Виннету, мой любимец, которого никто не знал лучше меня. Здесь, на месте Молодого Орла, — Инчу-Чуна, мудрый и храбрый их отец. Они пришли, чтобы попрощаться со мной. Ншо-Чи собиралась на Восток, в город бледнолицых, чтобы стать одной из них. В моих глазах стояли слезы. Носительница всех наших желаний и надежд покидала нас. В тот день бушевала буря, а в моей душе царила тьма.

Они ушли. Ншо-Чи больше не вернулась. Ее убили вместе с отцом. Пришел один Виннету. И я рассердился на того белого человека, ради кого дочь нашего племени ушла от нас. Тогда Виннету положил свою калюме в эту чашу и поклялся, что не коснется ее до тех пор, пока его брат Шеттерхэнд не будет сидеть здесь и вдыхать дым мира вместе с нами. После этого он часто бывал у меня, но никогда ни он, ни кто-либо другой не заходил сюда. Под этими сводами в томительном ожидании жила лишь его клятва.

И вот Виннету погиб. Умер он и в сердце Олд Шеттерхэнда. Мне казалось, что будущее апачей померкло вместе с ним. Я был Хранителем Большого Лекарства, знал историю и тайны нашей расы. Я хотел спасти нашу расу от гибели. Ее душе суждено было пробудиться в Виннету, умнейшем и благороднейшем из индейцев, но после его смерти исчезла душа его расы. Так думал до недавнего времени я, безумец!

Но вот настали светлые дни. Голоса жизни снова зазвучали в моей душе. И какие бы разговоры я ни слышал, везде говорили о Виннету. Он жил! Он сошел с горы Хенкок, где погиб, и через прерии и горы возвратился на свою родину. Его подвиги были у всех на устах. Его слова странствовали от палатки к палатке. Его душа звучала как лучшая песня. Она начала говорить и проповедовать. Она добралась и до нас, поднявшись на Гору Лекарства. Она явилась ко мне, и я понял, что это не только душа Виннету, но и душа его племени, его народа, его расы. Я слышал ее каждый день, каждый час. Имя Виннету вошло в жизнь каждого. Кто думал о чистом, добром и благородном, чьи помыслы были возвышенны — тот говорил о Виннету. Виннету превратился в идеал для всей нации. А я научился понимать многое, чего прежде не мог понять. Я научился не сердиться, когда слышал рядом с именем Виннету имя Олд Шеттерхэнда. Я возвысился до понимания того, что эти двое неразделимы в человеческой памяти. Когда я приходил сюда, в это священное место, где сейчас разговариваю с вами, я видел Виннету. Он стоял передо мной, клал в чашу калюме и давал клятву не прикасаться к трубке без своего брата Олд Шеттерхэнда.

Он сделал паузу. Через открытое окно до нас донеслись голоса. Тателла-Сата выглянул наружу и сказал:

— Прибыли вожди. Кто они, мы скоро узнаем.

Потом он повернулся к нам и продолжал свою исповедь:

— Я никогда так ясно не чувствовал, как теперь, что Виннету жив. Олд Шеттерхэнд пришел через земли и моря; это и есть тайное подтверждение, что для его красного брата нет обманчивой Страны Вечной Охоты, которая была придумана для недалеких людей. Я написал Олд Шеттерхэнду. Я попросил его прийти, чтобы спасти своего брата Виннету. Но я убежден, что Олд Шеттерхэнд очень хорошо знает, от кого исходит эта просьба: не от Тателла-Саты, а от самого Виннету, души красной нации, которой суждено было погибнуть от своих собственных сыновей. Она стремится ввысь. Она хочет научиться летать. Она хочет не только пить и есть, она хочет большего. Она хочет воспользоваться всем, чем одарил человечество Маниту. Она хочет расти. А тут вдруг неразумные спешат убедить ребенка, что он герой, великан, да еще облачить эту ложь в мрамор и бронзу. Это самое настоящее убийство, а поскольку все происходящее касается каждого представителя нашей расы, это уничтожение самих себя. Такое Тателла-Сата терпеть не может, не может терпеть и Олд Шеттерхэнд. Я так рад, что он пришел предложить нам свою руку помощи. Он сидит справа от меня, как тогда Виннету. Это еще раз убеждает меня в том, что Виннету жив. А белая сестра не кто иная, как Ншо-Чи, любовь нашего народа. Я Тателла-Сата, Хранитель Большого Лекарства, и я приветствую вас. Своей душой я чувствую близость твоей души, Виннету. Пусть она увидит и услышит, что сегодня исполнится его клятва. Олд Шеттерхэнд здесь. Я ненавидел его, но теперь от этой ненависти не осталось и следа. Пусть он будет моим братом, как и я — его. Калюме нашего Виннету подтвердит это!

Он взял трубку, набил ее, зажег, сделал шесть затяжек, выдохнул дым вверх, вниз и на четыре стороны света, произнес положенные при этом слова и протянул трубку мне. Я поднялся и сказал:

— Приветствую моего брата Виннету! Я всегда был тобой, а ты — мной. Пора говорить о деле. И время на то — сегодня!

Потом я тоже сделал шесть затяжек и подал калюме шаману. Тот протянул его Душеньке и сказал:

— Возьми и ты его, как наша Ншо-Чи. Пусть она скажет нам из твоих уст!

Это было высокой честью. Я радовался, но все же маленькое опасение оставалось. Она должна говорить! Но что она скажет? К тому же ей придется курить острый, смешанный с сумахом табак. Она курила единственный раз в жизни, и то в шутку. Душенька взглянула на меня и прочитала в моих глазах просьбу: «Кларочка! Ради Бога, не опозорь меня!» Она тут же улыбнулась, уверенно взяла трубку, поднялась и сказала:

— Я люблю Ншо-Чи, дочь апачей. Я была на ее могиле и молилась. Я поняла, что смерти нет, — тлеет только то, что не нужно, все остальное остается. Исчез и твой народ, но душа его осталась. Она войдет в новое, лучшее тело, которое ей уже давно предназначено. Дай мне твое сердце, Тателла-Сата, а мое уже принадлежит тебе!

Она мужественно сделала все шесть затяжек и отдала трубку. Глаза ее стали мокрыми, но трудно было понять, что причиной тому — табак или умиление.

Потом калюме оказалась в руках Молодого Орла. Он поднялся и сказал:

— Как велика Земля, так велико значение и нынешнего времени. Человечество поднимается к своим идеалам. Поднимемся и мы! Мы не останемся внизу, как прежде. Молодой Орел уже расправляет крылья. Когда он облетит вокруг горы три раза, красный человек пробудится и наступит его день!

Он тоже шесть раз затянулся и отдал калюме Хранителю Большого Лекарства. Тот медленно раскурил трубку. Наступила тишина, после чего церемония завершилась. Тателла-Сата отвел нас в большую комнату, где хранились трубки мира. Там он указал на дожидавшегося нас огромного индейца и сказал:

— Это Инчу-Инта, Добрый Глаз, ваш слуга. Он отведет вас в ваше жилище. Он расскажет вам обо всем, что вы захотите узнать. Он был любимцем Виннету. Пусть он станет вашим! Только одна просьба: ровно через час прошу вас быть моими гостями. После этого вы во всем свободны и приходите ко мне когда пожелаете.

Он протянул руку и удалился. Мы вышли во двор, где прежде оставили лошадей. Но там стоял только жеребец Молодого Орла и мул с его поклажей. Юноша поднялся в седло и молча поскакал наверх, к сторожевой башне, которая отныне стала его жилищем. Наши лошади и мулы, как мы узнали от Инчу-Инты, уже давно были под охраной Паппермана, там, куда сейчас направились и мы.

Инчу-Инта выглядел лет на шестьдесят, но был человек богатырского сложения. Хотя его представили как «слугу», весь его облик и поведение не имели ничего общего с раболепством. Он провел нас через ворота, затем через несколько внутренних дворов. Оказалось, что все эти помещения предназначались нам одним.

— Это дом Виннету, — пояснил Инчу-Инта.

— И он здесь жил? — уточнил я.

— Всегда, когда бывал, — ответил индеец. — Помещения, в которых будет жить Олд Шеттерхэнд, выглядят так, как они выглядели, когда Виннету их покинул в последний раз. Сам вождь Инчу-Чуна жил тут у своего знаменитого сына, когда наведывался к нам. Ншо-Чи тоже. А наша белая сестра будет жить в комнате, которую занимала прекрасная, добрая сестра Виннету.

У этих построек тоже имелись бойницы и балконы. Мы поднялись по лестнице в жилые комнаты и сначала оказались в большом, по-индейски убранном помещении, в котором стояли высокие глиняные сосуды для стирки белья. Там имелось много сидений разного типа, а также плита с трубками мира.

— Это приемная, — улыбнулась Душенька, догадавшись о назначении комнаты.

Стены все были увешаны оружием. Я увидел несколько ножей, пистолетов и флинтов, которые сразу узнал. Они часто были нашими спутниками на охоте. Инчу-Инта провел нас через все помещение. Здесь хватало места для тридцати — сорока гостей, и мне пришлось бы исписать множество страниц, чтобы хотя бы вкратце рассказать об обстановке и убранстве. Но я прекращаю на этом, потому что позже, когда я опубликую завещание Виннету, вернусь к этому дому и всему, что в нем находилось.

Можно себе представить, с каким чувством я ходил по комнатам, в которых обитал мой брат Виннету. Слева располагалась спальня, в нее выходила большая жилая комната, затем следовал такой же просторный рабочий кабинет. Из каждой комнаты можно было выйти на балкон, чтобы насладиться великолепным видом, открывающимся внизу. В спальне находилось высокое ложе из шкур и покрывал и несколько сосудов с водой для мытья и питья, больше ничего. Обстановка в жилой комнате несла отпечаток не только индейских обычаев, но и европейской культуры. На столах лежали, а на стенах висели знакомые мне предметы — ведь вождь апачей получил их от меня. Кроме того, были две фотографии, которые я счел довольно удачными. Теперь они, конечно, поблекли. На одной из стен висело около двух десятков листов бумаги, свидетельствующих о попытках срисовать изображения.

— Должно быть, он очень и очень любил тебя! — заметила Душенька, обстоятельно осмотрев листы. — Его рука не была лишена таланта. Подумать только: ему удались рисунки без тренировки и обучения!

В рабочем кабинете стоял письменный стол. Да, самый настоящий письменный стол, с ящиками, перьями, чернилами и бумагой. Чернила давно высохли. Здесь он, великий индеец, укротитель диких мустангов, мастер, знающий толк в любом виде оружия, упражнялся в письме! Именно здесь написал он самую важную часть своего завещания, опубликовать которое — дело моей чести.

Занимался он тут и многим другим, орудуя ножом и клещами, молотком и напильником, даже иголкой и ниткой! Ни одним из занятий не пренебрег он, ничто не казалось ему незначительным. Он даже пытался сделать кожаную папку. Открыв ее, я обнаружил листок с надписью: «Чарли, я умру за тебя. Я знаю и чувствую это! Твой Виннету».

Душенька всхлипнула, услыхав эти строки. Не стану уверять, что и мои глаза в тот момент были сухи. Даже индеец, сильный духом и крепкий мужчина, отвернулся.

— Тут все так чисто, словно он был здесь какой-нибудь час назад, — заметила Душенька. — Кто же следит здесь за порядком?

— Я, — ответил Инчу-Инта.

— С каких пор?

— С того момента, как он был тут последний раз.

— Прошло столько времени! Его давно уже нет.

Тут Добрый Глаз тихо покачал головой, улыбнулся и произнес:

— Он всегда говорил, что смерти не существует. В этом его убедил брат Олд Шеттерхэнд. И я верил им обоим. Я верю и сегодня.

Он погладил рукой кожаный костюм, висевший на стене, затем продолжил:

— Эти легины и куртку он носил всегда, будучи здесь. Когда я остаюсь один, а такое бывает часто, я слышу шуршание кожи на складках костюма. Кто это? Виннету? Может он, невидимый, ходит по этим комнатам? Иногда я даже вижу его! Он называл меня своим другом, но я был бы горд, если бы мог стать его слугой. Я тысячу раз готов был умереть за него. Но он погиб! Не его жизнь, а его смерть повергла в ужас племена апачей. Все красные народы наконец смогли открыть глаза, осознав, как драгоценна жизнь одного-единственного человека, во сколько раз она ценнее, чем жизнь целой нации, расы! Мы были слепы, но теперь прозрели.

Тут он взглянул мне прямо в глаза, схватил за руку и приказал:

— Встань на его место! Встань! Не только здесь, в его доме, но и во мне!

Он указал на сердце. Потом взял за руку Душеньку со словами:

— Я взываю и к тебе: будь нашей Ншо-Чи! Поговори с женщинами, которые намереваются тут собраться. Вдохнови их на дела! Тателла-Сата — проповедник, а не воин. Ему нужна помощь. Подумай об этом. Привести своего белого брата в этот дом было страстным желанием нашего великого Виннету. Он знал, что пробуждающейся душе нужна защита от ее собственного народа. Она надеется на вас, только на вас!

Глава седьмая. БИТВА

Гора Виннету находится на юге США, между штатами Аризона и Нью-Мексико, а местные свободные индейцы до сих пор не признают над собой никакого правительства.

Пресловутому комитету по строительству памятника удалось изловчиться: обратившись в Конгресс Соединенных Штатов, получить разрешение «заложить на горе Виннету город под тем же названием, возвести скульптуру бывшего вождя апачей произвольной высоты, а также проводить любые строительные работы, необходимые для достижения указанной цели». Так документально звучало решение Конгресса.

А потом начались работы, и никто уже не заботился ни о традициях, ни о правах других людей. Комитет легко привлек на свою сторону племена апачей, поскольку собирался якобы прославить Виннету, их любимца. Несколько племен команчей тоже согласились — ведь Апаначка принадлежал к их ветви найини. Вождя, которого слушались бы все племена апачей, со времен Виннету больше не существовало, а что касалось старого Тателла-Саты, влияние которого распространилось на всех краснокожих, то и он, хотя и не испытывал никакого желания участвовать в этом проекте, по мнению Олд Шурхэнда и Апаначки, мог быть привлечен на его сторону. Они рассчитывали поставить всех перед фактом, начав работы и не обращая внимание на протесты. Любое вмешательство Тателла-Саты отвергалось ссылками на решение Конгресса. Олд Шурхэнд и Апаначка были уже далеко не те, что в старое доброе время. Добившись материального благополучия и обзаведясь обширными деловыми связями, они высоко вознеслись над соплеменниками, изменив своим прежним взглядам. Внутренне они уже давно принадлежат не к краснокожим, а к белым. То, за что индеец готов в любой момент умереть, для них не представляет ценности. С помощью своего проекта они хотели сделать своих сыновей знаменитыми, чтобы те благодаря этому могли впоследствии преумножить свои богатства.

Но Тателла-Сата не из тех, кто легко отрекается от истины. Он уступил лишь временно. Он не смог помешать устроителям памятника использовать энергию водопада, осквернить лес каменоломнями и привезти краснокожих рабочих, которые не ступили бы сюда и ногой, не будь они изгоями своих племен. Но Тателла-Сата послал гонцов к мескалеро, льянеро, хикарилья, тараконе, навахо, чирикауа, пинал, койотеро, хила, липан, мимбреньо — славным племенам апачей, которые почитали Хранителя Большого Лекарства как самого великого представителя своей расы. Шаман вызвал к себе их вождей. Он объяснил им, что речь идет не о чествовании Виннету, а о прославлении Янг Шурхэнда и Янг Апаначки и вообще о самом обыкновенном бизнесе. Шаману даже удалось убедить их, что водружать фигуру вождя апачей на безвкусный пьедестал — грех. Тателла-Сата доказал им, что это не замедлит упадок его народа, а только ускорит его, потому что другие племена станут завидовать апачам. Одним словом, вожди поверили ему. В то время уже был основан клан Виннету, он помог. Открытое противодействие комитету Тателла-Сата отложил до палаточных сборов. Сначала он хотел узнать, кто из вождей — за, а кто — против проекта.

Все это он рассказал мне за обедом. Им двигала одна-единственная надежда: наладить отношения для созидания нового будущего. Индейцам, считал он, суждено исчезнуть, если сейчас не удастся пробить для пробуждающейся души расы широкую дорогу. Индейцы обладают для этого необходимыми качествами — всеми кроме открытости и честности. Они определенно обладали ими раньше, но утратили при контактах с никогда не держащими свое слово бледнолицыми. Краснокожий был вынужден превратиться в хитрого лиса, что в конце концов и стало его отличительной чертой. Только такой выдающийся индеец, как Виннету, не боялся вступить в честный, открытый бой и даже объявить о нем заранее, но в основной массе краснокожие вели себя по-другому. Поэтому Тателла-Сата так долго колебался. И потому он жаждал моего приезда, желая как можно скорее узнать, на чьей я стороне. Когда ему сообщили с Наггит-циль, что я буду ему верен, с его души свалился камень. И вот я наконец здесь, а он спрашивает, стану ли я на самом деле его Шеттерхэндом — Разящей Рукой, готовой сокрушить противников.

— Без всякого сомнения, — ответил я. — Предлагаю попытаться уладить дело добром и миром, а уже если не получится, то всеми остальными средствами.

Ответ его полностью удовлетворил. Он дал мне полномочия поступать так, как я считаю нужным. Естественно, я воспользовался своими полномочиями без колебаний.

Прежде всего надо было взглянуть на модель статуи. Поэтому мы сразу после обеда верхом направились в город: я, Душенька, Папперман и Инчу-Инта. Последний попросил у меня разрешения взять с собой шестерых молодых, но отважных «Виннету», которые и стали моими телохранителями. Так пожелал Тателла-Сата, и я не стал противиться. В мои планы входило многое, и преданные люди могли пригодиться.

Спустившись в долину, мы свернули к Таинственному водопаду. Мы исследовали все его окрестности, а также оба Утеса Дьявола, при этом я ни разу не проговорился о мыслях, обуревавших меня. Хотя наш «слуга», как я недавно заметил, оказался очень проницательным, что, впрочем, не удивительно — ведь его воспитал Виннету. Когда возвратились на дорогу, он придержал коня рядом с моим и сказал:

— Олд Шеттерхэнд хотел не просто увидеть Таинственный водопад…

Я молча смотрел на него.

— …И не затем он ездил, чтобы взглянуть на заложенный памятник.

— Зачем же? — поинтересовался я.

Индеец замолчал.

— Хм! — произнес я.

— Я знаю оба утеса! — неожиданно воскликнул он. — Но то, что говорят о них, неправда. Там можно стоять где угодно — все равно ничего не слышно.

— А ты пробовал?

— Да, везде! Даже в тех местах, где запрещено находиться. Но и там ничего не слышно.

— Обещаешь мне, что будешь молчать?

Он пристально взглянул на меня, потом приложил руку к груди и кивнул.

— Тогда ты скоро научишься слышать. Я покажу тебе, как это делать. Ты знаешь Долину Пещеры у горы Виннету?

— Конечно. Отсюда верхом почти пять часов.

— Значит, там в самом деле есть пещера?

— Да. Очень большая! Она так длинна, что доходит до самого Таинственного водопада.

— Мы поедем туда утром и осмотрим ее. Приготовь все необходимое. Но никому ни слова!

Миновав скальные ворота, мы увидели перед собой палаточный город, где было так же оживленно, как и в час нашего прибытия.

Группа всадников ехала нам навстречу. Увидев нас, они остановились. Только двое продолжали движение, пока не осадили лошадей перед нами. Это были Атапаска и Алгонка. Они по-индейски вежливо приветствовали нас. Атапаска сказал:

— Мы ехали на гору, чтобы приветствовать Олд Шеттерхэнда, гостя красных людей. Мы очень высоко оценили его, познакомившись с ним, хотя даже не знали его настоящего имени. Теперь он здесь, и мы не могли ждать, пока он сам придет к нашим палаткам, а потому поскакали к нему — ведь он выше всех нас!

— Разве могу я среди братьев назвать хоть одного, кто стоит выше других? — спросил я. — У нас один-единственный отец, его зовут Маниту! Мы все равны. Я гость моих братьев. Я прошу позволения выкурить с ними трубку.

Моя учтивость пришлась им по душе.

— Мы гордимся желанием нашего белого брата, — заявил Алгонка. — Он пойдет с нами. Он увидит друзей — своих старых знакомых.

Он указал на группу людей, остановившихся поодаль. Кто они? Кого из них я узнаю по прошествии стольких лет?

Ими оказались Вагаре-Тей, вождь шошонов, Шако-Матто, вождь оседжей, и их младшие вожди. Как велика была радость нашей встречи! Даже Ават-Ниа был там, стодвадцатилетний! Неужели это не сон? Само собой, он не мог ехать верхом на гору. Он остался сидеть у своей палатки, и я попросил разрешения разыскать его и поздороваться с ним. Поначалу Вагаре-Тея и Шако-Матто пытались убедить разбить палатки в Нижнем городе, но они были достаточно благоразумны и осведомились об обстоятельствах дела, а то, что они услышали, заставило их переехать в Верхний город, чтобы присоединиться к Алгонке и Атапаске.

Мы направились было к палатке Вагаре-Тея, но тут прибыли два воина найини-команчей, тоже стремившиеся в «замок». Увидев нас, они остановились и обратились ко мне. Оказалось, их послали Янг Шурхэнд и Янг Апаначка, намеревавшиеся показать мне свое творение. Мой ответ был уже на языке, однако тут Атапаска жестом дал мне понять, чтобы я помолчал, и обратился к команчам:

— Вы видите здесь Атапаску и Алгонку, вождей далеких северных народов, живущих еще дальше, чем Шако-Матто, вождь оседжей, и Вагаре-Тей, вождь шошонов. Возвращайтесь сейчас к Янг Шурхэнду и Янг Апаначке и скажите им, что мы должны поговорить с ними прямо сейчас. Пусть они едут не мешкая. Речь пойдет о самом важном.

Он сказал это таким тоном, что оба гонца тут же умчались. А мы опять двинулись в путь. Палатки наших друзей, в том числе Алгонки и Атапаски, стояли рядом. Еще издали мы увидели стодвадцатилетнего Ават-Ниа. Его седые, связанные в пучок волосы свисали далеко на спину. Он мог еще достаточно легко передвигаться и встал без посторонней помощи, завидев нас. Его лицо было испещрено множеством маленьких складок и морщин, которые, впрочем, ни малейшим образом не уродовали его, составляя своего рода гармонию, что в старости случается довольно редко. Он был прекрасным старцем!

Ават-Ниа узнал меня сразу. Его добрые глаза заискрились настоящей радостью. Он притянул меня к себе и сказал:

— О Маниту, Великий и Добрый! Как я благодарен тебе за счастье, за радость! Как тосковал я, еще раз желая увидеть настоящего друга всех красных народов, прежде чем разгребу смелой рукой неведомую мне воду смерти! Мое желание исполнено. Я знал, что он придет. Старость распростерла надо мной свои сухие крылья и теперь крепко держит меня. Но увидев тебя, я почувствовал себя молодым. В моем сердце звучал голос, говоривший мне, что я должен спешить к моему белому брату, потому что он вернет нам добро, любовь и единство, которые мы однажды потеряли. И не успел я прийти сюда, как встретил его… А ты его скво?

Вопрос был обращен к Душеньке.

— Да, — ответил я за жену.

Тут старик протянул к ней руку:

— Он привел к нам белую сестру. Пусть она станет желанной гостьей в наших вигвамах и в наших душах! Я самый старший из всех, а потому принесите мне калюме и садитесь в круг. Вести собрание приветствия — самая высокая честь. Пусть Олд Шеттерхэнд садится справа, а его скво — слева от меня. Зажгите огонь дружбы!

Наступил момент взаимного, трогательного и горячего приветствия. Трубка без задержки стала переходить из рук в руки. Начались воспоминания, и все они так или иначе были связаны с Виннету.

В самый разгар оживленной беседы появились Янг Шурхэнд и Янг Апаначка. Они хотели подсесть к нам, но ни один человек не обернулся к ним и не уступил место. Они простояли довольно долго, потом направились обратно к лошадям. Только теперь их наконец заметили. Атапаска крикнул:

— Пусть сыновья Олд Шурхэнда и Апаначки подойдут ближе!

Голос говорившего прозвучал так, что они вынуждены были повиноваться, даже если бы не хотели этого. Все замолчали. В тишине слышалось лишь потрескивание костра. Атапаска обратился к прибывшим:

— Разве Янг Шурхэнд и Янг Апаначка — вожди?

— Нет, — прозвучало в ответ.

— А Олд Шеттерхэнд?

— Он вождь.

— Он перенес почти семьдесят суровых зим, а они не пережили и тридцати легких лет. И все же они не идут к нему, а требуют, чтобы он пришел к ним! С каких пор у красных людей стало правилом, что старость должна подчиняться молодости, а опыт — неопытности? Нам нужно, чтобы наш народ воспрянул ото сна! Мы хотим, чтобы он изучил свои права и обязанности. Мы хотим, чтобы он стал образованной нацией. Но как этого достичь, если мы не соблюдаем простейших правил, которые в ходу даже у самых диких из диких: младшие всегда почитают старших?

Тут Янг Шурхэнд гордо произнес:

— Мы люди искусства!

— Уфф, уфф! — вырвалось у Атапаски. — Вы люди искусства? Вы это уже доказали? Олд Шеттерхэнд, пожалуй, тоже из таковых, но он никогда себя так не называл. Даже если человек искусства был бы высшим или божественным существом, обладая теми качествами, которые не смог бы развить никто другой, то прежде всего он должен стать образцом добродетели. Спросите ваших отцов, спросите Кольму Пуши, чем они обязаны Олд Шеттерхэнду? Неужели он за свои поступки и любовь, тысячу раз им доказанную, должен бегать за их сыновьями, потому что те утверждают, что они люди искусства? Каково оно, ваше искусство? Гигантская фигура Виннету? Искусство ли это? Наш великий Виннету был скромен. Он уважал и чтил старость, его заветным желанием было помогать другим, осчастливливать их. А вы так горды, что не хотите первыми навестить его лучшего друга! Следовательно, вы никогда не понимали и не понимаете Виннету. Как можете вы честно и правдиво создавать его образ? Где ваши отцы? Они еще не появились?

— Пока нет. Они уехали сегодня рано утром и вернутся лишь к вечеру.

— Так скажите им, когда они приедут, вот что: вожди требуют от них явиться к Олд Шеттерхэнду и просить прощения за своих сыновей. А мы прибудем через час к вашему созданию и проверим, настоящие ли вы художники. А теперь можете идти!

Они ускакали, не сказав ни слова извинения или оправдания. А когда мы через час прибыли к высокому блокгаузу, где они работали над моделью, оба уже стояли в дверях и почтительно пригласили нас войти. Они выглядели как люди, которые хотят рассердиться, да не могут. Впрочем, это были довольно симпатичные молодые люди, и, глядя на Душеньку, я чувствовал, что она внутренне готова даже защищать их. Она кивнула им и улыбнулась, а я ограничился приветственным жестом, чтобы не оскорбить Атапаску.

Дом был круглый и издали напоминал здание цирка. Внутри не было никаких перегородок. На деревянной раме было натянуто полотно, довольно точно изображающее панораму горы Виннету, с двумя ее огромными скальными башнями, и окрестностей. На более высокой скале стоял памятник Виннету. Сама же модель, высотой около восьми метров, возвышалась в центре помещения. Лицо переданное удачно, все же казалось мне чужим. В его выражении было нечто чуждое, не присущее моему доброму Виннету. Одежда вождя воспроизводилась с добросовестным педантизмом: украшенные иглами дикобраза мокасины, расшитые легины, кожаная охотничья куртка, спадающее с плеч великолепное покрывало, из-под которого выглядывали кольца лассо. На поясе висел мешочек для пуль и пороха, как и в прежние времена. Рядом торчали рукоять ножа, а также пистолет и револьвер. Выдвинув правую ногу, словно готовясь к прыжку, Виннету левой рукой опирался на серебряное ружье, в то время как правая угрожающе поднимала второй револьвер. В этом движении было что-то от пантеры, готовой выскочить из засады и наброситься на добычу.

— Жаль, очень жаль! — шепнула мне Душенька.

— Да, — отозвался я так же тихо. — А ведь они художники, настоящие художники!

— Несомненно. Но они ничего не поняли. Как можно было так изобразить Виннету — не понимаю! И эта скульптура будет стоять на вершине горы?

— Никогда! Я этого не позволю! А если меня не услышат, то я возьмусь за последнее средство и разрушу ее у всех на глазах!

Вожди пока молчали. Они медленно обошли модель, осмотрев ее со всех сторон, Янг Шурхэнд к Янг Апаначка стояли рядом. На их лица не отражалось ни малейшего волнения. Скульпторы были убеждены, что плод их творчества производит неизгладимое впечатление. Господа из комитета явно придерживались того же мнения и ожидали наших восторгов. Но минута шла за минутой, а никто из нас не проронил и слова. Тогда они сами стали распевать дифирамбы авторам, надеясь на нашу поддержку. Но результат оказался противоположным: вожди направились к выходу. Я вместе с Душенькой последовал их примеру. Комитет и оба художника поспешили за нами. Они ждали объяснений.

Атапаска первым сел в седло. Он подождал, пока то же сделают остальные, после чего заявил:

— Этот ваш Виннету — самая большая ложь, которая только могла родиться здесь, среди гор. Лучше сломайте его! Этой фигуре никогда не быть на вершине!

Остальные вожди поддержали Атапаску.

— Нет, она будет стоять там! — громко возразил Янг Шурхэнд.

— Будет! — повторил его слова Янг Апаначка. — Докажите, что это ложь!

А мистер Антоний Пэпер подошел к нам, продемонстрировав свою неподражаемую походку, и бросил:

— Мы — комитет по строительству памятника Виннету. Как решим, так и будет.

Он так размахивал руками прямо перед мордой жеребца Шако-Матто, что животное резко дернулось и Пэпер свалился от неожиданности на землю. Резко осадив жеребца, Шако-Матто сказал:

— Хорошо, тогда мы сейчас изберем новый комитет!

— Другой! Новый! — послышалось вокруг.

Мистер Антоний Пэпер поднялся с земли и спрятался за спинами своих сотоварищей. В этот миг первый председатель, профессор Белл, почувствовал, что с их замыслом не все так благополучно, как казалось ему до сих пор. Он понял, что наступивший момент, пожалуй, самый решающий. Шагнув мне навстречу, он спросил:

— Каково ваше мнение, мистер Шеттерхэнд? Прошу вас ответить!

— О, сейчас дело вовсе не в том, что думаю я.

— Неправда! — повысил он голос. — Я убежден, что они поступят так, как вы предложите. Потому прошу вас сказать мне — что вы предлагаете?

— Момент не самый подходящий, да и не то место. Кстати, я еще не получил пропуска на заседание и, стало быть, не имею права голоса. Может быть, ваш секретарь будет настолько любезен, чтобы доставить мне его в мое жилище…

Не дожидаясь ответа, я развернулся и уехал. Другие проделали то же самое. Прибыв в Верхний город, мы снова собрались на совет. Все пришли к выводу, что вряд ли что-нибудь изменится до тех пор, пока мы не переговорим с Олд Шурхэндом и Апаначкой. Надо подождать их прибытия. Потом мы распрощались с вождями и поскакали к вигвамам женщин сиу, чтобы пригласить к нам на ужин Ашту-мать и Ашту-дочь. Они с удовольствием согласились. Вернувшись в замок и передав наших лошадей на попечение индейцев, мы через лес вышли к подножию сторожевой башни, чтобы пригласить на ужин Молодого Орла.

Я ожидал, что Олд Шурхэнд и Апаначка тоже появятся у меня уже вечером, но этого не произошло. Зато наутро я получил от них весть. Они передали мне, что, если я спущусь к ним в Нижний город, они готовы поговорить со мной в любое время дня и ночи. Но мне нужно было поспешить в Долину Пещеры, чтобы сориентироваться на местности на случай нападения врагов.

Инчу-Инта позаботился о еде, питье, факелах, веревках и обо всем другом, что могло потребоваться нам для детального обследования пещеры. Увидев, как внезапно исчезал в земле Таинственный водопад, и узнав, что подземная пещера начиналась до этого водопада, я вспомнил о знаменитой мамонтовой пещере в штате Кентукки, которая вместе со всеми ответвлениями простирается на три сотни километров. Там было бесчисленное множество шахт, штолен, коридоров, галерей, гротов, озер, ручьев и водопадов. Приблизительно так же представлял я себе пещеру под горой Виннету; мне показалось, что она может сыграть важную роль в предстоящих событиях, и я не ошибся.

Путь к пещере вел не через город и не вдоль Белой реки. Мы спустились по другому склону горы и двинулись по руслу ручья, который, казалось, задавался одной-единственной целью: возвращать всех, кто доверился ему, туда, откуда они пришли. Он вел нас по спирали, постепенно спускаясь вниз. При этом мы имели возможность наблюдать гору, на которой жил Тателла-Сата, во всевозможных ракурсах. В один из моментов мы даже смогли хорошо рассмотреть большое гнездо орла, в котором произошло боевое крещение нашего юного знакомца. Душенька тотчас попросила Инчу-Инту рассказать об этом происшествии подробнее. Поскольку сегодня с нами не было Молодого Орла, мы могли спокойно поговорить.

— Да, я знаю, как все было, — кивнул Инчу-Инта. — Я видел, как огромная орлица унесла его прямо к дверям Тателла-Саты. Более крупной орлицы я никогда не встречал в своей жизни! Сколько ей было лет, сейчас никто не помнит. Но каждый знал ее. Ей приписывали чудовищную силу. Утверждали, Что как-то раз она подняла к себе в гнездо взрослого волка.

В те времена Молодому Орлу было всего двенадцать лет. Он жил здесь, у нас, и его любили все, кто знал. Несмотря на юный возраст, он отправился на север, чтобы из священных каменоломен дакота добыть себе глину для трубки мира. Когда он вернулся с глиной и сделал трубку, он заявил, что должен добыть теперь свое «лекарство». На сорок дней он ушел в пустыню, постился там, и однажды ему приснилось, что его назвали Молодым Орлом; потому он решил принести из высокого гнезда двух орлят и сделать из их когтей и клювов талисман.

После поста он очень ослаб, весил едва не вполовину меньше прежнего. Но решил исполнить вещий сон сразу же. Он взял лассо, нож и много разных ремней, а потом начал подъем к высокому гнезду. Забравшись наверх и закрепив лассо на выступе скалы, он стал осторожно спускаться. Но лассо оказалось слишком коротким. Когда он добрался до конца, до цели было еще довольно высоко. Силы покинули его, руки ослабли, и он упал прямо в гнездо. Лассо покачивалось над ним, но дотянуться до него было невозможно.

— Какой ужас! — вскрикнула Душенька. — И из гнезда никак нельзя было выбраться?

— Нет, — улыбнулся рассказчик. — Орлы обычно гнездятся в недоступных местах. Орлица-мать отсутствовала, но два птенца накинулись на ловкача. Он убил их, отрезал головы и когти, а останки сбросил в пропасть. Потом стал думать, что делать. Но так ничего и не придумал. Над ним лассо, которое он не мог достать, под ним — страшная бездна, а сам он в орлином гнезде, из которого не ускользнет даже мышь. Вскоре он увидел взрослую птицу, несущую в когтях какую-то мелкую дичь. Увидев человека, она выпустила добычу и с громким криком набросилась на него. Мальчик успел выхватить нож. Но в этот момент какой-то внутренний голос предостерег его: «Не убивай ее, иначе ты погиб! Она твой единственный спаситель!»

Гнездо располагалось на скальном выступе, а позади его находилась расщелина. Там валялось много сучьев и хвороста, оставшихся еще от прежних хозяев уступа — ведь орлы каждый год вьют себе новые гнезда, на новых местах. Парню удалось забиться в эту щель, прежде чем хищная птица начала свою яростную атаку. Постепенно он целиком спрятался под хворостом. Мальчик был умен и сообразил, что единственная возможность спастись — улететь с орлицей. Но тут же его стало одолевать сомнение: сможет ли птица поднять его? Пока он раздумывал, орлица приостановила свои атаки и принялась разыскивать птенцов. Этой паузой он воспользовался, чтобы все спокойно обдумать.

— Но ведь для орла он был действительно слишком тяжел! — воскликнула Душенька в волнении.

— Конечно, — согласился Инчу-Инта, — о спокойном полете не могло быть и речи. Но если это и не перелет вниз, то и не падение в бездну. Значит, надо было так ухватиться за птицу, чтобы она не могла поранить мальчика ни клювом, ни когтями, но имела бы возможность спокойно махать крыльями.

Узлы и петли знакомы каждому индейцу с раннего детства, а ремней у парня хватало. С помощью гибкого сучка и трех ремней он быстро изготовил уздечку, которая заставила бы орлицу держать голову только прямо. Стало быть, воспользоваться опасным клювом птица уже бы не смогла. Для лап он приготовил из пяти колец лассо петлю.

Моя жена вся была в напряжении, я тоже был увлечен рассказом, естественно не выражая эмоций. А старый Папперман вообще не находил себе места от волнения. Инчу-Инта продолжал:

— Тут вернулась орлица. Она, похоже, нашла своих мертвых детенышей, поскольку бросилась на врага с удвоенной яростью. Просунув голову сквозь хворост, она пыталась схватить отважного мальчика. Тотчас ей на шею была накинута уздечка. Она попыталась было защищаться, но на голову ей обрушился удар тяжелой палки, а когти туго стянула петля. Вслед за этим парень затащил большую птицу, которая не могла теперь больше сопротивляться, в расщелину и крепко связал ей крылья ремнем.

Когда все это было проделано, орлица оказалась полностью во власти победителя, не получившего в схватке ни единой царапины. Теперь наступал не менее трудный этап — полет над страшной бездной.

— Слава Богу, что это был не я! — неожиданно воскликнул Папперман. — Мне бы подобное рискованное предприятие было не по силам. Кому судьба подкинула фамилию Папперман, тому ходить по твердой земле или он пропал! Но дальше, дальше!

— Теперь хищник был связан, а парень спокойно мог покинуть расщелину, — снова заговорил Инчу-Инта. — Он вылез из своего укрытия и заглянул в пропасть, но ни на миг не поколебался в своем решении.

От птицы исходил смрад. Ее большие круглые глаза пылали яростью. И все же именно она, одна-единственная, могла его спасти. Нельзя было терять ни минуты, пока орлица была полна сил. Парень перепоясался ремнями через грудь и спину и привязал их к длинным ногам орлицы, рассчитав так, чтобы машущие крылья птицы не могли поранить его. Потом он вытащил орлицу на край пропасти и разрезал ремни, стягивавшие птице крылья.

С криком «О Маниту!» мальчик закрыл глаза и медленно соскользнул с края скалы. И птица потащила его. Всего через несколько секунд ему предстояло разбиться о камни, но время шло, а он был жив! Над ним шумели крылья, его резко качало из сторону в сторону. Орлица не собиралась спускаться на землю и изо всех сил старалась взмыть ввысь. Увы, парень был слишком тяжел — он неудержимо тянул ее вниз.

Вскоре они достигли земли. Но о спасении говорить было рано. Нож он давно выронил и не смог сразу перерезать ремни, а птица старалась взлететь. Она била мальчика крыльями, швыряла его туда-сюда. Но люди уже спешили на помощь. Страх удвоил силы орлицы. Птица сделала невозможное: она снова взмыла вверх, хотя и невысоко, пролетела небольшое расстояние — и врезалась в землю прямо у наших ног. Перед Тателла-Сатой и мной. Я схватил какой-то камень и убил гигантскую птицу. Парень был спасен! Крылья орлицы поранили его, но он улыбался и ликовал — он добыл талисман! С тех пор его называют Молодым Орлом, а воздушные полеты стали его любимейшей темой для разговора. Он даже отправился в города бледнолицых, чтобы выучиться летать.

— И он умеет? — недоверчиво спросила Душенька.

— Этого я еще не знаю. Правда, со вчерашнего дня он мастерит собственные крылья. Значит, может. Но об этом имеем право знать только мы — больше никто!

Слушая подробный рассказ, мы удалились от дома довольно далеко. Прошло примерно три часа, и мы наткнулись на маленькую речку.

— Это Вода Пещеры, и теперь наш путь ведет наверх, — пояснил Инчу-Инта. — Речка приведет нас к цели.

Мы приняли его предложение. Наш маленький отряд двинулся к горе Виннету, правда с другой, еще неизвестной нам стороны. Мы сделали приличный крюк. Узкая долина речушки густо заросла хвойными деревьями. Временами мы едва продирались между разросшимися деревьями.

В течение часа стены речной долины поднимались все выше и выше, пока не оказались в напоминающем сковороду углублении, дно которого прорезала река. Диковинные гигантские деревья поднимались по склонам «сковороды», а дно ее покрывал густой кустарник.

— Это Долина Пещеры, — пояснил Инчу-Инта.

— А где сама пещера? — полюбопытствовала моя жена.

— Там, позади, где она соприкасается с горой Виннету. Едем!

Мы поскакали дальше. Итак, именно здесь собирались спрятаться союзники сиу, юта, кайова и команчей. Место было отличное. Только вот находилось оно очень далеко и тот, кто хотел бы напасть на нас, должен был сначала совершить пятичасовой марш. Или существовал более короткий и удобный путь? Может, он известен нашим противникам? Однако едва я углубился в размышления, как мне пришлось прервать их: я увидел в траве следы и тут же спешился. Оставили отпечатки две лошади, двигавшиеся не больше часа назад в том же направлении, что и мы, правда с левой стороны.

Я вытащил из сумки револьвер. Мы двинулись дальше, но гораздо медленнее и так осторожно, как только могли, ориентируясь по следам.

— Они едут к пещере, — заключил Инчу-Инта. — Они знают ее!

Наконец мы очутились в том месте, где из скал вытекал поток. Ниша была раза в три шире реки, и под ее сводами мог проехать не пригибаясь всадник. Перед входом в пещеру мы увидели обоих всадников. Они лежали на земле, рассматривая что-то белое, что могло быть бумагой. Седла, несколько сумок и ружья валялись рядом.

Мы спешились, отвели лошадей чуть назад, а сами прокрались вдоль кустов и занялись наблюдением.

— Ты их узнаешь? — спросил я Душеньку.

— Нет.

— Но ты их уже видела.

— Да нет же!

— И даже не мельком!

— Где?

— В Доме Смерти, на совете вождей. Это шаманы кайова и команчей, которые открывали совещание у алтаря.

— Неужели?! Твои глаза острее моих! Я ведь видела их при очень скудном свете.

— Я тоже. Но вестмен прежде всего заботится о том, чтобы как можно лучше запомнить черты нужного ему человека. В этом у тебя просто нет тренировки. Бумага, которую они рассматривают, похоже, очень ценная. Мне кажется, карта или что-то в этом роде. Они водят по ней пальцами, как будто шагают. Я подкрадусь и подслушаю их.

— Я тоже.

— Нет, душа моя, — улыбнулся я. — На каком языке они говорят? Разве ты сможешь их понять? И потом, твоя разведка может нас выдать.

— Жаль! Я бы так хотела попробовать! А если они захотят наброситься на тебя?

— Тогда ты быстро придешь мне на помощь, — не переставал улыбаться я.

— А я смогу?

— Конечно! Ты сможешь даже закричать или заплакать, как только захочешь!

— Тогда иди! Я приду в любом случае.

Я отдал Папперману и Инчу-Инте необходимые распоряжения, потом пролез сквозь кусты, собираясь подкрасться к. индейцам сзади. Это мне не составило труда, поскольку они так были заняты собой, что и ухом не повели, когда я оказался рядом. Я подобрался так близко, что из укрытия мог протянуть руку и дотянуться до ног распластавшегося на земле кайова. То, чем они занимались, оказалось чрезвычайно важным не только для них, но и для меня!

В руках у них была кожа, тонкая и мягкая как шелк, на обеих сторонах которой было что-то написано, а скорее, нарисовано. На одной — точный рисунок горы Виннету и план обстановки «замка», в котором жил Хранитель Большого Лекарства. На другой — план пещеры, перед которой мы находились. Все это я узнал в течение минуты. Индейцы вращали карты в разные стороны, упоминали имена и названия. Все это я старался запомнить. Я узнал, что карта принадлежала шаману команчей. Она хранилась как древнейшая реликвия его семьи. Никто, кроме него, не имел права знать о ней, и только большая, чрезвычайно важная цель, ради которой сегодня он был здесь, побудила его открыть тайну другому. Шаман кайова жаждал познакомиться с содержанием документа и старался хорошо запомнить его.

— Значит, все точно как здесь нарисовано? — спросил он.

— Да, все так, — уверил команч.

— И мы сейчас лежим прямо на этом месте? — При этом кайова ткнул пальцем в карту.

— Да, — снова заверил его другой.

— И отсюда под землей можно выйти к горе Виннету? Даже верхом?

— Конечно.

— Этим путем ты хочешь вывести наверх четыре тысячи воинов, чтобы напасть на Тателла-Сату и всех его сторонников? Уфф! Это великий план, самый великий, какой когда-либо существовал! Ходил ли мой красный брат этим путем раньше? Был ли он уже наверху?

— Нет, но один из моих предков попытался тайно проделать это. У пути много концов. Моему предку удалось добраться только до одного, которого теперь достигну и я.

— Это место за Таинственным водопадом?

— Да, единственная точка, до которой можно добраться верхом. В другие пункты можно прийти только пешим.

— А если не удастся? Если четыре тысячи воинов сгинут в этой пещере? Подумай, брат мой, ведь погибнет столько людей и лошадей!

— Я уже предусмотрел это и потому решил сначала сам обследовать пещеру вместе с тобой. Потому что ты такой же Хранитель Лекарства, как я, как Тателла-Сата… Тебе я могу доверять.

— Тогда давай не будем терять время, начнем!

Кайова поднялся, команч тоже. Последний бережно свернул карту, собираясь спрятать ее подальше. Тут я вышел из кустов и произнес:

— Моим братьям, по-видимому, придется подождать некоторое время, прежде чем они начнут!

— Уфф! — не смог скрыть удивления и страха кайова. — Белый!

— Уфф! Уфф! Бледнолицый! — вырвалось у команча.

Не давая ему опомниться, я вырвал карту у него из рук, спрятал ее в свою сумку, потом встал так, чтобы они оба не могли взяться за ружья, и продолжал:

— Я на время возьму карту себе, потому что хочу помочь вам найти нарисованный на ней путь через пещеру.

Наконец они оправились от неожиданности; их фигуры выпрямились; они застыли, готовые к схватке.

— Кто ты, что рискуешь обокрасть меня? — процедил сквозь зубы команч.

При этом он стал приближаться ко мне, как кошка, подкрадывающаяся к мыши. Похоже, он собирался завладеть своим ружьем. Я выхватил револьвер.

— Я не вор! Если эта карта — твоя законная собственность, ты получишь ее назад. Прочь от ружей, иначе я стреляю! Я не один!

Сказав это, я подал знак. Тут же, будто из под земли, выросли Папперман, Инчу-Инта и несколько «Виннету».

— Уфф! — издал возглас кайова, увидев Паппермана. — Синее Лицо!

— И белая скво! — не без страха добавил команч, увидев за спинами мужчин Душеньку.

— Раз вы уже слышали о Синем Лице и белой скво, то кто же я?

— Олд Шеттерхэнд! — в голос выпалили оба. — Наш враг! Наш смертельный враг!

— Это ложь! Я не враг вам. Я, скорее, мог быть врагом белого, чем краснокожего. Спросите ваших вождей, и они расскажут, как я пощадил их. Спросите ваших старейшин, ненавидел ли я кого-нибудь? Я люблю всех людей, и вас тоже. Я хочу вам добра и потому остерегаю вас от ваших планов, которые принесут вам несчастье. Что-то нехорошее задумали вы и сегодня. Я не потерплю, чтобы все это осуществилось. Сядьте и отдайте ваши ножи. Вы пленники!

— Мы не пленники, а…

С этими словами команч прыгнул на меня, но я шагнул вправо, тут же схватил его сбоку и отшвырнул в сторону. Инчу-Инта, великан, поставил ему на грудь колено и без особого труда утихомирил его. Так же поступил с кайова бравый Папперман. В одну секунду оба пленника были так крепко связаны, что не могли и пошевелиться. Мы сели рядом. «Виннету» привели наших лошадей. Но я прежде всего взялся за карту. С первого взгляда я понял, как мне быть дальше, и обратился к команчу:

— Пусть Ават-това, шаман команчей, скажет мне: есть у него собрание книг или библиотека?

— Нет, — прозвучало в ответ. — Ни у кого из команчей нет книг.

— Может, Ават-това знает, у кого есть библиотека?

— Здесь, на горе Виннету, — у Тателла-Саты.

— Больше ни у кого?

— Другого не знаю.

— Тогда этой карты тебе не видать! Я обязан вернуть ее настоящему, законному владельцу. Она принадлежит Тателла-Сате и была у него украдена!

— Это ложь! — взревел шаман.

— Нет, это правда, — спокойно ответил я.

— Докажи!

— Пожалуйста! Только ты все равно не поймешь, что я скажу. Карта пронумерована на древнем диалекте покончи языка майя. Вот внизу, в этом углу, стоит «йо-тук», то есть «пять раз по сорок», — стало быть, две сотни. А здесь, в другом углу, — «вук-лай», то есть «семь и десять», — значит, семнадцать. На этой карте стоит двести семнадцатый номер упомянутой библиотеки или одного из ее отделов. Я покажу ее Тателла-Сате, и он подтвердит, что она принадлежит ему.

— Ты не должен ничего ему показывать, она не его! Эта карта украдена, но именно сейчас и тобой. Ты вор!

— Молчи, иначе я заткну тебе глотку, старый мошенник! — перебил его Папперман. — Где братья Энтерс?

Упомянуть братьев было не самой плохой находкой. Краснокожие поняли, что мы не так плохо осведомлены, как, вероятно, они полагали. Они не смогли скрыть своего удивления и все же быстро овладели собой, а команч равнодушно спросил:

— Энтерс? Кто это?

— Два брата, которые пообещали передать нас в ваши руки. Теперь вы знаете достаточно, чтобы убедиться, что мы не имеем никакого желания пускать вам пыль в глаза. Еще одно слово, которое нам не понравится, — и вас крепко вздуют!

Конечно, было бы лучше, если бы Папперман дал сказать мне, но сегодня, после стольких лет, он снова захватил пленников, и я не мог не позволить старому вестмену ощутить себя на боевом коне. Шаманы тотчас притихли.

Я тщательно изучил карту, а потом решил посовещаться с Инчу-Интой, уверявшим меня, что отлично знает пещеру. Оказалось, что между картой и его рассказами много расхождений. Согласно карте, в долине был один вход в пещеру, перед которым мы как раз и находились, а наверху существовало три выхода: два узких и один широкий. По широкому можно было ехать верхом, и выходил он наружу за Таинственным водопадом. Оба узких ответвлялись от основной дороги и расходились в разные стороны. Один выводил в «замок», куда точно — неясно, потому что рисунок был слишком мелок. Другой вел во внутреннюю долину, к статуе Виннету.

Инчу-Инта понятия не имел ни об одном из трех выходов, хотя слышал, что в древние времена выходы из пещеры были засыпаны. Зачем это сделали, он не знал. Он утверждал, что ход поначалу широк и хорошо проходим, а потом вдруг становится узким и пропадает где-то в зарослях сталагмитов.

Кто прав, Инчу-Инта или карта? Наверное, более точна последняя. Итак, я решил положиться на карту, по крайней мере в отношении верхней части пещеры и находящихся там выходов. Но до того я мог полностью доверять знаниям «слуги». Я решил не оставлять здесь лошадей — зачем? Ведь нам не придется сюда возвращаться, если существует такой широкий и удобный выход, как обозначен на карте. Хотя Инчу-Инта настаивал на нашем возвращении вместе с лошадьми, я придерживался того мнения, что ни одному разумному человеку не взбредет в голову полностью засыпать три выхода. Я предполагал, что они лишь замаскированы, и положился на интуицию.

Перекусив, мы приготовились к обследованию пещеры. Мы сделали факелы, а когда открыли сумки, обнаружили там непромокаемые индейские покрывала, которые могли накинуть как плащи. Мы привязали шаманов к их лошадям, зажгли несколько факелов и начали подземный переход, от которого я ожидал великолепных результатов.

Мне понадобилось бы много страниц, чтобы хотя бы частично описать то, что я увидел в этой удивительной пещере, но я воздержусь. Она очень часто упоминается в завещании Виннету и является местом действия событий, о которых я. пока еще должен молчать. Мы ехали по удивительному, сказочному подземному миру. Впереди Инчу-Инта с факельщиком «Виннету», за ними я с Душенькой, следом пленники, а потом Папперман с остальными «Виннету», из которых каждый второй держал факел.

Дорога непрерывно шла вверх. Свод пещеры был так высок, что нам не пришлось слезать с лошадей. Лабиринты подземного пространства, по которому мы продвигались, не походили один на другой. Неожиданность следовала за неожиданностью. Снизу, навстречу сталактитам, тянулись вверх забавные сталагмиты, временами соединяясь с ними в трубки, колонны и другие чудеса природы-строительницы. К сожалению, для обстоятельных наблюдений у нас не было времени — мы продвигались вперед, только вперед и вверх, к тому месту, где должно было решиться, сможем ли мы вообще что-либо сделать дальше. Мы преодолевали тоннели, коридоры, ехали над пропастями, в глуби которых шумела река, скользили меж тонких нитей воды, брызги которой обдавали нас, словно из невидимых фонтанов. Но мы не останавливались, пока широкая дорога не стала такой узкой и неудобной, что продвигаться вперед можно было только пешком.

— Вот видишь, я был прав, — не без гордости заметил Инчу-Инта. — Дорога для лошадей закончилась. Нет тут никакого выхода за Таинственным водопадом.

Похоже, он действительно был прав. Вскоре мы очутились в широком зале, перед баррикадой из сталактитов и сталагмитов. Узкая дорожка сворачивала отсюда направо. Но на карте этого поворота не было — там дорога продолжалась прямо. Вот оно что! Теперь предстояло выяснить, мог ли я все еще полагаться на свои глаза и осталась ли у меня способность к анализу. Я начал обследовать сталактиты и очень скоро увидел, что для раскрытия истины большого ума не требовалось. Свисающие сверху образования были настоящими, а растущие снизу — нет. Последние тоже были сталактитами, а не сталагмитами! Их доставили сюда и очень искусно расставили. Почему и зачем? Да все очень просто: чтобы перегородить широкую тропу, замаскировать ее и спрятать от чужаков.

Я попробовал расшатать крайний из них, и он тут же поддался. Остальные проделали то же самое с другими сталактитами. Вскоре благодаря этому мы расчистили проход. Я пригласил Паппермана и одного из «Виннету» последовать за мной. Я жаждал видеть, что ожидает нас дальше.

Взяв два горящих факела, мы втроем проникли в проход. Дорога шла вверх. Вскоре мы услышали журчание воды, потом клокотание, а затем и грохот такой силы, что не различали даже собственных слов. Вдруг за поворотом нам в глаза ударил дневной свет, и мы увидели бушующий и пенящийся Таинственный водопад. Мы словно оказались на горной дороге Швейцарии: с одной стороны — отвесные горы, с другой — зияющая бездна, в которой исчезал водопад. Ничто не отделяло нас от бушующей стихии. Но скалистый уступ был широк — в ряд по нему могли спокойно идти четыре лошади.

Так прошли мы водопад по всей его ширине и вновь оказались в галерее, где пришлось положиться на факелы. Продвинувшись по этой извилистой галерее довольно далеко, мы услышали шум водопада. Он все усиливался, а когда стал таким, что почти оглушил нас, впереди забрезжил дневной свет. Мы пошли прямо на него и снова оказались между Таинственным водопадом и высокой скалой. Мы стояли почти на краю пропасти, откуда была хорошо видна дорога внизу, по которой мы недавно ехали. А дальше можно выйти в долину, продравшись кусты.

Теперь я знал достаточно. Мы возвратились к тому месту, где оставили наших спутников. Они все еще занимались расчисткой сталактитовых заграждений. Я воспользовался этим, чтобы узнать, куда ведет узкая дорожка. Для этого мне не нужен был ни Папперман, ни Инчу-Инта, но они решили пойти сами. Душенька тоже предложила свои услуги, и я согласился, хотя ее присутствие вряд ли облегчало экспедицию.

Когда мы добрались до развилки, обозначенной на карте, я сразу понял, что и тут грудой сталактитов была замаскирована дорога. Однако Инчу-Инта снова ничего не заметил и не догадался о том, что разветвление было именно здесь. Он ушел с факельщиками вперед. Я молча следовал за ними. Тропа, которую он не заметил, наверняка была той, что вела к Утесу Дьявола. Подняться по ней я намеревался один. Другой, более широкий путь вел по карте к «замку», поэтому я и отправился вслед за Инчу-Интой.

— Здесь дорога кончается, — произнес Инчу-Инта, остановившись перед очередным завалом.

— Если убрать камни, сразу станет ясно, что дорога идет дальше. Прочь их!

Сталактиты оказались нетяжелыми. Без больших усилий мы отодвинули один в сторону. Убирать все камни не было необходимости. Достаточно было перелезть через них — ведь дальше не было никаких препятствий. Мы так и сделали. Здесь сталактитовая защита кончилась, и перед нами открылись искусственные ступени и коридоры среди скальных трещин. Воздух был сух и свеж. Я не смотрел на часы и не считал ни ступени, ни наши шаги, но мне казалось, что мы поднимались уже четверть часа. Как вдруг мы оказались в узком каменном мешке. Под нами ступени, справа стена, слева стена, над нами стена. Как тут выйти?

Прямо над верхней ступенью располагалась каменная квадратная плита. Она вряд ли была тяжелой, поскольку ее наверняка сюда принесли. Я попробовал ее поднять — не получилось. Заметив два углубления, я воткнул в одно из них нож и попытался сдвинуть плиту. Наконец она подалась влево. Мне показалось, будто она на роликах. Надо мной открылось четырехугольное отверстие, в которое я смог бы пролезть. Но из предосторожности я высунул голову до уровня глаз.

И что же открылось мне? Высокий восьмиугольный зал стены которого заросли вьющимися растениями до самого потолка. Растения зеленели и цвели, несмотря на позднюю осень, поскольку находились в благоприятных условиях высокогорья и закрытого пространства. «Облицовку» стен образовывали Passiflora quadrangularis, великолепные пунцовые цветки которых имели в диаметре десять сантиметров. На этом ярком фоне особо красивы были совершенно белые цветки Passiflora incarnata. Они образовывали правильный, метра четыре высотой крест — совершенно неожиданный в этом чужом, полном тайн месте символ христианства. Передо мной находились запертые на засов двери, к которым вели ступени. Отодвинув засов, я открыл дверь и оказался на свободе. Места были незнакомые. Тогда я спустился вниз и попросил Инчу-Инту подняться и сказать мне, знает ли он, где мы. Едва он вошел в зал, как удивленно воскликнул:

— Уфф! Это цветочная часовня, где обычно молится Тателла-Сата!

— Кому он молится? — спросил я.

— Великому и Доброму Маниту. Кому же еще?

— Но ведь там крест, символ христианства!

— Его вырастил Виннету. Он говорил, что это знак его брата Олд Шеттерхэнда. Он любил тебя, безгранично любил!

Можно представить, как глубоко тронули меня его слова. Но я вынужден был подавить эмоции и спросил:

— Куда ведет дверь, что перед нами?

— В покои Тателла-Саты.

— А они здесь, над ступенями?

— Да, но вход туда снаружи. Никто не догадывается, что здесь есть еще и люк, через который мы пришли.

Крышкой этому люку служила плита, которую я сдвинул. Теперь я должен был вернуть ее в прежнее положение, чтобы закрыть вход. Я так и сделал.

Тем временем наверх поднялась Душенька вместе с одним из факельщиков. При виде неисчислимого количества цветов она издала возглас удивления. Находясь внизу, она не слышала, что мне сказал Инчу-Инта, но сразу угадала:

— Это комната для молитвы!

С этими словами она прошла в центр зала, где стояла покрытая шкурой скамейка. Она опустилась на нее прямо напротив креста.

— Здесь сидит Тателла-Сата и разговаривает с Богом, своим единственным властителем, — принялась рассуждать она. — Тут он молится за спасение своей расы. Как я хотела бы сидеть здесь и молиться с ним, чтобы меня услышал Господь Бог!

— Так помолись! — произнес я. — Мы сейчас уйдем, но скоро вернемся.

— Когда?

— Быть может, уже через полчаса. Я вернусь в «преисподнюю» за пленниками и тайно проведу их в «замок». Я хочу, чтобы никто из их сообщников не узнал, где они находятся. Нет никакого смысла сопровождать нас на обратном пути по пещере, поскольку тебе снова пришлось бы подниматься наверх.

— Хорошо, я останусь. А если кто-нибудь застанет меня здесь?

— Тебе придется сыграть роль не злоумышленника, а друга, кто бы тут ни был! Впрочем, стоит тебе только выбраться наверх, и тебя никто не увидит. Никому и в голову не придет проверять, прикрыта дверь или нет.

— Да, верно. Значит, я жду вас здесь.

Она снова села на скамейку. А мы, все остальные, пустились в обратный путь. Свою работу по расчистке сталактитов наши спутники закончили. Присев отдохнуть, я вдруг почувствовал, как что-то сыплется на меня с потолка. Это было каменное крошево, в котором иногда попадались куски величиной с боб или орех. При свете факелов я обнаружил прямо над собой узкую щель, откуда и сыпалась порода. Я не придал значения такой мелочи, но, как оказалось позже, для нас это было крайне важно.

Когда путь стал свободен, я отдал приказ разделиться на две группы. Со мной наверх поднимутся оба шамана и один факельщик. Другие, взяв наших запасных лошадей, под руководством Паппермана отправятся ранее открытым путем к Таинственному водопаду. Оттуда они потом доберутся к «замку».

Мы подождали, пока они уехали, потом я завязал шаманам глаза и напомнил о бесполезности сопротивления. Проделав это, я взял за руку команча, а Инчу-Инта — кайова. Факельщик встал впереди.

Итак, мы поднимались уже изведанным путем к комнате с цветами. Поскольку глаза пленников были закрыты, двигались мы медленно и встали на последнюю ступеньку не через полчаса, как я обещал Душеньке, а через добрый час. Как только я чуть отодвинул плиту, тотчас же услышал голоса. Я открыл люк так бесшумно, как только мог, потом крайне осторожно заглянул наверх. На скамейке напротив креста сидел Тателла-Сата, а вокруг него — двенадцать вождей апачей, ни одного из которых я не знал. Душеньки не было видно.

Старшему из них было не больше пятидесяти. Старый Хранитель Большого Лекарства говорил очень взволнованно:

— Наш Добрый Маниту во много раз величественнее, чем думали раньше красные люди. Они полагали, что он лишь их Бог, а не Бог всех живущих людей. Если бы это было так, как бы он был мал, ничтожно мал! Бог малочисленных бедных индейцев, которые разбиты, сломлены и раздавлены бледнолицыми! Как силен должен был быть Бог бледнолицых! И как велико должно было быть желание, чтобы Бог белых занял место обессиленного Маниту индейцев! И это желание исполнилось прежде, чем мы почувствовали и приняли его. Смотрите сюда, на крест! Он цветет, чтобы спасти нас! Он забирает у нас Маниту, чтобы дать нам Маниту! Он говорит нам, что есть только один Единственный, Всесильный, Всемудрый, Всезнающий и что мы лишаемся его всесилия и вселюбия, желая Бога только для нас одних, самой несчастной из наций и худшей из рас!

Крест покоится на земле, но стремится ввысь, к Богу, — таково его предназначение. Но он еще и распахивает руки, чтобы обнять каждого и весь мир. Никто из нас этого раньше не знал. И только Олд Шеттерхэнд принес нам знание. А мы не приняли его. Только один-единственный воспринял благую весть — Виннету! Он наблюдал, он испытывал. Он начинал думать. И чем крепче становилось убеждение, тем чаще он приходил ко мне, чтобы попросить разрешения вырастить в месте моей молитвы эти цветы покаяния и этот крест.

Его сокровенным желанием было привести ко мне Олд Шеттерхэнда. Его белый брат должен был увидеть здесь, что мысль о кресте и думы о Единственном Великом Маниту пустили корни в сердце его красного брата и дали плоды. Но я был против. Я ненавидел Олд Шеттерхэнда. Тогда Виннету, великий и несравненный, ушел и больше не возвращался. Но то, что жило в его сердце, вернулось. Оно пришло ко мне! Оно ежедневно гнало меня сюда, в это помещение. Оно учило меня размышлять. Оно принесло мне свет. Оно научило меня молиться не слабому, маленькому Маниту красных людей, а сильному и высокому Маниту Олд Шеттерхэнда, который один в состоянии вселить в нас, красных детей, новые души, чтобы мы наконец стали теми, кем должны стать, хотя пока еще не стали.

Сегодня он здесь, Олд Шеттерхэнд, которому я обещал свой дом и свое сердце. Сегодня я люблю его. Сегодня я знаю, что я ничего не смог бы без него, так же,. как и красная раса ничего не смогла бы сделать без белой. Он будет тем бледнолицым, который вернет утерянные нами «лекарства». Знаете, что это означает? Именно он объединит нас в любви, хотя сами мы по глупости хотим погибнуть в ненависти. А пока мы…

На этом он оборвал свою речь. Наш факел начал громко трещать, и предательский дым стал выползать из отверстия рядом со мной. Его тотчас учуяли острые носы индейцев, и мне ничего не оставалось, как вылезти из люка и в полный рост подняться.

— Олд Шеттерхэнд?! — воскликнул Таттела-Сата, вскочив со своего места.

— Олд Шеттерхэнд?! Это он? — в свою очередь стали повторять вожди.

— Да! — подтвердил шаман. — Откуда ты?

Последние слова уже были обращены ко мне. Я молча направился прямо к нему, вытащил карту, отнятую у команча, развернул и подал шаману. Он воскликнул:

— Она из тайной библиотеки! Вот эту важнейшую карту украли у моего предка! Все это время мы тщетно искали ее и вора. Подозревали тогдашнего шамана команчей, который гостил здесь и часто посещал библиотеку. И вот теперь Олд Шеттерхэнд принес ее мне. Какое чудо, какое великое чудо! Откуда она у тебя?

— От правнука того вора. Я покажу.

По моему зову явились Инчу-Инта и факельщик, несшие на плечах обоих пленников. Вожди апачей тотчас узнали их. Они издали громкие восклицания, но я остановил их взмахом руки и тихо сказал:

— Спокойно. Пусть враги не узнают, где они находятся. Есть ли здесь место, куда можно поместить пленников, чтобы никто их не увидел?

— У нас тут надежное и крепкое подземелье, — ответил Тателла-Сата.

— Тогда пусть Инчу-Инта оставит их там, а потом вернется. Мне он еще нужен.

Тателла-Сата вполголоса отдал гиганту несколько распоряжений. Представьте себе удивление вождей!

Я рассказал им то, что счел нужным, поскольку полностью выкладывать все свои планы и намерения пока не собирался. Когда я закончил, вернулся Инчу-Инта и доложил, что пленники надежно спрятаны и что Папперман со спутниками прибыли в «замок». Я велел ему сопроводить меня в пещеру и позаботиться о двух новых факелах. Душенька пожелала было идти вместе с нами, но я запротестовал. Тогда Тателла-Сата попросил меня доверить ему мою скво. Они вместе будут ждать посещения Кольмы Пуши, с которой он с большим удовольствием познакомит Душеньку. Я, разумеется, ни малейшим образом не возражал.

У меня была важная причина еще раз спуститься в пещеру. Оставалась неизведанной маленькая ее часть — узкая тропа, которую не заметили мои спутники. Я взял с собой только Инчу-Инту, потому что он был доверенным лицом шамана, — ведь речь шла об очень щепетильном деле. Поскольку широкая дорога выходила в долину позади водопада, а узкое ответвление — в «замок», значит, находящаяся между ними третья тропа должна была выходить на поверхность между водопадом и «замком». Когда я спрашивал себя, какое место там самое подходящее, всякий раз делал вывод: Утес Дьявола, или, как его называли, Ухо Дьявола, мимо которого мы шли, когда шаман показывал нам водопад. Наверняка то место сообщалось с большой пещерой. Кто знает, какие важные связи существовали между верхом и низом сотни лет назад. Поэтому я не мог довериться случайному провожатому и взял с собой только верного Инчу-Инту.

Достигнув нужного места и расчистив путь, мы вскоре обнаружили тропу, ведущую кверху. Мое предположение подтвердилось. Неясно только было, куда она выходила.

Мы уже собрались отправиться по неизведанному пути, когда услышали какой-то треск, доносившийся со стороны развилки. Мы подняли факелы выше и поспешили в том направлении. Очень скоро мы поняли, что крошился камень памятника, как раз в том самом месте, где я недавно сидел и где на меня сыпалась порода. Расщелина заметно расширилась и явно стала больше, чем раньше. На полу валялись куски сталактитов внушительных размеров. Проходить здесь уже было небезопасно. Но я и на этот раз не придал происходящему особого значения, потому что не имел ни малейшего понятия об истинных причинах обнаруженного явления.

Мы вернулись назад и вошли в боковой коридор. Гигант Инчу-Инта не переставал удивляться:

— Как будто ты и есть Виннету! Все слышишь, все видишь, все находишь! А мы, которые вечно здесь живем, ничего не слышим, ничего не видим и не знаем. Ты как он, а он был как ты.

Тропа вела нас от пещеры к пещере, пока мы не натолкнулись на ступени, высеченные в камне. Но мы не увидели ни двери, ни стены, ни плиты. Вместо них перед нами оказалось бесчисленное множество корней, торчащих прямо из земли, именно из земли, а не из камня, которого здесь почти не было. Нам пришлось прибегнуть к помощи ножей, чтобы продвигаться вперед. Наконец дневной свет, пробивавшийся сквозь ветви густого кустарника, засвидетельствовал, что мы вышли наружу.

Мы проползли сквозь кусты, стараясь как можно меньше шевелить ветками, и оказались на левом Ухе Дьявола, то есть именно там, где я и предполагал.

— Уфф! — вырвалось у Инчу-Инты. — Это чудо!

— Открыть заново давно забытое — вовсе не чудо, — заметил я. — Мы сейчас на вашем Утесе Дьявола.

— Эту тайну не смог бы открыть ни один смертный!

— В самом деле?

— Конечно. Даже Виннету не сделал этого!

— Так подожди же! Может, ты сам это сделаешь.

— Я? — удивился Инчу-Инта.

— Да, ты! Но ты должен молчать и не говорить об этом даже Тателла-Сате, хотя бы некоторое время!

— Буду молчать! — заверил взволнованный гигант, так и не оправившийся от удивления.

— Хорошо. Давай заберемся на Ухо Дьявола и познакомимся с его свойствами.

Мы поднялись наверх. Все здесь очень напоминало тот Утес Дьявола, где Молодой Орел уложил медведя. Тут, как и там, были два утеса. А на другой стороне дороги — еще два; они точно так же располагались неподалеку друг от друга. На первый взгляд получались два эллипса, но склонный к размышлению наблюдатель сразу заметил бы, что эта фигура появлялась лишь тогда, когда мысленно связывались через проезжую дорогу все четыре утеса. Вот тогда и получался большой двойной эллипс с четырьмя фокусами: двумя по эту сторону и двумя по ту, что позволяло проводить акустические эксперименты.

Внезапно какая-то дисгармония в окружающей природе нарушила ход моих размышлений. Конечно же, ее создавала статуя Виннету. Только сейчас я смог оценить, какой безумный вес должна была иметь конструкция и какое огромное количество рабочих были заняты тем, что пытались соорудить ее из каменных плит, закрепляя их железными скобами и болтами. Размеры лесов, на которых должны работать монтажники, судя по нижней части фигуры, предполагались поистине гигантские. Увидев, что все мое внимание поглощено этим невиданным зрелищем, Инчу-Инта произнес:

— Их охватила лихорадка. Они уже поняли, что не все их поддерживают, поэтому хотят, чтобы фигура произвела грандиозное впечатление на всех их сторонников. Когда я ходил за факелами, я узнал, что теперь они решили работать над статуей днем и ночью, потому что прослышали, что и ты против нее. Но они полагают, что все-таки смогут перетянуть тебя на свою сторону.

— Вот как! Наверное, мистер Оки-Чин-Ча, которого зовут Антонием Пэпером, старается больше всех. Ну-ну! А мы вернемся к нашей сегодняшней задаче. Сейчас мы узнаем, сможешь ли ты открыть тайну вашего Утеса Дьявола. Я останусь здесь, а ты пойдешь на ту сторону и заберешься на первый Утес. Там остановишься и обычным голосом назовешь десять четных чисел начиная с любого. Я вряд ли смогу на таком расстоянии услышать твой голос, но тем не менее назову те же цифры.

— И я их услышу?

— Конечно.

— Быть того не может!

— Посмотрим. Иди. Но никому не говори, куда ты идешь и зачем.

Индеец с недоверчивым видом удалился. Я смотрел ему вслед, не выдавая своего присутствия проезжающим по дороге людям. На него они не обратили никакого внимания.

Инчу-Инта пересек дорогу и поднялся на первый Утес Дьявола. Можно представить, с каким напряжении я ожидал, удастся ли эксперимент. Я весь обратился в слух. И вот, слава Богу, эти десять цифр, от двух до двадцати, прозвучали. Я выдержал паузу, после чего повторил их так же медленно и четко, как он их произнес.

— Уфф! — услышал я удивленный возглас индейца. — Это ты или не ты?

— Это я, — ответил я.

— И ты меня слышал?

— Точно так, как и ты меня. Сейчас ты перейдешь на второй Утес Дьявола и скажешь что-нибудь другое.

— Что?

— Что-нибудь. Задай вопрос — я отвечу. Итак, давай!

— Хорошо, иду!

Я тоже спустился с утеса и направился к другому. Там зарослей не было, и я очень быстро оказался наверху. Тут же я услышал, как хрустнули ветки, и до меня донеслось:

— Ты еще там? Ты слышишь меня?

— Да, слышу, — ответил я, не говоря о том, что уже сменил место.

— Мне посчитать снова?

— Десять нечетных чисел.

Он произнес десять чисел, от тридцати одного до сорока девяти, а я повторил их за ним. Затем я попросил его вернуться на старое место, чтобы еще раз произнести десять чисел. Я видел, как он спускался, а потом снова поднимался на другой утес, но так ничего и не услышал. Теперь я знал все. Все дело в месте, которое выбираешь.

Я спустился с утеса и направился к дороге.

— Ты не ответил в последний раз, — сказал Инчу-Инта, подойдя ко мне. — Или, может, это я не услышал тебя? Что за чудо! Уфф! На таком удалении ни один человек не поймет ни слова, и все же я тебя понял. Как это объяснить?

— Подумай сам! Именно ты должен разгадать тайну.

— Ты шутишь! Почему я должен ломать себе голову над тем, что ты уже давно знаешь? Если бы ты этого не знал, разве указал бы мне точное место? Могу я узнать секрет?

— Если Тателла-Сата позволит, то да.

— Я и теперь не имею права рассказывать ему об этом?

— Скажи ему только, что мы разгадали тайну. Больше ничего и никому не говори! Иначе можешь навлечь на себя беду. А сейчас пойдем наверх, в «замок», — солнце уже садится.

Небо затянулось золотистыми прозрачными облачками. На западе появились алмазные блики. Это сверкал, отражаясь в лучах заходящего солнца, Таинственный водопад. Как жаль, как безумно жаль, что воздвигаемая перед ним мертвая каменная фигура мешала полностью насладиться этой красотой. Мы стояли на развилке дороги и долины, наслаждаясь открывающимся видом. Отсюда, если смотреть из Верхнего города, Таинственный водопад представал во всем своем великолепии. Только громоздкая фигура торчала на его фоне, как бельмо на глазу. Деревянные леса, поднимающиеся перед этой божественной пеленой, в полном смысле резали глаз. К тому же невооруженным взглядом было видно, что они выстроены без применения отвеса. Лишь одна-единственная несущая конструкция стояла вертикально. Эти наблюдения казались мне совершенно неважными. Но во всем, что происходит в мире, нет ничего случайного, и в этом мне очень скоро в очередной раз пришлось убедиться.

Теперь мы шли к «замку». Инчу-Инта всю дорогу молчал. Очевидно, его мысли заняты были сегодняшними открытиями. Добравшись до вершины, мы расстались; он отправился к Тателла-Сате, а я к себе, где полагал встретить Душеньку. Она действительно была там, но не одна. С ней сидела Кольма Пуши.

Когда я вошел, они поднялись мне навстречу. Надо сказать, что имя Кольма Пуши на диалекте моки означает Черноглазая или Темноокая. По этим глазам, с их неповторимым блеском, я и узнал ее, хотя она сильно изменилась. Она была значительно старше меня. Ее фигура, прежде такая гибкая, заметно согнулась. Седые волосы были уложены в тонкие косы, а постаревшее лицо испещрено множеством маленьких морщинок — результат переживаний и размышлений. И все же оно было прекрасно, ее лицо! Само собой разумеется, теперь Кольма Пуши была одета не в мужскую, а в женскую одежду. Она смотрела на меня долго и испытующе и в конце концов воскликнула:

— Да, это он! Такой, как прежде! Несмотря на прошедшие годы! Могу ли я приветствовать Олд Шеттерхэнда?

Она спросила не протягивая мне руки.

— А разве есть причина не делать этого? — ответил я.

— Да, Олд Шеттерхэнд — наш противник в постройке памятника.

— Может быть, противник, но не враг! Я всегда чтил Кольму Пуши, любил и восхищался ею и буду хранить это чувство, пока я жив. Я прошу протянуть мне руку, которая могла быть так мужественна и храбра, но одновременно так нежна и благосклонна!

Тут ее лицо посветлело, и мы протянули друг другу руки. Я крепко прижал ее к себе и поцеловал в глаза. Потом мы сели рядом, чтобы продолжить прерванный моим появлением разговор.

Очень скоро я понял, что Кольма Пуши многому научилась за последние десятилетия. Вместе со своими внуками, Янг Шурхэндом и Янг Апаначкой, она духовно выросла, но, к сожалению, не ушла дальше мнений и взглядов последних. Она была увлечена чисто внешними знаками почитания Виннету и верила, что я и Душенька чувствуем то же самое. Когда же возникли разногласия, она убедила себя, что наше присутствие поможет разрешить их. Она приехала совсем недавно, с Олд Шурхэндом и Апаначкой, и сразу же узнала, что с нами обошлись пренебрежительно и что мы были персонально встречены Тателла-Сатой, отведены им в «замок», став там его особыми гостями. Это еще сильнее обострило конфликт между Нижним и Верхним городом. В Нижнем городе опасались, что Олд Шеттерхэнд сыграет решающую роль в вопросе возведения памятника, и поэтому Олд Шурхэнд и Апаначка решили не посещать меня в доме Тателла-Саты. Но Кольма Пуши не смогла поступить так. Она попросила позволения у Хранителя Большого Лекарства повидаться с нами, и тот охотно согласился.

В мое отсутствие женщины уже больше часа провели вместе, и Душеньке казалось, что ей уже удалось объяснить гостье то, ради чего мы приехали. Письмо, которое Кольма Пуши прислала нам, заканчивалось словами любви к сестре. И теперь любовь, добро и вера возвратились к ней. То, что я мог сказать по-мужски резко, Душенька сказала в присущей ей мягкой манере, и к моменту моего прихода Кольма Пуши почти согласилась с нашим мнением, — потребовалось совсем немного усилий, чтобы она уяснила мои взгляды. Но когда она попросила меня спуститься в Нижний город и разыскать Олд Шурхэнда и Апаначку, я ответил:

— Я гость Тателла-Саты, и тот, кто избегает встречи с ним, не должен встречаться со мной.

— Неужели это так? — спросила она с сожалением.

— Да! — подтвердил я. — По закону красных людей дом моего хозяина — мой дом. Кто презирает его, тот презирает и меня!

— Прости, но, говоря о презрении, ты ошибаешься! Никому совесть не позволит презирать тебя.

— Ошибаюсь не я. Меня пригласили к горе Виннету. Я приехал. Поскольку меня пригласили, то должны были принять. Но никто даже не пришел ко мне. Это от меня потребовали прийти к вам! И вот теперь тебе суждено выслушать мой ответ.

Душенька знаками давала мне понять, что не следует так напористо говорить с женщиной! Но я знал, чего хотел добиться, а потому продолжал в том же духе:

— Я прошу Кольму Пуши пойти к Олд Шурхэнду и Апаначке и сказать им, что я приглашаю их завтра на обед в мое жилище. Приглашены будут и другие, но кто — я пока еще не знаю.

Тут ее лицо снова стало совсем серьезным.

— Ты думаешь, мои сыновья придут?

— Надеюсь.

— А если нет?

— Тогда я посчитаю это самым большим оскорблением, которое мне когда-либо наносили. Пусть тотчас огородят место схватки, а потом заговорят пули!

— Между такими друзьями, какими были вы?

— Друг, который меня оскорбляет, хуже врага. Скажи им, что я хоть и сед, но все еще Олд Шеттерхэнд. Если они не придут, мы будем стреляться. И тогда ваш комитет полетит ко всем чертям и будет избран новый, достойный этого звания. Виннету был вождем апачей. Каким образом его чествовать — решать только апачам!

— Угроза Олд Шеттерхэнда — это не шутка! Ты говоришь серьезно?

— Абсолютно! Для чего жил Виннету? Во имя чего умер? Разве для того, чтобы стать моделью для молодого художника и такого же юного скульптора? Где его душа? Любой ковбой, авантюрист или бродяга может стоять точно в такой же агрессивной позе, как та глиняная фигура там, внизу, которую назвали Виннету! Прошу, Душенька, покажи ей другого Виннету, нашего!

Моя жена вытащила из чемодана фотографии, сделанные ею дома. Когда я подошел к ней, чтобы отыскать нужные, она шепнула:

— Будь все же добрее. Она же чуть не плачет!

— Она ничего не понимает в искусстве, — ответил я так же тихо, — и боготворит своих внуков. Оставь меня!

Я уже говорил раньше, что взял с собой великолепного «Виннету» Саши Шнайдера. У нас было много снимков с его картины. Я вынул один и повесил на стену, потом зажег лампу. Свет теперь падал на фото с двух сторон, и крест, над которым парил вождь апачей, стал светиться.

— Это наш Виннету, — пояснил я, — а не ваш. Посмотри на него!

Она подняла глаза, но ничего не сказала. Молча подошла ближе, отступила назад, шаг за шагом — снова молчание. На ее лице застыло выражение высшей радости, источник которой она не смогла указать.

В это время в помещение вошел тот, чьего появления ожидали меньше всего, — Тателла-Сата. Видимо, после сегодняшнего открытия — полагаю, Инчу-Инта уже сообщил ему о нем — у него появилось неодолимое желание разыскать меня, чтобы узнать подробности. Увидев фото, он застыл у дверей, не спуская с него восхищенных глаз.

— Уфф! — наконец сорвалось с его уст. — Это Виннету? В самом деле наш Виннету?

Я кивнул.

— Но не плоть, а душа! — продолжал он. — Его душа парит в небесах. Над крестом. Прямо как над тем крестом, который он вырастил у меня дома. Я вижу, что из его волос выпало перо вождя — последнее земное, что у него оставалось. Теперь он спасен, он свободен. И это прекрасно!

Шаман был в восторге. Его губы шевелились, но слов не было слышно. Прошло несколько секунд, прежде чем он громко произнес:

— Это он, да, это он! Если бы мы могли показать его нашим народам таким, каким мы его видим здесь, чтобы они почувствовали его душу!

— Мы сможем это сделать, — заметил я.

— Правда? — еще больше оживился он. — Но ведь его душу не оденешь в мрамор или камень!

— Да нет же! Никакого камня! Его душа выше и величественнее того монумента, который должны воздвигнуть на горе Виннету.

— Не понимаю тебя.

— Скоро поймешь, — быть может, уже завтра. Проходи и садись. Я должен показать тебе еще кое-что.

Он последовал приглашению. Тут заговорила Кольма Пуши:

— Олд Шеттерхэнд, как всегда, одержал верх. Но не один, а вместе с другом и братом Виннету. — Она указала на фотографию: — Конечно, такого Виннету не сделают ни Янг Шурхэнд, ни Янг Апаначка. А теперь я пойду. Я передам твое приглашение, и, надеюсь, те, кого ты хочешь увидеть, придут сюда. Покажешь ли ты им своего Виннету?

— Если они захотят его увидеть.

— До сих пор не ведала, что есть такой образ, который сильнее, чем даже слова проповеди. — С этими словами она вышла.

Да, она в самом деле и не помышляла, каким языком говорит настоящее искусство. Но я знал. Потому и показал этот образ, голос которого достучался до ее сердца. Она поняла его. Все прошлые годы она всегда была благодарна вождю апачей за то, что в ее безрадостной жизни так неожиданно забрезжил маячок счастья. И конечно, его образ не мог не оказать на нее воздействия.

Моя строгость по отношению к ней была намеренной, и теперь мой расчет должен был оправдаться. Когда она удалилась, Тателла-Сата сказал:

— Я пришел, чтобы услышать от тебя все, что ты обнаружил при обследовании пещеры, и показать тебе потом библиотеку, из которой украли карту. Но сначала поговорим об этой картине. У тебя только она, одна-единственная? Если так, то я не имею права высказывать свое желание.

— У меня их много.

— Тогда я попрошу тебя подарить мне одну!

— Бери, она твоя.

— Благодарю тебя! Не странно ли, что Олд Шеттерхэнд всегда приходит к своим красным братьям, чтобы что-нибудь дать им? Он ведь ничего не получал и не получит от них — они бедны. А то, что он дает, — настоящее богатство, для которого не существует цены. Ты думаешь этим образом победить противников?

— Не образом Виннету, а благодаря самому Виннету. Образ лишь ключ, открывающий сердца и разум. Пока у Таинственного водопада они будут возводить монумент, я тоже буду строить.

— Что?

— Фигуру Виннету. Но самую красивую и благородную, какую только может создать художник.

— Ты построишь свой памятник?

— Я? Нет. Если этого не сможет художник, то у меня шансов еще меньше. Автором будет сам Виннету! А его творение уже готово. Мне остается только водрузить его на место.

— Где же оно?

— Здесь, в соседней комнате. Я вырыл его на Наггит-циль. Это написанные им манускрипты. Пусть Шурхэнд с Апаначкой возводят там, внизу, свой памятник. Мы тоже будем строить, но только здесь, у тебя в замке. Посмотрим, чье творение будет готово первым и окажется ценнее! У меня к тебе просьба: устрой завтра обед. Ровно в двенадцать. Я через Кольму Пуши приглашаю Олд Шурхэнда и Апаначку.

— Уфф! Они не придут.

— Они придут. Я передал им, что, если они оскорбят меня отказом, заговорят пули.

— Тогда придут.

— Я приглашаю и всех твоих вождей. А также Атапаску и Алгонку, Вагаре-Тея, Ават-Ниа, Шако-Матто и других. Только тебя не приглашаю — ты выше, чем все они, вместе взятые.

— Делай как тебе хочется. Скажи Инчу-Инте обо всем, что тебе понадобится, скажи о блюдах, которые ты выбрал. Он обо всем позаботится. Могу я только спросить: зачем этот обед?

— Во-первых, чтобы вынудить прийти сюда Олд Шурхэнда и Апаначку. Во-вторых, и это самое главное, чтобы вместе с вождями создать то, что у бледнолицых обычно называется «литературным кружком». Все они будут приходить сюда по вечерам. Ты станешь председателем, а я прочитаю то, что Виннету написал и оставил всем красным, белым и другим людям.

— Уфф! Прекрасно! — воскликнул Хранитель Большого Лекарства.

— В этих бумагах его душа. С нами будет чистая, благородная и истинно великая личность. В сердцах слушателей поселится настоящий образ моего и твоего Виннету. Кто в себе его почувствует, кто душой своей его поймет, тот будет потерян для комитета и мистера Оки-Чин-Чи! Ты согласен со мной?

Шаман протянул мне руку в знак согласия и произнес:

— От всего сердца! Хотя то, что писал наш Виннету, я знаю. Он часто позволял мне бросить взгляд на бумагу. Зная, что думал Виннету, и понимая, что предложенный тобой путь ведет к миру, я выражаю свое согласие.

— Тогда бери портрет и позволь мне показать тебе другой.

Я отдал ему фото, а на его место водрузил большой снимок Мары Дуриме. Едва он его увидел, как вскочил и воскликнул:

— Кто это? Я? Моя сестра? Моя мать? Или какой-нибудь мой предок?

— Это Мара Дуриме.

— Наша королевская дочь Мариме?

— Да, но об этом позже. А теперь я покажу тебе и третий образ.

С этими словами я повесил на стену снимок Абу Киталя. Странное впечатление произвел он на Тателла-Сату. Он пристально вглядывался в него, потом прикрыл веки, задумался и прошептал, не открывая глаз:

— Я знаю его. Мне его описывал Виннету. Он сказал мне, что услышал рассказ про него от тебя. Это самый настоящий насильник, от одного взгляда которого уже болит сердце! Тогда ты назвал его Абукаль.

— Верно! Но только Абу Киталь, а не Абукаль. Я рассказывал о нем Виннету. Возьми себе эти снимки — у меня их много.

Я передал фотографии ему. Лишь когда он взял их в руки, он открыл глаза вновь и произнес:

— Я возьму с собой все три образа. Теперь они крепко завладели моими мыслями. Я их пленник. Сегодня у меня нет времени показать тебе библиотеку. Я сделаю это завтра. Итак, скажи Инчу-Инте, что тебе нужно на обед. Я ухожу.

Странное чувство осталось у нас с Душенькой: фотографии оказались вместе с нами на горе Виннету совершенно случайно, а между тем сыграли такую важную роль. Само собой разумеется, все эти снимки мы собирались брать на завтрашний обед. Приглашение исходило от меня, поэтому она чувствовала себя хозяйкой. Она считала, что лично должна обсудить меню с Инчу-Интой, и сама вызвала великана. Это меня позабавило.

Явившись, он уверил, что ни в чем нет недостатка. Душенька осмелела. Она объявила меню: суп с клецками, курица, рыба, жаркое, вареное мясо, салат, сладости, сыр и тому подобное. Больше всего ей были по душе рагу из дичи и холодный пудинг с ягодным сиропом. Инчу-Инта слушал и кивал — он знал все, он мог все, он обещал все. Хотя, по правде говоря, его лицо заметно вытянулось.

Когда жена назвала приправы и при этом упомянула мельницу для перца, он заверил, что их у него не меньше двадцати штук. Она светилась от удовольствия.

— Слышишь, у них есть все-все! Это будет обед, в который я вложу душу!

— Дорогая Душенька, не хочешь ли ты прежде взглянуть на те прекрасные продукты, из которых собираешься стряпать? — спросил я.

— Да, я это сделаю, — с готовностью ответила она. — Но ты, пожалуйста, останься здесь.

— Почему?

— Там ты мне не нужен. С мелочными людьми каши не сваришь!

— Тогда иди и вари. Удачи тебе на кухне!

— Благодарю тебя! Я скоро вернусь.

Она удалилась, едва не подпрыгивая, как школьница. Инчу-Инта направился следом. Но прежде чем выйти, еще раз развернулся и бросил на меня такой обескураженный взгляд, что я с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться.

Через час мне принесли ужин. Душенька передала мне, что она не придет. Прошел еще час — она снова дала мне знать, что ей потребуется еще два часа, чтобы приготовиться как следует.

Мне ничего не оставалось, как погрузиться в манускрипты Виннету. Когда минули указанные два часа, за моей спиной раздался голос жены:

— Иди спать, если ты устал. Я еще долго буду занята.

Я быстро обернулся, но Душенька исчезла. Подождав еще час, я ушел в спальню Виннету и лег. Сколько я спал, не знаю, но проснулся, когда она появилась в дверях. Я закашлял, и она тут же подала голос:

— Ты проснулся?

— Да, только что, — ответил я. — Который час?

— Три часа.

— И ты все это время была на кухне?

— Да, но это не кухня, а что-то совсем другое. Днем я тебе покажу. Здесь все просто грандиозно.

— А как насчет супа из клецок?

— Естественно, его нет.

— А рагу из дичи?

— Тоже нет.

— А пудинг под ягодным сиропом?

— Послушай, тебе хочется меня подразнить?

— А как насчет двадцати мельниц для перца?

— Прошу тебя, замолчи! У тебя несносный характер! Ты невоспитанный и несимпатичный человек, которого лучше не трогать. И все это я должна переносить за мои мучения? Представь себе десять индеанок и четыре индейца в гигантском подвале, который здесь считают кухней! Теперь спокойной ночи.

— Надолго?

— До пяти. Потом я снова должна буду уйти.

— Моя бедная Душенька!

— Прошу тебя, не надо! Я счастлива стряпать для стольких знаменитых индейских вождей. Я даже не мечтала о таком. Спокойной ночи!

Она вернулась в свою комнату, а я снова заснул. Когда я проснулся, было уже довольно поздно. На моем столе лежала записка: «Я уже пять часов на ногах. В половине двенадцатого я разбужу тебя. Обеденный зал уже готов. Если вдруг проснешься раньше, то осмотри его, — может, что-нибудь забыли. О гостях мы заранее не договаривались, поэтому пригласили всех, кого называют вождями. Еды хватит на всех. Есть даже китайский чай из сушеных листьев клубники. Твоя Душенька».

Настоящая Клара! Мне ничего больше не оставалось, как только быстро подняться и позвать Инчу-Инту. Тот сообщил, что меня уже два часа дожидаются двое белых.

— Двое белых? — удивился я. — А я думал, белым запрещено здесь появляться!

— Они друзья Оки-Чин-Чи. Он разрешил им.

— Ах вот как! Они назвались?

— Да, это братья Энтерс.

— Я знаю их. Где они?

— Во дворе. Мне привести их?

— Нет. Я спущусь сам. Что делает моя жена? Где она сейчас?

— Все еще на кухне. Она распоряжается как хозяйка и работает как самая бедная индейская женщина. Утром у нее появилась помощница.

— Кто же?

— Ашта, несравненная жена Вакона, знаменитого шамана сиу. Она узнала, что скво Олд Шеттерхэнда взвалила на себя нелегкий груз приготовления сегодняшнего обеда, и тотчас пришла наверх, чтобы предложить свою помощь. Но смотрите — кто там идет, внизу?

Мы прильнули к окнам. В Нижний город прибыла сотня индейцев, одетых в кожу. Какого они были племени, мы пока узнать не могли. Они повернули к Верхнему городу.

У меня не было времени долго наблюдать за ними, поскольку меня ожидали Энтерсы. Выйдя во двор, я увидел братьев в самом дальнем углу, стоявших так, чтобы не привлекать внимания. Гарриман обрадовался — это было написано на его лице. Зебулон, как всегда, казался сдержанным.

— Вы определенно удивлены тем, что мы здесь, мистер Бартон? — начал первый. — Никто там, внизу, не должен знать, что мы общались с вами. Почему вы не встретились с нами у Темной Воды?

— Потому что нам пришлось уехать оттуда быстрее, чем вы предполагали, — ответил я. — Все четыре племени еще там?

— Сегодня нет — они уже в пути. Через три дня индейцы будут здесь.

— Каковы их силы?

— Четыре тысячи всадников.

— Где они спрячутся?

— Далеко отсюда: в долине, которую называют Долиной Пещеры.

— Вы ее знаете?

— Нет. Но мы уже сегодня отыщем ее, чтобы понять, как нам действовать. Самое главное — предупредить вас!

— Как вас пустили сюда? Ведь здесь не терпят никаких белых.

— Нас рекомендовали мистеру Антонию Пэперу.

— Кто?

— Киктахан Шонка. И нас пропустили.

— Где же вы остановитесь?

— Как раз у Пэпера, у этого мерзавца…

— Как вы сказали? «Мерзавца»? Почему вы его так называете?

— Он другого не заслуживает! Мы прибыли сюда и были честны с ним. Мы передали ему все, что доверил нам Киктахан Шонка. Поначалу он повел себя как лучший наш друг. Он даже распорядился оставить нас у себя. Но потом мы подслушали его разговор с агентом Ивнингом и поняли, что он самый большой подлец из всех, каких мы знаем. Вы только подумайте, мистер Бартон: оказывается, Киктахан Шонка, Пэпер и Ивнинг хотят использовать нас за просто так! А если мы больше не понадобимся, нас спокойно уберут с дороги! Представляете?

— Я не только представляю, но знаю обо всем этом еще больше. Сами Пэпер и Ивнинг обмануты старым Киктаханом Шонкой точно так же, как и вы. Им тоже предстоит исчезнуть, если краснокожим кое-что удастся. Вожди-союзники не собираются ничего отдавать, они стремятся завладеть всем.

— Дьявольщина! Вы тут единственный честный человек среди лжецов и предателей. Скажите хоть что-нибудь, мистер Бартон! Сейчас ваш совет как воздух.

Я посоветовал им самое простое: им следует оставаться у Пэпера, смотреть за ним в оба и сообщать мне обо всем, что они заметят. Что делать дальше, покажет время. Они удалились, а я сделал вывод, что теперь могу доверять им больше, чем раньше. Но перед уходом Зебулон нерешительно спросил:

— Могу я узнать, как дела у миссис Бартон?

— Она жива и здорова. Часто вспоминает вас.

— Это правда?

— Да. Полагаю даже, что вы стали ей нравиться.

Тут его лицо приняло выражение совершенно несвойственное этому человеку, каким мы знали его раньше. Его губы шевельнулись, словно он хотел еще что-то сказать, но не решился.

У ворот они вдруг резко отпрянули в сторону, дав дорогу какому-то всаднику. Я узнал в нем того высокого человека, который возглавлял отряд индейцев, едущих сюда. Не обратив никакого внимания на братьев, он подъехал ко мне.

— Прежде я никогда тебя не видел, — заявил он. — Ты Олд Шеттерхэнд?

— Ты не ошибся, — ответил я.

— Я ехал только к тебе, ни к кому другому. Я слышал, что моя скво гостит у твоей. И вот я прибыл тоже. Меня зовут Вакон. Я привел вам лучших юношей моего племени.

Ловко соскочив с лошади, индеец приветствовал меня как старого знакомого.

— Я твой друг, — улыбнулся он. — Позволь мне стать твоим братом. Покажи мне твою скво и мою, чтобы я приветствовал их обеих.

Я понятия не имел, где искать так называемую кухню. К счастью, появился Инчу-Инта — он нас и проводил. Кухня оказалась на нижнем этаже, в самом конце большого, роскошного зала. Нас встретили Душенька, с облепленными тестом руками и Ашта-мать, ладони которой блестели от жира. Пришлось поздороваться с женщинами на расстоянии, после чего они были отпущены.

Я счел своим долгом лично проводить Вакона к Тателла-Сате. Опущу описание встречи этих великих мужей. Не стану останавливаться и на произнесенных при этом словах.

Тателла-Сата проводил нас в храм, где хранились загадочные реликвии прошлого. Рассмотреть их подробно нам не хватило времени. Когда я опубликую завещание Виннету, я вернусь сюда и обязательно подробнейшим образом осмотрю все. Упомяну лишь о том, что в храме мы увидели гигантскую шкуру давно вымершего серебристого льва, о которой говорил шаман команчей еще в Доме Смерти. Могу уверить, что своими размерами нынешние пумы не идут ни в какое сравнение с теми огромными львами. Рядом висело оперение большого военного орла, о котором упоминал шаман кайова.

Оставались считанные минуты до прихода наших гостей. Две вещи очень тревожили меня: во-первых, придут ли Олд Шурхэнд и Апаначка, а во-вторых, сам обед и обустройство этого очень важного мероприятия. Что касается последнего, то тут я полагался на Инчу-Инту, которого Тателла-Сата проинструктировал более чем достаточно, а также на кулинарное искусство краснокожей и белой цариц кухни. Я попросил Вакона помочь мне во время приема гостей, на что тот охотно согласился.

Прием проходил в том самом помещении, где находилась плита с трубками мира. Едва мы туда пришли, как показались первые гости. Зал быстро наполнился людьми. Последними явились Олд Шурхэнд и Апаначка и тут же принялись оглядывать присутствующих. Наконец наши взгляды встретились — и от ссоры не осталось и следа. Они поспешили ко мне, обняли и попросили сесть рядом. Как я был рад! Теперь я сердцем почувствовал, что выиграю в предстоящей схватке за умы.

Тем временем набили трубки. Я кратко и сердечно приветствовал гостей. Раскуривание трубки описывать не стану — каждый знает. Когда церемонии закончились, настал момент подумать о главном. Я уже хотел было подняться, чтобы произнести речь, как вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял Тателла-Сата, Хранитель Большого Лекарства. Как только присутствующие увидели его, все без исключения почтительно поднялись. Я быстро зажег одну из трубок и подал ему. Он, как полагается, сделал шесть затяжек, вернул калюме и сказал тоном повелителя:

— Я — Тателла-Сата, а вы — голоса народа, любимого мной больше всего на свете. Вы должны звучать, а я слушать! Благороднейшим из всех наших людей был Виннету, вождь апачей. И ему будут ставить памятник. Но что это? Неужели мыслям Виннету суждено превратиться в голый камень? И его фигура должна стоять на холодной, пустынной вершине горы? У нас на этот счет другое мнение: его образ не мертв, он жив. Каждый краснокожий должен стать каплей его теплой, благородной крови. Вся красная раса примет вид Виннету, возвысившегося над всем низким. Гордость за нас и радость за Маниту, Величайшего и Единственного для всех. — Он повернулся к Олд Шурхэнду и Апаначке: — Вы и ваши сыновья хотите видеть каменного Виннету. Но неужели вы позволите Виннету стоять у водопада, на радость и удивление толпы? Если этот образ полностью соответствует вашим стремлениям, тогда он должен возникнуть не только перед вашими глазами, но и в вас самих, в ваших душах. Вы должны думать и чувствовать как он! Только тогда вы сможете по-настоящему сравнить и оценить вашего и нашего Виннету. Когда это произойдет, тогда мы и узнаем, кому вы отдали свой голос. Кто согласен со мной?

— Хуг! — ответил я.

— Хуг! Хуг! — зазвучало вокруг.

— Хуг! — воскликнули Олд Шурхэнд и Апаначка, увлеченные речью старика, а скорее, потому, что просто не совсем его поняли.

— Сегодня я приглашаю всех вас ко мне, как только стемнеет, — продолжал Тателла-Сата. — Приведите Янг Шурхэнда и Янг Апаначку, которые знают пока только своего каменного Виннету, и ничего больше. Они познакомятся с настоящим искусством, суть которого не в том, чтобы копировать земное, а в том, чтобы в земном показать небесное. Сегодня вечером они услышат, кого они хотят облечь в камень. Они узнают, чего он требует от них. А когда они услышат это от него самого, мы спросим у них, продолжают ли они настаивать на мертвом образе вместо жизни. Итак, я жду вас всех сегодня вечером. Я все сказал! — Он сделал рукой прощальный жест, повернулся и исчез.

Никто не произнес ни слова. Тут появился Инчу-Инта и сообщил, что трапеза готова. Эта новость тотчас нарушила ход собрания и все последовали призыву поваров.

Добрая Душенька удивила меня вдвойне. Во-первых, на ней была индейская одежда из мягкой, как шелк, кожи, украшенной древним бисером и бахромой. А во-вторых, я просто не ожидал ни от нее, ни от Ашты, что обед будет таким славным, изысканным. Многие блюда были явно рассчитаны на гурманов, хотя приготовлены были из самых простых продуктов. Но именно эти блюда вожди почему-то ели охотнее всего.

Краснокожие едят с удовольствием и много. Все, что подавалось, быстро исчезало, но тут же появлялось новое, как из рога изобилия, пока один индеец, другой, третий не отложили в сторону ножи, серьезно заявив, что им, простите, уже «дыханье сперло». И вот в тот момент, когда обед уже, казалось, должен был закончиться, принесли вдруг целую гору пирогов со всевозможными начинками. Это постаралась плутовка Душенька, которой было все равно, умрут ли ее гости от обжорства или нет. Все пироги были съедены.

Естественно, во время еды беседа велась крайне оживленно. Ничего удивительного, если подумать, сколько ярких личностей присутствовало тут. Я сидел между Олд Шурхэндом и Апаначкой. Мы рассказали друг другу о том, что произошло с нами за долгие годы разлуки, упомянули о недавних событиях, связанных с лошадьми и мулами Олд Шурхэнда. Но для них сейчас самым важным было привлечь меня на свою сторону, а потому последнее и стало главной темой на все оставшееся время трапезы. Я не спорил с ними, а рассказал о том, что мы нашли в Наггит-циль, тем самым исподволь подготавливая почву для того, что ожидало их сегодня вечером. Я узнал, что оба недавно были в одном из представительств компании «Пасифик», финансировавшей строительство; там они получили все необходимое для продолжения работ. Здесь, у горы Виннету, скоро развернется торговля, на которой они надеялись заработать много денег. К железной дороге будут снаряжаться караваны фургонов. Устроить все это теперь было самое время, потому что вот-вот ожидался небывалый поток людей.

После сытного обеда все потянулись в свои палатки. Только Вакон остался у нас вместе со своей скво. Мы вчетвером быстро нашли общий язык. Их дочь находилась наверху, в сторожевой башне, с теми, перед кем Молодой Орел поставил важную задачу. Я предложил подняться к нему наверх. Ашта быстро согласилась и попросила взять с собой старого доброго Паппермана. Но Вакон выразил желание остаться в комнате Виннету, чтобы спокойно изучить завещание. Разумеется, я с удовольствием позволил ему это. Мы позвали Паппермана, а потом через лес поднялись в сторожевую башню.

Молодой Орел искренне обрадовался нам и вывел нас на плоскую крышу своего жилища. Там мы увидели великое изобретение, о котором я пока не буду рассказывать подробно. Речь идет о летательном аппарате неизвестной доселе конструкции. Я увидел два оригинальных крыла из тонкого полотна; они были еще в стадии изготовления. Кроме того, на крыше лежали два больших полых тела, искусно сплетенных из тростника, обладающего крепостью стали и легкостью пуха. Похоже, это были части корпуса. Тут же находился и маленький, но, очевидно, довольно мощный мотор, который юноша доставил на своих плечах с восточного побережья Соединенных Штатов.

Спустившись вниз, мы обнаружили, что Вакон настолько углубился в чтение, что даже не услышал, как мы вошли. Отложив тетрадь в сторону, он поднялся и сказал:

— Да, это Виннету, сам Виннету! Если мы сегодня вечером огласим завещание, в нас зародится великолепное творческое начало. Моя скво не должна пропустить это событие. Я возьму Ашту с собой!

— И меня! — взмолилась Душенька. — Или женщинам запрещено быть среди присутствующих?

— Собственно говоря, да, — ответил за него я. — Но никто не рискнет отказать вам. Речь не идет о собрании вождей, потому что приглашены Янг Шурхэнд и Янг Апаначка. Там, где могут появиться они, и вы имеете право присутствовать.

Только я это сказал, как вошла Кольма Пуши. Она сообщила нам, что Олд Шурхэнд, Апаначка и их сыновья уже у Тателла-Саты. Она явилась вместе с ними, чтобы спросить у нас, будут ли присутствовать Душенька и Ашта, и пожелала присоединиться к ним. Само собой разумеется, ей тоже никто не отказал.

Прибыв к шаману, мы узнали, что все остальные приглашенные уже на месте. Тателла-Сата заранее приказал своим телохранителям проводить всех гостей в великолепную часовню, куда теперь вел нас он сам. Внутри были расстелены шкуры, означающие места для гостей. Горели свечи, сделанные из пчелиного воска. Для чтеца, а им был я, отвели самое высокое и светлое место.

Когда мы вошли, присутствующие поднялись. То, что мы взяли с собой наших жен, ни у кого не вызвало возражений.

Тателла-Сата сказал несколько слов. Он объявил цель нашей сегодняшней встречи и попросил собравшихся быть внимательными, чтобы не пропустить появления того, кому посвящен сегодняшний вечер, — Виннету.

Я начал читать. Первые строки завещания звучали так:

— «Я — Виннету. Меня называют вождем апачей. И я пишу для моего народа. Я пишу для всех людей Земли. Маниту, Великий, Вседобрейший, распростер руки над всеми, кто честен с ним… «

— Виннету! Виннету! Виннету! — раздалось вокруг.

Мой несравненный брат выражался, как всегда, лаконично. Судьба Виннету была судьбой его нации. В первой тетради он описал свое детство, во второй — юность.

Я сидел напротив открытых дверей. Случайно оторвав взгляд от тетради, я увидел в дверях фигуру молодого человека. Неужели Виннету? Неужели он явился из другого мира, чтобы послушать, как читают вслух его завещание?

Слушатели пребывали в глубоком раздумье. Они на лету подхватывали то, что слетало с моих губ. Частенько раздавалось тихое или громкое «уфф!». Фигура в дверях не двигалась. Я читал до полуночи, но никто и не подумал идти спать.

— Дальше, дальше! — звучало со всех сторон.

Вакон вызвался подменить меня, чтобы дать возможность передохнуть. Я согласился. Он читал еще несколько часов, до самого рассвета, а когда первый солнечный луч проник к нам, все увидели, что сидевшим перед дверьми внимательным слушателем был Молодой Орел. Тут я встал и попросил прервать чтение, чтобы вечером продолжить. Все поднялись. Никто не проронил ни слова. Тателла-Сата указал на восток и сказал:

— Пусть мои братья увидят, что пришел рассвет — «юный день», как на языке белых людей называют утро. К этому времени во мне и, если так захочет Маниту, в них рассветет день — новый, юный, прекрасный день, прекраснее, чем все дни, которые были раньше. Я имею в виду новый день красной нации, его вступающие в свои права священные часы! Чувствуете ли вы глубоко в себе душу того, чье завещание мы собрались исполнить? Чувствуете вы его образ, растущий в вас самих?

— Да! — ответил Атапаска.

— Да, он здесь! — подтвердила восхищенная Ашта.

Им вторили остальные, даже Олд Шурхэнд и Апаначка. Только их сыновья пока молчали, хотя и они, я уверен, почувствовали воздействие завещания. Но они прекрасно знали, что их план становился тем призрачнее, чем сильнее было это воздействие. Потому они сдерживали то, что почти готово было сорваться с их губ.

— Мои братья снова придут сюда сегодня вечером? — осведомился Тателла-Сата. — Я жду их в это же время.

— Мы придем, — уверил Алгонка.

— Да, мы придем, — сказала Кольма Пунш, которая теперь полностью была на нашей стороне.

— Мы придем! — подтвердили остальные.

И в этот раз голоса двух юных художников прозвучали вместе со всеми.

Глава восьмая. ПОБЕДА

Чтение шло каждый день. Уверен, наши встречи совершили настоящий переворот: Янг Шурхэнд и Янг Апаначка всегда являлись первыми. Они едва могли дождаться продолжения, но мы сделали вид, что не обратили на это никакого внимания. Они же, несмотря на большой интерес к нашим занятиям, отнюдь не оставили своей затеи. Памятник рос буквально на глазах, все отдельные его части были уже готовы и обтесаны, оставалось их только соединить. Атмосфера была пронизана духом необъявленного состязания. Чей образ будет в нем победителем? Их, каменный, или наш, духовный, с каждым днем обретающий силу и красоту?

На третий день после визита братьев Энтерс меня снова навестил Гарриман. Он выбрал сумерки, чтобы не привлекать к себе внимания. Накануне в Нижнем городе появились новые лица. Судя по волнению, вызванному их появлением, это были важные персоны, но кто они, мы пока не знали. Энтерс и задумал представить их нам. Я принял его в присутствии жены.

— Мистер Шеттерхэнд, вы знаете, кто прибыл сюда сегодня вечером? — взволнованно начал он.

— Нет, — ответил я.

— Ваши смертельные враги: четыре вождя!

— Они одни?

— В сопровождении тридцати воинов, не больше.

— А младшие вожди?

— Их пока нет.

— Неосторожно с их стороны — невооруженным глазом видны их намерения! Младшие вожди, безусловно, были с ними. Их отсутствие тревожит меня. Наверняка они среди тех четырех тысяч всадников, которым приказали прибыть в Долину Пещеры.

— Именно так. Но самое главное: вас завтра требуют на поединок!

— Уфф! Очень интересно!

Тут, естественно, не обошлось без Душеньки:

— Совершенно неинтересно! Да еще и опасно! Кто же намеревается убить моего мужа?

— Их четверо: Тангуа, Киктахан Шонка, Тусага Сарич и То-Кей-Хун.

— И что же? Они разом хотят нанести удар моему единственному бедному мужу, — хотят заколоть или застрелить его?

— Только застрелить, больше ничего.

— Больше ничего? Вчетвером, сразу!

— Нет, по очереди.

— Прошу не говорить со мной так! Как это мило — один за другим! Так у нас, в Германии, стреляют по дискам или по дичи: если не попадет один, то попадет другой. Да ни один человек не сможет остаться живым в такой ситуации!

— Они тоже так думают. Конечно же, если такое случится, Олд Шеттерхэнд погиб. Тогда не только они насытятся местью, но будет спасен и каменный Виннету. Ведь они считают, что Шеттерхэнд — единственный действительно опасный противник. Если он умрет, то с помощью четырех тысяч воинов они добьются своего…

— Ого! — в нешуточном гневе перебила его моя жена. — Да прежде чем его застрелят, я разнесу эти тысячи краснокожих в пух и прах, одного за другим, и…

Итак, четверо непримиримых вождей решили вызвать меня на настоящую индейскую схватку — не на жизнь, а на смерть. То, что они выставят условия, не дающие мне практически никакого шанса остаться в живых, ясно само собой. Сегодня вечером, — уже нельзя ничего решить, нельзя ничего сделать и изменить. Оставалось познакомиться с условиями. И я решил, что эти условия передаст мне Пида, сын Тангуа. Он, как известно, был настроен ко мне дружелюбно.

Когда я посвятил в свои планы Душеньку, она уже успокоилась и изложила мне следующие соображения:

— Дело ни коим образом не опасно! Ты просто пристыдишь этих четверых негодяев.

— Что ты имеешь в виду?

— Очень просто: ты же противник дуэлей.

— Разумеется.

— Если мерзавцы вызовут тебя на дуэль, ты сообщишь им это. Тогда им станет стыдно и они уползут прочь.

— Хм! — улыбнулся я. — И после этого меня будут считать мужчиной?

— А разве не по-мужски открыто и честно признаться в том, что ты противник дуэлей?

— Хорошо, я готов «поступить по-мужски», и даже вдвойне! Я «по-мужски» признаюсь этому Пиде, что я противник дуэлей. И так же «по-мужски» добавлю, что, несмотря на это, готов стреляться с этой лихой четверкой. Разве это не вдвойне «по-мужски»?

— Надеюсь, ты шутишь!

— Честно говоря, я воспринимаю этот вызов просто как глупость и действовать буду соответственно. Пусть придет Пида, тогда ты услышишь, что я ему отвечу.

— Значит, по-твоему, дело не опасное?

— Не опасное.

— Вожди все предусмотрели, — вмешался Гарриман. — Они знают о вашей хитрости и находчивости, поэтому сделают все, чтобы убить вас в поединке. Если же вам удастся ускользнуть от смерти, они поручат мне и моему брату отвести вас в сторону… вас и вашу жену…

— И меня? — быстро среагировала Душенька. — И вы согласились?

— Разумеется.

— Только на словах, надеюсь?

— Естественно, — кивнул он. — Нам и в голову не придет нападать на вас. Мы верны вам и будем защищать вас!

— Я вам верю, — сказала моя жена.

— Это правда? — спросил он, и его лицо посветлело.

— Да, — ответила она.

— А вы, мистер Шеттерхэнд?

Я кивнул.

— Отлично! Могу даже доказать вам, что мы честны. Я приведу неопровержимое доказательство. У меня есть один экземпляр нашего договора. Его подписали четыре вождя, мистер Ивнинг и мистер Пэпер как свидетели. Вот он. — Он подал мне бумагу.

Это был не договор, а сомнительное обязательство платежа, которое вожди вовсе не собирались выполнять. Они и в мыслях не держали, что бумага может попасть в руки противников, и вскоре собирались забрать ее. Прочитав листок, я хотел вернуть его Гарриману Энтерсу, но тот сказал:

— Сохраните документ у себя, можете использовать его в своих целях. Считайте его вашей собственностью.

— Благодарю вас. Этим вы определенно доказываете честность ваших помыслов. А почему вы не взяли с собой брата?

— Потому что никто ничего не должен знать. Если знают двое — знают все. Как только еще что-нибудь прояснится, вы тотчас узнаете. А теперь я покидаю вас.

— Он в самом деле искренен, — утвердительно кивнула Душенька, когда Энтерс удалился.

— А его брат?

— Не думаю, что он сделает что-нибудь плохое против меня.

— Против тебя — нет. А против меня? Я чувствую себя в безопасности только потому, что я под твоей защитой.

Пида пришел ко мне утром в сопровождении большого числа воинов, но принят был только он один, поскольку другие не имели ранга вождей. Он попытался скрыть свое удивление, когда увидел рядом со мной Душеньку, Ашту и Кольму Пуши, но так и не смог это сделать. Я шагнул ему навстречу и произнес:

— Пида, вождь кайова, давно завоевал мое сердце. Он владеет им еще и сегодня. Но я не знаю, можно ли мне говорить с ним языком сердца. Пусть он скажет: прибыл ли он как гость, приветствующий меня, или как посланец своего отца, отказывающийся даже подать мне руку?

В далекие времена я знал его юношей, теперь же ему было лет пятьдесят. Лицо его стало суровее, но все же сохранило прежние привлекательные черты, а глаза дружески светились.

— Олд Шеттерхэнд знает, любит ли его Пида или ненавидит, — ответил гость. — Он знает, что я посланец моего отца и его союзников.

— Тогда пусть Пида сначала сядет, а потом говорит.

Вернувшись на место, я подал ему знак рукой сесть передо мной. Но он отказался и продолжал:

— Пида должен стоять. Садиться и спокойно говорить можно только в согласии. Олд Шеттерхэнд, я передаю послание четырех знаменитейших воинов. Я назову их имена: Тангуа, вождь кайова, То-Кей-Хун, вождь ракурро-команчей, Тусага Сарич, вождь капоте-юта, и Киктахан Шонка, старейший вождь сиу. Давно, много лет и зим назад, эти вожди поклялись стереть Олд Шеттерхэнда с лица земли. Но он ускользнул от них, и он еще жив, хотя так и не искупил свою вину. Он думал, что они о нем забудут. Он рискнул прийти в их землю и ступить на запретную тропу. Итак, он выдал себя им. И теперь он — их собственность. Он должен умереть! Но времена столба пыток миновали, и вожди решили поступить благородно. Они хотят дать ему возможность попытаться уйти от заслуженной смерти еще раз. Они будут бороться с ним! Я пришел вызвать его на эту схватку. Что он ответит мне?

Я поднялся и сказал:

— Прошли не только времена столба пыток, но и времена долгих речей. То, что я должен сказать, будет кратким. Я не был врагом ни одного красного человека. Я не заслужил ни ненависти, ни смерти. Я и сегодня не брожу по запретным дорогам и чувствую себя отнюдь не во власти вождей. Минули и времена убийств, поединков и дуэлей. Я стар и стал рассудителен. Я проклинаю любое кровопролитие! Я противник любых дуэлей…

Душенька незаметно для всех ткнула меня в бок и прошептала:

— Хорошо, хорошо!

— Но именно потому, что я знаю славу вождей и учитываю их поседевшие виски, я не хочу оскорблять их отказом. А значит, я готов бороться с ними!

— Ты с ума сошел! — зашептала Душенька.

Слово снова взял Пида:

— Олд Шеттерхэнд стар. Он никогда не знал страха. Но пусть он будет осторожен! Условия, выставленные вождями, строги и безжалостны. Пусть он выставит свои, но не стоит ожидать, что…

— Я не ставлю никаких условий, — резко перебил его я, — а согласен на все, что потребуют от меня вожди.

Он взглянул на меня с сомнением и спросил:

— Олд Шеттерхэнд шутит или говорит всерьез?

— Всерьез!

— Тогда пусть он повторит то, что я слышал сейчас, еще раз. Но прежде он услышит, чего требуют вожди. Поединок по очереди с каждым. Последовательность определит жребий. По одному выстрелу из ружья с каждой стороны. Противники будут сидеть друг против друга, в шести шагах. Первым всегда стреляет старший. Второй выстрел должен прозвучать ровно через минуту. Исход поединка — смерть одного из участников. Если все четыре вождя промахнутся, а Олд Шеттерхэнд еще не умрет, все начнется сначала. Таковы условия. Пусть Олд Шеттерхэнд обдумает их.

Говоривший делал паузу после каждой фразы, глядя на меня испытующе и одновременно озабоченно.

— Я уже их обдумал, — ответил я. — Кто дает сигнал стрелять?

— Первый председатель комитета.

— А сколько ждать второго выстрела, если первый не прозвучит?

— Я не понял вопроса. Все вожди старше Олд Шеттерхэнда, которому нет еще семидесяти. Никто из них не будет медлить. Они будут стрелять, как только раздастся команда.

— Кто может это подтвердить? Не раз я оказывался свидетелем, казалось бы, невозможного. Итак, я повторяю вопрос: если первый выстрел не прозвучит, когда я смогу выстрелить?

— Ровно через минуту после того, как должен был он прозвучать!

— Хорошо. Куда целиться?

— Точно в сердце.

— И никуда больше?

— Нет.

— Где состоятся поединки?

— На границе Верхнего и Нижнего города.

— Когда начнем?

— За час до того, как солнце исчезнет за горой Виннету.

— Кто будет следить за соблюдением условий?

— По двое с каждой стороны. Вожди выбрали для этого агента Уильяма Ивнинга и банкира Антония Пэпера. Пусть Олд Шеттерхэнд тоже выберет двух!

— Тогда я называю моих друзей: Шако-Матто, вождь оседжей, и Вагаре-Тей, вождь шошонов. Они станут рядом со мной и застрелят любого вождя, который нарушит слово, но не в сердце. Согласен ли с этим Пида, посланец моих врагов?

— Да, — ответил он. — А Олд Шеттерхэнд?

— Я буду сражаться на условиях, которые мы только что обсудили.

— Боже мой! — громко воскликнула Душенька. — Я не согласна! Ты погиб!

Счастье, что она говорила по-немецки, так что никто ее не понял.

— Олд Шеттерхэнд должен мне сообщить еще что-нибудь? — осведомился Пида.

— Только то, что мое ружье до сих пор бьет без промаха. Пида, вождь кайова, выполнил свою миссию. Он может идти.

Сделав прощальный жест рукой, он повернулся, чтобы удалиться, но передумал, быстро подошел ко мне, схватил за руки и произнес с волнением:

— Пида уважает Олд Шеттерхэнда. Он не хочет, чтобы Олд Шеттерхэнд умер. Он хочет, чтобы он жил и был счастлив! Неужели Олд Шеттерхэнд не может ничего изменить? Ведь поединки закончатся его смертью!

— Мог бы, но не хочу, Пида — мой брат, а я — его. Эта схватка не закончится моей смертью. Олд Шеттерхэнд всегда знает, что говорит. Пусть Пида доверяет мне, как прежде! Ни один команч, ни один кайова, юта или сиу не убьет меня. Еще немного — и все вы станете нашими друзьями. Я прошу тебя поверить в это!

— Я верю и хочу этого, — кивнул он. — Олд Шеттерхэнд говорит загадками, но видит и слышит то, чего не видно и что не слышно другому. Поэтому он знает то, чего не знают другие. Я все сказал!

Пожав мне руку, он зашагал с высоко поднятой головой.

Разумеется, меня тотчас забросали вопросами. Но я не мог быть вполне откровенным — ведь на карту была поставлена моя жизнь. Только от Душеньки я не смог ничего скрыть и обязан был ее успокоить. И тогда я сказал ей, что у меня есть четыре не пробиваемых пулями панциря. Эти панцири — «лекарства», которые мы привезли из Долины Смерти. Ни одному индейцу не придет в голову испортить свой собственный талисман. Он лучше примет смерть, чем сделает это. «Лекарство» старого Киктахан Шонки состояло из вышитого пояса и собачьих лапок. Я не знал, что представляли собой «лекарства» других вождей, заключенные в кожаные мешочки. Я связал их вместе, отрегулировав длину ремешков таким образом, чтобы «лекарства» прикрывали мне сердце, когда я повешу их через плечо. На этом моя подготовка к схватке закончилась. Увидев это, Душенька тотчас успокоилась. Она начала даже радоваться предстоящей «дуэли».

Место схватки было размечено заранее; не забыли и о зрителях. В обоих городах царило оживление. Повсюду шли речи о предстоящих смертельных поединках. Утверждали, что Олд Шеттерхэнд не в своем уме, поскольку согласился на такие жесткие условия. Но говорили и совершенно противоположное: Олд Шеттерхэнд часто думал и поступал не так, как все, а потому не нужно делать слишком поспешных выводов, а следует дождаться исхода схватки. Разумеется, Тателла-Сата тоже узнал обо всем, хотя я и не сообщал ему. После обеда он разыскал меня, испытующе посмотрел в лицо и спросил:

— Ты будешь стреляться с ними?

— Нет, — ответил я.

По его лицу пробежала улыбка радости.

— Я так и думал! Олд Шеттерхэнд не самоубийца. Но ты явишься туда?

— Да.

— Тогда я не буду спрашивать, что ты задумал. Ты сам себе господин и знаешь, как тебе поступать. Я обязательно приду!

— Один? Или с твоими «Виннету»?

— Как ты захочешь.

— Тогда приходи один. Пусть они знают, что мы побеждаем не числом, а умением.

— Сегодня вечером у тебя чтение?

— Да, как обычно. Дуэль, просто дурачество, шутка, хотя и по очень серьезному поводу.

— Пусть эта шутка не принесет тебе неожиданностей.

Некоторое время спустя мы увидели его внизу, в лагере. Шаман внимательно осмотрел место поединков и, похоже, отдал какие-то распоряжения. Дружественные нам вожди последовали за ним.

Мы с женой немного прогулялись. У Таинственного водопада кипела работа. На высокие столбы натянули электрический кабель, кругом лежали груды бумажных фонарей, лампочек, шаров и тому подобных осветительных приборов. Больше всех суетился инженер-индеец. Ему поручили разместить на скалах большой проекционный аппарат. Это крайне заинтересовало Душеньку — ведь она так любит фотографировать и всегда готова почерпнуть что-нибудь новое в этой области. Поэтому, оставив меня, она широким шагом направилась к инженеру.

Несколько дней назад мне сообщили, что устроители памятника хотят буквально залить светом каменного Виннету, чтобы привлечь ошеломленных зрителей на свою сторону. Я сказал в ответ, что скорее памятник провалится сквозь землю, чем я увижу унижение моего Виннету. Неужели то, что я наблюдаю, и есть подготовка к помпезной иллюминации? Ведь фигура еще не достроена, она выросла лишь до плеч. Мой взгляд блуждал вверх-вниз по скульптуре, и мне вдруг показалось, что она чуть-чуть отклонилась от вертикали. Осмотрев ее с разных сторон, я укрепился в своем предположении. Особенно отчетливо это было видно с дороги.

Я ужаснулся, вспомнив о щелях и трещинах на потолке пещеры, о крошении и осыпании каменной породы. Неужели причиной был чрезмерный вес скульптуры? Настоящая катастрофа! Вернулась Душенька. Она узнала у инженера, что речь пока идет о пробном включении иллюминации завтра вечером. На это представление приглашены все.

— А что это за гигантский проекционный аппарат?

— С его помощью портреты Янг Шурхэнда и Янг Апаначки будут воспроизводиться на зеркальной поверхности водопада с двух сторон от памятника. Авторы фигуры Виннету рядом с их творением!

— Этого я не потерплю! — не сдержался я.

— Что ты можешь сделать?

— Запретить, и все!

— Да, конечно! Даже если они не посчитаются с твоим мнением, ты своего добьешься. Но подумай: ведь это всего лишь первый опыт! Не целесообразнее ли не мешать этому опыту, а подождать немного, пока все решится само собой?

— Да, может быть, ты права. Я полагаю, что им радоваться не придется. Все решит сила, которая нам не по плечу.

— Какая сила?

— Скажи, прямо или криво стоит фигура?

Душенька провела свои визуальные наблюдения и заключила:

— Прямо. Не поставят же ее криво!

— Специально, конечно, нет. Но все-таки она стоит криво. Ты не замечаешь этого, поскольку твой глаз не так тренирован, как мой, а отклонение фигуры от вертикали еще не так значительно. Сравни линию памятника с направлением падения воды и скажи мне…

— Она действительно стоит криво… Да, она стоит криво! — перебила она меня. — Господи, что же это?! Думаешь, она проваливается?

— Уверенно сказать пока нельзя. Нужно подождать и понаблюдать. Завтра я спущусь в пещеру, чтобы осмотреть потолок.

— Это не опасно?

— Нет.

— Памятник может рухнуть?

— Не просто может, а даже очень вероятно. Но ни сегодня, ни завтра этого не случится. Только прошу тебя держать все в тайне.

— От всех?

— Да.

— И от Тателла-Саты?

— И от него. Я хотел бы один владеть ситуацией.

— Ты отдаешь себе отчет, что берешь на себя?

— Да. Ответственность, конечно, немалая. А теперь идем, Душенька. Нам пора домой. Я не должен опаздывать.

— К сожалению, ты снова озаботил меня! — вздохнула она.

— Это лишнее, совершенно лишнее. У тебя гораздо больше поводов улыбаться, чем бояться.

На подходе к замку мы встретили посланца Тателла-Саты, который передал, что шаман встретит нас. От вождей тоже пришел гонец, он сообщил, что индейцы собираются сопровождать меня. Но я попросил их не делать этого, не тратить время на пустяки.

Теперь я должен был надеть костюм вождя и зарядить мой старый штуцер «Генри», хотя и считал, что он, скорее всего, не выстрелит ни разу. Я не мог нести в руках четыре талисмана вождей, поэтому Душенька уложила их в свой баул.

Когда пришло время, мы спустились во двор, где Инчу-Инта держал наших лошадей. Там мы увидели Молодого Орла и нашего старого Паппермана: они должны были сопровождать меня к месту поединка. Вскоре появился Тателла-Сата верхом на белом муле, он был один.

И вот мы отправились в путь. Хранитель Большого Лекарства, Душенька и я — впереди, Молодой Орел и Папперман — сзади.

Сверху нам хорошо было видно, что население Верхнего и Нижнего городов плотным кольцом окружило арену. Там находились все, кто только мог ходить.

Четверо моих противников уже сидели наготове. Когда мы ступили в круг, они встали. Только Тангуа остался сидеть — он не мог подняться. Тателла-Сата заранее приготовил себе место прямо за мной. Он занял его и отныне не спускал глаз с четырех вождей.

Мне было объявлено, что первым будет держать речь председатель комитета, — так оно и произошло. Потом говорили каждый из четырех вождей. Последнее слово было за мной. Я вышел вперед и так громко, чтобы каждый мог меня услышать, произнес:

— Олд Шеттерхэнд пришел, чтобы не говорить, а сражаться. При приближении опасности только трусость распахивает рот, мужественный воин действует молча. Никто из ораторов почему-то не упомянул о разговоре между Пидой и мной…

Тут «первый председатель комитета» пренебрежительно отмахнулся:

— Комитет решил, кому о чем говорить! А что решено на комитете…

— Молчи! — перебил его я. — Решено было между Пидой и мной. Ваш комитет для меня не существует. Я могу его признавать или не признавать. Я позволил, чтобы ты давал команду стрелять, а больше тебе ничего не позволено!

— Но я стою здесь не для того, чтобы…

— Не хочешь стоять — садись! — снова прервал его я и, подойдя к нему, пригнул к земле, куда он, опешив, и уселся. Потом я громко обратился к присутствующим:

— Вместе с Пидой я выбрал моих знаменитых братьев Шако-Матто и Вагаре-Тея, чтобы они следили за соблюдением всех условий поединков. Пусть теперь они перечислят их все!

Вожди поднялись и сделали то, о чем я просил, после чего бросили жребий. Моим противникам выпало стрелять в меня в следующей последовательности: Тусага Сарич, То-Кей-Хун, Киктахан Шонка и Тангуа. И вот они, один за другим, образовали передо мной полукруг. Каждый держал в руках двустволку и излучал всем своим видом предвкушение победы. Прежде чем занять свое место, я подошел к Ават-Ниа, стодвадцатилетнему вождю шошонов. Склонившись перед ним, я поцеловал старцу руку и сказал:

— Ты самый старший из нас, дышащих этим воздухом. На тебе лежит печать благословения и любви Великого Духа, который привел тебя сюда не для того, чтобы увидеть пролитую кровь тех, которые дороги тебе и которым дорог ты. Ты будешь первым, кто увидит, что любая борьба между людьми — это глупость, над которой можно было бы только посмеяться, если бы не последствия…

Глаза старика блеснули:

— Олд Шеттерхэнд покажет нам эту глупость, чтобы наши потомки не повторяли ошибок их предков. Победа будет твоей!

Я вернулся на указанное мне место. Душенька опустилась рядом. В тот же миг Киктахан Шонка гневно воскликнул:

— Что делает скво среди воинов? Прочь отсюда! Прогоните ее!

— Ты боишься скво? — усмехнулся я. — Тогда уходи ты! Она ничего не боится, а потому останется.

— Разве Олд Шеттерхэнд стал женщиной и не чувствует оскорбления, которое ощущаю я, воин? — нахмурил брови вождь.

— Ты спрашиваешь, что нужно моей скво среди воинов? Ты в самом деле думаешь, что вы воины? Вы слабые старухи! Потому я и пошел на все ваши условия, не вдаваясь в обсуждения. Олд Шеттерхэнду и в голову не придет сражаться с вами, потому что он мужчина. Он привел сюда свою скво, потому что достаточно одного ее жеста, чтобы обезоружить любого из вас. Бойтесь ее!

— Пусть остается! — зло выкрикнул Киктахан Шонка. — Но моя первая пуля достанется тебе, а вторая — ей!

— Ладно, пусть остается, — согласились другие вожди. — Пора начинать!

Мы находились в центре размеченного участка, рядом с помощниками. Первый большой круг вокруг нас образовывали знаменитости, среди них и двенадцать вождей апачей. За ними — младшие вожди и заслуженные воины, обладавшие определенными привилегиями. А дальше, куда ни кинь взгляд, простые люди, среди которых бросались в глаза рабочие, занятые в каменоломнях и на постройке памятника. Они прекратили работу, чтобы насладиться представлением, и вели себя весьма разнузданно. Вместе с заслуженными воинами сидела Кольма Пуши, а около обеих Ашт — жена Пиды и ее сестра. Присутствие их лишний раз подтверждало, что четыре тысячи всадников уже в Долине Пещеры.

Конечно же, глаза всех присутствующих неотрывно следили за нами. Господин председатель комитета, которого я недавно усадил на землю, вдруг вспомнил о своих обязанностях. Он поднялся и готов был давать сигнал стрелять.

Шако-Матто и Вагаре-Тей вытащили свои револьверы, взвели курки и предупредили, что мгновенно застрелят любого из моих противников, если только они совершат что-нибудь недозволенное.

— Начинать каждый из поединков только по взмаху моей руки! — объявил председатель комитета. — Итак, первый — Тусага Сарич, вождь капоте-юта. Он готов?

Названный вождь взвел курок и ответил:

— Готов. Только пусть теперь Олд Шеттерхэнд докажет, что одного-единственного жеста руки его скво достаточно, чтобы погубить любого из нас. Пусть она сделает это!

Я кивнул Душеньке. Та мгновенно вытащила «лекарство» моего первого противника из баула и ловко повесила его мне на шею, позаботившись о том, чтобы тщательно прикрыть сердце. Я повернулся к Хранителю Большого Лекарства и показал ему талисман.

— Я готов, — обратился я к своему врагу, не обращавшему никакого внимания на наши приготовления. — Можно начинать. Пусть стреляет Тусага-Сарич! Через минуту — я!

Вокруг воцарилась тишина. Каждый смотрел на меня, но никто пока не понял, в чем же дело.

— Время пришло — начинайте! — поторопил Тателла-Сата.

Тотчас раздалась команда председателя комитета. Но Тусага Сарич опустил ружье. Он первым понял, что произошло. Широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, он неотрывно смотрел на мою грудь.

— Мое «лекарство»! Мое «лекарство»!

— Стреляй! — приказал я ему.

— В мое «лекарство»?! — завопил он. — Откуда оно у тебя? Кто его дал тебе?

— Не спрашивай, стреляй! — приказал я ему во второй раз.

Тут по толпе прошел громкий гул. Люди еще не поняли, в чем дело, но догадались, что я отнюдь не так беззащитен, как они полагали. Лица моих друзей посветлели. А голос Тателла-Саты зазвучал радостно:

— Почему Тусага Сарич не стреляет? И почему не подается команда для Олд Шеттерхэнда? Он должен ждать только минуту, не дольше! Итак, пусть Олд Шеттерхэнд возьмет ружье!

Я сделал это. Во второй раз прозвучала команда моему противнику, но он закричал:

— Я не могу стрелять! Не имею права! Кто прострелит свое «лекарство», тот погубит собственную вечную жизнь!

— Минута прошла! — констатировал Тателла-Сата.

Прозвучала команда для меня.

— Тусага Сарич отправится в Страну Вечной Охоты! — сказал я, направив ствол моего штуцера ему в грудь.

— Уфф! — проревел индеец, отпрыгнул в сторону и помчался прочь.

— Боже мой! — прошептала Душенька. — Теперь у меня отлегло от сердца Я верила в тебя, но все-таки боялась…

Смешно было видеть старого вождя улепетывающим с резвостью мальчишки, но никто не смеялся. По старому, до сих пор действующему закону прерий он теперь потерял честь, ибо при любых обстоятельствах должен был позволить мне выстрелить.

Моим следующим противником согласно жребию стал То-Кей-Хун. Выражение его лица просто невозможно описать. Я не стал тянуть время и долго держать его в неведении и попросил Душеньку повесить на место прежнего новое «лекарство», после чего произнес:

— Стреляет То-Кей-Хун, вождь ракурро-команчей! Я готов! Но что я вижу? У него сперло дыхание от страха?

Мои слова чуть не подбросили его вверх. Глаза команча яростно слезились.

— То-Кей-Хун готов? — спросил Тателла-Сата.

— Нет! Я не готов! — воскликнул тот, вскочил и, так же, как Тусага Сарич, быстро помчался прочь.

Становилось уже просто смешно.

— Очередь Киктахан Шонки, вождя сиу! — напомнил я.

Но тот крикнул:

— Олд Шеттерхэнд — шелудивый пес, подлец и мерзавец! Он крадет «лекарства»! Мое тоже у него?

— Да, — ответил я, а жена повесила поверх предыдущих новый талисман, но только пока один пояс.

Увидев это, старый индеец язвительно ухмыльнулся.

— Неужели Олд Шеттерхэнд думает, что я тоже убегу? Моя пуля не промажет, потому что половина «лекарства» недействительна! А другой половины нет!

— Вторая тоже у меня. Пусть Киктахан Шонка убедится в этом! — Я взял у жены лапки собаки и поднял их так, чтобы краснокожий смог их разглядеть, а потом повесил их туда, где им надлежало висеть.

Вождь просто оцепенел от ужаса. Он буквально зашипел на меня:

— Неужели шелудивые псы всемогущи? Кто дал тебе то, что я потерял?

— Никто. Я нашел этот талисман.

— Где?

— На ступенях Утеса Дьявола, где совещались вожди сиу и юта. Они ждали там Олд Шеттерхэнда и хотели схватить его. Пока они разговаривали друг с другом, раздался голос Великого Духа. Они испугались и пустились в бегство, и ты потерял парик и половину «лекарства». Парик тебе потом принесли. А половину лекарства я спрятал у себя, чтобы добавить ее к другой половине.

— Так ты подслушал нас? Там, на Утесе Дьявола?

— Да.

— Уфф, уфф!

Старик весь съежился, и казалось, что он хотел умереть.

— Я готов к схватке, — обратился я к Хранителю Большого Лекарства.

— Киктахан Шонка тоже готов? — спросил тот.

Вождь команчей поднял голову и подал своим людям

знак. Двое из них подняли его, помогли сесть на лошадь и пошли рядом.

Остался Тангуа, отец Пиды, — самый яростный и непримиримый мой противник. Он сидел, словно парализованный, на земле, закрыв глаза и сжав двустволку. Я сказал:

— Тангуа, старейший вождь кайова, приказал Пиде написать мне следующее: «Если у тебя есть мужество, приходи сюда, к горе Виннету! Одна-единственная пуля, которая у меня осталась, истосковалась по тебе!» Так вот, я пришел! Я здесь! А где твоя пуля?

Пока я говорил, Душенька повесила мне на грудь последнее «лекарство». Он открыл глаза, взглянул на него и сказал:

— Я так и думал. И мое у тебя. Я не стреляю в «лекарство». Я отказываюсь от своего выстрела. Но прошу тебя об одном: через положенную минуту пусти мне в сердце пулю! А когда я умру, положи мое «лекарство» в могилу.

— Нет! — ответил я.

— Тогда я в тебе ошибся. Я ненавижу тебя, как никого другого! Я хочу твоей смерти! Я сделал бы все, чтобы добиться ее! Но я всегда считал тебя честным противником!

— Ты ошибаешься. Я честен, но я не твой враг и не буду стрелять в тебя. Я не хочу твоей смерти, а потому ничего не должен класть в твою могилу, тем более твое «лекарство».

— Что ты собираешься с ним делать? Уничтожить?

— Нет. Ваши «лекарства» не принадлежат мне. Я не оставлю их себе. Но кому я их отдам, этого пока еще не могу сказать. Это вы должны решить сами.

— Как «сами»? Мы вчетвером?

— Да. Я испытаю вас. Если вы достойны, получите ваши «лекарства» обратно. Если нет, то я передам их Тателла-Сате. Он — Хранитель Большого Лекарства, а потому добавит их к своему собранию, чтобы дети ваших внуков узнали, что их прадеды были ничтожными людьми. Итак, я дарю тебе жизнь, но не дарю тебе «лекарство». Заслужи его! Я сказал. Хуг! — С этими словами я поднялся.

Душенька тоже. Встал и Тателла-Сата, громко возвестив:

— Поединки окончены. Олд Шеттерхэнд победил. Победа без крови — это десятикратная победа!

Мы вернулись к лошадям. Я подъехал к Тангуа и сказал:

— Я друг Тангуа, вождя кайова. Все равно — ненавидит он меня или нет. Но ради тебя самого я желаю, чтобы ты стал относиться ко мне лучше, чем прежде. Не скажет ли Тангуа мне что-нибудь?

— Я ненавижу тебя и буду ненавидеть всегда! — прошипел он. — Я буду преследовать тебя до самого твоего конца!

— Или до твоего.

— Мне все равно!

— Тогда я прошу, опять же только ради тебя самого: избавься хотя бы от комитета и ничего не предпринимай против тех, кто борется с ним.

— Нет! Я поступлю наоборот.

— Поверь, это погубит тебя и твое племя.

В этот миг он вскинул ружье и крикнул угрожающим тоном:

— Молчи! Если ты не уйдешь, я всажу тебе в лоб две пули!

— Рискни — и ты труп! — произнес я, указав на Паппермана, который незаметно подкрался к Тангуа, а теперь приставил дуло револьвера к его голове. — Сначала вы все вместе собирались выступать против памятника, а теперь присоединились к комитету, чтобы сражаться с его противниками. Достойно ли это вождя? Ты хочешь моей гибели, но я, несмотря на это, предупреждаю тебя со всей искренностью: берегись Долины Пещеры, и прежде всего — самого грота!

Тут он изогнулся как кошка, окинул меня подозрительным взглядом и спросил:

— Что с пещерой и долиной?

— Спроси у самого себя. Однажды ты уже выступил против меня и тебе пришлось поплатиться! Твоя жизнь стала жизнью калеки, а не вождя по твоей собственной вине! Теперь, на склоне лет, ты снова выступаешь против меня. Подумай о последствиях. То, что случится лично с тобой, — твое дело, ты сам себе хозяин. Но если пострадают твой сын, семья и племя, Маниту будет судить тебя, когда ты появишься в той жизни, которую вы называете Страной Вечной Охоты. Он спросит тебя о твоем «лекарстве». Что сможешь ты ответить? Я все сказал. Хуг!

Я пришпорил коня и ускакал в том же сопровождении, в котором прибыл. Друзья со всех сторон радостно приветствовали меня. Враги вели себя тихо. Только когда мы проходили мимо толпы рабочих, я услышал угрозы в свой адрес, которые резанули мой слух.

Меня это, честно говоря, удивило. Какие причины у них так ненавидеть неизвестного им человека? Когда я спросил об этом у Тателла-Саты и Молодого Орла, вездесущий Папперман тут же постарался разъяснить:

— Да, рабочие ненавидят вас, мистер Шеттерхэнд. Они рассержены на вас, все до одного! И они этого не скрывают. Они знают, что вы категорически против постройки памятника. Они утверждают, что вы хотите лишить их средств к существованию. Несколько дней назад они провели тайное собрание, где обсуждали вопрос, как им освободиться от Олд Шеттерхэнда и Тателла-Саты. Кстати, на этом собрании присутствовали господа из комитета.

— Ах вот как! Важная новость! Откуда вы это знаете?

— От Зебулона Энтерса!

— Не от Гарримана?

— От Зебулона. Я знаю, что вы доверяете ему гораздо меньше, чем его брату, но с тех пор, как он понял, что ему суждено быть обманутым, он стал совсем другим! Сегодня вечером братья тайком придут ко мне. Я посоветуюсь с ними…

— Не спросив меня?

— Не волнуйтесь! — ответил он. — Как только я услышу что-нибудь важное, я тотчас явлюсь к вам. Больше всего о вас говорят в кантине [41].

— В какой кантине?

— В бараке возле каменоломен, где обедают рабочие.

— Вы знаете эти места, мистер Папперман?

— Да.

— А я нет. Я должен скакать туда прямо сейчас, до наступления сумерек.

— В костюме вождя? — засмеялась Душенька.

— Да. Я же не могу переодеться, пока не попаду в замок. Украшение из перьев я, конечно, сниму, а ты возьмешь его домой. Штуцер тоже.

— А я думала, что поеду с вами…

— На этот раз нет, дитя мое. Речь идет о быстрой рекогносцировке, которая тебя сильно утомит.

— Это опасно?

— Да что ты!

— Тогда я разрешу тебе ехать.

Она сказала так строго, что я едва не воспринял это «разрешение» всерьез. Я передал ей свой головной убор из перьев, а Молодому Орлу — ружье. Потом попрощался с Тателла-Сатой и вместе с Папперманом свернул с дороги, чтобы проехать мимо Таинственного водопада окольным путем.

Каменоломни напоминали незаживающие раны. Неподалеку от них стояли грязные ангары и целые ряды тяжелых гужевых повозок. Где-то непрерывно трещала лесопильня. Низкие бараки были расставлены без всякого порядка. Папперман указал мне на один из них:

— Это кантина. Хозяин ее — настоящий великан. Все называют его Черномазым.

— Для индейца это оскорбление! — заметил я.

— Он привык и не обижается, хотя этот малый очень груб и упрям. Он не чистокровный индеец. Говорят, что его мать была негритянкой. Братья Энтерс часто захаживают к нему.

— Зачем?

— Чтобы кое-что выведать. Он ведь у рабочих предводитель. Говорят, что даже некоторые вожди доверяют ему. Естественно, любимчик комитета. А еще говорят, что мистер Уильям Ивнинг и мистер Антоний Пэпер целые ночи напролет проводят у него за картами и выпивкой. Хотите на него взглянуть?

— Если это возможно.

— Почему же нет?! Только подождем еще пару минут, а когда стемнеет, я проведу вас в одну каморку, куда вхожи только его доверенные люди.

До наступления сумерек мы скрывались в кустарнике, а как только стало темно, быстро спешились, стреножили лошадей и приказали им лечь.

Пробравшись к бараку, мы увидели ящики и бочки, выставленные вдоль задней стены постройки. При необходимости мы могли за ними спрятаться. Но, к счастью, этого не потребовалось. Внутри горел свет, и мы без труда определили, что барак разгорожен на несколько помещений: одно большое, другие поменьше. Папперман подвел меня к окну одного из них. Под открытым окном стоял крепкий ящик, на который можно было спокойно влезть, не опасаясь скрипа.

— Это комната Черномазого, — тихо заметил Папперман. — Энтерсы мне ее точно описали. Слышите — там разговаривают!

— Да. Встану-ка я на ящик и посмотрю.

— А я покараулю.

Забравшись наверх, я осмотрел комнату. Там стояли два грубо сколоченных стола с такими же скамьями. Разговаривали оба Энтерса, Тусага Сарич и То-Кей-Хун. Представьте себе мое удивление по поводу присутствия двух последних! Пятый, похоже, был хозяин — чернокожий великан с индейскими чертами лица, но курносым негритянским носом. Весьма неприятный тип, с отталкивающей внешностью. Он говорил:

— Думаю, наверху до сих пор не знают, что оба шамана сбежали. Будь проклят этот Олд Шеттерхэнд! Ведь у него карта пещеры! Но, к счастью, нам она не нужна. Шаманы точно знают дорогу. Этот Шеттерхэнд, несмотря ни на что, просто тупица. Явившись на место схватки и хвалясь украденными «лекарствами», он и не догадывался, что его пленники уже на свободе, а наш план на завтра уже готов. У него в запасе всего один день. А завтра вечером он умрет вместе со своей бабой! Вы сдержите слово?

Вопрос был обращен к братьям.

— Сделаем, что обещали, — сухо ответил Гарриман.

А Зебулон добавил:

— У нас свои счеты с этим человеком и его женой.

— Был бы прок от вас! — пробормотал Черномазый. — Итак, завтра будет двое мертвецов. Либо супруги-немцы, либо Энтерсы. Можете не сомневаться! Как бы там ни было, я не доверяю вам. Речь идет о нашей работе, о нашем существовании, о многих тысячах долларов, которые мы хотим и можем тут заработать. Поэтому я дал на подмогу вождям рабочих и настаиваю на том, чтобы все шло точно так, как я говорю. Кто не сдержит слово — умрет! Сейчас не до шуток.

— Хорошо, так и решим! — сказал То-Кей-Хун, вождь ракурро-команчей. — Все мы приглашены на праздник. Мы рассредоточимся в тех местах, которые нам указали. А наши четыре тысячи воинов пройдут через пещеру. Они не поскачут верхом, а именно пройдут. Лошади будут ждать их в долине, пока мы не узнаем, преодолим ли верхом последний участок подземных путей.

— А я тем временем здесь подниму рабочих, — снова заговорил Черномазый. — Оба Энтерса примутся за Олд Шеттерхэнда и его жену. Когда ваши воины достигнут под землей водопада и будут готовы выйти на поверхность, дайте нам знать выстрелом. Как только раздастся этот выстрел, Олд Шеттерхэнд и его жена будут убиты, а я вместе с остальными рабочими брошусь на оставшуюся банду, чтобы расчистить путь воинам.

— Все верно, — вставил Тусага Сарич. — Так и будет. Если что-нибудь изменится, мы дадим тебе знать или вышлем гонца. Мы уходим.

Хозяин вышел их проводить, и Энтерсы остались одни.

— Дело может закончиться плачевно, — проговорил Зебулон.

— Почему? — удивился Гарриман. — Теперь мы знаем все, что хотели узнать. Завтра утром поедем к Олд Шеттерхэнду, предупредим его об опасности. Что тут может произойти плохого?

— Да не с тобой и не со мной — мы-то прорвемся! Но вот кровопролитие, которое задумано… С такой армадой воинов не справится ни один Шеттерхэнд! Вообще, я больше беспокоюсь не за него, а за его жену. Пусть даже всем суждено умереть, но только не ей!

Теперь я знал достаточно и мог покинуть свой пост.

— Что-нибудь важное? — сразу кинулся ко мне Папперман.

— Весьма и весьма! — задумчиво ответил я. — Оба шамана, которых мы взяли в плен у входа в пещеру, сбежали.

— Неужели!

— Да, это так.

— Когда?

— Сегодня утром, вероятно. Они тотчас отыскали других вождей и обсудили с ними план, о котором я только что узнал. Идемте скорее!

По пути я рассказал старому, верному товарищу обо всем, что услышал.

Охранять пленников было поручено очень надежному индейцу, жившему на нижнем этаже дома Тателла-Саты — именно там держали пленников. Однако в жилище краснокожего мы никого не обнаружили, и никто толком не мог ничего о нем сообщить. Потом мы отыскали подвал, где содержались пленники. Дверь оказалась запертой засовом снаружи. Едва мы принялись ее открывать, как изнутри послышался голос, и через минуту наружу вышел… охранник!

Оказалось, что сегодня утром, когда он принес пленным еду и воду, они напали на него и сильно избили. Когда страдалец пришел в себя, он увидел, что заперт в темном подвале, а пленные исчезли. Он кричал, стучал, но все было напрасно. Боясь наказания, он попросил похлопотать за него перед Тателла-Сатой. Я пообещал ему.

Душеньки дома не было. В записке она сообщила, что ушла к Тателла-Сате и взяла с собой манускрипты, что Вакон будет продолжать чтение, но я все равно должен поторопиться. Я так и сделал.

В часовне, когда я приблизился к ней, стояла глубокая тишина. Я тихонько приоткрыл дверь, и в этот момент прозвучал голос Олд Шурхэнда:

— Да, действительно, он значил больше, гораздо больше, чем все мы, вместе взятые!

— Но мы этого не заметили! — вздохнул Апаначка.

— Как дела с памятником? — услышал я вопрос Атапаски.

— Он мал, слишком мал для него, а строить еще так долго! — возвысила голос Кольма Пуши.

Ашта-мать добавила:

— Мы не хотим Виннету из камня! Нам нужен он сам. Мы хотим ощутить его в наших сердцах. Все его драгоценные слова, которые он написал для нас, всегда должны звучать в наших душах.

Только теперь заметили меня.

— Ты как раз вовремя! — обратился ко мне Тателла-Сата. — У нас перерыв, и мы никак не можем продолжить чтение — слишком глубоко впечатление от прочитанного. Мы сейчас прослушали описание твоей победы над ним, а потом его победы над всеми вождями апачей. Мы узнали о том, как он повернулся от войны к миру, от ненависти к любви, от мести к прощению. И это разбудило всех нас. Это подняло темную завесу. Теперь мы видим, что лежит за ней! Услышанное встряхнуло даже Олд Шурхэнда, Апаначку и их сыновей!

— Не встряхнуло, — поправил Янг Апаначка. — Но кое-что мы поняли. Говорят, что наше искусство показное, без души и мысли. Такой же и образ Виннету… Мы еще раз приглашаем вас завтра вечером к водопаду. Там мы попытаемся оживить камень светом. Если удастся, то будет здорово! Если нет…

— Удастся! — перебил его Янг Шурхэнд уверенно.

Я быстро вставил:

— Он прав! Подождем.

— Хорошо, подождем, — согласился со мной Атапаска. — Но даже если это удастся, мы увидим какого-то бандита, с револьвером в руке. А здесь у нас настоящий Виннету. Мы, его раса, должны стремиться постичь его высокую душу. — Сказав это, Атапаска указал на украшенный цветами портрет Виннету, который мы отдали Тателла-Сате.

Поскольку люди никак не могли успокоиться, Олд Шурхэнд предложил закончить занятия, тем более что ему предстояло приготовиться к грядущему дню. Все согласились.

Когда индейцы удалились, у Тателла-Саты остались только я и Душенька.

— Сегодня одержана победа, великая победа! — воскликнул шаман. — Завтра у водопада они попытаются спасти свою идею, но уже сегодня они чувствуют, что их усилия будут напрасны. Ты ездил с Папперманом в каменоломни и возвратился поздно. Значит, вы потратили время не зря.

— Конечно, — ответил я. — Первое, что мы, к примеру, узнали: сбежали шаманы кайова и команчей!

— Уфф! — с тревогой в голосе воскликнул Тателла-Сата.

— Это еще не самое худшее.

Когда я закончил свой рассказ об увиденном и услышанном, Тателла-Сата спросил:

— Почему ты не рассказал об этом, когда наши вожди были здесь?

— А разве им надо это знать? Я считаю, что пока не нужно никому ничего рассказывать.

— Думаешь, справишься один?

— Да.

— С четырьмя тысячами?

— Да.

Он смерил меня скептическим взглядом.

— Теперь я понимаю то, чего не мог понять тогда, когда был жив Виннету. Я имею в виду его полнейшее доверие к тебе. Сегодня я и сам его чувствую. Что же ты собираешься предпринять против наших врагов?

— Дело довольно простое. Я запру их в Долине Пещеры, и они останутся там, пока не запросят пощады. Я возьму в заложники их вождей. Сколько вооруженных «Виннету» в твоем распоряжении?

— Сегодня три сотни, завтра вечером, возможно, будет уже пятьсот.

— Этого более чем достаточно. На сегодня мне нужно человек двадцать и наш верный Инчу-Инта. Сейчас я пойду к себе переоденусь, потом спущусь с твоими людьми по скрытой лестнице в пещеру. Мы расставим сталактиты так, чтобы шаманы, когда они придут со своей шайкой, не смогли найти выход.

— А если они уберут камни, как это сделал ты?

— Это может произойти только в широком проходе, у которого есть выход за Таинственным водопадом, но я так заложу его, что они никогда не смогут его найти. Я уже приготовился и потрачу на это завтра целый день. А чтобы запереть врагов в долине, у нас найдется время послезавтра.

Мы собрались уже покинуть шамана, как вдруг Душенька попросила у Хранителя Большого Лекарства о разрешении сфотографировать его завтра. Я остолбенел. На такое дерзкое предложение не решился бы даже я. Но шаман лишь рассмеялся и спросил:

— Могу я узнать, для кого или для чего нужна эта картина?

— Тайна, — многозначительно произнесла она. — Но ради хорошего дела. Скоро она порадует всех нас.

— В таком случае я не смогу отказать скво моего брата Шеттерхэнда. Пусть она приходит когда хочет, я всегда к ее услугам.

Когда мы ушли к себе, я спросил, зачем ей это понадобилось.

— Скажи, а кто здесь, на горе Виннету, самая авторитетная личность: ты или Тателла-Сата? — ответила она вопросом на вопрос.

— Естественно он!

— Отлично! Он был удовлетворен тем, что я ему сказала. Ты же требуешь от меня большего, чем он?

— Да.

— По какому праву?

— Скажи, кто в нашей семье больший авторитет для тебя: я или Тателла-Сата?

— Конечно он! — засмеялась она.

— Значит, мне пора подавать на развод. Я побежден!

— Ну ладно, хватит! Я пойду с вами в пещеру?

— Нет.

— Но почему?

— Во-первых, там, внизу, твое присутствие вовсе не обязательно, а во-вторых, ты же сама сказала, что я в твоих глазах не являюсь авторитетом. Мне ничего не остается, как только пожелать тебе спокойной ночи.

— Да, тяжела моя доля. Знаешь, я лучше сообщу тебе мою тайну. Но тогда смогу ли я сопровождать тебя? Ты же знаешь, я не усну, пока ты не вернешься.

— Ну хорошо, согласен! Итак, что за тайна?

— Портрет нашего знаменитого друга мне нужен для проекционного аппарата.

— Зачем?

— Сегодня вечером образы обоих юных художников должны появиться по обе стороны от памятника, прямо на зеркале воды. Я же хочу сделать то же самое с нашим Виннету и с образами Тателла-Саты и Мары Дуриме. Что скажешь?

— Идея хорошая, очень хорошая. Но тебе понадобятся несколько аппаратов, разные линзы…

— Все есть, здесь все есть!

— Где?

— У инженера, с которым я уже разговаривала.

— Думаешь, он это сделает?

— С удовольствием!

— И никому ничего не скажет раньше времени?

— Конечно нет! Я гарантирую.

— Тогда я согласен.

— Так ты возьмешь меня в пещеру?

Я посмотрел ей в глаза.

— Да. Я же обещал.

Через полчаса Инчу-Инта уже был наготове со своими двадцатью помощниками. Они запаслись факелами и необходимым рабочим материалом. Мы убрали камень, прикрывавший вход в пещеру, и спустились вниз. Оказавшись на месте, мы прежде всего отыскали развилку широкого и узкого коридоров, пробрались вперед и расставили сталактиты и обломки так, что определить место прохода стало практически невозможно. Все выглядело так естественно, что мысль о том, что подобное могли сделать люди, просто не возникала.

Пока шла эта работа, я внимательно осмотрел место, которое и раньше мне казалось подозрительным. Теперь в своде пещеры образовалось множество щелей, а под ними — кучки камешков и пыли. Временами слышался едва заметный звук, как будто кто-то тер друг о друга два камня. Когда же этот звук превратился в треск, ощущение, могу признаться, стало не из приятных. Казалось, что скалы расщепляются, а с потолка вот-вот обрушатся камни. Мне даже пришлось заставить себя остаться стоять на месте. Я с облегчением вздохнул, когда работа наконец была закончена и мы смогли уйти. То же самое, похоже, испытали все.

— Слава Богу, что все позади! — сказала Душенька. — В последние минуты мне стало жутко. Показалось, будто вот-вот все рухнет!

— Значит, и у тебя возникло такое ощущение?

— С того момента, как мы пришли. Я ничего не говорила, чтобы не тревожить тебя. А что здесь, наверху?

— Скорее всего, фигура Виннету. Хотя точно не могу утверждать.

— Послушай, ведь она в конце концов рухнет!

— Тихо! Пусть никто пока об этом не знает!

— Значит, поэтому она накренилась?

— И будет крениться все дальше!

— Ты считаешь, что она развалится?

— Неизбежно!

— И когда это случится?

— Трудно сказать. Нужно осмотреть фундамент. Надеюсь, что по крайней мере не сегодня.

Если бы я в тот момент знал, как скоро свершится мое предсказание, я бы не удержался и предупредил тех индейцев, которые, по всей видимости, находились поблизости. Мы шли назад, пока не достигли того места, где крутой коридор ответвляется к Утесу Дьявола. Мы и здесь замаскировали и забаррикадировали проход так, что никто не пробрался. Столь же тщательно мы перегородили коридор, по которому спускались в пещеру из часовни. Когда мы вышли из пещеры, уже светало. Мы надежно заперли потайной ход с лестницей и расстались с нашими индейскими спутниками.

Утром Инчу-Инта сообщил о том, что Энтерсы здесь и жаждут поговорить с нами. Они казались очень смущенными и долго не могли приступить к делу. Тогда я взял инициативу в свои руки:

— Вы пришли, чтобы сообщить нам о том, что сегодня вечером нас должны убить?

Они не на шутку перепугались, но я на этом не остановился.

— Шаманы ускользнули. Они хотят сегодня вечером провести через пещеру четыре тысячи воинов и напасть на нас. Рабочими руководит некто Черномазый, и они готовы объединиться с краснокожими. Индейцы дадут знак выстрелом, как только они появятся за водопадом. В этот момент братья Энтерс должны убить меня и мою жену, а рабочие бросятся на всех наших друзей! Так?

Они взирали на меня, не в силах произнести ни слова. Так продолжалось несколько минут.

— Ну? — подхватила нетерпеливая Душенька. — Все так? Или будете спорить?

Тут наконец Зебулон ответил:

— Спорить? Нет! Мы затем и пришли, чтобы предупредить вас. Мы просто сбиты с толку. Ведь все это должно было держаться в строжайшем секрете!

— Ерунда, — заметил я. — Мы всегда все знали, часто больше вас. В этом вы, пожалуй, уже убедились. Мы знаем даже, что, когда вчера вечером Тусага Сарич и То-Кей-Хун вышли из кантины, вы решили нам все рассказать.

— Откуда вы знаете? Не могли же вы прятаться под столами!

— Нет, конечно. Там не слишком удобно. Но не будем об этом. Хорошо, что вы оказались честными людьми. Не будь так, вас первых изрешетили бы наши пули.

— О, нам уже все равно. Счастье и удача отвернулись от нас. Это проклятие отцов!

— Не проклятие, а благословение, — возразил я.

Зебулон непонимающе уставился на меня.

— Благословение на то, чтобы вмешаться в происходящее и спасти отца, — пояснил я.

— И вы в это верите, мистер Шеттерхэнд?

— Да.

— Слава Богу! Значит, для нас есть хоть какая-то цель в этой жизни. Теперь, стало быть, само провидение поручает нам быть с вами рядом сегодня вечером.

— Я не возражаю.

— Без недоверия?

— Мы убеждены, что у вас честные намерения.

— Храни вас Бог за эти слова! Есть ли у вас для нас какие-нибудь распоряжения?

— Сейчас пока нет. Но, вероятно, сегодня вечером что-нибудь придется сделать. Думаю, до схватки дело не дойдет. Нападение в любом случае будет предотвращено.

— Пусть так, но не спускайте глаз с Черномазого! Он страшно ненавидит вас. Он считает, что во всем виноваты только вы. Если бы ему пришлось выбирать, пустить в вас пулю, или нет, он непременно выпустил бы две. Теперь нам пора. Никто не должен знать, что мы были здесь.

Они быстро удалились.

— Жаль мне их, очень жаль! — вздохнула Душенька. — Теперь они совсем другие, чем прежде. Я хочу, чтобы их жизнь стала счастливой.

Когда сидели за кофе, явились еще две посетительницы: скво вождя Пиды и Темный Волос, ее сестра. Естественно, мы приняли их самым сердечным образом. Душенька позаботилась, чтобы они приняли участие в нашем завтраке. От них мы узнали, что вчера вечером пришли скво команчей и кайова; они быстро объединились с женщинами сиу под руководством их предводительницы Ашты. Сегодня утром все они посетили постройку, где оба юных художника выставили свой эскиз и модель фигуры Виннету. Женщины были полностью разочарованы. То, что им показали, не имело ничего общего с великолепным Виннету, которого любят и чтят везде, где только звучат индейские наречия. Того Виннету, которого они увидели, скво напрочь отвергли. Они считали, что он должен быть другим, о чем и заявили мне, как только пришли.

Помимо этого, они сочли своим долгом сообщить еще одну новость, что оказалось для них делом гораздо более затруднительным. Они ведь знали, хотя и без подробностей, о готовящемся нападении. Но как им было предупредить меня, не оказавшись при этом предателями?! Я сделал им шаг навстречу, сообщив, что уже все знаю. Мой расчет оказался правильным. Женщины рассказали, что Пида ускакал сегодня на рассвете в Долину Пещеры, поскольку именно ему предстояло возглавить подземный марш. Им было страшно: ведь если победит Пида, то должен погибнуть я; если же одержу верх я, та же участь ожидает его! Охваченные тревогой, они все-таки сочли правильным довериться мне. А я пообещал им молчать и обнадежил, что ни со мной, ни с Пидой не произойдет ничего дурного.

Душенька тем временем успела сходить к Тателла-Сате, сфотографировать его и вернуться вместе с ним. Когда снимок был готов, она оставила нас и понеслась к инженеру-фотографу. Мы же отправились к Молодому Орлу.

Войдя в башню, мы по многочисленным ступеням поднялись на плоскую крышу. Там на четырех опорах стояла большая, напоминающая птицу конструкция, состоящая из двух соединенных друг с другом корпусов, двух длинных, крепких крыльев и двух хвостов. Оба корпуса переходили впереди в общую «шею» и увенчивались искусно вырезанной орлиной головой. Все части летательного аппарата были сплетены из легкого, но очень крепкого тростника, обладающего большой прочностью и грузоподъемностью. Между корпусами было устроено удобное сиденье, рассчитанное на двух человек. Кроме Молодого Орла у машины стояли Папперман и младшая Ашта.

Мне не позволено давать описание летательной машины, но могу уверить, что, когда Молодой Орел разъяснил нам принцип ее действия, у Тателла-Саты и у меня тотчас возникло желание подняться на ней в воздух,

— Она летает, она летает! — уверял Папперман. — Я видел это собственными глазами.

— Когда?

— Сегодня утром, едва только рассвело. Я пришел на башню по его просьбе, чтобы помочь парню. Когда он сел в аппарат и потянул за какую-то проволоку, в обоих корпусах тотчас что-то ожило. Волшебная птица начала дышать! Потом с помощью другой проволоки распустились хвосты, задвигались крылья. Два-три удара — и она взмыла вверх. Машина поднималась все выше и выше, потом, описав дугу, вернулась назад и аккуратно приземлилась на крышу.

— Это правда? — обратился я к Молодому Орлу.

Тот с улыбкой кивнул мне. Это была улыбка счастливого человека. Тателла-Сата, смотревший куда-то вдаль, прервал наш разговор коротким призывом:

— Идемте!

Он направился к лестнице, и мы с Молодым Орлом пошли следом. Шаман повел нас в лес. Пока мы шли, никто не проронил ни слова. Он вел нас на другую сторону горы, к тому месту, откуда мы могли видеть Таинственный водопад. На противоположной стороне озера высилась напоминающая купол главная вершина горы Виннету, а за ней маячили соседние гиганты, в том числе остроконечная скала с почти отвесными стенами. Природа явно сотворила ее в насмешку над человеком, неспособным подняться на нее. Указав на скалу, шаман пояснил:

— Это Гора Королевских Могил. До того, как раса индейцев превратилась в крошечное племя, ею управляли могущественные императоры и короли, которых хоронили высоко над облаками, на вершине этой горы. Могилы огорожены стенами. Вместе они образуют целое кладбище, целый город мертвых, с улицами и площадями. Кроме трупов умерших властителей в каждой могиле в золотых ящиках лежат книги — летописи правления тех, кто нашел здесь последнее земное пристанище. Тут похоронены не только все великие властители красной расы, но и вся их история, все документы и бумаги глубокого прошлого. Но достать их нельзя, потому что нельзя подняться наверх. Когда был похоронен последний король, дорогу в скалах, ведущую наверх, уничтожили, так что ни одному смертному невозможно больше добраться до вершины. Должна существовать обходная тропа, но ее до сих пор никто не нашел. В одной из моих древних книг написано, что есть ключ к разгадке местонахождения тайной тропы, но он спрятан наверху, на Горе Лекарства, точнее у подножия самого высокого ее шпиля, под камнем, имеющим форму полусферы. Молодой Орел, которого ждут все красные люди вот уже несколько веков, должен три раза облететь вокруг горы, остановиться у этого камня, поднять его и достать то, что под ним лежит. Если это удастся, на Гору Королевских Могил можно будет подняться и документы прошлого заговорят, сняв покров забвения с нашей истории.

Он взглянул наверх, на тот скальный пик, у подножия которого должен был лежать ключ к разгадке тайны. Потом долго смотрел на вершину другой горы, где покоились красные императоры и короли.

— Это все, что я знаю, — снова заговорил шаман. — Я чувствую тоску нашей расы. Когда-то к моим ногам с высот спустился отважный мальчишка, который заставил сильнейшую из птиц перенести его на твердую, спасительную землю. С тех пор его прозвали Молодым Орлом. Был ли он предвестником? Думаю, что да. Я взял его к себе и воспитал его. Он был родственником моего Виннету, и я вложил ему в сердце жажду летать. Когда я услышал, что там, в Калифорнии, уже предпринимались первые попытки полетов, я решил послать его к бледнолицым, чтобы он обучился у них этому делу. Он ушел — и оправдал мои надежды. И вот он вернулся. Он утверждает, что стал настоящим летчиком. Он говорит, что изобрел своего собственного «орла», на крыльях которого он сможет летать. Я верю ему, потому что он мой первый и самый главный «Виннету», потому что он всегда был хозяином своего слова. Но я спрашиваю его в этот важный момент: решится ли он подняться вверх и узнать, есть ли там камень, под которым спрятан ключ к древней тайне?

Молодой Орел без колебаний ответил:

— Я решусь не только на это!

— И когда ты сможешь полететь?

— Как только ты пожелаешь. Сейчас или потом, это не имеет значения.

— Только не сейчас. Сегодняшний день занят другой проблемой. Но я благодарю тебя за твою уверенность. Она закрепляет мою веру в будущее. Мы откроем могилы императоров и королей. Мы найдем книги и душу нашей расы, которая дремлет в них, разбудим ее от тысячелетнего сна. Она вырастет и станет большой, как души других рас, и никто больше не сможет препятствовать нам достичь высот, которые указаны нам Великим Маниту.

Возле Таинственного водопада мы увидели Душеньку с инженером и несколькими индейцами, которые несли фотоаппараты и проекторы. Итак, моя жена развернула бурную деятельность, и, похоже, сделала инженера своим союзником. Но нам надо было возвращаться. Меня поджидали Олд Шурхэнд и Апаначка.

— Не удивляйтесь, что мы здесь, — обратился ко мне первый. — Очень важная причина привела нас к вам. Вы знаете так называемого Черномазого, который держит кантину?

— Видел его как-то, — уклончиво ответил я.

— И говорили с ним?

— Нет.

— Стало быть, никак не могли оскорбить или обидеть его?

— Нет,

— Он почему-то страшно ненавидит вас. Тем не менее он на нашей стороне, и мы не вправе на него сердиться. Но человек он крайне вспыльчивый, опрометчивый и склонный к насилию и, как мне кажется, в своей ненависти к вам может зайти далеко. Он был недавно у нас и сказал, что сегодня ваш последний день и что именно сегодня будет ясно, кто хозяин на горе Виннету. Он, кажется, был пьян. Мы до сих пор считали его верным нам человеком, но такие речи заставили нас задуматься. Поэтому мы и пришли, чтобы вас предупредить. Кажется, что-то замышляется, но, к сожалению, мы не смогли узнать — что.

— Благодарю! — ответил я. — Меня уже предупредили.

— Правда? Тогда мы спокойны! Вы опытнее всех нас и знаете больше. Скажите, наше предположение верно? Против вас действительно что-то задумали?

— Не только против меня, но и против вас.

— Что?

— Они хотят убрать меня, вас — в общем, всех, кто им мешает. Я не хотел бы вести об этом разговор сейчас, поскольку вы предупредили меня, вашего противника, — доверюсь вам.

Я рассказал им почти все, что знал. (Их реакцию можно представить!) Они тотчас предложили двинуть все имеющиеся силы в Долину Пещеры, чтобы неожиданно напасть на врагов и всех перебить. Мне стоило больших трудов успокоить их и отговорить от необдуманных действий, пришлось даже взять с них слово. Но одно я не смог предотвратить, поскольку они напрочь отказались подчиниться моим здравым рассуждениям. Они решили сию минуту ехать в кантину, чтобы схватить Черномазого и заставить его заговорить. Такой поворот дела мог легко перечеркнуть все мои расчеты, и я волей-неволей вынужден был поехать с ними, чтобы предостеречь по меньшей мере от того, от чего предостеречь было просто необходимо.

Возле Таинственного водопада царило оживление. Я бросил взгляд на конструкцию, и мне показалось, что фигура стоит сегодня чуть более наклонно, чем вчера, и леса тоже. Но я снова промолчал.

Прибыв к кантине, мы обнаружили неподалеку Душеньку с инженером: они колдовали над проекторами. Оба Энтерса находились тут же. В тот момент, когда мы спешились, из дома вышел Черномазый. Олд Шурхэнд и Апаначка без долгих объяснений объявили:

— Мы пришли тебя арестовать!

— Арестовать? Меня? — удивился Черномазый. — Хотел бы я знать, за что?

— За представление, которое должно здесь разыграться вечером.

В первый момент Черномазый испугался, однако быстро взял себя в руки и, громко рассмеявшись, воскликнул:

— За мою службу и за то, что я хочу придушить вашего противника? И это благодарность?

— Надеешься провести нас? — произнес Апаначка тоном, не располагающим к шуткам. — Мы точно знаем, что речь идет не только о нашем противнике, но и о нас самих. Не только им, но и нам уготована бойня. Мы знаем это!

— От кого? — глаза Черномазого блеснули.

— Разве вчера вечером То-Кей-Хун и Тусага Сарич не были с тобой? Разве вы не обговорили все, что должно произойти? Разве оба Энтерса не сидели рядом?

Последняя фраза была непростительной ошибкой. Последствия сказались тут же. Черномазый сунул руку за пазуху. Выпрямившись во весь свой гигантский рост, он окинул нас презрительным взглядом и сквозь зубы процедил:

— Значит, предали? Но это вам ничего не даст. Все будет так, как мы решили!

Душенька поспешила ко мне. Ей показалось, что я в опасности. Оба Энтерса тоже приблизились к нам. Теперь они находились почти рядом с Черномазым. Тот с ненавистью взглянул на них.

— Я знаю, кто выдал! Вы оба! Вожди никогда бы ничего не рассказали. Собственно, я должен пристрелить вас на месте, но я это успею. Вон там стоит чужак, этот немецкий пес, со своей скво, которую я и продырявлю первой…

В один миг он вынул револьвер, но в ту же секунду его схватили оба Энтерса, не давая выстрелить. Олд Шурхэнд и Апаначка тоже вытащили револьверы. Не успел я и рта раскрыть, как Душенька шагнула вперед, чтобы прикрыть меня, но я отодвинул ее в сторону с криком:

— Никаких глупостей!

Черномазый был силен, и Энтерсам пришлось туго.

— Тебе не выстрелить в Олд Шеттерхэнда! Стреляй в меня! — кричал в ярости Гарриман Энтерс.

— Только не в эту женщину! — вторил ему брат, изо всех сил пытающийся удержать бандита.

Но тому все-таки удалось освободить правую руку.

— Ну ладно, — пробормотал он, — сначала вы вдвоем! А потом уж эти…

Грохнули выстрелы. В этот же момент прогремели еще два — и две пули поразили гиганта в голову. Он рухнул вместе с обоими Энтерсами, у которых на одежде выступили кровавые пятна. Душенька склонилась над Зебулоном, я — над Гарриманом. Раны обоих оказались смертельными. Гарриман все же еще раз открыл глаза.

— Я был вашим «Виннету»… с того вечера на Наггит-циль, — прошептал он, обращаясь к Душеньке. — Вы меня простили?

— Да, да! — воскликнула она, заливаясь слезами.

— А моего отца?

— Тоже!

— Тогда… тогда я умру… с радостью… — Последние слова он только прошептал.

Зебулон лежал тихо, но его закрытые веки подрагивали. Вдруг он открыл глаза, приподнялся на локте, взглянул на рыдающую Душеньку и спросил, как мне показалось, совершенно спокойно:

— Вы плачете, миссис Бартон? Я счастлив! — Он улыбнулся и из последних сил прижал ее руку к губам.

— Прочтите потом имя под моей звездой Виннету! — попросил он, застонав от боли.

Она кивнула в знак согласия.

После короткой паузы он продолжал, но уже тише:

— Вы думаете, что… мой отец… он спасен?

— Думаю, что да, — ответила она.

— Тогда… слава Богу… все это не зря… не зря…

Силы покинули его…

— Неужели все это должно было произойти? — всхлипнула Душенька, взглянув на меня.

— Нет! — ответил я почти гневно.

— Этого не должно было быть, — подтвердил Олд Шурхэнд с горестным вздохом. — Мы могли избежать такого исхода! Но оказались слишком безрассудными. Это наша вина.

— Как и в прежние времена, — не смог воздержаться я от упрека. — Что же теперь? Вы полагаете, с заговором рабочих покончено вместе со смертью их вожака? А не заставит ли его смерть выступить их еще раньше?

— Хм, — смущенно пробормотал Олд Шурхэнд, глядя на Апаначку. — Все может случиться. Что делать?

Они переглянулись, но не нашли ответа на вопрос.

— Сколько времени нужно, чтобы дюжина ваших найини-команчей была здесь? — осведомился я.

— Если их поведу я, то самое большее — четверть часа, — ответил Апаначка.

— Пока еще никто не знает, что здесь произошло. Рабочих нет, они в каменоломнях и у водопада. Приведите верных людей, которые уберут Черномазого и на некоторое время спрячут. Потом распустите слух, что он застрелил во время ссоры братьев Энтерс и в страхе перед наказанием сбежал. Рабочие растеряются и успокоятся.

— Это мысль! — согласился Олд Шурхэнд. — Скорее приведи людей!

Команда относилась к Апаначке, который тотчас погнал своего жеребца и уже через десять минут привел команчей. Они привязали тело Черномазого к лошади и увезли его, а двое остались охранять трупы братьев.

Душенька находилась в глубоком потрясении, и я поторопился вернуться с ней в замок. Лишь во второй половине дня, немного успокоившись, она смогла возобновить свою работу с услужливым инженером. После ужина мы спустились к месту празднества вместе с Хранителем Большого Лекарства и Молодым Орлом.

Тателла-Сата обсудил со мной все, что было необходимо, и дал указания своим людям. Рабочие должны были оставаться у памятника. Зрителям выделялась площадь перед фигурой, которая могла вместить несколько тысяч человек. Она простиралась до двух Утесов Дьявола, занятых старшими и младшими вождями. Между рабочими и зрителями выставили тройной ряд вооруженных револьверами Виннету, готовых в любую минуту отразить нападение рабочих, если тем вдруг вздумается действовать по плану Черномазого и его союзников вождей.

В течение дня к горе Виннету прибыло несколько караванов, которые доставили провиант и паломников, предвкушавших счастье узреть освещенную фигуру любимого ими Виннету. «Зрительный зал», был, так сказать, забит до отказа.

Вожди, как я уже говорил, расположились на Утесах Дьявола. Напомню, что слева от проезжей дороги располагались два Утеса, справа — тоже два. Если их пронумеровать, то получится, что слева были Утесы Дьявола первый и второй, а справа — третий и четвертый. Первый Утес сообщался с третьим, второй Утес — с четвертым. Тот, кто находился на первом, слышал, что происходило на третьем, кто — на втором, все, что говорили на четвертом. И наоборот: звук с первого шел на третий, а со второго — на четвертый. Естественно, я хотел услышать, что скажут четыре враждебных нам вождя и их союзники, поэтому приказал разместить их на третьем Утесе, в то время как мы занимали первый. Они, конечно, тоже могли услышать нас, но мы прекрасно это знали и разговаривали очень тихо. Второй Утес оставался не занятым никем.

Когда мы появились, место празднества было освещено весьма скромно. Нам освободили проход на первый Утес. Именно здесь, у его подножия, находился тайный вход в пещеру. Все дружественные вожди были тут, даже стодвадцатилетний Ават-Ниа. Я попросил их, чтобы они не поднимались пока на Утес, а расположились у его подножия. Индейцы сделали как я сказал, хотя и не понимали, в чем истинная причина моей просьбы. Я поспешил посвятить их в тайну Утесов. Говорили вполголоса, прикрывая рот ладонью. Я сообщил им, что отправляюсь на переговоры и что теперь они услышат все, о чем я буду говорить с враждебными вождями.

Третий Утес был полностью окружен вооруженными «Виннету». Я распорядился, чтобы они никого не выпускали без моего разрешения. Потом поднялся наверх.

— Олд Шеттерхэнд! — воскликнул старый Тангуа, первый увидевший меня.

— Ты не ошибся, — ответил я. — Я иду сообщить вам кое-что важное, чтобы вы не ждали напрасно. Знаете ли вы, что Черномазый, ваш союзник, бежал?

— Знаем, — ответил То-Кей-Хун. — Но он не наш союзник.

— Это неправда! — повысил я голос. — Вчера я стоял у открытого окна кантины, когда вы с ним и двумя Энтерсами обсуждали план действия на сегодняшний вечер!

— Уфф!

Я не дал ему опомниться:

— Теперь Энтерсы мертвы и он тоже. Олд Шурхэнд и Апаначка застрелили его.

— Уфф! Уфф! — загудело все вокруг.

— А Пида, который ускакал в Долину Пещеры, чтобы провести через грот к водопаду четыре тысячи сиу, юта, кайова и команчей, не придет. Они не смогут пройти под землей и все станут нашими пленниками.

— Уфф! Уфф!

— Ваш комитет распущен. Братья Энтерс принесли мне бумагу, которая была подписана вами. Вся ваша ложь и ваши посягательства на мою жизнь стали известны, и наказание уже близко. Здесь вы в капкане, потому что район окружен нашими «Виннету». Тот, кто рискнет сбежать, тотчас будет застрелен!

Теперь никто не кричал «уфф!». Они до смерти перепугались. Четверо господ из комитета подавленно молчали.

И вдруг мне показалось, будто под ногами дрогнула земля. Действительно, что-то похожее на тихий скрежет и хруст послышалось снизу.

— Вы слышите? — спросил я. — Это голос пещеры, в которой оказались ваши несчастные воины. Они погибли.

После этих слов я спустился с площадки и поспешил вернуться на наш Утес.

Тут раздался громкий голос Олд Шурхэнда. Он приказал включить иллюминацию. На скульптуру упал свет, почти такой же силы, как дневной, а по обеим ее сторонам на зеркале падающей воды, появились огромные портреты Янг Шурхэнда и Янг Апаначки. Возможно, Олд Шурхэнд ожидал аплодисментов. Но их не было. Безголовая каменная фигура не произвела ни малейшего впечатления, а портреты обоих юных художников всех оставили равнодушными.

— Вы все слышали? — тихо обратился я к своим друзьям.

Те кивнули.

— А дрожание земли?

— Тоже, — ответила Душенька шепотом.

— Катастрофа, похоже, вот-вот произойдет!

Словно в подтверждение, что-то вдали загрохотало. В тот же момент инженер, подчиняясь команде Олд Шурхэнда, выключил аппарат. Картинки тотчас исчезли, и отовсюду хлынули потоки яркого света маленьких лампочек и гигантских фонарей, развешанных на высоких опорах. Но и это не возымело действия — свет казался холодным, каменный образ — тоже. Каким он был днем — таким видели его и теперь.

Я заметил, что статуя накренилась еще сильнее, да так, что Душенька в ужасе стиснула мою руку и прошептала:

— Боже мой! Она падает, она сейчас рухнет!

Едва это было сказано, как прямо под нами прокатился рокот. Фигура на наших глазах накренилась влево, пошатнулась, потом резко завалилась вправо. И в этот миг рокот перешел в настоящий гром, — казалось, сейчас разверзнется земля…

— Падает, падает! Спасайтесь! — закричали рабочие, бросившись врассыпную от памятника.

Едва они это проделали, как гигантская фигура вместе с постаментом повернулась вокруг своей оси и рухнула в образовавшуюся под ней пропасть с таким грохотом, что у нас едва не лопнули перепонки. Провалился не только памятник, но и все, что его окружало: строительные леса, столбы, опоры с иллюминацией… Землю окутала тьма. Тысячи людских голосов слились в один возглас ужаса. В наступившей после этого тишине послышался отчаянный крик старого Тангуа:

— Пида, Пида! Мой сын! Он погиб!

Зрители и рабочие, слившись в одну обезумевшую толпу, напирая друг на друга, спешили в долину. Наши вожди тоже быстро спустились с Утеса, и наверху остались только Тателла-Сата, Душенька и я. Шаман сказал:

— Мы втроем будем слушать, что творится на другом Утесе.

— Не мы втроем, а вы вдвоем, — поправил его я. — У меня нет времени подслушивать. Нужно спасать хотя бы то, что еще можно спасти.

Я послал Инчу-Инту и Паппермана за факелами и бросился разыскивать Олд Шурхэнда и инженера, чтобы спросить, возможно ли быстро возобновить подачу электричества. Они пообещали — проводки и ламп было достаточно. Потом я поручил шестерым вождям скакать вместе со своими людьми в Долину Пещеры и узнать, что там происходит.

Едва я это сделал, как обнаружилась новая грозная опасность. Рухнувшие массы земли и камней почти -перекрыли сток, в результате чего вода в образовавшейся гигантской дыре стала подниматься все выше. Совсем немного — и она затопит долину, а тогда спасти заваленных в пещере будет невозможно! К счастью, все обошлось. Вода вышла победителем в схватке с землей, — бушуя и бурля, она размолотила все, что ей мешало, и проложила себе новый путь.

Тем временем из «замка» вернулись Инчу-Инта и Папперман, — они принесли так необходимые нам факелы. Вместе с несколькими «Виннету» мы спустились в проход, который находился прямо под Утесом. Чем дальше мы углублялись, тем больше встречалось обрушившихся в результате катастрофы породы и сталактитов. Там, где наш коридор соединялся с другим, ведущим в часовню, дело обстояло совсем плохо. Нам понадобился целый час, чтобы проложить дорогу дальше.

Наконец мы добрались до места, где я заметил первую трещину на потолке пещеры. Здесь мы наткнулись на двух человек, сидевших рядом друг с другом и полузасыпанных землей. Они не пошевелились, даже когда мы к ним приблизились. Рядом валялся погасший факел. Так вот кто командовал нашим противником во время марша по пещере — два сбежавших шамана! Они, похоже, едва ли узнавали нас. Ужас, смертельный страх помутили их разум. Из их отрывочных фраз мы все же составили картину происшедшего.

…Оставив лошадей в долине, индейцы вошли в пещеру. Времени у них было достаточно, поэтому они неторопливо двигались вперед. В момент катастрофы они находились в конце широкого коридора, то есть на периферии зоны разрушения. Ударная воздушная волна загасила факелы. Дрожали стены, трещал потолок. Многие были ранены обрушившимися камнями. Поднялась жуткая паника. Индейцы обратились в бегство. Но куда? Одни бросились вперед, другие назад. Люди просто топтали друг друга. А потом мощный водный поток хлынул в пещеру, сметая все на своем пути. Волна перекрыла проход внизу и создала непреодолимый барьер, делающий бегство из пещеры в долину невозможным.

В итоге уцелевшим индейцам остался только один вариант спасения — путь, ведущий наверх. Но и там коридор оказался заваленным. Оставалась лишь узкая щель, которую необходимо было обследовать на предмет того, куда она вела. Сделать это взялись два шамана, которым с огромным трудом удалось зажечь промокший факел. Брешь оказалась проходимой, но едва они это обнаружили и хотели вернуться, как раздался очередной громовой удар. Оба в страхе кинулись друг к другу — и так и сидели в прострации, засыпанные землей и камнями, пока мы не обнаружили их.

Теперь мне стало ясно, что спастись можно только через верхний выход. Нужно было срочно привести рабочих с кирками и лопатами. Не без усилий мы подняли шаманов и вывели их с собой к Утесу Дьявола. Тем временем инженеру и его людям удалось смонтировать на скорую руку освещение.

Я отвел шаманов на Утес Дьявола, где сидел и пленный Тангуа и его сторонники.

— Вы спаслись? — удивленно воскликнул старый калека кайова. — Спаслись! Если вы остались в живых, значит, и мой сын Пида — тоже!

Я не ответил и ушел, чтобы переговорить с Олд Шурхэндом о спасательных работах. Рабочие и не помышляли больше ни о каком бунте. Мы потащили электрические провода в коридор, так что коптящие факелы оказались лишними. Работа закипела, и сразу стало ясно, что она будет очень тяжелой и длительной.

Тателла-Сата тоже спускался в пещеру, чтобы осмотреть ее собственными глазами. В конце концов ему стало ясно все, о чем он до сего момента не предполагал, а кроме того, он смог еще составить впечатление о воздействии, которое оказала катастрофа на каждого из вождей. Теперь он хорошо знал, как вести себя дальше.

Душенька вместе с Аштой, Кольмой Пуши и другими скво готовилась к приему спасенных. Многие из них оказались серьезно раненными. Постепенно все женщины, что были на горе Виннету, включились в эту работу. Надо было позаботиться о размещении и питании спасенных и по возможности сделать врагов друзьями. В момент передышки я подошел к Олд Шурхэнду и Апаначке, стоявшим рядом со своими сыновьями. Мой приход, казалось, немного смутил их, но Олд Шурхэнд, преодолев смущение, сказал:

— Мистер Шеттерхэнд, хорошо, что вы пришли именно сейчас, когда у нас есть свободная минута. Мы как раз вели речь о том, должны ли мы открыто повиниться перед вами. Я считаю, мы виновны и должны признать это перед вами и старым Тателла-Сатой, которому принесли столько горя и неприятностей. Мы очень сожалеем. Прошу, скажите ему об этом!

— Да, я тоже прошу! — присоединился к нему Апаначка. — Сам Бог распорядился этим гигантским памятником, да мы и сами понимаем, что мысль о его строительстве вряд ли была разумной. Ваши чтения подействовали на нас очень сильно. А если что-то и оставалось в наших душах от этой глупости, то все исчезло, когда мы увидели, как наше так называемое произведение искусства вдруг исчезает в недрах. Для нас это было крепкой оплеухой. И мы ее заслужили. Конечно, сыгранная с нами шутка обошлась нам не очень дешево. Для наших сыновей это стало вопросом чести, а что касается нас, отцов, то мы вложили в предприятие немалые суммы, которые, к сожалению, теперь потеряли…

— Потеряли? — удивился я. — Отнюдь!

— И все же…

— Нет! Даже раненое чувство достоинства не будет мучить ваших ребят. Если бы они оба еще тогда, когда этот план у них только зарождался, больше доверились мне, их искреннему другу, то вы теперь считали бы не потери, которые, собственно, и не потери вовсе, потому что для вас это самая настоящая духовная победа. Забудьте памятник, ведь жива другая часть вашего проекта! Могу даже сказать, что в денежном плане она прибыльнее.

— Это какая же?

— Основание города Виннету.

— А вам не кажется, что о городе не может быть и речи после того, как мы в полном смысле слова с треском провалились с этой гигантской фигурой?

— Вовсе нет! Я буду первым, кто возьмется за его закладку.

— Если бы так! — вырвалось у Шурхэнда.

— Так и будет! — уверил я. — Если мы хотим, чтобы душа красной расы проснулась на самом деле, недостаточно заботиться только о ее будущем. Мы должны приготовить ей и что-то материальное, откуда она сможет черпать необходимые ей земные силы. Город Виннету, который вы планировали, послужит этому. Представьте, сколько улиц, домов и других сооружений потребуются нам, клану Виннету! Представьте на секунду, что Гора Королевских Могил однажды отдаст вам несметные сокровища, которые помогут вам в совершении благих дел. Пока это единственное, что я могу сказать вам сегодня. Вы требуете большего?

— Нет, нет! — ответил Олд Шурхэнд. — Вы открываете нам перспективы, о которых мы и не думали. И вы нам в самом деле поможете?

— Да.

— Мы благодарим вас! Благодарим! — воскликнул он восхищенно. — Это больше того, на что мы могли надеяться!

— В проектах, о которых я говорил только что, ваши сыновья смогут проявить себя по-иному. Но сейчас нет времени, поговорим об этом позже.

Они были восхищены тем, что услышали, а я с радостью смог убедиться, что мы снова становимся единомышленниками.

Уже под утро, когда я разговаривал с Молодым Орлом, явился гонец от вождей апачей, которых мы послали к Долине Пещеры, и сообщил нам, что они удачно до нее добрались, захватив врасплох нескольких индейцев, стороживших лошадей.

В прежние, военные времена никто, пожалуй, не рискнул бы сообщить такую половинчатую весть. Хотя я и не считал необходимым упрекать гонца, Молодой Орел все же почувствовал мое неудовлетворение. Когда мы снова оказались одни, он предложил:

— Я с удовольствием принесу лучшие новости. Могу я это сделать?

— Не надо, — покачал головой я. — Пусть ездят те, у кого нет других дел.

— Ездить? Да нет же! Я полечу!

— В самом деле?

— Да. Мне нужно всего полчаса, чтобы быть там.

— Это, конечно, меняет дело. Но позволить это — значит подвергнуть тебя риску.

— Тогда я спрошу так: мне запрещается летать?

— Конечно нет. Ты сам себе хозяин.

— Благодарю. И еще одно, поскольку речь идет о «Летающем орле», — в Доме Смерти ты обещал отдать мне все четыре «лекарства», как только я попрошу…

— Хорошо. Ты хочешь сказать, что они тебе нужны?

— А тебе?

— Сейчас нет. Для меня они сыграли свою роль.

— А для меня еще нет. Мне суждено быть человеком, который вернет те «лекарства», что ты взял.

— Хорошо, они твои. И прямо сейчас. Идем ко мне.

Дома я нашел «лекарства» и отдал ему. Молодой Орел повесил их на шею.

— Спасибо тебе, — произнес он. — Могу я отдать их вождям, если захочу?

— Как пожелаешь.

— А просто показать их им?

— Пожалуйста. Твои вопросы говорят о том, что ты понимаешь мои намерения.

— Тогда скажу еще об одном желании. Ты должен убедиться в том, насколько легок, надежен и безопасен будет мой полет на великолепной летающей машине. Пожалуйста, сопроводи меня на башню!

Мы пошли к сторожевой башне. Я сел на скамью у ее подножия, а он поднялся на платформу. Небо на востоке тем временем начало светлеть. Всего через несколько минут окружающий ландшафт стал вырисовываться из угасающей тьмы. В ту же секунду я услышал над собой легкий гул.

— Я здесь! — прозвучал сверху голос моего молодого друга.

Я поднял голову. Снизу мне казалось, что с площадки взлетела большая птица — она смело прыгнула с башни вниз, в воздушное море. Несколько раз хлопнули крылья. Потом она начала планировать, парить и кружить по желанию Молодого Орла. А он сидел между двух корпусов и управлял своей машиной как надежным и послушным конем. Несколько раз он описал широкую дугу, потом сделал петлю. До меня донесся его крик:

— Иду на юг, к Долине Пещеры! Будь здоров!

Он развернулся, набрал высоту и быстро исчез из поля зрения.

Увиденное сильно взволновало меня, Я спустился к Таинственному водопаду, когда уже совсем рассвело и все разрушения были видны как на ладони. Вокруг образовавшейся пропасти было безлюдно и не находилось никого, кто рискнул бы подойти к ее краю и заглянуть вниз. Всех занимал вопрос, когда же появятся первые спасенные. К сожалению, определенно ответить на него все еще было невозможно. Проход, где приходилось работать, оказался очень узким, а потому спасательная операция шла так медленно, что на нее мог уйти целый день. Время от времени тишину нарушали стенания вождей команчей, юта и сиу и яростный вой старого Тангуа:

— Пида, мой сын! Мой сын!

Но вот вдруг раздался крик:

— Птица! Гигантская птица!

Прошло около двух часов с тех пор, как улетел Молодой Орел, и вот теперь он возвращался. Он знал, где меня найти. Описав широкую дугу, летающая машина медленно снизилась по спирали, после чего уверенно приземлилась на дорогу, между Утесами Дьявола.

— Молодой Орел! Это Молодой Орел! — слышалось вокруг. Каждый рвался вперед, чтобы быть поближе к нему. Но тут раздался громкий голос Атапаски:

— Назад! Он — тот обещанный нам спаситель, который облетит три раза вокруг Горы Лекарства и вернет нам потерянные талисманы!

Толпа перестала напирать, люди остановились.

Тателла-Сата спустился со своей площадки к мужественному пилоту. Я встал рядом с ним.

— Ты уже летал, не спросив у меня разрешения? — упрекнул шаман молодого человека. Но его лицо выражало большую радость и гордость.

— Я летал не для тебя и не для себя, — ответил юноша, — я сделал это для Олд Шеттерхэнда.

— И куда ты летал?

— В Долину Пещеры.

— Что там?

— Те, кто охраняли лошадей, в плену. Вход в пещеру так забит снесенными вниз камнями, что пока ни один человек не сможет пробраться к засыпанным. Их можно спасти только отсюда, сверху. Тателла-Сата, когда ты прикажешь, чтобы я три раза облетел гору и разыскал ключ к Королевским Могилам?

— Сегодня, — прозвучало в ответ.

— Благодарю тебя! Тогда это свершится ровно в полдень, когда солнце будет стоять прямо над нами. Но я не могу лететь один. Кто-то еще должен быть со мной, иначе «орел» улетит от меня, пока я буду искать ключ к разгадке тайны.

С этими словами он огляделся, отыскал глазами Вакона и других вождей и обратился к нему со словами:

— Взлететь туда со мной — риск, которого я не имею права требовать ни от кого, кто не решится сам. Ашта, твоя дочь, просила меня взять ее с собой. Ты позволишь?

Вакон испытующе посмотрел ему в лицо и серьезно сказал:

— Ты очень смел. Но знаешь ли ты, чего требуешь от меня?

— Да, — ответил Молодой Орел так же серьезно.

— Думаешь ли ты о последствиях, к которым приведет ваш совместный полет?

— Они мне известны. Ашта должна будет стать моей скво!

— А знаешь ли ты, что дар, который ты требуешь от меня, бесценен?

Молодой Орел слегка нахмурился и ответил:

— Разве я посмел бы пожелать такой подарок, если бы не знал его цены? И разве я не достоин ее?

Тут по лицу Вакона скользнула улыбка, и он громким голосом, чтобы слышали все, возвестил:

— Ты первый «Виннету», тебе суждено учить наш народ летать! Ты уже знаменитый вождь. Думаю, моя дочь сопроводит тебя в полете.

Вокруг раздались возгласы одобрения. Юноша забрался обратно в седло, взялся за рычаг, его «орел» забил крыльями и поднялся в воздух.

— Мы благодарим тебя оба, она и я — крикнул Молодой Орел. — Я совершу полет вместе с ней. Но прежде я должен сказать слово вождям, нашим противникам.

Он трижды облетел Утесы Дьявола, после чего приземлился туда, где находились Киктахан Шонка и его союзники. Молодой Орел держал перед собой «лекарства» вождей. То-Кей-Хун крикнул:

— Наши «лекарства»! Отдай их, иначе станешь вором!

— Вы правы, это ваши «лекарства»! — ответил Молодой Орел невозмутимо. — Но мы не украли их, а лишь сохранили. Над вами состоится суд, после которого будет видно, что делать с вами и с ними. Это Олд Шеттерхэнд взял «лекарства» у вас. А теперь он разрешил мне показать их вам. Для нас вы лжецы, грабители и убийцы, поэтому я оставляю их у себя.

— Уфф, уфф, уфф! — послышалось в ответ.

Но молодой индеец не обратил на это внимания. Его аппарат снова поднялся в воздух, трижды облетел вокруг утесов и исчез за Горой Лекарства.

Ровно в полдень Молодой Орел появился у горы Виннету с Аштой, своей невестой. Она сидела рядом с ним. Тысячи людей с замиранием сердца взирали на прекрасную пару.

Машина сделала три широких круга вокруг скалы. Потом стала набирать высоту, приближаясь к пику, чтобы приземлиться на одной из площадок. Нам было видно, что Молодой Орел остался внутри, чтобы удерживать машину в своей власти, а Ашта вышла и исчезла за выступом. Через некоторое время девушка вернулась и гигантская «птица» оторвалась от скалы и приземлилась на дорогу, где она уже стояла раньше. Я и Тателла-Сата, в сильном волнении, поспешили к молодым.

— Нашли? — был первый вопрос шамана.

— Да — ответил ликующий Молодой Орел. — Камень, а под ним вот эти две тарелки. — Он передал их нашему старому другу.

Это действительно были две маленькие глиняные тарелки, крепко склеенные друг с другом. Нам пришлось разбить их, чтобы добраться до содержимого. То был кусок сероватой блестящей материи. Развернув его, мы увидели, что он оказался картой, нарисованной нестирающейся краской. Едва Тателла-Сата бросил на нее взгляд, как тут же удовлетворенно воскликнул:

— Это ключ к разгадке! Точный путь от Горы Лекарства до вершины Горы Королевских Могил. Это великая и важная победа над тенями, с которыми до сих приходилось бороться красной расе! Теперь нам станет светлее. Завтра или послезавтра мы устроим экспедицию к Могилам Королей. Да будет всеобщая радость!

Мы с Тателла-Сатой поспешили в «замок», чтобы в библиотеке сравнить найденную карту с другими рисунками. Вечером Душенька сказала мне, что теперь все в порядке.

— Что в порядке? — не понял я.

— Наш Виннету, — ответила она, — не рухнувший и не каменный. Он появится на зеркале водопада, а рядом с ним — портреты Мары Дуриме и Тателла-Саты. Но я покажу их образы позже, когда мы будем спокойны за судьбу краснокожих, оставшихся в пещере. Нашему великолепному Виннету суждено олицетворять не страх, а спасение и счастье! Тебе это по душе?

— Все, что ты делаешь, ты делаешь с любовью, а значит, по душе мне. Давай пообедаем, а потом спустимся вниз. Я должен заглянуть в пещеру. Там до сих пор никого не откопали?!

Позже, оказавшись в пещере, я убедился, что люди трудились с необычайным усердием, но камней и земли оказалось столько, что работе не видно было ни конца ни края. Все силы были брошены на спасение засыпанных. Наконец сообщили, что скоро до них доберутся — слышен их стук. Мы подсчитали, что понадобится по меньшей мере еще час самоотверженного труда, поэтому я созвал всех дружественных вождей, чтобы под председательством Тателла-Саты принять решение о дальнейшей судьбе пленников.

Совет состоялся на нашей площадке, потому что она наверняка прослушивалась теми, чью судьбу мы решали. Я распорядился вести себя как можно серьезнее. В итоге мы решили: Саймон Белл и Эдвард Саммер будут уволены из комитета; Уильям Ивнинг и Антоний Пэпер — с позором изгнаны из города; Киктахан Шонка, Тусага Сарич, Тангуа и То-Кей-Хун станут к столбам пыток, а их «лекарства» предадут огню; младших вождей расстреляют, а оставшиеся в живых воины сдадут оружие и «лекарства» и смогут уйти куда хотят!

Приговор прозвучал жестоко, хотя никто из нас не желал никому зла. Все названные находились на Утесе Дьявола и вели себя совершенно тихо, хотя и слышали каждое наше слово. До нас не донеслось ни единого звука. Но после объявления приговора мы услышали, что наше решение было воспринято ими со всей серьезностью. Только Тангуа не разделял общей тревоги. Он был самым почтенным воином среди тех, кому мы только что вынесли приговор, и, похоже, думал лишь о сыне. Впрочем, мы сделали вид, будто и не знаем о тех страстях, что разыгрались на соседней площадке.

Из пещеры пришла весть: пленники обнаружены, а их предводитель Пида хочет поговорить с Олд Шеттерхэндом. Я разрешил привести его ко мне, но только одного. Он пришел, без оружия. Протянув ему руку, я сказал:

— Пида — мой пленник, но он мой друг. Он не убежит от нас?

— Нет! — ответил индеец гордо.

— Тогда он пойдет к своему отцу, чтобы поговорить с ним. А потом вернется ко мне. Чем быстрее он это сделает, тем быстрее будут освобождены из пещеры его несчастные воины!

Я дал ему провожатого. Когда он добрался до соседней вершины, мы все обратились в слух, ловя каждое слово, произносимое там. Когда он вернулся, я и виду не подал, что мы все слышали, а спросил его:

— Что должен сообщить мне Пида?

— Вожди желают вести с вами переговоры.

— О чем?

— О их судьбе.

— Им она известна?

— Да.

— От кого? Кто им сообщил?

— Никто. Они слышали каждое слово. Вы совещались, а они все слышали. Здесь, на горе Виннету, творятся настоящие чудеса.

— Да, действительно чудеса, — согласился я. — А самое великое из них — то, что мы задумали пощадить вас. Но это касается только ваших воинов! Мы оставим им их «лекарства». Но оружие они должны будут сложить в пещере. Пусть выходят по одному. Голодные будут накормлены, а раненых перевяжут. Если Пида поклянется, что все воины поведут себя мирно, то, может быть, мы поступим снисходительно и в отношении вождей.

— Даю слово. Но теперь я должен вернуться в пещеру, чтобы сообщить нашим людям, как они должны себя вести.

— Иди и скорее возвращайся!

— Тангуа, мой отец, слышал от меня, что ты даже теперь все еще называешь себя моим другом. Он поручил мне сказать тебе за это спасибо. Он любит меня, и его страх за мою жизнь был огромен! — После этих слов он удалился.

Тем временем вернулась Душенька, которая вместе с другими женщинами готовилась принять спасенных людей и оказать им помощь. Она хотела узнать, когда же они наконец появятся.

— Он уже был тут, — ответил я. — Я говорю о Пиде. Он вернулся из пещеры, а сейчас снова пошел туда. Скоро они начнут выходить, один за другим.

— Давно пора! Мне надо поспешить к инженеру. Раз спасенные уже близко, пора появиться и нашему Виннету!

Когда Пида вернулся, инженер включил свои аппараты — и тотчас на грандиозном водопаде появился наш Виннету. Вода низвергалась с огромной скоростью, и создавалось впечатление, будто фигура стремится вверх.

— Это Виннету! Мой Виннету! Наш Виннету! — вскричал Тателла-Сата, и его голос застыл над тихой, едва дышащей людской толпой. Тут же все услышали голос Вакона:

— Да, это Виннету! Это его душа!

Общее ошеломление сменилось удивлением, и тысячи радостных голосов выразили свое восхищение, пока все их не перекрыл громовой бас гиганта Инчу-Инты:

— Тателла-Сата! Наш Тателла-Сата!

Речь шла об изображении, появившемся слева от Виннету.

— Тателла-Сата! Наш Тателла-Сата! — ликовала толпа.

— А вон там — Мариме, королева из саги, друг наших предков!

— Мариме! Королева! Друг! — повторялось из уст в уста.

Шумящий водопад, словно волшебное чудо, в очередной раз поразил наше воображение. Никто и не вспоминал о провалившейся вчера скульптуре, о зияющей пропасти, поглотившей надежды наших противников. Чувства и мысли всех были связаны с Виннету, — он казался живым, от него нельзя было оторвать глаз.

Тем временем показались первые спасенные. Они сразу остановились, завороженные видом, который вдруг открылся им в сгущающихся сумерках. Но на них напирали другие, которые в немом восторге останавливались, но тоже вынуждены были продвигаться вперед. Спасенных счастливцев отвели в заранее отведенную часть долины, где их ждали приют и забота. Шествие продолжалось несколько часов и закончилось, лишь когда забрезжил рассвет.

Между тем Пида не сидел сложа руки. Он сновал между мной и Тангуа, пытаясь всеми силами смягчить вынесенный приговор. Мы видели это, но вели себя так, будто ничего не замечали. Потом я огласил решение относительно обычных воинов. Отныне они были свободны, могли оставить себе «лекарства» и лошадей и имели право уехать, как только захотят. Несколько часов назад они и предположить такое не могли.

Выяснилось, что, несмотря на катастрофу, не погиб ни один человек! Ранения и ушибы, были, конечно, болезненны, но не опасны. Женщины перевязали пострадавших, пациенты чувствовали себя в таком заботливом окружении совсем неплохо. Теперь они готовы были даже считать друзьями тех, кого еще вчера хотели убить. Они увидели звезды, которые носили их доброжелатели и доброжелательницы, спрашивали о смысле и значении этих знаков. Им спокойно объясняли. Показали поближе великолепное лицо нашего Виннету. Выступил и Молодой Орел. Он был первым «Виннету», а потому имел право на проповедь. Слышались голоса и других «Виннету» — они тоже шли к людям, чтобы принести им свет.

Когда Пида увидел все это, он искренне обрадовался и сказал:

— Чудное семя посеял Олд Шеттерхэнд в сердце своего брата Виннету. И оно принесло ценные плоды. А зернышки прорастают дальше! Близится час, когда все ваши враги захотят вступить в клан Виннету. Выполнимо ли их желание?

— Конечно! — уверил я.

— А их тоже можно принять? — Пида указал жестом на Утес Дьявола, где находились наши бывшие противники. Я с улыбкой ответил:

— Мой брат Пида — очень умный посредник. Если я скажу, что в клан можно принять и пленных вождей, я должен буду освободить их и все им простить!

— Если ты это сделаешь, то ты настоящий «Виннету»! Позволь мне пойти к отцу.

— Иди, — сказал я после некоторой паузы, — но возвращайся скорее. Утро уже в пути.

Он ушел и вскоре вернулся к своим, а мы снова услышали все, что он говорил там, на другой стороне. Зародившийся в пещере жуткий страх, неожиданно любезный прием, портрет Виннету — все это помогло Пиде достичь цели. Вернувшись ко мне, он сообщил:

— Тангуа, мой отец, пришел бы к тебе, но он не может идти. Он хотел бы помириться с тобой!

— Так и я хочу того же! — ответил я радостно. — Я сам приду к нему. Веди меня!

Прежде чем мы ушли, я попросил вождей остаться здесь и слушать наш разговор, а если я оттуда попрошу, ответить мне. У подножия нашего Утеса Дьявола появился Молодой Орел. Он хотел задать мне несколько вопросов. Я не дал ему открыть рта, а сказал:

— Вожди сейчас же должны получить «лекарства»! Сколько тебе потребуется времени, чтобы принести их?

— На «орле»?

— Если можно, то да.

— Полчаса.

— Отлично. Самое время сделать это сейчас.

Когда мы с Пидой поднялись на Утес, он сразу

подсел к вождям, а я остался стоять. Первым взял слово Тангуа. Он сказал, что хотел бы встать, чтобы говорить со мной, но, к сожалению, не может. Я не дал ему договорить, сказав, что раз здесь будут вести речь о прощении, то не индеец, а бледнолицый первым должен сказать слово. Я рассказал, как белый человек пересек море, чтобы похитить у «красного брата» его «лекарства». Потом совершил экскурс в историю, ничего не преувеличивая и не скрывая. Я рассказал правду, голую и без прикрас, какой она была в действительности. Я говорил об ошибках красной расы, о ее добродетелях, о ее горе и прежде всего — о том, что у нее сейчас нет будущего. И все это из-за бледнолицего! Но все дело в том, что бледнолицый накопил гораздо больше знаний. Очень хотелось бы, чтобы и его красные братья остались жить, став настоящим народом, как им было предначертано с самого начала. Этот бледнолицый готов сегодня отвечать за все свои ошибки и исправить их! Его будет мучить совесть, если он не попросит красного брата о прощении.

Сказав это, я подошел к индейцам и протянул руки с просьбой о примирении. Несколько мгновений стояла гробовая тишина, а потом мне навстречу потянулись другие руки и многочисленные голоса уверили меня, что и они, красные люди, тоже должны просить прощения.

— Простим друг друга! Вы — нас, мы — вас! — воскликнул старый Тангуа. — И поможем друг другу! Я ненавидел тебя, но теперь я буду тебя любить! Когда я умру, над моей могилой всегда должен быть мир. Но пока мы — ваши пленники?

— Нет! — прозвучал голос Тателла-Саты.

— Уфф! — вскричал Киктахан Шонка. — Кто говорит здесь?

— Хранитель Большого Лекарства.

— Где?

— На другой стороне, на Утесе Дьявола.

— Но мы ведь здесь тоже на Утесе Дьявола?!

— Да. Я подслушал вас на северном Утесе, который называется Ча Маниту, Ухо Бога. Там добрый человек слышит, что говорят злые люди, и потому может спастись от их деяний. Сегодня мы слышим, как вы говорите тут, на южном Утесе, который называют Ча Кетике. Тут злые люди слышат, что говорят добрые, и тоже спасаются. Вождь Тангуа спрашивал, пленник ли он. Пусть он спросит еще раз!

Тангуа не заставил себя долго ждать:

— Мы идем к столбам пыток?

— Нет, — ответил Тателла-Сата.

— Мы не должны умереть?

— Нет.

— Нам оставят оружие и лошадей?

— Да.

— И мы даже сможем остаться здесь и стать «Виннету»?

— Да.

— И все ваши вожди согласны?

— Все! — прозвучало в ответ ровно столько голосов, сколько вождей находилось возле Тателла-Саты.

— А что будет с нашими «лекарствами»?

— Посмотри на небо! Кого ты там видишь?

Высоко в небе парил «орел», опускаясь все ниже. Сделав три круга, он приземлился точно перед Утесом Дьявола, где находились вожди и я. Покинув машину и поднявшись к нам наверх, он произнес:

— Олд Шеттерхэнд возвращает вам через меня ваши «лекарства». Вы свободны!

Они поторопились тут же повесить амулеты на себя. Но Тателла-Сата еще не закончил своей речи.

— Вы наши друзья! — возвестил он. — Завтра будет образован новый комитет, которому предстоит обсудить вопрос о клане Виннету. А послезавтра все верховные и младшие вожди поскачут к Горе Королевских Могил, чтобы начать поиски истоков нашего прошлого. Хуг!

Молодой Орел тем временем улетел обратно на свою башню. Я же решил вместе с Душенькой обойти долину. Мы поднялись наверх, к кантине, вблизи которой все еще лежали тела Энтерсов, накрытые покрывалами и охраняемые двумя команчами. Прежде не было времени заниматься ими, но теперь следовало предать их земле. Мы исполнили последнюю волю умерших и прочитали имена на их звездах Виннету. Гарриман написал мое, а Зебулон — имя моей жены. Случилось так, что именно те, кто посягали на наши жизни, превратились в наших защитников и пошли на смерть ради нас…

Вот и конец четвертого тома. Сейчас, когда я завершаю его сегодня, в Пасху 1910 года, ко мне подходит Душенька и кладет рядом газету от 23 марта, в которой под заголовком «Памятник индейцам» можно прочесть следующее:

«Из Нью-Йорка сообщают: грандиозную статую Колумбии, что возвышается у входа в нью-йоркскую гавань, очень скоро, по-видимому, потеснит конкурент. В порту американской столицы будет возведен большой памятник, который станет напоминанием нынешнему поколению о красной расе, которая, возможно, скоро полностью исчезнет. Проект этого памятника, разработанный мистером Родменом Ванэмейкером, тотчас нашел живой отклик во всей стране. Президент Тафт [42]

также одобрил эту идею. Планируемая к строительству в порту гигантская скульптура, изображающая индейца, будет свидетельствовать о том, что народ Америки, несмотря на все причиненные красной расе несправедливости, преклоняется перед благородством аборигенов. Памятник станет символом покаяния всей страны перед вымирающей расой «первых американцев» и напомнит будущим поколениям о прекрасных ее чертах. Планируется представить индейца с раскинутыми руками — именно так он приветствовал первых белых людей, ступивших на побережье Америки».

А теперь хотелось бы спросить у вас: достойно ли внимания это событие?

notes

Примечания

1

«Деревенские истории с Рудных гор» — так назывался сборник ранних рассказов Карла Мая, выпущенный в 1903 году в Дрездене, а в 1907 году — во Фрейбурге, повторно. Упоминая этот сборник в тексте романа «Наследники Виннету», Май ссылается на конкретный рассказ, под названием «Das Geldmannle» (можно перевести примерно как «Толстосумишко» или «Финансистишко»).

2

Нож «боуи» — тяжелый охотничий нож с одной режущей кромкой (длина лезвия колеблется от 22 до 37 см ); назван в честь полковника Джеймса Боуи, легендарного американского героя, погибшего в битве за форт Аламо в 1848 году.

3

Шошоны.

4

«Рождество!» — приключенческий роман Карла Мая, вышедший в издательстве Ф. — Э. Фезенфельда к рождеству 1897 года. В отличие от предыдущих произведений серии «Виннету» действие книги разворачивается не только на Диком Западе Америки, но и в Германии. Роман во многом автобиографичен. В нем рассказано о превращении мечтателя гимназиста и поэта в защитника справедливости Олд Шеттерхэнда и, естественно, о Виннету, его краснокожем брате.

5

Оседжи (самоназвание — самон-важаже, «приносящие весть») — племя языковой семьи сиу; проживали на территории современных штатов Оклахома и Канзас.

6

По-английски шаман, знахарь — medicine-man, что буквально можно перевести и как «человек лекарства».

7

Инки (более правильно инка) — первоначальное название индейского племени группы кечуа, обитавшего на территории нынешнего Перу; позже название народа целого государства, процветавшего до 1532 года, разбитого и полностью разоренного испанскими завоевателями. Оставили после себя уникальные по своей архитектуре храмы, дворцы и обсерватории, а также богатейшие памятники ювелирного искусства. Тольтеки — индейский народ языковой группы науатль. Вторгнувшись с Севера в Центральную Мексику еще в VIII в., создали большое государство. Позже сами оказались под игом ацтеков и других племен, а в XVII веке были завоеваны испанцами и практически исчезли, оставив замечательные памятники архитектуры и культуры. Ацтеки (ацтека) — крупная индейская народность юто-ацтекской языковой семьи; проживали на территории Мексики. Еще в XIV веке основали могучее государство Теночтитлан, которое поработили и разграбили испанцы в 1519-1521 годах. Известны богатым культурным наследием, развитой медициной и астрологией.

8

Кортес (Cortes), Эрнан (1485-1547) — испанский конкистадор, завоеватель Мексики в 1519-1521 годах. Проявил себя как полководец и политический деятель; позже стал губернатором Новой Испании (Мексики). Умер в Испании. Писарро (Pizarro), Франсиско (1475-1541) — испанский конкистадор и завоеватель государства инков в XVI веке. Погиб в борьбе за власть и раздел добычи.

9

Речь идет о «восточном путешествии» Карла Мая, которое он совершил с марта 1899 по июль 1900 года, впервые посетив те места, где разыгрывалось действие многих его романов: Ближний Восток, Египет, Цейлон и Суматру. Из долгого путешествия Май вернулся духовно переродившимся человеком.

10

Шнайдер, Саша (1870-1927) — художник и скульптор, большой друг Карла Мая. Сделал большое количество аллегорических эскизов для обложек собраний сочинений писателя, который в благодарность посвятил ему свою драму «Вавилон и Библия» (1906).

11

Май упоминает героев своих поздних, проникнутых пацифизмом и религиозными отступлениями сочинений. Здесь писатель называет Мару Дуриме, Душу Человечества, героиню романа «Ардистан и Джиннистан» (1907-1908), и Абу Киталя, отрицательного персонажа одноименного романа-фрагмента, написанного в 1906 году. Кстати, прообразом Мары Дуриме для Карла Мая всегда была его добрая бабушка, которая немало способствовала воспитанию мальчика.

12

Ниагара-Фолс — такое название имеют два города, разделенные государственной границей и мостом: один — в США, на правом берегу реки Ниагары, на западе штата Нью-Йорк, другой — в Канаде, на левом берегу реки Ниагары, в провинции Онтарио, практически рядом с Ниагарским водопадом. Именно последний и имеет в виду Карл Май.

13

Атапаскские языки — языки, на которых говорило индейское население районов Аляски; северо-западной половины современной Канады; части территории современного Юга США; Северной Мексики; Калифорнии и района Орегона. К атапаскам относятся и племена апачей.

14

Кри — алгонкиноязычное племя; в XVII веке жили на западе полуострова Лабрадор; в начале XIX века расселились по территории Канады.

15

Джебель (араб.) — гора. Здесь Карл Май, очевидно, отдает должное своей популярной серии романов «восточного цикла», в которых он постоянно демонстрировал знание арабских и турецких слов и выражений, почерпнутых из многочисленных справочников, которыми были заполнены все книжные полки его рабочего кабинета.

16

Са-Го-Йе-Ват-Ха (Сагойевата) (1758-1830) — вождь племени сенека, прославленный оратор и политик; больше известен под именем Красная Куртка. Во время американской революции, выступая на стороне англичан, носил красную куртку английских военных, за что и получил свое прозвище. Позже поддерживал американцев, а в 1792 году его принимал у себя Джордж Вашингтон, после чего наградил индейца серебряной медалью. В войне 1812 года выступал на стороне США. После 1815 года поддерживал политику изгнания белых с индейских земель, особенно миссионеров.

17

Сенека (самоназвание — тсонодовака, «народ большой горы») — одно из знаменитых племен Лиги ирокезов. Именно в их среде в конце XVIII века появился пророк-мессия Прекрасное Озеро, создатель «новой религии ирокезов».

18

Пульмановский вагон — большой (четырехосный) пассажирский или грузовой железнодорожный вагон; назван по имени американского изобретателя спальных вагонов Пульмана (1831 — 1891).

19

Ей-богу! (англ, уст.)

20

Гром и молния! (англ.)

21

Коррехидор (ucn. corregidor) — чиновник высшего ранга, выполнявший судебные и административные функции в городах и провинциях.

22

Военный орел — один из видов обитающих в Скалистых горах горных орлов, перья которых индейцы обычно использовали для военных головных уборов.

23

Дорогой конь, будь добр, будь добр! Беги, беги дальше! (Пер. авт.)

24

Будь добр, будь добр! Беги, беги! (Пер. авт.)

25

Дальше, дальше! Иди… (Пер. авт.)

26

Мажордом (фр. majordome) — домоправитель, дворецкий.

27

Индейское лето — имеется в виду «бабье лето».

28

Стоит отметить, что вопреки столь распространенным рукопожатиям у индейских героев Мая жест протягивания руки среди индейцев никогда не был в чести, а в некоторых племенах даже противоречил традициям.

29

Монотеист — последователь религии, признающей только одного единого бога.

30

Серна (черный козел, свистун (Rupicapra rupicarpa) — парнокопытное жвачное животное семейства полорогих. Очень хорошо лазает по скалам. Встречается в горах Европы, на Кавказе, в Малой Азии.

31

Моки и суньи — индейские племена из группы пуэбло; прославились своим ткаческим (покрывала) и ювелирным искусством, но никак не военными подвигами.

32

Писатель имеет в виду дух умершего (лат. spiritus — дух, душа), который выходит на контакт с живущими людьми, мешая их нормальному существованию. Спиритизм, или вера в общение с душами умерших, возник как течение в середине XIX века в США.

33

В отличие от нашей школы в Германии высший школьный балл — «единица».

34

Джиннистан — «Страна Гения»; именно так Май поясняет значение этого арабского слова в автобиографической книге «Моя жизнь, мои устремления» (1910, Фрейбург). Писатель обозначает им «Царство Благородных людей», которое, в отличие от Ардистана («Страны Земли»), центра всего низкого и плохого, призвано осчастливить людей, при условии если они сами постараются осознать свои ошибки. Эти названия Май пронес через всю жизнь с детских времен, когда был еще слепым мальчиком и бабушка читала ему сказку о далекой звезде Ситаре, разделенной на две части — Ардистан и Джиннистан (мир Добра и мир Зла). Позже идеи этой сказки-легенды Май развил в своем позднем романе-утопии «Ардистан и Джиннистан», в котором чувствовалось влияние Ницше, Гете и «Божественной комедии» Данте.

35

Тукан (перцеяд (Rhamphastidae) — большеклювая птица из отряда дятлообразных; длина тела 30— 60 см . Обитает в равнинных тропических лесах Америки от Южной Мексики до Северной Аргентины.

36

Агава (гр. agauos — достойный удивления) — род растений семейства агавовых; распространены в Мексике и на Юге США. Листья многих сортов агавы дают волокно для грубых тканей и веревки, а в Мексике из сладкого сока изготовляют алкогольный напиток — пульке.

37

Карл Май имеет в виду «стреножить», утверждая, что именно «захромать» — подлинное выражение трапперов, о чем подробно пишет в своей повести «Сын Охотника на медведей».

38

Адобес (исп.) — высушенный на воздухе кирпич.

39

Баальбек — город в Ливане. Известен тем, что на его территории со времен Римской империи до сих пор сохранились развалины гигантских, богато украшенных храмов.

40

О женщинах-вождях известно немного. Но существуют документальные свидетельства того, что они были в действительности, в частности у ирокезов. Более свежим примером может служить небезызвестная Женщина-Кроу, описанная Д. Шульцем и другими американскими исследователями.

41

Кантина — здесь: закусочная, столовая, одновременно служащая комнатой отдыха; первоначально так называли погребки, обычно винные.

42

Тафт, Уильям Хоуард (1857-1882) — государственный деятель США; бывший губернатор Филиппин и военный министр, президент США от Республиканской партии (1909-1913).

Table of Contents

Карл Май Наследники Виннету

НАСЛЕДНИКИ ВИННЕТУ (WINNETOUS ERBEN)

Глава первая. ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ

Глава вторая. НА ПУТИ К УТЕСУ ДЬЯВОЛА

Глава третья. УХО МАНИТУ

Глава четвертая. НАГГИТ-ЦИЛЬ

Глава пятая. У ДЕКЛИЛ-ТО

Глава шестая. НА ГОРЕ ВИННЕТУ

Глава седьмая. БИТВА

Глава восьмая. ПОБЕДА

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42