Annotation

Бывшая актриса Марджери Вейн возвращается на родину. Более двадцати лет назад прямо на сцене, во время спектакля «Ромео и Джульетта», умер ее муж. Теперь труппа ее имени решила поставить такой же спектакль. Никто не мог предвидеть, что убийца ждет своего шанса: во время репетиции Марджери будет убита арбалетной стрелой в запертой наглухо ложе «В». Кто мог так сильно ненавидеть эту женщину?

- Джон Диксон Карр

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

Джон Диксон Карр

«Паника в ложе "В"»

Посвящается Холлы и Артуру Мэджилл

Глава 1

ПУТЕШЕСТВИЕ

Ночь наступала с грохотом и ревом. Дождь хлестал по открытым палубам и стеклам закрытых помещений королевского почтового судна «Иллирия», следующего рейсом в Нью-Йорк и сражающегося с январскими бурями в Атлантике. Тем не менее погода была не самая плохая, а гироскопы обеспечивали лайнеру устойчивость. «Иллирия» — точная копия «Сильвании», за исключением того, что она была приписана к Ливерпульскому, а не Саутгемптонскому порту, — попала в сильный шторм, но едва покачивалась на волнах.

В курительной первого класса, расположенной спереди прогулочной палубы, громко скрипели переборки, украшенные коричневыми щитами с эмблемами различных полков британской армии. Был сонный послеобеденный час. В салоне отдыха, который отделял от курительной вестибюль с лестницей, ведущей к каютам, начинался сеанс игры в бинго под наблюдением помощника судового эконома; за ним должны были последовать не внушающие особого энтузиазма танцы в сопровождении ансамбля Джимми Такого-то.

Курительную с коричневыми кожаными креслами и маленькими столиками с красными крышками тоже нельзя было назвать веселым местечком. Нэт — низкорослый бармен с седыми волосами, морщинистой физиономией и зловещими черными бровями — лениво откинулся на спинку стула за стойкой. Стюард Джорджи подремывал стоя. В этот час выпивка потребовалась только двум пассажирам.

Филип Нокс со стаканом в руке медленно бродил между своим столиком и дверью вестибюля, приспосабливая шаги к движениям корабля и обдумывая миссию, с которой он направлялся в Америку. Этот худощавый, добродушный и довольно видный мужчина был весьма популярным историком. Филипу Ноксу исполнилось пятьдесят четыре года. Но, сохранив стройную фигуру, лишенные седины волосы и чувство юмора, он редко сожалел об ушедшей молодости. Миссия в Америке также не слишком его беспокоила — Нокс полагался на свои обаятельные манеры, приятный голос и красноречие.

В самом большом кресле, пыхтя и усмехаясь, восседал старый друг Нокса, доктор Гидеон Фелл.

Очки с черной лентой, неровно сидящие на переносице, поблескивали на фоне багрового лица. Разбойничьи усы ощетинились, но вполне благодушно. Усмешки сотрясали его многочисленные подбородки, пробегая по складкам жилета. Громоздкий и весьма неопрятно одетый, он расположился в кресле с зажженной сигарой в одной руке и высоким стаканом в другой, напоминая не то Деда Мороза, не то старого короля Коула.[1]

— Хе-хе! — произнес доктор Фелл. — Мне пришло в голову…

— Что-что? — Нокс вздрогнул и удивленно посмотрел в стакан своего компаньона. — Извините, доктор Фелл, но что вы пьете? Вы отказались от английского пива?

Доктор Фелл шумно засопел.

— Напротив, друг мой, — ответил он. — Скажем так: английское пиво отказалось от меня — вернее, от всех нас. — Он поднял свой стакан. — Знаете, американское пиво вполне достойно употребления. В наши вырождающиеся дни, когда в английском эле не больше алкоголя, чем в обычной газировке, поневоле оценишь сорта вроде «Старый Гейдельберг» или «Гордость Милуоки». Trink heil,[2] как гласил саксонский тост! Nunc bibendum est![3]

Нокс, сделав еще один глоток «Гордости Милуоки», поставил стакан на столик.

— Мы установили, — снова заговорил доктор Фелл, — что едем с одной и той же целью: участвовать в зимнем лекционном туре для бюро «Бойлстон», на Пятой авеню, 666. Само бюро, конечно, базируется в Нью-Йорке, но маршрут охватывает значительную территорию Соединенных Штатов. Полагаю, ваш тур рассчитан на десять недель?

— Да, примерно. Я начинаю в Цинциннати 18 января и заканчиваю в Ланкастере, штат Пенсильвания, в последний день марта.

— График не слишком отличается от моего, — заметил доктор Фелл. — Я начинаю мою нечестивую деятельность в Олбени[4] и заканчиваю в месте, именуемом… ладно, не имеет значения. Скажите, сэр, вы впервые отправляетесь так далеко с чтением лекций?

— Официально — да. Но мне нравится путешествовать и знакомиться с людьми. Так что я с нетерпением ожидаю начала тура.

— В таком случае вы, возможно, неплохо проведете время. Но позвольте старому ветерану, который почти ежегодно поддается искушению занять место у кафедры, предупредить о некоторых вещах, которые вас ожидают.

— Ну?

— Несмотря на маршрут, тщательно подготовленный лекционным бюро, вас будут постоянно запихивать в самолет очень рано утром. Пожалуйста, учтите, что в такое время коммерческих рейсов нет, даже при хорошей погоде. Когда погода портится и вам приходится пользоваться поездами или автобусами, у этих видов транспорта появляются столь же скверные привычки. Советую путешествовать с как можно меньшим количеством багажа. Иначе вы рискуете оказаться с тяжелым чемоданом на автобусной остановке, откуда взять такси до отеля не представляется возможным. В феврале, когда вас, вероятно, отправят на Средний Запад, снежная буря парализует любой город, где вы должны выступать. Учитывая нелетную погоду и опоздание всех поездов из Чикаго на шесть—десять часов, вы будете возвращаться в Нью-Йорк, если вообще сможете туда добраться, около четырех часов ночи. Но я не стану терзать вас далее, так как вы, кажется, не верите ни единому моему слову.

— Откровенно говоря, стараюсь не верить.

— Я просто-напросто, — продолжал доктор Фелл, — пытаюсь внушить вам одну тревожную мысль. Будучи иностранцем, вы уверены, что вашу речь правильно поймут?

Филип Нокс ошеломленно уставился на него:

— Правильно поймут? Не забывайте, доктор Фелл, что я американец. Я родился и вырос в Уайт-Плейнс, штат Нью-Йорк.

— Афинские архонты![5] — воскликнул доктор Фелл, размахивая сигарой. — Я ничего не забываю. Но сколько лет вы живете в Англии?

— Чуть более тридцати. Точнее, тридцать два.

— Это мне также известно! У вас до сих пор сохранился восточноамериканский акцент, но за эти годы, друг мой, мы так привыкли к вам, что нам кажется, будто вы говорите так же, как мы. Между прочим, какова тема ваших лекций?

— «Тайны прошлого» — несколько классических загадок истории, если только это не звучит чересчур напыщенно. — Нокс усмехнулся. — А ваша тема?

— «Убийства, с которыми я сталкивался», — ответил доктор Фелл.

Казалось, в курительной внезапно повеяло холодом. Словно ощутив это, доктор Фелл поежился в кресле.

Палуба под ними медленно поднималась и круто падала вниз. Море как будто пудовыми кулаками молотило в обшивку «Иллирии». Слегка пошатнувшись, Нокс ухватился за спинку кресла и, когда корабль выпрямился, попросил заново наполнить стаканы. Как только стюард выполнил заказ, он сел за столик лицом к компаньону.

— Что с вами происходит, доктор Фелл?

— Со мной?

— У вас что-то на уме, не так ли? Вы сидите здесь, дымите, как вулкан, и выглядите весьма расстроенным. Едва ли причина этому — волнение на море. Что вас беспокоит?

— Право, ничего! По крайней мере, ничего конкретного. И все же… вы сказали Уайт-Плейнс? Это центр округа Уэстчестер, не так ли? Да, я бывал в этом городе и могу посетить его снова. Мистер Херман Гулик, окружной прокурор Уэстчестера, любезно пригласил меня по окончании тура пожить у него месяц до открытия всемирной выставки в конце апреля. Вы знакомы с мистером Херманом Гуликом из Уайт-Плейнс?

— Конечно нет! Я не был там давным-давно. Едва ли я могу быть знакомым с окружным прокурором.

— А поблизости есть местечко под названием Ричбелл?

— Да, примерно в дюжине миль от Уайт-Плейнс.

— Что оно собой представляет?

— Городок или деревня, названная так в честь некоего Джона Ричбелла, который основал соседнюю деревню Мамаронек в 1661 году; одна из станций Нью-хейвенской пригородной железной дороги от вокзала Гранд-Сентрал через Уэстчестер в Стэмфорд, штат Коннектикут. Станция Ричбелл находится между Мамаронеком и Харрисоном. — Нокс усмехнулся собственным воспоминаниям. — В далеком прошлом я знал девушку, которая жила там. В 20-е годы, еще подростком, я тайком брал машину отца и ездил повидать ее. Тогда это был симпатичный городок.

Доктор Фелл задумчиво скосил глаза:

— Кстати, об этом…

— О чем?

— О женщинах! — рявкнул доктор Фелл, словно отрицая возможное обвинение в непоследовательности. — Черт возьми! — продолжал он, разрубая рукой воздух с шумом, напоминающим ветер в пещере. — Вы прожили в Англии тридцать два года, я знаю вас минимум шестнадцать из них, и тем не менее мы никогда не обсуждали личные дела. Например, вы женаты?

— Нет. То есть да.

— Так да или нет?

— Я был женат. Но с тех пор столько воды утекло… — Нокс казался слегка смущенным. — Мы разошлись почти двадцать лет назад, спустя несколько месяцев после войны, с тех пор не виделись и не поддерживали никакой связи. Но так как никто из нас не начинал бракоразводный процесс, то, полагаю, мы все еще женаты.

— Ваша жена была американкой? Возможно, та самая детская любовь из Ричбелла?

— Нет-нет, ничего подобного! Девушку из Ричбелла звали Констанс, хотя ее фамилию я не могу припомнить. Джуди, моя жена, была стопроцентной англичанкой. Правда, когда мы решили разойтись, она уехала в Америку…

— Значит, леди была англичанкой, но после вашего разрыва отправилась в Америку?

— Неужели это так сложно? — Нокс также повысил голос. — У Джуди имелись собственные деньги, и она была чересчур горда, чтобы взять у меня хоть пенни. К тому же ее любимый дядя уехал в Сан-Франциско и там разбогател. Как раз когда мы решили расстаться, Джуди узнала, что ее дядя умер и все завещал ей. Поэтому она уехала в Нью-Йорк, а потом в Сан-Франциско, чтобы вступить в права наследования. Это был октябрь 45-го года, а сейчас январь 65-го. Конец истории. Кстати, ее звали не Джудит. «Джуди» — не сокращение. Просто она называла меня Панчем, а я ее — Джуди.[6]

— Надеюсь, любя?

— Сначала да. Джуди на десять лет моложе меня. Мы поженились в лондонском ЗАГСе в 38-м году — какое-то время это была великая страсть. Но она стала меня в чем-то обвинять, я ответил тем же, и дело кончилось разрывом. Вот и все.

— Я вам искренне сочувствую, — с неуклюжим смущением промолвил доктор Фелл. — Надеюсь, я не разбередил старую рану? Вы уже не ощущаете… — И подумал: «Интересно, что он ощущает на самом деле?»

Сидя напротив доктора, зажигая сигарету и жонглируя стаканом, который он опустошил почти залпом, Филип Нокс тщетно пытался разобраться в прошлом. Кто был прав? Кто не прав? Он не мог этого определить, да и какое это имеет значение? Казалось абсурдным, что образ Джуди — какой она выглядела тогда и в некоторой степени могла выглядеть теперь — мог все еще иметь над ним какую-то власть. Впрочем, этого нет и не было, исключая первые месяцы после разрыва и некоторые случаи, когда он выпивал слишком много. Конечно, воспоминания до сих пор иногда тревожат его ум и сердце. И все же — после стольких лет! Нет, лучше об этом забыть. Все давным-давно мертво и похоронено.

— Нет, не ощущаю, — ответил Нокс. — Это старая история, и она должна оставаться таковой. За прошедшее время в моей жизни были другие женщины, а в ее, безусловно, — другие мужчины. Кроме того, я уже стар…

— Должен признаться, вы не выглядите стариком.

— Как правило, я себя им не чувствую и стараюсь держаться соответственно. Но вам лучше спросить об этом молодое поколение.

— Кстати, о молодом поколении: у вас с женой были дети?

— Нет — ни Джуди, ни я их не хотели. Послушайте, доктор Фелл, — взорвался Нокс, — почему мы должны развивать эту тему? Как я уже сказал, Джуди уехала в Сан-Франциско; кто-то говорил мне, что она до сих пор там. В высшей степени маловероятно, чтобы мы когда-нибудь встретились, но, если это произойдет, мы встретимся как чужие люди, какими, по-видимому, были всегда. Какого дьявола мы вообще должны говорить о женщинах?

— Потому что вы хотели знать, что меня беспокоит.

— Ну?

— Ну! — Доктор Фелл сделал выразительный жест рукой. — Мы отплыли из Саутгемптона три дня назад, и пройдет еще три или четыре дня, прежде чем мы сойдем на землю. Возможно, к старости я стал восприимчив к телепатии. И все же — афинские архонты! — как можно объяснить атмосферу этого лайнера, иногда напоминающую дом с привидениями, если не атмосферой, окружающей одну из наших спутниц по плаванию?

Нокс выпрямился:

— Вы, случайно, имеете в виду не леди Северн?

— Ее самую. Но давайте договоримся о терминологии.

— То есть?

— Она — леди Северн из Сомерсета[7] и Канна на Лазурном Берегу, — педантичным тоном продолжал доктор Фелл. — Лорд Северн, кажется, умер несколько лет назад. Все же в списках пассажиров леди Северн фигурирует под именем, с которым она родилась и выступала на сцене, — как Марджери Вейн. Родилась она пятьдесят четыре года назад в Монклере, штат Нью-Джерси, в семье преуспевающего врача. Ее подругой в детстве и во взрослой жизни была Элизабет Харкнесс — девушка одного возраста с ней или, возможно, чуть старше. А теперь, мой дорогой Нокс, я должен обратиться к вашим воспоминаниям молодости. Не сердитесь, мы не станем возвращаться к вашей супруге. Но нам придется вернуться к городу Ричбеллу. Коль скоро вы часто бывали там в юные годы, говорит ли вам что-нибудь имя Эдам Кейли?

Воспоминания Нокса тотчас же пробудились.

— Эдам Кейли! — воскликнул он. — Тот, кто организовал в Ричбелле театр «Маска» с постоянной труппой, кажется, в 1928 году! Они намеревались открыться весной. Тогда я был в колледже и не знаю всей истории, но я слышал…

— Очевидно, вы слышали правду, — прервал Нокса доктор Фелл. — Так как мы все еще занимаемся вопросами биографии, позвольте мне уточнить имена и даты.

Давно усопший Эдам Кейли, которого я немного знал в молодости, родился в состоятельной английской семье в Дублине, кажется, в 1867 году. Он никогда не связывался с ирландскими труппами, стараясь держаться сам по себе. Первый актерский триумф он одержал в дублинском театре «Гейети», который в начале века выглядел почти так же, как теперь. В Лондоне Кейли ожидали еще большие успехи перед Первой мировой войной и во время ее. Специализировался он на шекспировских или романтических ролях. Эдам Кейли был отличным фехтовальщиком даже в тот период, когда это искусство считалось необходимым для любого актера. Он был лучшим Сирано де Бержераком[8] из всех, каких я когда-либо видел.

В конце Первой мировой войны Кейли прибыл в Нью-Йорк и завоевал Бродвей. К середине 20-х годов заработал много денег и вкладывал их, избегая рискованных биржевых спекуляций. Кейли купил дом неподалеку от Ричбелла и стал коллекционировать старинное оружие. Хотя он был уже не молод, но не помышлял об уходе на покой. Кейли мог оставаться на Бродвее, сколько позволял его талант. Но его величайшей мечтой было… Думаю, вам это известно?

— Да, — отозвался Нокс. — Понимаете, даже в те годы для жителей Уэстчестера посещать театры в Нью-Йорке — доставать билеты, ездить туда-обратно — было слишком хлопотно, чтобы проделывать это очень часто. Многие считали, что театр в самом округе с постоянной труппой и годовым репертуаром был бы переполнен в любое время.

Сигара доктора Фелла погасла, но он продолжал ей размахивать.

— Это и было величайшей мечтой Эдама Кейли, — снова заговорил он. — Ему хотелось собрать постоянную труппу, которой он мог бы руководить. На Ричбелл-авеню уже был старый театр…

— «Бижу»! — воскликнул Нокс. — Я его помню. Но…

— Но это был обычный провинциальный театр, в котором иногда выступали захудалые странствующие труппы. К тому же он имел дурную репутацию. Много лет назад, когда там шла какая-то крикливая мелодрама, одна неуравновешенная актриса лишилась рассудка и насмерть заколола другую прямо на сцене. Эдам Кейли не имел бы успеха в старом «Бижу». Вместо того…

Эту часть истории было незачем рассказывать Ноксу. В 1927 году «Бижу» полностью снесли. На его фундаменте к концу года был возведен прекрасный бетонный храм, который Эдам Кейли назвал «Маска». Он был оборудован самыми современными сценическими и осветительными приспособлениями. Но в зрительном зале с его позолотой и алым бархатом, бельэтажем и четырьмя пышно украшенными ложами ощущалось дыхание прошлого. Он почти в точности походил на зал театра «Гейети» в Дублине. К 1928 году строительство было завершено.

— А тем временем, — продолжал доктор Фелл, — наш актер-менеджер не оставался праздным. Эдам Кейли был добросовестным артистом. Он всегда окружал себя способными актерами, пробуждавшими творческий азарт друг в друге, а не превращавшими спектакль в собственное шоу. Для нового театра Кейли должен был укомплектовать первоклассную труппу и подобрать ведущую актрису. Последнюю Кейли выбрал вопреки всем советам — девушку моложе восемнадцати лет и к тому же игравшую только небольшие роли в уличных представлениях. «Я обучу ее, — заявил он. — Подождите и увидите сами». Кейли не только обучил девушку, потратив на это месяцы напряженного труда. В начале 1928 года он женился на ней.

Эдам Кейли был по уши влюблен. Его темноволосая чаровница вертела им по своему усмотрению, хотя в профессиональных вопросах ей не всегда удавалось настаивать на своем. В труппе был один молодой актер, которого леди почему-то невзлюбила и от которого она уговаривала мужа избавиться. Кейли отказал ей, леди бушевала, но актер оставался в труппе, пока…

Все предзнаменования выглядели благоприятно. Множество любителей театра закупило абонементы на весь сезон. Осуществлению планов Кейли способствовали его большое состояние и толковый менеджер, чье имя я не могу припомнить. Да! В шестьдесят один год Кейли собирался играть Ромео в паре со своей супругой в роли Джульетты и прыгать по сцене, как в молодости. Правда, врач предупреждал, что его может подвести сердце. Но великий человек считал это вздором и никому не говорил о своем здоровье. Эдам Кейли никогда не отменял спектаклей и имел репутацию человека, сделанного из железа.

Премьеру назначили на 25 апреля. Публику на генеральной репетиции 24-го числа ограничили близкими друзьями, получившими специальное приглашение. Немногочисленные зрители достаточно высоко оценили результаты титанического труда Эдама Кейли. Он выполнил обещание обучить свою протеже. Марджери Вейн блистала в роли Джульетты, хотя и не присутствовала на сцене во время сенсационной дуэли Ромео и Тибальта в первой сцене третьего акта. Сам Кейли, как мне говорили, еще никогда не играл лучше. На реплику Бенволио: «Ты видишь, вот опять Тибальт кровавый»[9] — он ответил громовым голосом: «Как, невредим и на вершине славы? А тот убит?»

Мне незачем повторять вам все строки вплоть до рокового вызова. Тибальт сделал выпад. Ромео парировал его и нанес ответный удар. Но шпага выпала из его руки, он зашатался, хватая руками воздух, и свалился наземь. Марджери Вейн, не сумев сдержаться, с криком выбежала из-за кулис. Но было поздно. Когда Эдама Кейли подняли с пола, он уже был мертв. — Доктор Фелл надул щеки и скорчил жуткую гримасу.

— Его все-таки подвело сердце? — спросил Нокс.

— Да, это установили сразу же. Но каков был результат после всех потрясений и первых приступов горя? Когда к концу лета все юридические вопросы прояснились, юная актриса из Нью-Джерси стала богатой восемнадцатилетней вдовой.

Впрочем, потом появились и иные результаты. Для труппы смерть Кейли означала полный крах. Но мисс Вейн заявила, что Ричбелл должен иметь свой театр. Первым ее поступком было увольнение молодого актера, который ей не нравился, а затем она и деловой менеджер Уильям Истабрук попытались спасти предприятие.

Из уважения к памяти покойного они отложили премьеру на две недели, а потом представили «Ромео и Джульетту» с поспешно выбранным актером на главную роль и потерпели провал. Провалились они и с «Учеником дьявола» Бернарда Шоу,[10] и с «Кругом»[11] — публика уходила со спектаклей. Им не хватало Эдама Кейли — или актера, равного ему по степени таланта. Они нуждались если не в гении, то по крайней мере в яркой личности, обладающей громким именем, но им не удалось таковую заполучить.

Марджери Вейн вернула деньги держателям абонементов и актерам, уже заключившим контракт, после чего не без сожаления распустила труппу. Так как в шоу-бизнес ворвалось звуковое кино, будущее театра Эдама Кейли было предрешено.

— Значит, она продала театр?

Доктор Фелл шумно вздохнул над потухшей сигарой:

— Нет, не продала. Она напрочь отвергла все предложения о покупке. Арендованный на длительный срок компанией «Хаскинсон инкорпорейтед», он был снабжен звуковой аппаратурой и превратился в кинотеатр «Маска».

Что касается Марджери Вейн, то она, как подобает послушной дочери, вернулась к родителям в Монклер. Там Марджери прожила до двадцати одного года. Став совершеннолетней и очень богатой вдовой, она отправилась покорять Европу. В те дни Европа означала Париж и Ривьеру. Но для нашей молодой леди в 1932 году она также означала и Лондон. Такая же решительная и честолюбивая, Марджери познакомилась с пожилым, но влиятельным сэром Джеймсом Мейплом. Выходить за него замуж не было необходимости — он предоставил ей шанс, которого она жаждала.

Большинству читателей газет известно, что произошло дальше. Марджери играла Джульетту. Она была первоклассной актрисой и доказала это. То, что Джульетта не являлась счастливой случайностью, Марджери Вейн продемонстрировала в последующие годы восторженной публике и критикам в таких непохожих ролях, как леди Тизл в «Школе злословия»,[12] Нора в «Кукольном доме»[13] и римлянка Ведия в «Воздай кесарю кесарево» — исторической эпопее в стиле «бросьте их на растерзание львам».

Доктор Фелл кратко изложил дальнейшие события. В жизнь Марджери Вейн вошел Джимми Рэнсом, восьмой лорд Северн, который в середине 30-х годов унаследовал большое поместье с двадцатью тысячами фунтов годового дохода. Оставив сцену после очередного триумфа, Марджери стала стойкой британской патриоткой, когда тучи войны сгустились перед бурей.

— А посмотрите на нее теперь! — воскликнул доктор Фелл. — Сэр Джеймс Мейпл мертв. Лорд Северн мертв. В Лондоне, Сомерсете и на юге Франции она — дама из высшего общества. Находясь на пике своей карьеры, Марджери превратилась в безупречную английскую леди или в ее очень удачную имитацию.

Повторяю: посмотрите на нее теперь! Она превосходно сохранилась — все еще красива и, несомненно, желанна! Вы скажете, что никогда не были официально представлены ей. Однако вы кивали ей при встрече, наблюдали, как она председательствовала за капитанским столом, видели ее гуляющей по палубе со своей преданной компаньонкой, мисс Элизабет Харкнесс, и своим «секретарем» Лэрри Портером, одним из вереницы молодых людей, которых она держала при себе в последние годы.

— Да, но…

— Вы хотите спросить, что меня беспокоит, не так ли? В ответ я спрашиваю вас: что беспокоит леди Северн, у которой как будто нет поводов для огорчений? Почему она распространяет вокруг себя атмосферу не то страха, не то ненависти? В одном я твердо уверен: что бы ее ни тревожило, оба ее компаньона не являются тому причиной. Где же тогда источник беспокойства? Откуда или от кого оно исходит? Что на уме у этой женщины?

— Но почему это не может быть обычным дурным настроением? — возразил Нокс. — Помимо упомянутой вами атмосферы, имеются какие-нибудь реальные факты, внушающие тревогу?

— Вообще-то да, — ответил доктор Фелл. — Я не стану изрекать банальности вроде того, что время мстит за себя. Однако как некогда звуковое кино убило то, что вы называете водевилем, и долго угрожало драматическому театру, так теперь еще более алчный монстр — телевидение — угрожает существованию кино. Театр «Маска» ныне свободен. Уэстчестерская труппа возродилась. Под руководством известного ирландского актера Бэрри Планкетта и с Энн Уинфилд в качестве ведущей актрисы они открывают сезон в понедельник 19 апреля премьерой «Ромео и Джульетты». По-вашему, я все еще витаю в облаках? Тогда вы, может быть, предложите иное объяснение?

Глава 2

ПЕРЕРЫВ В ПУТЕШЕСТВИИ

Переборки курительной охватил очередной приступ скрипа и треска. Брызги обдавали нос «Иллирии», когда она падала вниз с очередной волны. Шум бури слышался даже здесь. Впрочем, качка постепенно уменьшалась, и уже не было необходимости хвататься за окружающие предметы, дабы удержать равновесие.

Однако Филип Нокс забыл не только про качку, но и про некогда любимую Джуди. Повествование доктора Фелла звучало настолько выразительно, что мертвый неукротимый Эдам Кейли, казалось, дышал и двигался рядом с живой и столь же неукротимой Марджери Вейн.

— Слушайте, доктор Фелл, — заговорил Нокс, зажигая четвертую сигарету. — Я никогда не знал имени ведущей актрисы труппы Эдама Кейли, а если и знал, то напрочь позабыл. Безусловно, я не связывал ее с Марджери Вейн, которая произвела в Англии фурор тридцать с лишним лет тому назад. Я впервые появился в Лондоне в 33-м году, когда она играла леди Тизл. Кстати, откуда вы получили всю эту информацию?

— Большей частью от самой леди, — ответил доктор Фелл. — Как только мы поднялись на борт, она обратилась ко мне за советом. Впрочем, анекдот о молодом актере, которого Марджери Вейн по непонятной причине возненавидела и уволила, исходит не от нее, что вполне естественно. Я слышал его уже давно от Харви Баскервиля — актера, игравшего брата Лоренцо в первом спектакле «Ромео и Джульетты» в Ричбелле. Сейчас Харви уже под восемьдесят. Он живет со своей внучкой в Бате[14] и почти такой же толстый, как я. Страдает артритом, но будет болтать о театре, пока рак на горе не свистнет. Таковы все актеры. Что касается его рассказа о мисс Вейн…

— Кто был тот молодой актер, которого она не выносила? Что с ним стало?

— Харви этого не знал. Его звали Джон Фосдик. В тот вечер, когда умер Эдам Кейли, он играл Тибальта, и Кейли считал, что у него большое будущее. Очевидно, ожидания не оправдались, хотя о нем ничего не известно.

— Кажется, — продолжил Нокс, — леди Северн, пребывая в Каппе, живет в доме, именуемом «Вилла дез Анж»? Как видите, доктор Фелл, у меня тоже есть информатор.

Одним из близких друзей Нокса был Майлс Хэммонд, также историк. Нокс знал, что Хэммонд участвовал в расследовании доктором Феллом сенсационного, выглядевшего сверхъестественным убийства, именуемого делом «Того, кто шепчет». В упомянутом деле была замешана и Фей Скотт — женщина, на которой Майлс Хэммонд впоследствии женился. Теперь Хэммонды жили в Ницце, в тепличной атмосфере, и много слышали о «Вилле дез Анж» на холме возле Канна.

— Марджери Вейн, — говорила Ноксу Фей Хэммонд, — сейчас около пятидесяти пяти, но выглядит она на сорок. Демонстрируя свои демократические принципы, Марджери не имеет личной служанки, но держит шофера, кухарку и двух горничных. Лэрри Портер, молодой американец, считается ее любовником и, несомненно, является таковым, когда она в настроении. Бесс Харкнесс? Некоторые говорят — о, как я ненавижу их хитрые физиономии! — что преданность Бесс к Марджери всегда носила патологический характер. Уверена, что это полная чушь. Бесс куда больше интересуется мужчинами, чем Марджери. Она давно это доказала бы, если бы какой-нибудь мужчина рискнул проверить такие сплетни. Хотя по-своему она недурна собой. Бесс служит постоянной тенью Марджери Вейн только потому, что ей не представилось возможности быть тенью кого-либо другого. Что касается самой Марджери, то мнения о ней разделились. Одни считают ее доброй, великодушной женщиной, другие — отъявленной стервой. Думаю, в ней есть понемногу и от той, и от другой, как и у большинства из нас.

Нокс не стал комментировать эти факты или домыслы.

— Последний вопрос, доктор Фелл, и я успокоюсь окончательно. Почему вы мне все это рассказываете?

— Потому что меня просила об этом сама мисс Вейн, которая скоро придет сюда, чтобы лично изложить свою историю. Она жаждет с вами познакомиться, так как является вашей величайшей поклонницей.

— Что-что? — ошарашенно переспросил Нокс.

— Ничего страшного. Просто леди имеет определенные претензии на культуру. Она читала все ваши книги.

— Конечно, это весьма лестно. Но сказать, что она претендует на культуру, потому что читала мои книги, — все равно что объяснять то же самое чтением Уилла Дюрана[15] или Артура Брайанта.[16] Я восхищаюсь этими писателями, но…

— Хватит! — рявкнул доктор Фелл. — С меня довольно вашей чертовой скромности! Вы пишете на хорошем английском языке, несмотря на ваше произношение. Ваши лучшие произведения — «Квикверема[17] из Ниневии[18]» и «Холмистая английская дорога» — высоко оценены критикой. Мы не во всем с вами соглашаемся, но продолжаем вас читать.

— По крайней мере…

— Есть еще кое-что, друг мой, — вежливо перебил Нокса доктор Фелл. — Когда ваш день рождения?

— 14 июля — в день взятия Бастилии.[19] А что?

— Ее тоже. Тот же самый день, месяц и год — вы одного возраста. Леди каким-то образом об этом узнала, и это произвело на нее огромное впечатление. Она полагает, что звезды могут одинаково воздействовать на судьбы. Как вы относитесь к астральным влияниям?

— Астральные влияния, — начал Нокс, — напоминают мне… Ладно, не имеет значения. Вы не думаете, что нам необходима еще одна порция пива?

— Пожалуй, — согласился доктор Фелл. Он поднялся во весь свой внушительный рост, опираясь на тяжелую трость, но не успел подать знак стюарду.

Дверь в вестибюль открылась. Ее придерживал спиной высокий, крепко сложенный, добродушный на вид молодой человек со стрижкой ежиком и в безукоризненном смокинге. В курительную вошла Марджери Вейн.

Было бы несправедливым сказать, что она вбежала или выглядела запыхавшейся и выбитой из колеи. Закутавшись в норковое манто, она крепко стояла на ногах, легко приспосабливаясь к качке. Марджери Вейн была чуть ниже среднего роста, но благодаря осанке казалась статной и величавой. Ее глянцевые черные волосы были слегка растрепаны — очевидно, ветром на палубе. На знаменитое по многочисленным фотографиям лицо, где широко расставленные темно-голубые глаза причудливо сочетались с маленьким курносым носом и широким ртом, была так искусно наложена косметика, что никакая бледность не стала бы заметной.

Следом за ней вошла маленькая проворная женщина, неся в руке плечики для манто. Мисс Элизабет Харкнесс — она подписывалась полным именем Бесс Толливер Харкнесс — была одета в более скромную меховую шубку. Ее светлые волосы скрывала шляпа. Несмотря на очки в толстой роговой оправе, она была, как говорила Фей Хэммонд, отнюдь недурна собой, хотя очень немногие это замечали.

— Право же, Марджери, — послышалось ее бормотание.

Глаза всех были, как обычно, устремлены на Цирцею.[20]

Выскользнув из манто, Марджери Вейн продемонстрировала молодые плечи, почти девичью фигуру и изумрудно-зеленое платье — строгое, но в то же время модное и дорогое. Она передала манто компаньонке, которая тут же повесила его на плечики. После этого мисс Вейн двинулась вперед с чарующей грацией, одарив доктора Фелла ослепительной улыбкой.

— Пожалуйста, простите, но у меня есть причины быть немного distrait.[21] Я… я только что видела призрак.

Доктор Фелл не казался удивленным.

— В самом деле, мадам? Чей же это был призрак?

— Не имеет значения. К тому же я уверена, что мне это почудилось. — Она посмотрела на Нокса. — Конечно, этот джентльмен…

Доктор Фелл торжественно представил Филипа мисс Вейн, мисс Харкнесс и мистеру Лоренсу Портеру.

Розовощекий Лэрри Портер, распространяя густой аромат бренди и дружелюбия, шагнул вперед и вежливо протянул руку:

— Вы Филип Нокс, сэр? Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что не увлекаюсь книгами. Но только что прочитал вашу «Холмистую английскую дорогу». Это здорово! Никак не могу забыть начало. — И, приняв позу, он начал декламировать высоким голосом:

Там, где когорты римлян шли и к Северну,[22] и в Рай,[23]

Английский пьяница шагал, и пономарь, и сквайр.

Извилистой дорогой все брели, не зная бед,

Которой шли мы в Бирмингем[24] в ту ночь от Бичи-Хед.

Куда сильней, чем Бонапарт, наш сквайр мне досаждал,

И я вступать с французом в бой особо не желал.

Но коль придется, был готов задать им жару я…[25]

— Ради бога, Лэрри! — Мисс Вейн властным жестом подняла руку.

— В чем дело?

— Лучше занимайся теннисом, а декламацию оставь в покое. Ты слишком напираешь на согласные — это звучит чудовищно!

— Я только хотел…

— Уверена, дорогой, что мистер Нокс оценил твой комплимент. Но ведь он не писал этих стихов, а только процитировал их. К тому же стихи не следует воспринимать слишком серьезно. Полагаю, мистер Нокс, — не без смущения добавила она, — доктор Фелл объяснил вам…

— Для меня честь и удовольствие быть представленным вам, мисс Вейн, — отозвался Нокс после выразительной паузы. — Доктор Фелл сообщил мне, что новая уэстчестерская труппа открывает сезон в театре «Маска» в Ричбелле в конце апреля. Это будет «Ромео и Джульетта», не так ли? Надеюсь, вы приедете на премьеру?

— В Ричбелл? Боже мой, конечно нет!

— Вот как, мисс Вейн?

— Я еду к друзьям во Флориду и не собираюсь даже приближаться к Ричбеллу или театру «Маска». Во время моей слишком впечатлительной юности я перенесла там страшное потрясение. Да мне и нечего там делать более чем за три месяца до премьеры.

— Да, вы правы, прошу прощения.

— Если ты спросишь меня, Марджери… — начал Лоренс Портер.

— Тебя мы не спрашиваем, Лэрри. Но меня интересуют, мистер Нокс, те милые люди, которые так стремятся преуспеть там, где бедный Эдам потерпел неудачу. К тому же мне нужно сообщить вам определенные сведения, чтобы получить ваш совет. Не согласитесь ли вы оба присоединиться ко мне — разумеется, также к Бесс и Лэрри — на маленькой импровизированной вечеринке? Не в этом баре — тут не та обстановка, — а, скажем, в спортзале на палубе? Если только, — она повернулась к стюарду, — нас согласятся там обслужить.

Джордж — стюард курительной — тут же встал по стойке «смирно».

— В спортзале, миледи?

— Да. Нас можно обслужить там?

— Сейчас никого нет на дежурстве, миледи. Но я с радостью обслужу вас сам. Чего бы вы хотели, миледи?

— Как любезно с вашей стороны! Полагаю, шампанское считается подходящим в подобных случаях, хотя настоящие знатоки полагают, что этот напиток переоценили. Как по-вашему, мистер Нокс?

— Откровенно говоря, мисс Вейн, шампанское мне нравится.

— Слушайте, слушайте! — пробормотала Бесс Харкнесс.

— Ну, раз вы настаиваете, нам остается только согласиться. Хорошо, пусть будет большая бутылка шампанского. Pas trop sec,[26] как любят говорить французы. Быть может, «Перье-Жуэ», если вы им располагаете? Благодарю вас. Вашу руку, мистер Нокс! И вашу, доктор Фелл! Сюда, пожалуйста.

Лоренс Портер снова придержал дверь. Марджери Вейн под руку с Ноксом и доктором Феллом направилась в вестибюль. Портер и мисс Харкнесс послушно двинулись следом. Из большого салона доносился хриплый голос, объявлявший в микрофон числа для игроков в бинго. Лифт поднял их на спортивную палубу.

Спортзал, часто посещаемый днем, сейчас выглядел мрачноватым и тускло освещенным. И хотя вкусу мисс Вейн, разумеется, больше соответствовала роскошь большого салона, сверкающего позолотой и хрусталем, важная информация, которой она намеревалась поделиться, плохо сочеталась с игрой в бинго.

По правому и левому борту, вдоль высоких стен с незанавешенными окнами, тянулись низкие помосты, на которых размещались столики с красным верхом. В конце каждого помоста тяжелая застекленная дверь чуть выше человеческого роста вела на открытую спортивную палубу в направлении кают второго класса. Между двумя противоположными дверями стоял рояль. В центре передней переборки висели карты Британских островов и Северной Америки, между которыми красные передвижные стрелки каждый день отмечали путь, пройденный «Иллирией». Пространство между помостами занимали разборные столы для тенниса.

Тем не менее Марджери Вейн, казалось, чувствовала себя здесь как дома. Выбрав столик в середине помоста по левому борту, она усадила за него своих компаньонов. Вскоре принесли, открыли и разлили шампанское. Мисс Вейн подписала счет и встала.

— За отсутствующих друзей! — провозгласила она, подняв бокал. Присутствующие дружно поддержали тост. — Знаете… Лэрри, боюсь, я забыла сумочку! Ты не сбегаешь в апартаменты М-51? Сумочка в моей каюте, на туалетном столике.

— Я принесу ее, Марджери, — предложила мисс Харкнесс.

— Нет-нет, Бесс! Лэрри с удовольствием сделает это для меня. Будь хорошим мальчиком и не возвращайся, пока не найдешь сумочку.

Снаружи шумели ветер и дождь со снегом. Но по палубе, соблюдая осторожность, можно было передвигаться. Молодой Портер поспешил выполнять поручение. Марджери Вейн снова села.

— Знаете, — продолжила она, лучезарно улыбаясь Ноксу, — я впервые посещаю мою родину за последние двадцать лет. В прошлый раз я отплывала в Америку… могу даже назвать точную дату — 10 октября 1945 года на «Королеве Елизавете». Ее только что переделали из военного корабля, и на борту было несколько тысяч канадских солдат, возвращавшихся в Галифакс[27]… — Ее голос внезапно изменился. — В чем дело, мистер Нокс?

— Что вы имеете в виду?

— У вас такой странный вид. Вы тоже плыли на том корабле?

— Нет, мисс Вейн. Но я знаю кое-кого, кто плыл на нем.

Как часто пересекаются людские судьбы! 10 октября 1945 года Джуди исчезла из его жизни на «Королеве Елизавете».

— В те дни для любых путешествий требовалось специальное разрешение, — заговорила далее мисс Вейн. — Но мне нужно было уладить в Нью-Йорке важные дела, и я получила такое разрешение. Бесс, конечно, поехала со мной. В деловых вопросах Бесс для меня незаменима, хотя, глядя на нее, не подумаешь, что она разбирается в бизнесе. В случае чего, я умею быть достаточно «крутой», но не всегда могу придумать толковый план. А вот Бесс умеет придумать любой план, но ей недостает твердости. Короче говоря, мы вдвоем уладили это дело. Но плавание! Господи, это был сущий кошмар, верно, Бесс?

Мисс Харкнесс зажгла сигарету и, держа ее абсолютно неподвижно, откинулась на спинку стула. Манто подруги и работодательницы лежало у нее на коленях.

— Это было нелегко, — согласилась она.

— Нелегко? Просто ужасно!

— Но, Марджери…

— В каждой каюте ехало не менее шести, а иногда и десять пассажиров! Сидеть можно было только в большом салоне, а по громкоговорителю каждую минуту отдавали приказы, как будто имели дело с компанией непослушных детей! Потом, когда мы прибыли в Галифакс… По-моему, доктор Фелл, существует старинная молитва, в которой Бога просят избавить нас от ада и Галифакса?

— Имеется в виду Галифакс в Йоркшире,[28] а не в Новой Шотландии, мисс Вейн, — поправил доктор Фелл, не вынимая изо рта сигары. — В том Галифаксе в шестнадцатом столетии преступникам рубили головы с помощью неуклюжего и примитивного предшественника гильотины, наводившего ужас на все графство.

— Ну, Галифакс в Новой Шотландии тоже не был земным раем. А поездка оттуда через Монреаль в Нью-Йорк была еще хуже этого жуткого плавания. По американским законам военного времени вы не имели права на спальную полку ни в каком поезде, если не собирались проехать более пятисот миль. Однако Бесс нашла выход… Верно, Бесс? Мы взяли билеты до Вашингтона и сошли в Нью-Йорке. Но боюсь, я отвлеклась от темы.

Табачный дым вился под лампами, не защищенными абажурами, отражаясь в оконных стеклах на фоне черной ночи и бурного моря. Марджери Вейн вновь подняла свой бокал.

— За Уэстчестерскую труппу, — провозгласила она, — которая скоро получит новое название! А теперь, с вашего позволения, перейдем непосредственно к делу.

Новую труппу возглавляет мистер Бэрри Планкетт. Бэрри еще молод — ему чуть больше тридцати, — но он уже приобрел солидную репутацию сначала в Дублине, потом в Лондоне, а недавно на Бродвее. Я никогда не встречалась с ним, хотя мы много переписывались, и мне по душе его идеи. Я немало слышала о мистере Планкетте. Раньше он, как и все ирландцы, был склонен к беспорядочной жизни, но сейчас остепенился, когда с него, как говорят американцы, сияли стружку.

В целом труппа производит хорошее впечатление. Об этой Уинфилд, которую взяли на главные женские роли, я ничего не знаю. Возможно, чем меньше о ней говорить, тем лучше. Что до остальных, то о них едва ли стоит долго распространяться. Их консультант по Шекспиру — судья Каннингем. Деловой администратор — также без жалованья, для него это хобби — биржевой маклер на покое по имени Джадсон Лафарж. Его жена, миссис Констанс Лафарж, участвует в этом на правах amica curiae[29] — она считается весьма влиятельной уэстчестерской матроной.

На Филипа Нокса нахлынули воспоминания.

— Конни! Ее девичье имя — Констанс Уэстерби? Она с авеню Фенимора Купера в Ричбелле? И вы имеете в виду судью Грейема Каннингема из верховного суда штата Нью-Йорк? Говорят, он тоже удалился на покой.

— Дорогой мой! — воскликнула мисс Вейн. — По-вашему, я цыганка-гадалка, чтобы знать девичью фамилию женщины, о которой впервые услышала несколько месяцев назад? А вот джентльмен, которого я упомянула, действительно тот самый судья Каннингем. Он знаток Шекспира, коллекционер старинного оружия. Каннингем купил старый дом Эдама Кейли прежде, чем я покинула страну, в 1931 году. Я продала ему также коллекцию оружия Эдама. Согласно мистеру Планкетту, у судьи Каннингема есть очень интересные предложения насчет постановки «Ромео и Джульетты».

Доктор Фелл шумно задышал.

— Мадам! — вмешался он.

— Да, доктор Фелл?

— Надеюсь, и мы все, и Уэстчестерская труппа — цивилизованные люди. Но, даже не принимая во внимание всяческие суеверия, разумно ли они поступают, начиная именно с этой пьесы?

Марджори Вейн внимательно посмотрела на него.

— Они думают, что да, — ответила она. — А почему бы и нет?

— Признаю, что, руководствуясь здравым смыслом, трудно привести вескую причину.

— По-вашему, публика помнит давние трагедии? — удивилась мисс Вейн. — Держу пари, что нет. Когда эти люди добьются успеха — а они добьются его, если примут мое имя, — никого не будет волновать, что, как и почему. Неужели нам или им нужно разделять вульгарные театральные суеверия? В злополучном «Бижу» одна психопатка впала на сцене в буйство и заколола другую актрису. Ну и что из того? Бедный Эдам лишился жизни, так как из-за своего тщеславия и упрямства игнорировал советы врача. И снова — что из того? В труппе мистера Планкетта едва ли имеются маньяки-убийцы, а самый поверхностный медосмотр может гарантировать, что никто не свалится мертвым на сцене. Я сама и близко не смогу подойти к этому театру — ни на генеральную репетицию, ни на премьеру. Но это, так сказать, личные эмоции.

Увлеченная разговором, мисс Вейн подошла по левому помосту к тяжелой двери. Невысокий рост не позволял ей посмотреть на палубу через стеклянную панель, но она и не пыталась этого сделать. Повернувшись, Марджери Вейн подняла руку, вновь приковывая к себе внимание слушателей:

— Конечно, меня порой одолевает искушение. Я всегда любила хорошее фехтование, а мистер Планкетт уверяет, что в спектакле оно будет на высочайшем уровне.

Помните выступление труппы «Олд Вик»[30] под руководством Оливье[31] и Ричардсона[32] в Новом театре на Черинг-Кросс-роуд во время войны? Когда мистер Лоренс Оливье играл Ричарда Третьего, а мистер Ралф Ричардсон — Генриха Ланкастера[33] (я говорю «мистер», а не «сэр», так как им тогда еще не пожаловали рыцарское звание), спектакль завершился таким великолепным поединком, что я едва не выпала из ложи.

Так вот, меня уговаривали посетить специальную репетицию в костюмах, где будут присутствовать только я и еще пара друзей. У меня даже было желание (Боже, помоги мне!) выгнать эту самонадеянную девчонку Уинфилд и самой сыграть Джульетту как надо. Но об этом не могло быть и речи! Это было бы недостойно меня, да и в любом случае я не могла бы себя заставить… Но не стану утомлять вас, друзья мои, трагедией почти сорокалетней давности. Вместо этого…

Мисс Вейн вернулась к столику. В изумрудно-зеленом платье, окутанная табачным дымом, она казалась бесценным произведением искусства. Все бокалы были пусты — только шампанское отсутствующего Лоренса Портера оставалось нетронутым. Взяв бутылку, Марджери Вейн попыталась наполнить бокалы, но в бурном море это было не так просто. Нокс забрал у нее бутылку и сам выполнил эту работу.

— Да, мисс Вейн? Вы говорили…

— Еще один тост, пожалуйста. За Уэстчестерскую труппу, которая, надеюсь, вскоре станет труппой Марджери Вейн! Пусть пожилая женщина уступит дорогу молодым! Фортуна благоприятствует смелым! Быть может, эти славные люди… — Оборвав фразу, она воскликнула: — Черт возьми, Лэрри, ты опять здесь?

Мистер Портер и в самом деле появился в двери из вестибюля. В руке он держал черную бархатную сумку с бриллиантовой пряжкой. Лицо его стало еще более розовым, а у висков обозначились голубоватые жилки. Поднявшись на помост, он неуклюже двинулся к ним, а приблизившись, рявкнул:

— Черт возьми тебя!

— Право, Лэрри! Моя сумка…

— Вот твоя паршивая сумка! — крикнул Портер, швырнув ее на стол. — Ее не было на твоем чертовом туалетном столике! Она лежала под подушкой в нашей… в твоей… О, дьявольщина!

Последовала пауза.

— Знаешь, Лэрри, хотя ты растерял даже те немногие хорошие манеры, которые у тебя имелись, нужно ли забывать об элементарных приличиях?

Розовое лицо побагровело. Молодой Портер взмахнул руками:

— Извини, Марджери! Я не имел в виду… Я не подумал…

— Этого ты никогда не делаешь. Мне ничего не остается, как снова посмотреть сквозь пальцы на твою gaucherie.[34] Но на сегодняшний день ты наговорил более чем достаточно.

— Сядь и помолчи, Лэрри! — вмешалась Бесс Харкнесс. — Кроме того, Марджери только что предложила тост.

— В самом деле, — подтвердила ничуть не обескураженная мисс Вейн. — Тост за Уэстчестерскую труппу. Им известны мои условия, от которых я не откажусь. Если они изменят свое название на труппу Марджери Вейн и повесят в фойе картину Огастеса Джона,[35] изображающую меня в роли Джульетты, то я подарю им театр в вечное пользование. Стоимость его содержания невелика, так что, по-моему, это щедрое предложение. Думаете, они его примут?

Доктор Фелл посмотрел на нее.

— Обычно от таких щедрых предложений не отказываются, — заметил он. — В то же время у них есть какие-нибудь планы, помимо названия и премьеры? Вы ведь не стали бы поддерживать заведомых неудачников. Что, если они провалятся?

— Если будут признаки провала, о чем я узнаю уже во Флориде, то я присоединюсь к труппе и сама стану играть главные роли. Тогда провалы исключены, можете не сомневаться! — Она начала шагать взад-вперед около столика. — Хотя я не верю, что над этим театром тяготеет проклятие, меня иногда кое-что удивляет… Например, бедняга Эдам. Такой одаренный и так был набит глупым тщеславием!

— В дни моей молодости, мадам, я был немного знаком с Эдамом Кейли. Он действительно был упрям, но никогда не казался мне чрезмерно тщеславным.

— Вы хотите сказать, дорогой доктор, что Эдам никогда не демонстрировал это на людях? Но ведь я видела его наедине, когда ему было незачем изображать хорошего парня, угощающего всех выпивкой. Я была женой Эдама, любила его и восхищалась им, но… К тому же были ли верными все его суждения?

— Что вы имеете в виду?

— Например, он считал, что некоторые старые мелодрамы можно представлять на сцене, если подойти к ним серьезно, а не превращать их в балаган. Эдам купил у покойного Уильяма Джиллетта[36] — тогда он, разумеется, был жив — права на одну из таких пьес, которую мистер Джиллетт сделал знаменитой в 80-х или 90-х годах прошлого века. «Актер, достойный своего ремесла, Марджери, — говорил Эдам, — может иметь успех, даже читая таблицу умножения». Увы, он не дожил до того, чтобы доказать нам это!

— Случайно, речь идет не о пьесе мистера Джиллетта «Шерлок Холмс»?

— Нет, доктор Фелл. Эдам считал «Шерлока Холмса» слишком слабой пьесой, чтобы вызвать интерес даже в 1899 году, если бы не сентиментальные ассоциации, связанные с главным героем и с самим мистером Джиллеттом. Пьеса, которую он выбрал, называлась «Секретная служба», хотя она не имела ничего общего с деятельностью нашего современника, агента 007.[37] Действие в основном происходит в телеграфной конторе во время Гражданской войны в Америке. Так вот, было ли верным суждение Эдама насчет этой пьесы или людей, которых он набрал в свою труппу? Сколько из этих актеров, подававших надежды тридцать семь лет назад, сейчас живут и процветают?

— Ну? — с интересом осведомился доктор Фелл. — Так сколько же?

— Как ни странно, дорогой доктор, одна женщина из старой труппы сейчас участвует в новой. Ее зовут Кейт Хэмилтон. Когда я знала Кейт, она была смазливой инженю, которая играла Марию в «Школе злословия» и подруг героини в других пьесах. Я слышала, что Кейт сильно растолстела и что смазливой ее уже не назовешь. Впрочем, в характерных ролях она была весьма недурна. Что же касается остальных…

— Да? Продолжайте!

— Что касается остальных, то где они теперь? Бедный Уилл Истабрук, наш деловой менеджер, запил и покатился под гору. Харви Баскервиль — старый калека, который живет в Англии чуть ли не на милостыню. Сэм Эндрюс, такой славный парень…

Лоренс Портер, успевший выпить несколько бокалов шампанского, вскочил со стула:

— Раз уж мы об этом заговорили, Марджери, то скажи, что случилось с беднягой Фосдиком?

Казалось, Марджери Вейн не вполне его расслышала.

— С кем? — переспросила она.

— С Джоном Фосдиком — вроде бы его так звали? С актером, которого ты ненавидела и вышвырнула из труппы. Я его никогда не знал — он исчез задолго до нашего знакомства, — но Сэнди Мактэвиш на днях упоминал о нем.

— Право, я не припоминаю такого человека. Если он и в самом деле существовал, то получил, что заслуживал и продолжает заслуживать! А теперь ты будешь помалкивать, как подобает такому невежде, или предпочитаешь снова назвать меня шлюхой?

Последовало очередное предгрозовое молчание.

— Никто не называл тебя шлюхой, Марджери! Я просто сказал…

— Ты пользуешься мною, когда тебе удобно, не так ли? Я ведь могу и вышвырнуть вас, мистер Лоренс Портер, и вам придется вернуться к работе, а такая перспектива едва ли вам по вкусу. Так что сидите и помалкивайте. Если кто-нибудь хочет задать мне разумный вопрос, я с радостью на него отвечу.

— С вашего позволения, — заговорил доктор Фелл, — такой вопрос есть у меня.

— Да?

— Чей призрак вы видели нынешним вечером?

— Право, доктор Фелл!..

— Можете уклоняться от ответа сколько хотите, мисс Вейн, но есть ли в этом надобность? Вы просили совета и, возможно, нуждаетесь в нем больше, чем вам кажется. Имея некоторый опыт в подобных делах, я покорнейше прошу вас ответить: чей призрак вы видели?

Марджери Вейн властно возвышалась над столом с бокалом в руке.

— Мне показалось, что я видела Эдама. На той палубе! — Она указала на тяжелую дверь со стеклянной панелью. — Я видела его стоящим у трапа к шлюпочной палубе в шотландской шапочке, которую он обычно носил. Эдам протягивал руку, словно хотел ко мне прикоснуться. Конечно, я только думала, будто вижу его. На самом деле мне это приснилось.

— Вы уверены, мисс Вейн? — спросил доктор Фелл.

— Разумеется! Это я и пытаюсь вам втолковать!

— Мой вопрос состоял не в этом, мисс Вейн.

— А мой ответ — в этом, доктор Фелл! Да, я просила у вас совета, но в глубине души сама знаю, что нужно делать. Уэстчестерская труппа, вот еще! Они станут труппой Марджери Вейн, если понимают, что им на пользу! А если попытаются капризничать, то эта дворняжка Уинфилд услышит о себе всю правду! И с ней я тоже разберусь — на этот раз окончательно! Уэстчестерская труппа — ха! Даже если я больше слова не произнесу в этом мире…

Порыв ветра вновь ударил в корпус «Иллирии», и одновременно раздался звук, заставивший вздрогнуть всех пятерых.

За дверью на палубу громыхнул выстрел. Пуля, оставив в стеклянной панели похожую на звездочку дырку, окруженную паутиной трещин, пролетела в нескольких ярдах от группы за столиком, угодила в большую карту на стене и проделала отверстие в голубой штукатурке возле красной стрелки, отмечавшей курс корабля.

Лоренс Портер выругался и вскочил на ноги; его бокал разбился о край стола. Филип Нокс также поднялся. Бесс Харкнесс вцепилась в подлокотники стула. Мисс Вейн, отнюдь не выглядевшая испуганной, с вызовом повернулась к двери. Последним встал доктор Фелл, опираясь на свою палку.

— Это вам тоже приснилось, мадам? — осведомился он.

Глава 3

НЕСЧАСТНЫЙ ВЛЮБЛЕННЫЙ

— И что случилось потом? — спросила Джуди.

Ну, подумал Нокс, теперь с лекционным туром покончено. Собственно говоря, с ним было покопчено уже месяц назад. Деревья в Грамерси-парке одевались зеленью, густеющей с каждым днем, словно под действием весеннего дыхания. В душе Филипа Нокса также царила весна. Вечером в воскресенье, 18 апреля, он сидел в холле своего отеля — маленького старомодного «Грамерси-Хаус», обращенного фасадом к парку на углу с Двадцать первой улицей — и смотрел на женщину, устроившуюся напротив него.

Да, тур был завершен. Нокс побывал в Новой Англии, на Среднем Западе и на Юге. Все пророчества доктора Фелла исполнились, включая бесконечные часы ожидания в аэропортах из-за нелетной погоды и снежную бурю на Среднем Западе, задержавшую его на двое суток в Детройте. Правда, он познакомился с интересными людьми и везде его принимали по-королевски, так что жаловаться было грех.

«И все же, — думал Нокс, прочитав последнюю лекцию, — я бы не согласился продлить это удовольствие еще на месяц».

Одним из его последних пунктов назначения — это происходило в конце марта — был Фарли в штате Коннектикут, следующая станция после Гринвича по Нью-хейвенской железной дороге. Там ему предстояло читать лекцию в женском клубе. Несмотря на то что в последние годы железнодорожный транспорт работал из рук вон плохо, поезд доставил его туда всего за час. В Ричбелле, где состав проехал по мосту над Ричбелл-авеню, Нокс попытался вспомнить знакомые места. На фоне грозящего снегопадом неба вырисовывались «американские горки», но он не припоминал, был там раньше парк с аттракционами или нет. Зато ближе, на Ричбелл-авеню, ему удалось разглядеть здание театра «Маска», над входом в который виднелась надпись большими красными буквами «ТРУППА МАРДЖЕРИ ВЕЙН» — электрическую надпись еще не включили.

Когда Нокс сошел с поезда в Фарли, к нему поспешила полная женщина с подкрашенными синевой седыми волосами, которая представилась как Констанс Лафарж, урожденная Констанс Уэстерби из Ричбелла.

— Я бы узнала тебя когда угодно, Фил, — заявила она, — даже если бы не видела твоей фотографии на афишах. Лекция у тебя только в два, так что давай перекусим где-нибудь.

Конни повезла его в своем «кадиллаке» в клуб. Порывистый мартовский ветер сотрясал окна. Конни не переставая говорила о своем муже, мистере Джадсоне Лафарже. От первого брака у нее было двое сыновей — один учился в колледже, другой — в шестом классе школы, которую некогда посещал Нокс. До десерта она не задала ему никаких личных вопросов.

— Слушай, Фил! Джад говорил мне, что ты познакомился на корабле с Марджери Вейн. Это правда?

Конни не упомянула о том драматическом вечере на борту «Иллирии», когда кто-то выпустил через стеклянную панель двери пулю 45-го калибра. Очевидно, Джад не рассказывал об этом Конни или Марджери Вейн не рассказывала Джаду. Нокс также не стал об этом упоминать.

— Да, правда. Ты знаешь ее, Конни?

— Только по отзывам. Она — леди Северн, не так ли? Бэрри Планкетт видел ее в Нью-Йорке, прежде чем она улетела в Майами, где, кажется, намерена остановиться.

— Как поживает труппа? Она все-таки переименовала ее в труппу Марджери Вейн?

— Она сделала гораздо больше, Фил, — вложила в это предприятие много денег. Джад говорит, что они могут нам понадобиться. Ведь рабочие сцены и музыканты обходятся очень дорого. Я не видела никакой необходимости в музыкантах, и Джад тоже, но на них настаивал Бэрри Планкетт.

— Вот как?

— Оказывается, нам нужен театральный оркестр, так как он имелся в дублинском театре «Эбби». Неужели этот «Эбби» был таким замечательным театром, Фил?

— По-моему, нет. Строго говоря, он более не существует. Его уничтожил пожар в 1951 году, и труппа теперь играет в Королевском театре на Пирс-стрит. Но это, в общем, то же самое.

— Да, так говорил и Бэрри. Он заполучил свой оркестр, так как всегда получает то, что хочет. Только не думай, что Бэрри похож на водевильного ирландца!

— Я и не думаю, Конни. Водевильные ирландцы встречаются только на лондонских и нью-йоркских сценах.

— Бэрри окончил колледж Троицы, у него произношение совсем как у англичанина. Конечно, он ни минуты не знает покоя, но мы все его любим. И тебя тоже, Фил.

— Меня?

Во взгляде Конни появилась тоска.

— Когда ты стал знаменитым, я часто думала… Твои лекции уже заканчиваются? Что ты будешь делать потом? Вернешься в Лондон?

— Да, но не сразу. Очевидно, я задержусь на несколько месяцев, пока здесь не наступит сильная жара. Поселившись рядом с Публичной библиотекой и неподалеку от Нью-Йоркского музея на Сто четвертой улице, я смогу для разнообразия заняться американской историей. Ты, возможно, слышала, что доктор Гидеон Фелл также здесь. А мой отель…

Фактически «Грамерси-Хаус» на Двадцать первой улице был предложен именно доктором Феллом. После того как старый отель «Марри-Хилл» прекратил свое существование, Нокс не верил, что может обнаружить не уступающее ему заведение. Комнаты в «Грамерси-Хаус» были просторными, но не чересчур большими; пища и сервис не оставляли желать лучшего. Пожилые официанты носили подносы по холлам с резными карнизами и канделябрами, похожими на стеклянные замки. В баре царило блаженное спокойствие. По ночам, когда городской шум переходил в приглушенное ворчание, могло показаться, что вы находитесь в Нью-Йорке времен О. Генри[38] и Ричарда Хардинга Дейвиса.[39]

Дни шли за днями. Нокс практически не работал, хотя усиленно изображал обратное и время от времени убеждал в этом сам себя. Он посещал Публичную библиотеку, Нью-Йоркский музей, букинистические магазины на Четвертой авеню за Юнион-сквер. В театре на Бродвее Филип посмотрел «Бейкер-стрит», опасаясь, что это зрелище вызовет у него отвращение, но пьеса обезоружила его своим наивным добродушием. Будучи, как и доктор Фелл, членом лондонских театральных клубов «Гаррик» и «Феспис», Нокс, снова как и доктор Фелл, имел гостевую карточку Актерского клуба по другую сторону Грамерси-парка.

«Нью-Йорк — отличное место, — говорил он себе. — Никто его не понимает, и все проклинают. Но я не могу его не любить».

Несколько раз звонила Конни Лафарж, предлагая встретиться с ней и ее мужем. Так как она не назначала даты, Нокс не форсировал события. Но Конни настаивала на его посещении генеральной репетиции или премьеры «Ромео и Джульетты», и это предложение он с благодарностью принял.

Короче говоря, Нокс отдыхал от повседневной суеты. Но менее чем неделю назад…

Дождливым вечером во вторник Нокс сидел в ресторане «Септ-Джеймс-Гриль» неподалеку от Си-би-эс.[40] Расправившись с мясным пирогом — фирменным блюдом заведения, — он потягивал кофе, читая «Уорлд телеграм». Подняв голову, чтобы заказать еще чашку, Нокс внезапно увидел Джуди — свою бывшую жену, — которая смотрела на него поверх лампы с розовым абажуром на соседнем столике.

Джуди мало изменилась — разве только красота ее стала более зрелой. Те же янтарные глаза с темными ресницами, каштановые волосы почти до плеч, обрамляющие хорошенькое и обманчиво кажущееся простодушным личико. Если Марджери Вейн можно было назвать Цирцеей, то для Нокса фигурой Цирцеи обладала Джуди — он был бы очарован ею, даже лежа на смертном одре. Этим вечером на ней были изготовленный на заказ костюм из светло-коричневого твида и розовый свитер.

Нокса часто интересовало, что бы он почувствовал, если бы увидел Джуди снова. Теперь он это знал.

На полсекунды его сердце, казалось, перестало биться, а затем пустилось в стремительный галоп. Нокс знал и то, что чувствует Джуди. Она была так же удивлена, как и он. Но в ее глазах светились страх и желание убежать. Это причинило Ноксу боль, но он ничего не мог поделать. Джуди вскочила, шаря рукой по скатерти в поисках счета.

Во всяком случае, она была здесь одна. Нокс встал и подошел к ее столику.

— Добрый вечер, — поздоровался он. — Кажется, мы встречались. Если ты меня не помнишь…

— Я тебя помню.

Ее невнятный английский голос контрастировал с четкими голосами других посетителей. Джуди говорила, не глядя на него.

— Тогда, может быть, выпьем вместе кофе и бренди?

— Вот еще! Почему я должна это делать?

— А почему нет? Мы не были врагами, даже когда расстались.

— Да неужели? Я тебя ненавидела! И до сих пор ненавижу!

— В самом деле? Почти через двадцать лет?

— Ну, возможно, «ненавижу» — это сильно сказано. Но мы не можем перевести часы назад.

Нокс указал на окно, за которым хлестал ливень.

— Это, мадам, явное заблуждение. Каждый год апрельской ночью мы переводим часы на час вперед, хотя большинство забывает это сделать, а в октябре переводим их на час назад. Так что, если рассуждать буквально, мы можем перевести часы назад, коль скоро делаем это ежегодно. Если ты имеешь в виду переносный смысл, то вопрос в том, хотим ли мы это сделать.

— Я, безусловно, не хочу. И пожалуйста, не трогай чек! Дай его мне — я должна расплатиться.

— С твоего позволения, дорогая, расплачиваться буду я. А у тебя все в порядке с языком, Джуди, если ты говоришь «чек», а не «счет». Так теперь говорят в Лондоне. Не так давно меня поправила официантка, когда я сказал «счет». И мы едим не чипсы, а картофель, жаренный по-французски, или pommes[41] frites, если находимся в шикарном ресторане. Даже если бы мы с тобой были злейшими врагами на свете, не могла бы ты немного посидеть со мной? В конце концов, я тебя не съем.

— Ну-у…

Так, чуть более пяти дней назад, началась новая история их отношений. Джуди работала помощником редактора популярного женского журнала «Леди» и жила в квартире в районе Восточных Тридцатых улиц. Нокс хотел встречаться с ней каждый день за ленчем или обедом. Иногда она говорила, что у нее уже назначена встреча, но потом обычно (хотя и не всегда) соглашалась. Во время разговора Джуди ускользала от ответов, словно призрак. Нокс старался не смущать ее вопросами, но ему не терпелось узнать, что с ней происходило во время их разлуки. Кое-что он выяснил за ленчем в среду.

— Ты была в Нью-Йорке все это время?

— Боже, конечно нет!

— А где?

— Когда я покинула Англию…

— На борту «Королевы Елизаветы» 10 октября 1945 года. Помнишь?

— Да. Забавно, что это помнишь ты.

— Во время плавания ты, случайно, не встречала женщину по имени Марджери Вейн?

— Леди Северн — актрису? А что, она одна из твоих подружек?

— Да нет же! Я просто спросил, встречала ли ты ее.

— Не помню. Вроде бы да. Но это было так давно. Кажется, мы друг другу не понравились. А в чем дело?

Нокс с удивлением заметил, что ее янтарные глаза стали напряженными.

— Насколько я понимаю, Джуди, ты отправилась в Сан-Франциско вступить в права на наследство дяди?

— «Наследство» дяди Джима оказалось сплошной ерундой. В Нью-Йорке меня ожидало письмо от его адвоката. Дядя Джим, несмотря на все свое хвастовство, не оставил ничего, кроме долгов. Теперь это не имеет значения, но тогда было жестоким ударом. Не знаю, что бы я делала, не имея собственных денег.

— Но, черт возьми, Джуди, почему ты не…

— По-твоему, я могла принять что-то от тебя?

— Почему бы и нет? Но это не важно. Что случилось потом?

Джуди изучала свои руки, на которых не было ни одного кольца.

— Я устроилась секретарем в журнал, где работаю до сих пор. Почему-то они подыскивали именно секретаршу-англичанку. Потом мне повезло — подвернулась возможность редакторской работы. Меня постепенно повышали в должности. В 52-м году они открыли офис на Западном побережье — в Сан-Франциско, куда я собиралась с самого начала! — и поставили меня во главе. Там было чудесно — тебе бы понравилось, хотя кто знает… В Сан-Франциско не так много красивых женщин, как в Лос-Анджелесе. Там я повстречала нашего общего друга, Бобби Дрейка. Но в конце прошлого года они по непонятной причине закрыли офис. Это было ужасно! Мне ничего не оставалось, как вернуться сюда. У меня не было выбора, понимаешь?

— Не совсем. Что значит «не было выбора»? Что такого ужасного в Нью-Йорке?

— Ничего! Абсолютно ничего! — Янтарные глаза с тревогой смотрели на него. — Не могли бы мы оставить эту тему, Фил? Сегодня ты был почти добр ко мне — пожалуйста, не превращайся снова в Панча. Не желаю, чтобы меня допрашивали! Если ты намерен во время нашего первого разговора за двадцать лет сразу вывести меня из себя, то я сейчас же уйду!

Ему пришлось подчиниться.

Конечно, это едва ли был всего лишь каприз со стороны Джуди. За этим скрывалось нечто более серьезное.

Нокс решил дождаться благоприятного момента и постараться рассеять тучи смехом.

Но в последующие дни Нокс осознал, что снова влюбился в Джуди, если он вообще когда-нибудь переставал ее любить. Он понял это благодаря знакомому чувству жгучей ревности.

Заново влюбиться в его возрасте? Чепуха! Хотя вообще-то он не так уж стар. А Джуди? В ноябре ей должно исполниться сорок четыре, но выглядит она едва ли не вдвое моложе. Ну что ж, по крайней мере, ему не придется совращать малолетних.

Несмотря на навязчивую идею Джуди, Нокс не был ни донжуаном, ни казановой,[42] хотя, учитывая великое множество лондонских дам, жаждущих мужского общества, у него было несколько связей разной степени серьезности. Возобновление близости с Джуди не должно стать чем-то большим — всего лишь пикантное развлечение для соломенного вдовца.

И все же…

Нокс тщательно продумал план действий. Так как он ожидал звонка Конни Лафарж, то заставил Джуди пообещать в воскресенье вечером пообедать с ним, а затем куда-нибудь сходить. Она начала отказываться, ссылаясь на скопившиеся дела, но потом согласилась.

Конни позвонила ему в отель в субботу днем:

— Слушай, Фил! Генеральная репетиция завтра вечером. С пожарным ведомством все улажено.

— При чем тут пожарное ведомство?

— Нужно было получить разрешение на курение в бельэтаже. В большинстве современных театров бельэтажа нет, но в «Маске» есть. Бэрри Планкетт говорит, что завтра вечером ты сможешь курить где угодно. Так вот, Билл…

— Ну?

— Они репетировали весь сегодняшний день и будут репетировать завтра. Официальная генеральная репетиция должна начаться в девять вечера, хотя Бэрри утверждает, что они никогда не начинаются и не заканчиваются в условленное время. Репетиция пройдет в костюмах, с оркестром и без перерывов до конца пьесы. Ты придешь, не так ли?

— С величайшим удовольствием, Конни. Могу я привести приятельницу?

— Конечно — мы будем очень рады! Слушай, Фил, а почему бы тебе не приехать с ней в Фарли и не пообедать со мной и Джадом? А потом мы все отправимся в театр.

— Это очень любезно с твоей стороны, Конни, но я, к сожалению, уже приглашен на обед. — Ему хотелось побыть вдвоем с Джуди.

— Понимаю — хочешь приберечь свою красавицу только для себя. Поезд отходит от Гранд-Сентрал без пяти восемь. Не забудь — по выходным стэмфордский пригородный отправляется с верхней платформы, а не с нижней. Мы с Джадом встретим поезд в Ричбелле. Договорились?

— Договорились, Конни. Тысяча благодарностей! До встречи.

Позже Нокс зашел в Актерский клуб. В баре он обнаружил доктора Гидеона Фелла и мистера Хермана Гулика — прокурора округа Уэстчестер, в чьем доме в Уайт-Плейнс остановился доктор Фелл. Доктор и мистер Гулик — коренастый мужчина с желтоватым лицом, державшийся приветливо, хотя и несколько напыщенно, — также сообщили ему кое-какие сведения относительно завтрашнего вечера.

Вроде бы все складывалось как нельзя лучше.

Итак, в воскресенье вечером Филип Нокс пообедал с Джуди в «Грамерси-Хаус». Когда сумерки начали сгущаться над уже достаточно буйной зеленью парка, они спустились в холл на первом этаже. Гипсовые купидоны и богини кокетливо порхали по потолку. Обитая зеленым плюшем мебель сверкала мрамором и позолотой. В воздухе словно ощущалась пыль веков — казалось, кеб вот-вот с тарахтением остановится у подъезда.

Джуди в подчеркивающем ее фигуру голубом платье снова пребывала в дурном настроении. Кривя розовые губы, она обшаривала глазами уголки холла и повторяла, что ей все кажется нелепым.

— Бога ради, Фил, что все это значит? Что у тебя за секрет?

— Джуди, ты знаешь, какое сегодня число?

— 18 апреля. Ну и что?

— Конечно, будучи проклятой англичанкой, дорогая моя, ты можешь не считать эту дату значительной. — И он продекламировал:

Апрель, восемнадцатое, в семьдесят пятом…

Едва ли хоть кто-то жив из людей,

Помнящих славные год и день.[43]

Тебе это что-нибудь говорит?

— Опять несносный Пол Ривир,[44] который влез на колокольню…

— Пол Ривир, Джуди, не влезал ни на какую колокольню. Не путай его с Бесси… как бишь ее… из «Сегодня не будет вечернего звона».[45] Он просто увидел свет на башне и проскакал семнадцать миль, чтобы предупредить о приближении англичан.

— Боюсь, я плохо знаю вашу нелепую американскую историю. Нас скверно учили в школе.

— Однако вы все же проходили «Скачку Пола Ривира». И не только Лонгфелло — могу свидетельствовать, что вы изучали и «Барбару Фритчи».[46]

— Понятия не имею, о чем ты!

— Спокойно, дорогая! Позволь тебе напомнить рождественскую вечеринку в 43-м году на квартире Бобби Дрейка, где ты вдрызг напилась. Там ты развлекала гостей чтением «Барбары Фритчи» в сопровождении выразительных жестов. Никогда не забуду, как ты вертела головой, прикрыв глаза ладонью и изображая Джексона Каменную Стену,[47] увидевшего флаг.

— Ну и что тут плохого?

— Ничего. Но тогда ты была вполне серьезна и не усматривала ничего нелепого в словах, которые произносила.

— А в них было что-то нелепое?

— Позволь снова тебе напомнить:

Скакали мятежники, злобой горя.

Сам Джонатан Джексон возглавил отряд.

Под шляпой глазами он рыскал вокруг,

Пока старый флаг не увидел он вдруг.

«Стоять!» — и отряд как вкопанный встал.

«Огонь!» — и раздался ружейный залп.

Оконные стекла и рамы пробив.

Град пуль моментально флагшток раздробил.

И знамя попало бы в руки врагов,

Но Барбара Фритчи поймала его.

Где, по-твоему, стояла Барбара, когда она проделала это? Каким образом пули не продырявили ее седую голову? Что касается Джексона Каменной Стены…

— Панч Нокс, временами я готова тебя убить! В тебе нет ни капли романтики! Вечно ты стараешься все разложить по полочкам! А от меня тебе только одно было нужно…

— Допустим. Ну и что тут плохого? Не помню, чтобы ты особенно протестовала.

— Будь у тебя чувство собственного достоинства, ты не стал бы об этом напоминать. Как бы то ни было, те дни ушли навсегда.

— Ну еще бы!

— Что касается той нелепой вечеринки, — продолжала Джуди, — то я… я должна была хоть что-то сделать. Ты начал волочиться за этой ужасной Долорес, стриптизеркой из «Ветряной мельницы», и ей это явно пришлось по вкусу…

— Долорес Дэтчетт, если на то пошло, была не стриптизеркой из «Ветряной мельницы», а инструктором по плаванию из Пензанса.[48]

— Не важно — я помню, что ее профессия была как-то связана с раздеванием. Важно то, что ты с ней флиртовал!

— В то время как ты, дорогая моя, более чем флиртовала с Джо Хэтауэем, моим коллегой по военным программам Би-би-си.

— Скотина! Я ничего подобного не делала, и ты это отлично знаешь!

— Джуди, я знаю только то…

— Лучше бы я никогда не встречала тебя снова! Лучше бы ты не заметил меня в ресторане и не заставил пить С тобой кофе! — Джуди махнула рукой. — Ладно, Фил. Не мог бы ты отвлечься от Джексона Каменной Стены и сообщить, куда мы собираемся пойти?

В холле было душно. На Лексингтон-авеню прогудело такси.

— Прости, я забыл. Мы идем в театр.

— В театр? В воскресенье вечером?

— Да. На генеральную репетицию «Ромео и Джульетты» с участием Бэрри Планкетта и Энн Уинфилд. Лучше я все объясню. Вчера мне позвонила из Уэстчестера Конни Лафарж…

— Твоя старая подружка, верно?

— О, ради бога!..

— Разве я не права?

Нокс сосчитал до десяти.

— До нашей недавней встречи, — пояснил он, — я в последний раз видел Конни Уэстерби, когда мне было семнадцать, а ей чуть больше пятнадцати. Того, что ты подразумеваешь, между нами никогда не было. Но где, черт возьми, ты слышала о Конни?

— Ты как-то упомянул ее, когда был пьян. Твои любовные похождения меня ничуть не интересуют. Просто я не позволю тебе унижать меня, намекая, будто я спала со всеми знакомыми мужчинами!

— Успокойся, моя очаровательная соблазнительница! Давай соблюдать чувство меры. Не сверкай на меня глазами, как Марджери Вейн, когда…

— Когда что? Когда ты делаешь ей пассы?

— Нет, когда ее молодой дружок выбалтывает то, что не следует. Если ты избавишься от заблуждения, будто я являюсь ценным призом, вдохновляющим женщин на лирические чувства, которые они демонстрируют в телерекламе нового шампуня или лака для волос, то я все тебе расскажу.

Так он и поступил.

Начав с курительной «Иллирии», Нокс рассказал о появлении Марджери Вейн, Бесс Харкнесс и Лоренса Портера, о переходе в спортзал, о переменах настроения мисс Вейн, цитируя фрагменты разговора, так как обладал почти столь же блестящей памятью, что и доктор Фелл.

Джуди слушала молча. Сначала она думала, что если Нокс не делал пассы Марджери Вейн, то исключительно из-за отсутствия удобных возможностей. По отношению к Марджери она испытывала чувство странной настороженности, которое не могла толком объяснить. Но рассказ все сильнее увлекал ее.

Нокс словно заново переживал все происшедшее. Холл «Грамерси-Хаус», если не считать присутствия Джуди, как бы растаял в воздухе. Он снова слышал удары волн о борта «Иллирии», скрип переборок, вой ветра. Он видел своих спутников так же четко, как помнил их слова. Пять человек сидят за столом в спортзале по левому борту; Марджери Вейн внезапно отклоняется от темы разговора, произнося загадочные угрозы; неожиданный грохот выстрела; доктор Фелл, спрашивающий Марджери, не померещилось ли ей это…

Джуди выпрямилась на стуле.

— И что случилось потом? — заинтересовалась она.

Глава 4

ТЕАТР «МАСКА»

— Потом, моя дорогая, разверзся ад. Второй помощник капитана случайно оказался на палубе снаружи, заступая на вахту или, наоборот, уходя с дежурства. Он видел стрелявшего, но не смог толком его рассмотреть. Незнакомец повернулся и быстро скрылся в направлении кормы. Помощник зашел в салон проверить, не пострадал ли кто-нибудь, а затем доложил о происшедшем. Вот тогда-то и разверзся ад. Началось расследование…

— Ты имеешь в виду, что этим занялся капитан? — осведомилась Джуди.

— Ну, не у всех на глазах. В море капитан — чересчур богоподобная личность, чтобы лично участвовать в суматохе. Расследованием занялся эконом, и как занялся! Полагаю, он старался быть тактичным, но действовал, как частный сыщик в «крутом» детективном романе.

Конечно, стреляли не обязательно в Марджери Вейн, хотя она была лучшей мишенью, так как встала со стула. Поразмышляв, эконом, да и мы все решили придерживаться версии, что намеченной жертвой была она.

Знала ли мисс Вейн какого-нибудь пассажира, который мог бы хотеть причинить ей вред? Нет, не знала. Мисс Вейн заявила, что видела всех пассажиров первого класса и ранее никогда не встречалась ни с кем из них, кроме, разумеется, двух своих спутников и доктора Фелла.

Тогда эконом перенес внимание на второй класс. Неизвестный побежал в сторону кормы — как раз туда, где было отведено место для этих пассажиров, — ему нужно лишь перелезть через перила. На следующий день мисс Вейн и всех нас отвели в столовую второго класса, где присутствовали все пассажиры этой категории, которые были хорошо видны через большие окна. Мисс Вейн внимательно рассмотрела их, сказала, что они ей абсолютно незнакомы, и…

— И что? — спросила Джуди.

Нокс шагал по комнате, закуривая одну сигарету за другой.

— И я ей поверил. Думаю, она говорила правду, как и о пассажирах первого класса. Фактически я в этом не сомневаюсь.

— О, Фил, как ты можешь быть уверен? Ведь эта женщина — знаменитая актриса, во всяком случае, была таковой.

— Конечно, она актриса! Мисс Вейн может сыграть что угодно, и сыграть отлично, покуда в дело не вмешаются личные чувства. Тогда маска соскальзывает, и она в состоянии контролировать свои эмоции не больше, чем… чем…

— Не больше, чем я, — ты это хотел сказать?

— Я не собирался говорить ничего подобного!

Джуди вскочила со стула.

— Это нелепо! — воскликнула она. — Кто-то ведь произвел этот выстрел! Как насчет второго помощника, стюарда, других членов экипажа? Я слышала о некоторых случаях…

— Я тоже. Наш детектив-эконом также об этом подумал. Вроде бы они «просветили» каждого на борту, хотя сообщили нам об этом только позже. Либо они не верили, что в команде лайнера может находиться подобный тип, либо у них имелись веские доказательства его отсутствия там, которыми они с нами не поделились. Но эконом заверил нас, что экипаж вне подозрений.

Они извлекли пулю и определили, что она 45-го калибра. Для такой пули, дорогая, нужен чертовски большой револьвер. Потом они тщательно обыскали каюты и личные вещи. Ни у кого из членов экипажа не было незарегистрированного капитаном огнестрельного оружия, а у пассажиров его не оказалось вовсе.

— Но если это не был кто-то из экипажа, — не унималась Джуди, — разве не мог какой-нибудь пассажир так замаскироваться, что Марджери Вейн его не узнала?

— Нет. Она ручается, что на близком расстоянии не могла бы ошибиться.

— Тогда это выглядит просто невозможным, верно?

— Пожалуй. Но доктор Фелл и раньше сталкивался с обстоятельствами, которые казались невероятными.

— Ну и что говорит доктор Фелл? Ты не был с ним знаком, когда мы жили вместе и за тобой гонялись все женщины. Но я, конечно, слышала о нем. Так что же он сказал?

— Ничего, что казалось бы важным. «Имеются определенные «ключи», — заметил он, — очевидные даже для такого старого маразматика, как я». Когда я попросил его дать мне хоть какой-нибудь намек, он заявил: «Я уже говорил, сэр, что мисс Вейн окружает атмосфера не то страха, не то ненависти. Это не страх — она даже бровью не пошевелила, когда думала, что стреляли в нее. Значит, это ненависть. Отсюда нам и следует начать».

— А в каком направлении нужно двигаться?

— Об этом я тоже его спросил. Он просто ответил, что пока лучше оставить все как есть.

— Раз уж, Фил, ты соизволил так много мне рассказать, я задам тебе еще один вопрос. Он касается леди Северн и ее дружка, Лэрри Портера.

— Надеюсь, ты не подозреваешь этого парня? Он сидел рядом с нами и не стрелял ни из какого револьвера.

— Нет-нет! Это вопрос личного порядка, хотя ты, возможно, сочтешь его глупым. Леди Северн объявила, что намерена вышвырнуть его из своей постели, — конечно, не в таких выражениях, но смысл был именно такой. Она это сделала?

— Нет. Либо она не так крута, как хочет казаться, либо он каким-то образом обвел ее вокруг пальца. На следующее утро все было в полном порядке. Разумеется, королева вновь помыкала своим рабом, но солнце сияло, птички пели и так далее. Когда мы прибыли в Нью-Йорк, они отправили свой багаж по почте, а сами вместе улетели в Майами. А теперь я лучше расскажу тебе о генеральной репетиции, так как нам скоро пора выезжать.

Выслушав его рассказ, Джуди хлопнула себя ладонью по лбу:

— Конечно, это не важно, Фил, но вдруг Марджери Вейн все-таки появится на репетиции?

— Я как раз пытаюсь тебе втолковать, что не появится. Забыл сказать, что вчера я встретил доктора Фелла и Хермана Гулика — окружного прокурора, у которого он остановился. Мисс Вейн часто звонила доктору Феллу из Майами, спрашивая, не появились ли у него какие-нибудь новые идеи относительно выстрела. Последний раз она звонила вчера и повторила, что ни за что на свете даже близко не подойдет к театру «Маска»!

— А доктор Фелл будет там?

— Не с самого начала — возможно, подойдет позже. Судья Каннингем, который консультирует труппу Марджери Вейн по поводу текстуальных вопросов, костюмов и оружия, очень рассчитывает на присутствие маэстро. Но на это рассчитывают и в клубе юристов, состоящем в основном из молодежи, чьим председателем является мистер Гулик. Они устраивают сегодня обед в отеле «Першинг» в Уайт-Плейнс, и доктор Фелл обещал им бесплатную лекцию на тему «Убийства, с которыми я сталкивался». А потом он и мистер Гулик отправятся в Ричбелл.

В холле сгущались тени. Нокс вздохнул и посмотрел на часы.

— На репетиции будет очень мало зрителей. Я очень рад, Джуди, что ты поедешь со мной. Мы должны выехать поездом без пяти восемь с Гранд-Сентрал, а сейчас уже двадцать пять минут восьмого, так что нам пора идти. Хотя постой! Каким именем ты пользуешься?

— То есть? — Побледнев, она уставилась на него.

— Ты ведь не носишь обручальное кольцо и не желаешь иметь со мной ничего общего. Но я должен тебя представить. Как тебя называют в офисе?

— О! — Лицо Джуди вновь порозовело. — Я — миссис Нокс, Панч. Больше я никем быть не могу. Все дело в паспорте.

— В паспорте?

— По американским законам я не стала твоей соотечественницей, когда мы поженились. Но по нашим законам, как тебе должно быть известно, англичанка, которой хватило глупости выйти замуж за американца, может внести в британский паспорт фамилию, полученную после замужества. По паспорту я все еще «Кристин Дороти Нокс, жена американского гражданина». Я нуждалась в этом, чтобы въехать в США и получить право на постоянное проживание. Так что я все еще твоя жена, хотя, как здесь говорят, только по имени.

— Я хотел бы, чтобы это было не так, Джуди.

— Ты бы хотел, чтобы мы не были женаты даже формально? Ну, знаешь! Если ты так жаждал развода, то почему не сказал мне об этом? Меня ничто не порадовало бы больше, чем…

— Я имел в виду не это, а…

— А что?

— Не важно. Ты готова?

— Да.

Они нашли такси на Лексингтон-авеню. Водитель успел рассказать Ноксу почти всю свою биографию, когда они добрались до вокзала Гранд-Сентрал.

Помня то, о чем предупреждала его по телефону Конни, Нокс отвел Джуди в зал перед верхней платформой, где они купили билеты и прошли через высокие ворота к железным ступенькам, ведущим к стэмфордскому пригородному поезду.

Джуди, хотя и отпускала иногда язвительные замечания, тем не менее казалась пребывающей в несколько лучшем расположении духа, чем то, в котором она находилась начиная со вторника.

— Ты ведь родился и вырос в тех местах, куда мы отправляемся, Фил. Мы проедем через твой родной город?

— Нет. Уайт-Плейнс всего в дюжине миль от Ричбелла, но туда нужно добираться другим поездом.

— Я видела названия станций на стенде. Почему в Нью-Йорке считается забавным жить в таких местах, как Рай или Кос-Коб?

— Не знаю, но это факт. Рай вызывает улыбку, Мамаронек — смех, а при одном упоминании о Нью-Рошель[49] люди впадают в истерику. Разве в Лондоне кажется забавным жить в Чизлхерсте[50] или упоминать о разъезде Клэпем?[51] Подожди минутку!

Они спустились с лестницы. На платформу падал тусклый свет из окон вагона. Снабженный кондиционерами состав был одним из самых современных на нью-хейвенском направлении. Во всяком случае, он был моложе обычного поезда, сформированного в 1903 году, который раскачивался, как лодка в бурном море, рискуя при очередном толчке сломать вам шею.

Нокс оглянулся. Следом за ними спускался высокий худощавый старик в дорогом костюме и мягкой темной шляпе. Судя по белым как снег волосам и коротким усам, ему было уже за семьдесят. Однако румяные щеки и насмешливые голубые глаза словно излучали здоровье и жизнерадостность.

Незнакомец сиял шляпу.

— Прошу прощения, — заговорил он голосом, таким же бодрым, как его походка, — но вы, должно быть, Филип Нокс — сын покойного Хобарта Нокса?

— Совершенно верно, сэр. А вы — судья Каннингем?

— Я знал, что не мог ошибиться. У Констанс Лафарж есть ваша фотография. Я знал вашего отца — он был превосходным адвокатом. Мне говорили, что вы отлично выступили в Женском клубе в Фарли, хотя вам никогда не стать таким блестящим оратором, как ваш отец.

— Ни таким оратором, сэр, ни таким человеком. Могу я представить вам мою жену?

Джуди, выглядевшая невинной, как ангел с пасхальной открытки, скромно протянула руку:

— Здравствуйте, судья Каннингем. Неужели миссис Лафарж все еще хранит его фотографию? Как мило с ее стороны!

— Боюсь, я не совсем правильно выразился. Фотография была в рекламном проспекте лекционного бюро «Бойлстон». Поздравляю, молодой человек! Ваша супруга — само очарование! Очевидно, вы едете на генеральную репетицию?

— Да, — ответила Джуди. — Можно мы сядем рядом с вами, судья Каннингем?

— Буду польщен, миссис Нокс, если вы не возражаете против вагона для курящих.

— Нисколько. Мы даже предпочитаем его. Куда идти?

Судья со всеми церемониями проводил их в мрачноватый задний вагон, в котором было лишь несколько воскресных пассажиров. Нокс поднял пустующее тройное сиденье, чтобы осталось побольше места. Джуди и Каннингем сели по ходу поезда, а Нокс — напротив.

Стайка опаздывающих пассажиров выбежала на перрон и разбрелась по вагонам. Поезд тронулся и вскоре оказался под открытым летним небом, уже превращающимся из серого в черное. Проводник, стоя в проходе, объявлял остановки:

— Сто двадцать пятая улица! Следующая станция Маунт-Вернон!

Трое пассажиров, едущих в Ричбелл, держались несколько скованно. Нокс предложил сигареты, которые Джуди и судья с благодарностью приняли. Некоторое время они молча курили, внимая стуку колес.

— В театре все в порядке, сэр? — спросил наконец Нокс. — Как актеры?

— Немного нервничают, чего можно ожидать от любителей. Но я уверен, что репетиция пройдет хорошо.

— Насколько мы поняли, сэр, вы внесли значительный вклад в создание спектакля?

Судья Каннингем задумчиво пригладил усы.

— Не хочу выглядеть тщеславным, — ответил он, — но должен с вами согласиться. Фехтование хорошо отрепетировано — особенно закалывание Меркуцио. Хотя безымянные персонажи в сражении не участвуют, все слуги Монтекки и Капулетти носят шпаги и арбалеты.

— Арбалеты?

— Вас это удивляет? Это мое предложение, которому я нашел историческое обоснование. Что вы знаете о старинном оружии, Филип?

— Боюсь, очень мало. Конечно, мне известно кое-что об арбалете — это древнее и смертоносное оружие. Но его, кажется, широко использовали в Европе и после середины шестнадцатого века.

— Совершенно верно! — почти промурлыкал судья Каннингем. — Короткий лук из китового уса натягивался поперек деревянной рукоятки так туго, что для оттягивания тетивы требовался специальный рычаг. Выстрел производился нажатием на спуск. Хотя арбалет медленно заряжался и уступил в дальнобойности большому луку, он все же был мощным оружием. Короткие железные стрелы оканчивались квадратными головками с четырьмя остриями. На среднем расстоянии они пробивали броню. Как вы сказали, оружие это древнее и смертоносное. Еще в 1139 году церковь — заметьте, католическая, а не пресвитерианская,[52] которую посещал ваш отец! — запретила его использование (разумеется, исключая применение против неверных), как «вещи, противной Богу и не подобающей христианам». Один из пунктов Великой хартии вольностей в 1215[53] году запрещал наем иностранных арбалетчиков в Англии.

— Но…

— Разумеется, я имею в виду военный арбалет. Были и другие, облегченные конструкции (например, охотничьи), которые посылали стрелы с железными наконечниками, но деревянным стержнем. Только военный арбалет стрелял страшными железными стрелами с четырьмя остриями, именуемыми quarrel. Итальянские арбалетчики наводили ужас в Европе, покуда развитие огнестрельного оружия не сделало арбалеты устаревшими. На репетиции «Ромео и Джульетты» вы увидите подлинные арбалеты шестнадцатого века, а не бутафорское оружие.

— Следующая станция Коламбас-авеню!

— По-вашему, я выгляжу чересчур кровожадным? Это не так. Давайте обратимся к самой пьесе.

Судья Каннингем уронил сигарету на пол и наступил на нее. Он разговаривал с Ноксом, но чаще смотрел на Джуди. Его румяное насмешливое лицо походило на физиономию Пака.[54]

— По всей вероятности, — продолжал судья, — Шекспир написал «Ромео и Джульетту» в 1595 году. Два года спустя пьеса появилась в печати, правда, в искаженном виде. Но автор позаимствовал сюжет из итальянской новеллы Маттео Банделло,[55] опубликованной в Англии в 1567 году. Если мы будем считать, что действие пьесы происходит примерно в середине шестнадцатого столетия,[56] что из этого следует?

— В смысле оружия?

— В данный момент да.

— Тогда расскажите нам, судья Каннингем!

— В то время, — начал объяснять судья, — оружие, которое теперь мы знаем как ружье или мушкет, подразумевая нерифленое дуло, развивалось многими путями и под многими названиями, такими как хэкбат, хакбуше, аркебуза и так далее, в зависимости от страны. — Казалось, он еле сдерживается, чтобы не подмигнуть Джуди. — Но оно было примитивным и тяжелым, нуждалось в подставке, а чтобы выстрелить из него (я уже не буду говорить о заряжении), требовался фитиль со шнуром, обмотанным вокруг руки мушкетера. Вы понимаете, что это означает?

— Да, — ответил Нокс. — Монтекки и Капулетти держали при себе вооруженных вассалов, готовых вступить в бой в любой момент. Если у них имелась хоть капля здравого смысла, они постарались бы уложить нескольких врагов на расстоянии, прежде чем сойтись врукопашную со шпагами и кинжалами. Вопрос в том, стали бы они пользоваться для этого неуклюжим арбалетом или еще более неуклюжим мушкетом.

— Если выбирать между аркебузой и арбалетом, — заявил судья Каннингем, — то, думаю, придется остановиться на последнем.

— Следующая станция Пелем!

— Разумеется, мой тезис спорный, — продолжил судья, когда поезд вновь набрал скорость. — Но спорить можно о любом оружии — от каменного топора до водородной бомбы. Вы все еще считаете меня кровожадным, миссис Нокс?

— Боюсь, что да, — отозвалась Джуди, еще никогда не выглядевшая более хорошенькой. — Но как это интересно!

— Будет куда менее интересно, — заметил Нокс, — если кто-нибудь попытается выстрелить из вашего арбалета. Из них ведь можно стрелять, сэр?

— Конечно, можно!

— Ха-ха!

— Арбалеты снабжены новой тетивой и достаточным количеством стрел. Но так как стрельбы в пьесе не требуется, я тщательно проинструктировал мистера Планкетта, чтобы никто с ними не дурачился. Единственный, кто внушает мне опасения (O tempora! O mores![57]), — это сам мистер Планкетт.

— Знаете, судья Каннингем, вы отлично поладите с доктором Гидеоном Феллом.

— Искренне на это надеюсь. А теперь, господа присяж… я хотел сказать, сын моего друга и его жена — может быть, мы оставим оружие и перейдем к персонажам?

— Ну, сэр?

— Действие «Ромео и Джульетты» происходит в Вероне. Где находится Верона и какие выводы мы можем сделать из этого факта?

— Стойте! — воскликнула Джуди, внезапно отвернувшись от окна. — Кажется, я понимаю!

— Да, миссис Нокс?

— Верона находится в Северной Италии, жители которой могут быть высокими и светловолосыми. Не все итальянцы похожи на неаполитанцев, хотя мы представляем их себе именно такими. На сцене Джульетту обычно изображают брюнеткой. Вы имеете в виду, что ее должна играть юная блондинка?

— Ее могла бы играть юная блондинка. Это соответствовало бы темпераменту Джульетты. Считается, что никакая актриса не может играть эту роль, пока она не слишком состарится для нее. Не могу с этим согласиться, так как не нахожу Джульетту такой уж сложной натурой. Лучше всего сказал об этом Томас Бейли Олдрич.[58] «Ее инстинкты требуют обуздания, а сердце делает слишком много ударов в минуту». Но что касается труппы Марджери Вейн, ваши инстинкты оказались более верными, чем вы думаете.

— Каким образом?

— У Энн Уинфилд, несмотря на ее англосаксонское происхождение, волосы цвета воронова крыла и темно-голубые, почти кельтские глаза. Зато молодой Энтони Феррара, который будет играть Ромео, итальянец во втором поколении…

— Он будет играть Ромео? — переспросил Нокс. — А как же Бэрри Планкетт? Ведь он ваша звезда?

Судья Каннингем развел руками:

— Это выбор самого мистера Планкетта. Он отказался от роли Ромео, которого описывает (абсолютно несправедливо) как «бледную немочь». Мистер Планкетт будет играть забияку Меркуцио — эта роль приводит его в восторг. Мисс Уинфилд и мистер Феррара… — Судья распространялся, порой весьма загадочно, на эту тему, покуда не остались позади Пелем, Нью-Рошель и Ларчмонт. — Мистер Феррара, итальянец во втором поколении, действительно высокий и светловолосый. Оба они — прекрасные образцы современной молодежи, серьезной и талантливой. Ненавижу слова «преданные своему делу», так как от них несет канцелярщиной, но в данном случае они вполне уместны. Если мы рассмотрим их характеры в свете характеров Ромео и Джульетты, то неизбежно придем к…

— Мамаронек!

— …к выводу, — продолжал судья, — что каждый может подчинить себя требованиям Шекспира. Не будь у нас более серьезных причин для беспокойства…

— А они у вас есть?

— Они есть у Джадсона Лафаржа. Он, как и я, бесплатный консультант, но только по деловым вопросам. Вы знаете его, молодой человек?

— Фил хорошо знает его жену, — ответила Джуди. — Он говорит, что они встретят нас на станции.

— Ну, тогда вы попадете в хорошие руки. Боюсь, что мне сразу же придется вас покинуть. Я весь день пробыл в клубе «Лотос», так что до репетиции должен зайти домой и получить несколько важных сообщений по телефону. Но в театр я обязательно приду… А у Лафаржа, конечно, есть причины для беспокойства. Рабочие сцены, музыканты, бродяги…

— Бродяги?

— Когда мы приобрели театр, еще держалась зимняя погода. Мы обнаружили, что бродяги и другие нежелательные субъекты иногда проникают в здание и спят там. Сцена оборудована изобретательными приспособлениями — люками и тому подобным. Лафарж полагает, что где-то есть потайной вход в театр, так как мы не нашли никаких признаков взлома. Особенно нам досаждает Усталый Уилли… Вы, кажется, англичанка, миссис Нокс?

— Да.

— В Америке, дорогая моя, Усталый Уилли — прозвище бродяг. Но этого человека вроде бы действительно зовут Уилли, хотя он скорее никчемный пьяница, чем бродяга.

— Да, мне знакомо это прозвище.

— Обычно он выпивает бутылку «Сники Пит» — дешевого крепкого вина — и приходит спать в «Маску». Как он туда пробирается, никто не знает. Время от времени Уилли попадает за решетку, но быстро выходит на свободу и принимается за старое. Ричбеллская полиция слишком беспечна — они просто запирают его на ночь и выпускают утром. Следует признать, что Уилли не нанес театру никакого ущерба. Но, уверяю вас, это не шутка! Знаете, к чему это может привести?

— Ричбелл! — объявил проводник.

Поезд остановился у надземной платформы. Снаружи дул легкий ветерок. Внизу сверкали огни Ричбелл-авеню — широкой улицы, тянущейся на полмили и соединяющейся с Бостонским шоссе восточнее Мамаронека.

На платформе стояла Конни Лафарж рядом с толстым круглолицым мужчиной, который, сняв шляпу, вытирал пот со лба.

После десятка вежливых слов судья Каннингем удалился по своим делам. Конни бросилась к Ноксу, обняла его за шею и поцеловала в щеку. Он представил им Джуди, но не смог понаблюдать за произведенным эффектом, так как Конни и ее супруг тут же начали оживленно болтать.

Стрелки вокзальных часов показывали без четверти девять, когда приезжие и встречающие спустились к поджидающему их «кадиллаку». Выехав с привокзальной площади, Джадсон Лафарж повез их по Ричбелл-авеню с ее высокими фонарями и в основном темными витринами магазинов.

Ярдах в двухстах от станции на левой, южной стороне улицы вырисовывался квадратный массивный силуэт театра «Маска». Дальше находились темная аптека и два таких же темных магазина, а на углу с Элм-стрит виднелось полуосвещенное здание с неоновой вывеской, где над деревом в импрессионистском стиле светились красные и зеленые буквы: «Таверна «Одинокое дерево».

— Вполне респектабельное местечко, — заметила Конни, указывая на таверну, когда они вылезли из автомобиля перед театром.

Иллюминация еще не освещала надпись «Труппа Марджери Вейн» черными буквами на белом фоне навеса. Но внутри были признаки жизни. Джадсон Лафарж провел небольшую группу через узкий вестибюль, где за окошечком билетной кассы сидела флегматичная девица лет девятнадцати в ожидании предварительных заказов.

— Нэнси Тримбл помогает нам в кассе, — объяснила Конни.

Они вошли в фойе, которое, в свою очередь, вело в зрительный зал.

Если бы фойе было лучше освещено, подумал Нокс, то оно напомнило бы ему большой салон на борту «Иллирии». Бело-розовое помещение изобиловало позолотой и мягкими коврами, но было освещено настолько тускло, что три спутника Нокса превратились в смутные силуэты.

Напротив задней розовой стены с вращающимися дверьми, ведущими в зал, висел написанный в полный рост портрет Марджери Вейн в роли Джульетты. Желтая лампа, скрытая в верхней части рамы, подчеркивала красоту ее лица, широко расставленные глаза и широкий рот, стройность фигуры в девственно-белом одеянии. Под портретом висел отполированный до блеска арбалет с деревянной рукояткой, инкрустированной слоновой костью, и железными стрелами по обеим сторонам.

Джадсон Лафарж, громко топая и обмахиваясь шляпой, прошел на середину фойе и принял ораторскую позу.

— Слушайте! — заговорил он. — Если бы на прошлое Рождество я знал то, что знаю теперь, разве я позволил бы втянуть себя в это? Черта с два! Все говорят, что это мое хобби! Да я бы лучше спрыгнул с Эмпайр-стейт-билдинга[59] и покончил с этой историей!

— Ну-ну, Джад! — засуетилась Конни. — Это пойдет тебе на пользу, дорогой, если ты только не будешь волноваться.

— Как же я могу не волноваться? Мы прямиком катимся к разорению, а эта чертова баба… — Он ткнул пальцем в сторону портрета.

— Вижу, — кивнул Нокс. — Сюда доставили портрет мисс Вейн.

Конни изобразила нечто вроде танца.

— Портрет? Господи, если бы только портрет! Неужели, Фил, ты не понимаешь, в чем дело? Она сама здесь!

Глава 5

МНОГО МАСОК

— Здесь? Но ты говорила…

— Знаю! — прервала Конни. — Мы все это говорили и все так думали. До сегодняшнего дня, когда она позвонила из аэропорта Ньюарка.[60] Не знаю, был ли это внезапный импульс или заранее обдуманный план. Но она здесь!

— Чего она хочет, Конни? Надеюсь, не играть Джульетту?

— Слава богу, нет! Мисс Вейн хочет посмотреть генеральную репетицию одна в ложе, так как не может выносить ничьей компании, когда смотрит то, что ей нравится! Если не считать участников постановки, в зале не должно быть никаких зрителей, кроме пятерых, которых она одобрила лично. К тому же репетицию следует задержать до тех пор, пока она не будет готова к просмотру.

— Когда ты сказала, что мисс Вейн здесь, Конни, ты имела в виду, что она уже в театре?

— Пока еще нет. Она, мисс Харкнесс и мистер Портер зашли перекусить в «Одинокое дерево». Джад, дорогой, тебе не кажется, что…

Джадсон Лафарж кивнул и, обмахиваясь шляпой, подошел к Ноксу.

— Слушайте! — начал он. — Я знаю, что вы иностранец. Но ведь вы не совсем иностранец. Конни много мне о вас рассказывала — в том числе, что вы были ее детской любовью…

Нокс покосился на Джуди, но ее лицо осталось бесстрастным.

— Так вот, я стал думать о вас как о члене семьи. Могу я рассказать вам кое-что?

— Разумеется.

— Ну, слушайте! — Джадсон снова начал «закипать». — Если нужно передвинуть шестнадцать стульев, это может сделать один рабочий. Но если стульев семнадцать, то рабочих требуется уже двое. Видите, электрик ремонтирует освещение? Ему нужно платить пять долларов двадцать пять центов в час и при этом гарантировать четыре часа работы ежедневно. А если бы я рассказал вам об этих чертовых музыкантах…

Нокс искренне сочувствовал ему.

— Мистер Лафарж…

— Зовите меня Джад.

— Хорошо, Джад. Я понимаю причину вашего беспокойства, будучи сам человеком консервативным в таких делах. Но какое отношение имеют ваши неприятности с рабочими к Марджери Вейн? Она ведь не диктует правила профсоюзу.

— Дело не в этом. Сказать ему, Конни?

— Да, дорогой, пожалуйста!

Джад снова указал на портрет.

— Никак не могу ее понять, — пожаловался он. — В январе мисс Вейн передала нам чек на пятьдесят тысяч баксов и бровью не повела. Я думал, что она остановится в Нью-Йорке в отеле «Карлайл» или таком же шикарном месте. Так нет! Она и оба ее нахлебника останавливаются в отеле «Першинг» в Уайт-Плейнс, так как нью-йоркские отели для нее, видите ли, «слишком дороги»! Я знаю, что цепы в наши дни жуткие, но ведь она платит в «Першинге» почти столько же, хотя условия там никудышные!

— Ты несправедлив, Джад, — попыталась успокоить мужа Конни. — Она просто хочет быть поближе к театру. Да и «Першинг» вовсе не такой уж плохой отель. А мисс Вейн, по-моему, настоящая леди.

— Для меня — нет, — отрезал Лафарж. — До сих пор я ей не возражал. Но всему есть предел. Конечно, я не могу особенно жаловаться. Она вложила в это предприятие столько денег, что имеет право выдвигать требования. Если ей хочется, чтобы мы что-то сделали, мы делаем. Если ей не хочется, чтобы мы кого-то нанимали, мы не нанимаем. Но я не желаю, чтобы она разговаривала с людьми как Господь Всемогущий, который отдает приказы с вершины горы. Менее часа назад она явилась сюда и стала всем читать лекции. Я думал, Энн Уинфилд свалится в обморок!

— Джад! — взмолилась Конни. — Пожалуйста, возьми себя в руки!

— Слушайте, Фил! Она требует ложу для себя? О'кей, может выбирать хоть четыре ложи с засовами на дверях и запираться в них по очереди. Никогда не мог понять, какого черта старый Эдам Кейли снабдил все ложи дверными засовами и диванами, если он не думал, что его лучшие посетители будут приводить с собой подружек для маленькой…

— Джад! — предупреждающе воскликнула Конни.

— Не бойся, малышка, я не стану произносить неприличных слов. Она требует задержать репетицию, чтобы успеть выпить и закусить? Снова о'кей! Мы удовлетворим ее королевское высочество, даже если бедным актерам и этим треклятым музыкантам придется ждать несколько часов. Но когда дело доходит до списка приглашенных…

— Списка приглашенных? — переспросил Нокс.

— Вы же слышали, что сказала Конни. Только пятеро!

Мистер Лафарж вытер рукавом лысину и достал записную книжку.

— Я прочту вам список, — продолжал разъяренный импресарио, — в том порядке, в каком она его продиктовала. «Приглашены судьей Каннингемом, одобрены Марджери Вейн. Доктор Гидеон Фелл. Окружной прокурор Херман Гулик. Лейтенант Карло Спинелли из полиции Уайт-Плейнс…»

— Кто такой лейтенант Карло Спинелли?

— Вы же слышали — полицейский. Кроме этого, я знаю только то, что Гулик сообщил мне по телефону. «Один из наших образованных полисменов; окончил Нью-Йоркский университет в 41-м». А теперь держитесь — я продолжаю. «Приглашены Констанс Лафарж, одобрены Марджери Вейн. Филип Нокс и его приятельница»! Вот и весь чертов перечень! Мы уже пригласили нескольких наших друзей, так теперь придется им отказать? Можете не отвечать — и так все ясно. Правда, к вам, Фил, она явно неравнодушна — согласилась без возражений. Я написал «и его приятельница», потому что так сказала Конни. Мы не знали, что вы приведете жену.

— Какой же ты хитрец, Фил! — воскликнула Конни. — Мы даже не знали, что ты женат! Ты об этом ни слова не проронил. Твоя жена очень славная, и мы от нее в восторге, но…

— Вы имеете в виду, действительно ли мы женаты? — осведомилась Джуди.

— Конечно нет, дорогая! Сейчас многие женщины не носят обручальное кольцо. Но… когда вы поженились?

— Почти двадцать семь лет назад.

— Двадцать семь лет?! — Конни выпучила глаза. — Шутки в сторону — теперь ясно, что тут какая-то ошибка.

— Никакой ошибки, миссис Лафарж. Почему вы так считаете?

— Зовите меня Конни. Вас зовут Джуди, верно? Я считаю так, потому что, во-первых, Фил никогда не упоминал, что у него есть жена, тем более такая хорошенькая, а во-вторых, прошу прощения, но вы не выглядите достаточно пожилой, чтобы…

— Чтобы что? — спросил Нокс. — Если ты имеешь в виду то, что я думаю, Конни, то тебя ожидает сюрприз.

— Мистер Лафарж, Фил, — скромно промолвила Джуди, — слишком цивилизован, чтобы использовать вульгарные выражения в присутствии жены. Ты не хочешь последовать его примеру?

— А кто использует вульгарные выражения? Я только сказал…

— Мы все слышали, что ты сказал. Но я знаю, что ты имел в виду.

Джадсон Лафарж сердито взмахнул шляпой.

— Черт возьми! — рявкнул он. — Неужели всем приспичило уподобляться ее королевскому высочеству, когда она в ярости? Не обижайтесь, Джуди, но мне хорошо знакомы эти нотки в женском голосе. Кстати, говоря о ее высочестве, не хотите ли взглянуть на театр, пока она не вернулась и снова не разбушевалась? Только не верьте этой чепухе про привидения — нет тут никаких привидений, кроме разве что Усталого Уилли. Здесь есть «зеленая комната»,[61] как в старых театрах, хотя ее используют в основном для игры в крап.[62] Через зрительный зал идут два прохода. Видите эти вращающиеся двери по обеим сторонам портрета ее высочества? Если вы, Джуди, пойдете вместе с Конни в правый проход, а мы с Филом — в левый…

— Он не упомянул не только о вас, дорогая Джуди, но и о том, что произошло на корабле, когда какой-то полоумный стюард выстрелил в леди Северн. Она сама рассказала нам об этом, приехав сюда.

— Ради бога, Конни! — перебил ее муж. — Ты слышала, что я пытался сказать?

— Да, дорогой, не волнуйся. Мы с Джуди должны пройти через дверь справа. Пошли и давайте надеяться, что все будет в порядке.

Подведя Нокса к двери слева, обитой коричневой кожей, Джадсон толкнул ее, оставив вращаться, и они вошли в зал.

Освещение здесь было включено лишь частично, но казалось светлее, чем в фойе. В отличие от бело-розового фойе в зале господствовали темно-бордовый бархат и позолота. В насыщенной запахами краски и пудры атмосфере ощущалось дыхание старины.

В проходе между тянущимися с обеих сторон рядами красных плюшевых стульев стояло, глядя на вошедших, существо, похожее на гоблина.[63] Это был мужчина среднего роста, хотя из-за узкой талии и широких плеч он казался несколько выше. Курчавые волосы имели красно-коричневатый оттенок. На нем были светло-голубой камзол, расшитый серебром, и синие, подбитые ватой короткие штаны по моде шестнадцатого века. К левому бедру была прикреплена обоюдоострая рапира, а к правому — main-gauche, кинжал для левой руки с резной рукояткой.

Но вошедшие едва взглянули на шпагу и кинжал. К правому плечу гоблин прижимал рукоятку арбалета, а стрела с четырьмя остриями была нацелена прямо на них. Левая рука странного существа поддерживала рукоятку, а указательный палец правой лежал на спусковом крючке.

— Ни с места, если жизнь вам дорога! — прогремел голос.

Джадсон Лафарж швырнул свою шляпу через несколько рядов.

— Ты что, Бэрри, совсем спятил? Положи эту чертову штуковину! Судья Каннингем уже говорил тебе…

— Стоять! — повторил гоблин. — Не двигайтесь, и я гарантирую, что никто не пострадает. Внимание!

Послышался зловещий щелчок. Что-то мелькнуло в воздухе в нескольких дюймах от левого уха Нокса и ударилось в заднюю стену. Нокс резко повернулся. Железная стрела вонзилась в стену примерно на половину своей длины возле висящей там афиши.

— Видите? — осведомился гоблин неожиданно нормальным голосом. — Я боялся, что кто-нибудь шагнет на «линию огня». Но все обошлось.

— Обошлось?! — рявкнул Лафарж. — Слушай, ты, Вильгельм Телль!..[64]

— Вашими устами глаголет истина, папаша Джад! — подхватил гоблин. — Положите яблоко на ваш череп, и я его продырявлю — я имею в виду яблоко. Я так напрактиковался с этой штукой, что могу попасть в таракана на стене — они в театре еще попадаются, хотя тут и навели чистоту. Позвольте вам продемонстрировать…

Мистер Бэрри Планкетт, актер-менеджер труппы Марджери Вейн, выпрямился и двинулся им навстречу, держа арбалет за кожаный ремень.

— Значит, ты напрактиковался? — угрожающим тоном спросил Джадсон Лафарж.

— Да. Как я говорил…

— Вот и отлично. А теперь слушай меня, Робин Гуд. В пьесе только трое фехтуют по-настоящему…

— Ромео, Тибальт и Меркуцио. Соответственно Тони Феррара, Ли Хаксли и ваш покорный слуга. Думаете, я этого не знаю?

— Погоди! Есть еще один парень — приятель главного героя. Он мало участвует в пьесе, но появляется в самом начале, когда слуги этих Хэтфилдов и Мак-Коев — ну, тех, у которых вендетта — вступают в схватку, выбивает у них оружие и велит прекратить драку, пока их не упрятали в кутузку.

— Бенволио! — догадался мистер Планкетт. — Его играет Бен Редфорд. По какой-то не попятной для меня причине всем кажется очень забавным, что Беи будет играть Бенволио. Судья Каннингем настаивает на настоящих шпагах и кинжалах из его коллекции, и я с ним согласен. Тони, Ли и Бен — тоже. Ну так в чем дело, папаша Джад? Вы возражаете?

— Кто я такой, чтобы возражать? Моя работа — следить, чтобы вы не обанкротились. Я хочу сказать, что вы четверо не должны носить арбалет, как и старики Монтекки и Капулетти. За каким же чертом он тебе понадобился?

— Я позаимствовал его у Джейка Харпендена, который играет Самсона в первой сцене и ловко научился им орудовать. Смотрите! — С арбалетом в руке Планкетт вышел в проход между последним рядом и задней стеной и указал на стрелу, торчащую рядом с афишей. — Обратите внимание — в этом месте находится позолоченная розетка, и я угодил прямо в нее.

Сильным рывком правой руки Планкетт выдернул стрелу. Раскрошившаяся белая штукатурка посыпалась на пол.

— Теперь, — осведомился Лафарж, — ты хочешь разрушить весь театр? Что скажет страховая компания?

— А разве мы собираемся предъявлять ей требования? Никакого ущерба не причинено. Заполните дыру замазкой, покрасьте сверху, и стена будет как новая.

— Ты просто чертов псих! — рассвирепел Лафарж. — Вместо того чтобы портить вещи, на ремонт которых требуется целое состояние, лучше бы стрелял в афиши!

— В афиши? Боже упаси! В этой одежде отсутствуют карманы, — Бэрри Планкетт хлопнул себя по бедрам, — поэтому у меня нет при себе ни спичек, ни зажигалки. А впрочем, я и так хорошо вижу. «Театр «Гейети», Дублин, 6 марта 1901 года. Эдам Кейли в «Сирано де Бержераке» Эдмона Ростана». А афиша справа еще древнее: «Королевский театр «Друри-Лейн».[65] В следующую среду 23 мая 1827 года на бенефисе мисс Келли…» — С арбалетом и стрелой в руках он подошел к остальным. — Мне говорили, что, когда тут еще был кинотеатр, эти афиши хранились в старом доме Эдама Кейли завернутыми в пергамент! А вы хотите, чтобы я стрелял в них! За какого вандала вы меня принимаете?

Джадсон Лафарж, наконец, перестал кипеть от злобы.

— Боюсь, я становлюсь рассеянным. Я вас даже не представил. Бэрри Планкетт — Филип Нокс, писатель. Ты когда-нибудь слышал о нем?

— Слышал ли я о Филипе Ноксе?! — воскликнул актер. — Да только за одну биографию Генриха Наваррского[66] я горжусь, что могу пожать ему руку!

Чтобы сделать это, Бэрри пришлось отложить арбалет и стрелу. После обмена рукопожатиями звучный голос актера наполнил зал:

Как Бога славит каждый день

И молодой, и старый,

Так будем прославлять везде

Мы короля Наварры.[67]

Оглянувшись, он добавил:

— Входите, дамы! Ваш покорный слуга приветствует вас!

Стоя в правом проходе, Конни и Джуди не без страха наблюдали за происходящим. Сначала Джуди, а за ней Конни стали пробираться к мужчинам между рядами поднятых сидений.

— Я говорила тебе, что мне не нравятся эти арбалеты, — проговорила Конни, — и снова это повторяю.

— Меня гораздо больше арбалетов пугают шпаги и кинжалы, — заметила Джуди.

— Тоже верно. У мужчин нет ни капли здравого смысла.

— Здесь есть один мужчина, у которого хватит здравого смысла на всех остальных, — заявил Джадсон Лафарж, хлопая себя по груди. — Но мне, очевидно, снова нужно заняться представлениями. Мистер Планкетт — миссис Нокс. Бэрри, познакомься с Джуди.

— Эта малютка — миссис Нокс? Рад с вами познакомиться, дорогая. Я как раз напомнил вашему мужу о его «Генрихе Наваррском».

— Который сказал, что Париж стоит мессы?[68] Я слышала, как вы тут декламировали. Фил обожает использовать скверные, но легко запоминающиеся вирши в качестве крючка, на который он подвешивает свои книги. В данный момент Фил хочет проделать то же самое с гражданской войной.

— С какой гражданской войной, дорогая? — спросил актер, намеренно усиливая в своей речи дублинский акцент. — Гражданской войной проклятых англичан в 1641–1644 годах[69] или более недавней, американской?

— Боюсь, что американской. Он совершенно помешался на Джексоне Каменной Стене.

— Ну, могло быть и хуже. Ваш муж, очевидно, славный парень. Конни нам рассказывала, как они любезничали при луне.

— Не знаю, зачем вам понадобилось об этом вспоминать, — жеманно улыбнулась Конни. — Это было так давно — мы уже все позабыли.

— Держу пари, что мой муж ничего не забыл, — возразила Джуди. — Не позволяйте ему затаскивать вас в темный угол, Конни. Этот человек практически сексуальный маньяк.

Бэрри Планкетт сочувственно посмотрел на Нокса:

— Вам с ней нелегко, старина? Не беспокойтесь — у всех нас неприятности с женщинами. А теперь, с вашего позволения, я попытаюсь перенести беседу на более высокий уровень. Готов поручиться, мистер Нокс, что человек, написавший «Генриха Наваррского», знает кое-что о фехтовании.

— Да, я немного фехтовал, но только современными рапирами. В поединках со шпагой и кинжалом я никогда не мог толком разобраться.

— Да, это будет потруднее.

— Насколько я понимаю, — продолжил Нокс, — в шестнадцатом веке шпагой разрешалось наносить только режущие удары. Это требовало двух движений рукой, — он изобразил их, — и оставляло вас открытым для оружия противника.

— Воистину так, мой ученейший друг!

— Вы могли применять любой предательский удар — примером может служить coup de Jarnac.[70] Но колющий удар можно было наносить только кинжалом — в противном случае зрители бы вмешались и прикончили вас. Теперь представьте, что мы стоим друг против друга со шпагой в правой руке и кинжалом в левой.

— Уже представил.

— Вы наносите свирепый удар тяжелым обоюдоострым клинком. Я могу парировать его кинжалом — резная гарда защищает мои пальцы и запястья. — Нокс говорил все более увлеченно. — Но разве по-настоящему сильный удар, нанесенный такой рукой, как ваша, не может парализовать мою руку, запястье или кисть? Или, если ваш клинок будет очень острым, сможет даже разрубить сталь моего кинжала? Достаточно легко парировать шпагой удар кинжалом. Но как поудобнее парировать кинжалом удар шпагой? Существует ответ на этот вопрос?

Разговор увлек и Бэрри Планкетта.

— Да, существует! — возбужденно отозвался он. — Это так же верно, как то, что передо мной человек, который мне по душе!

— Ну?

— Ответ содержится в трактате Касла.[71] Его нелегко найти, хотя в библиотеке судьи Каннингема есть экземпляр. Но мы обойдемся без книги — я сам все продемонстрирую. Подождите минуту — я сейчас вернусь.

— Что ты еще затеял, чертов псих? — завопил Джадсон Лафарж.

Планкетт не обратил на него никакого внимания. Подобрав арбалет и стрелу, он направился по проходу к сцене. Все смотрели ему вслед. Свернув налево у оркестровой ямы, актер двинулся к железной двери, ведущей за кулисы. Сцена была скрыта за бордовым занавесом. Когда Планкетт в голубом с серебром костюме оказался у двери, она внезапно открылась ему навстречу.

Оттуда шагнула миниатюрная молодая женщина в белом, чьи темные волосы прикрывала серебряная сетка. Ее одухотворенное лицо, на котором поблескивал грим, было достойно кисти Берн-Джоунса.[72] Нокс не мог хорошо разглядеть женщину при тусклом освещении, но ему показалось, что он уже видел ее прежде. Каждое слово четко слышалось в почти пустом зале.

— Бэрри!..

— С дороги, крошка! У меня важное дело.

— Бэрри, уже пять минут десятого! Когда же мы начнем?

Мистер Планкетт, несмотря на спешку, оставался весьма любезным.

— Когда леди Баунтифул[73] вернется из таверны. Это должно быть скоро — не может же она съесть всю пищу в округе Уэстчестер. Так что возвращайся наблюдать за игрой в крап — все под контролем.

— Но я так ужасно нервничаю!

— Было бы плохим признаком, если бы ты не нервничала. Иди назад и не волнуйся.

Схватив девушку за руку, он втащил ее за кулисы и закрыл дверь.

— Полагаю, это была мисс Уинфилд? — спросил Нокс.

— Да, это наша Энн, — подтвердила Конни. — Какая она изящная! Но куда ушел Бэрри?

Джуди пожала плечами и отвернулась. Казалось, она решила хранить молчание, что бы ни произошло.

Они недолго пребывали в сомнении. Не прошло и минуты, как железная дверь снова открылась, впустив Бэрри Планкетта, который быстро побежал вдоль оркестровой ямы и по проходу. Помимо болтавшихся у него на поясе шпаги и кинжала в легких шагреневых ножнах, в руках он нес обоюдоострую рапиру без ножен и main-gauche, аналогичный его собственному. Отполированные наждаком клинки поблескивали при тусклом электрическом свете.

Нокс двинулся по проходу ему навстречу. Лафарж громко простонал:

— Этого я и боялся! Слушай, ты, Жарнак…

— Надеюсь, вы не собираетесь пользоваться этими штуками? — испуганно спросила Конни. — Хотя клинки не наточены, они могут сильно поранить. О, Джад, это ужасно!

Актер отвесил ей церемонный поклон:

— Примите мои уверения, мадам! Все будет проделано в медленном темпе, дабы не причинить никакого вреда. Что скажете, ученый магистр?

— Я к вашим услугам, — ответил Нокс.

— Поймаете? — спросил Планкетт, протягивая руку с кинжалом.

— Бросайте!

— Ловите! — Планкетт бросил ему кинжал.

Нокс поймал его и переложил в левую руку. После этого он поймал тяжелую рапиру.

Бэрри Планкетт вытер платком свои шпагу и кинжал.

— Вы абсолютно правы, магистр! — заявил он. — До того как колющие удары были узаконены в начале семнадцатого столетия, фехтование в значительной степени считалось акробатическим искусством. Рубящий удар никогда не пытались парировать кинжалом — просто отскакивали назад. А теперь попробуйте нанести мне рубящий удар по голове или плечу — только медленно, иначе у Конни случится припадок! — и я покажу вам трюк. Готовы?

— Готов!

Чтобы использовать оба оружия, противники должны были стоять лицом к лицу, а не поворачиваться боком, как в современном фехтовании. Но Нокс инстинктивно шагнул вперед правой ногой, отвел правую руку назад и поднял ее для рубящего удара, стараясь сохранять медленный темп. Однако его шпага не коснулась противника. Бэрри Планкетт отскочил, точно большой кот, и сразу же рванулся вперед, направив оба клинка в сторону Нокса.

— Вот как актеры будут фехтовать на сцене. По крайней мере, некоторые из них. На публику лучше действует грохот и лязг, поэтому многие рубящие удары будут парировать кинжалом. Это не так трудно, если не форсировать темп. Может быть, мы продемонстрируем присутствующим один-два passado?[74] Только осторожно, как во время тренировочного боя в боксерских перчатках.

— Знаю я эти тренировочные бои! — проворчал Джадсон Лафарж. — Один парень ударит противника слишком сильно, тот даст сдачи еще сильнее, и пошло-поехало!

— Запрети им, Джад! — взвизгнула Конни.

— Как я могу запретить, когда они оба рехнулись? К тому же это довольно забавно.

— Забавно? Говорила же я, что у мужчин нет ни капли разума!

— Итак, магистр, — произнес Планкетт, — я — Меркуцио, вы — Тибальт, а этот проход — площадь из пьесы. «Как крысолов, Тибальт, ты прочь уходишь?» — внезапно заговорил он шекспировским текстом.

— «Что, собственно, ты хочешь от меня?» — подхватил Нокс.

— «Одну из твоих девяти жизней, кошачий царь, в ожидании восьми остальных, которые я выколочу следом». Вот тебе!

Последних двух слов в тексте не было. Джуди молчала. Мистер Планкетт нанес рубящий удар, метя в голову Нокса, но тот парировал его и попытался применить такой же удар по плечу противника, который был отбит таким же образом.

Сверкнувший кинжал актера был отброшен в сторону движением рапиры. Ответный удар кинжалом так же легко отразил Планкетт.

Кровь бросилась в лица обоим. Снова увидев над головой блеск шпаги противника, Нокс отбил ее могучим ударом. Окончательно потеряв самообладание, он сделал выпад кинжалом во всю длину левой руки, целясь в правую сторону груди актера. Планкетт ловко отскочил назад.

Оба застыли, тяжело дыша, окутанные пылью, поднявшейся с ковра. Внезапно послышался четкий мелодичный голос:

— Продолжайте, джентльмены! «Ну, сударь мой, а где passado ваше?»

В конце прохода стояла Марджери Вейн.

Глава 6

МАСКИ НА МЕСТЕ

— Надеюсь, на сцене это будет выглядеть не хуже, — добавила мисс Вейн.

Она стояла в одиночестве — нигде не было видно никаких признаков мисс Харкнесс или Лоренса Портера. На нем было мерцающее серебряными блестками вечернее платье с низким вырезом, оставляющее обнаженными стройные плечи. Если платье не вполне подходило к случаю, то это полностью компенсировала его обладательница. Ее красивое лицо слегка раскраснелось, на левую руку была наброшена черная бархатная накидка, а в правой она держала сумочку из черного бархата с бриллиантовой пряжкой.

— Бесс! — бросила через плечо мисс Вейн, словно внезапно почувствовав отсутствие компаньонки. — Бесс, где ты?

Ответа не последовало.

— Ваш покорный слуга, леди Северн! — крикнул ей через зал Бэрри Планкетт.

Вложив в ножны свое оружие, он взял другие рапиру и кинжал, которые Нокс протянул ему рукоятками вперед.

— Отличное упражнение, — дружески обратился Планкетт к Ноксу, стараясь говорить тише. — Хотя под конец вы, кажется, чересчур увлеклись?

— Да, прошу прощения.

— Это я прошу прощения. Я раньше вас потерял голову и надеялся, что вы этого не заметили. Между нами, сколько вам лет?

— Столько же, сколько той леди. Пятьдесят четыре — в июле стукнет пятьдесят пять.

— Да ну? Если вы и впрямь никогда не фехтовали шпагой и кинжалом, то я не хотел бы иметь с вами дело, когда вы немного попрактикуетесь.

— Боюсь, я плохой спортсмен.

— Вы чертовски быстро двигаетесь, старина. И глаз у вас что надо. — Мистер Планкетт обернулся к остальным. — Мне нравится этот парень, — заявил он, хлопая Нокса по плечу. — Нравится его стиль. Когда я предложил ему пофехтовать настоящими рапирами, он не испугался и не стал просить защитную сетку. Хорошо, если бы в мире было побольше такого боевого духа.

— Мы все любим Филипа! — с энтузиазмом подхватила Марджери Вейн.

Она двинулась по проходу грациозной походкой, подошла к Ноксу и, встав на цыпочки, обняла его за шею, нежно поцеловала в губы.

— Однако! — пробормотал Бэрри Планкетт.

Джуди промолчала.

— Прошу прощения, — заговорил Джадсон Лафарж, — но мне нужно переговорить кое с кем за кулисами. Пошли, Конни.

Взяв жену за руку, он повел ее по проходу к сцене и железной двери.

— Хочет прервать игру в крап, — шепнул Бэрри Планкетт и громко добавил: — У вас есть еще какие-нибудь указания, леди Северн?

— Пожалуй, нет, мистер Планкетт. Когда я подам сигнал, можете начинать. А пока… Вот и ты, Бесс! Апрельские ночи могут быть очень холодными, когда этого меньше всего ожидаешь. Ты принесла мое манто?

В ответе не было надобности. Из фойе появилась мисс Харкнесс, неся на плечиках норковое манто Марджери Вейн, как она часто делала это на корабле. На Бесс были темное пальто и туго прилегающая к голове шляпа; на лице ее поблескивали очки.

С приходом Марджери Вейн в зале воцарилась новая, несколько принужденная атмосфера.

— А пока, как я хотела сказать… — Ее взгляд задержался на Джуди, которая тут же напряглась. — Мы с вами уже встречались, не так ли?

— Едва ли, леди Северн. Понимаете…

— И все же я в этом уверена! Что скажешь, Бесс?

— У тебя неважная память на лица, Марджери, — ответила мисс Харкнесс. — Помнишь вырезку, которую тебе прислали из Ричбелла?

— Ах да, вырезка!..

— Ты даже не узнала того же самого человека на «Иллирии». А я не могла тебе сказать…

— И все же эта девушка мне знакома… Вспомнила! — Она посмотрела на Джуди. — По-моему, вас зовут Дороти?

— Вовсе нет! То есть Дороти — мое второе имя, но я никогда им не пользовалась, и никто меня так не называет.

— В самом деле? Ну-ну, дорогая, мы должны побеседовать об этом позже. А как ваша фамилия?

— Нокс.

— Ваша сестра? — спросила Марджери у смущенного историка.

— Моя жена.

— Жена? — Последовала пауза. — Ну, как я сказала, об этом мы поговорим позже. А тем временем мне нужно выбрать ложу, откуда я буду смотреть репетицию.

Они стояли под нависающим над их головами бельэтажем. Бэрри Планкетт махнул рукой в направлении сцены. Словно в ответ на этот жест, в зале зажглось дополнительное освещение.

Теперь была четко видна арка авансцены, обрамленная фризом из позолоченных фигур и увенчанная масками Комедии и Трагедии. Бордовый занавес слегка подрагивал. По обеим сторонам сцены находились две ложи, сверкающие золотыми арабесками, — нижняя на уровне бельэтажа, а верхняя прямо над ней.

— Леди Северн!

— Да, мистер Планкетт?

— Как уже говорил папаша Джад, вам предоставлены на выбор четыре ложи. Слева от вас ложи «А» и «Б»; «А» — нижняя. Справа — ложи «В» и «Г». Делайте ваш выбор, мадам, и пусть вам сопутствует удача!

— Конечно, я выберу нижнюю ложу и, вероятно, на той стороне. — Марджери Вейн указала направо. — Но я приму окончательное решение, когда осмотрю каждую.

— Марджери… — начала мисс Харкнесс.

— Нет, Бесс, ты лучше оставайся здесь. Садись где хочешь, лишь бы никто не сидел рядом со мной. Вы в состоянии понять мой характер, мистер Планкетт?

— Вполне, леди Северн.

— Это место так похоже на старый дублинский «Гейети», верно? Но увы, здесь меньше лож. Кстати, как пройти к ложам?

— В задней стене фойе, — объяснил Бэрри Планкетт, — с обеих сторон есть лестницы. Поднимитесь по одной из них. К ложам «А» и «В» пройдите вдоль бельэтажа и откройте дверь. К верхним ложам вам придется подняться на уровень балкона, а вход на балкон снаружи театра.

— Уверяю вас, верхние ложи мне не понадобятся. Я хочу видеть артистов целиком, а не только их макушки. Но в таком случае…

Она заколебалась, глядя на Джуди. На момент их взгляды встретились. Обе женщины являли собой резкий контраст: спокойная и сдержанная Джуди с каштановыми волосами и янтарными глазами и статная, царственная, хотя и не слишком высокая брюнетка в сверкающем блестками платье. Казалось, между ними промелькнула искра и тут же погасла. Марджери Вейн повернулась и направилась в фойе. Бэрри Планкетт с обеспокоенным и в то же время довольным видом постучал по плечу Нокса:

— Похоже, старина, женщины вас не поделили?

— Хотите — верьте, хотите — нет, — ответил смущенный Нокс, — но в данный момент из всех женщин меня интересует только моя жена.

— Если так, то должен вас предупредить: остерегайтесь Энн Уинфилд. Я не хочу упоминать ничьих имен, но она пользуется дурной славой во всех городах на Востоке страны. Не позволяйте ей завлекать вас в темный уголок — она стащит с вас брюки, прежде чем вы успеете опомниться. Вообще-то я не возражаю против таких вещей, но не хочу заниматься этим дни и ночи напролет. А вот Энн хочет.

В этот момент Джадсон Лафарж, еле сдерживая гнев, вышел из-за кулис в сопровождении Конни и зашагал по проходу.

— Что касается Энн, — продолжал Бэрри Планкетт, — то мне кажется, даже судья Каннингем смотрит на нее не без блеска в глазах. Я думаю… Да, папаша Джад, в чем дело?

— Чертовы музыканты! — пропыхтел Лафарж, словно разведчик, принесший новости о готовящейся атаке индейцев. — Они будут здесь через полминуты.

Нокс посмотрел на часы — было двадцать пять минут десятого.

— Надеюсь, они знают, что не могут даже начать увертюру, пока эта чертова баба не свистнет в свисток. А ты, Бэрри, лучше пойди успокой актеров. При одном упоминании об этой ведьме…

— Полегче, папаша Джад! Старушка не так плоха, если вы знаете, как с ней обращаться.

— Право же, — заговорила Джуди, избегая взгляда мужа, — не лучше ли поручить это Филу? Он, безусловно, знает толк в таких делах. Или пошлите его успокаивать Энн Уинфилд. Зрелище будет еще более отвратительное, чем то, которое мы уже видели, но оно, по крайней мере, позабавит мистера Планкетта.

— Я так и думал, что вам с ней приходится нелегко, — сообщил Бэрри Планкетт Ноксу — и оказался прав.

— Пожалуй, — согласился Нокс, чувствуя, как в нем понемногу закипает гнев.

— Тогда послушайте опытного человека — не позволяйте ничего подобного. Если женщина не желает вести себя как следует, ее нужно заставить. Просто шлепните ее разок по заднице.

— Вот так? — отозвался Нокс, взмахивая рукой.

Хотя он не собирался ни шутя, ни всерьез прикасаться к Джуди, она повернулась к нему, побледнев и сверкая глазами:

— Как ты смеешь! Шлепай своих американских шлюх, а со мной этот номер не пройдет!

— Заткнись!

— Что-о?

— Что слышала! Не притворяйся, будто ты всегда была такой надменной недотрогой. Ты не только не рассердилась, но даже не пикнула, когда я как-то ущипнул тебя на эскалаторе станции Пикадилли-серкес.[75]

Джуди залепила Ноксу пощечину, от которой у него зазвенело в ушах, побежала по проходу и скрылась за вращающейся дверью.

— Ну, знаете! — воскликнула Конни Лафарж.

Бэрри Планкетт ткнул Нокса в спину:

— Бегите за ней, старина — ей только это и нужно. Но не щиплите ее посреди Ричбелл-авеню. Копы возражать не будут — у них достаточно широкие взгляды, — но вашей жене это вряд ли понравится, учитывая ее теперешнее настроение. Черт возьми, бегите же!

Нокс побежал. Он понимал, что ситуация выглядит дикой и недостойной, но это его не заботило. Во всем мире имела значение только Джуди.

Через тусклое фойе Нокс выбежал в ярко освещенный вестибюль. На одной стене висели часы, а на противоположной в окошке кассы все еще виднелось лицо той же девятнадцатилетней девушки (Нэнси Тримбл?). Теперь она выглядела несколько возбужденной. Больше Нокс никого не заметил.

Высокие уличные фонари освещали почти пустую Ричбелл-авеню. У тротуара стоял «кадиллак» Джадсона Лафаржа. Немного западнее, в направлении железнодорожной станции, был припаркован пустой «роллс-ройс» передним бампером к обочине.

Джуди не успела далеко уйти. Глянув налево, Нокс увидел аптеку и пару магазинов перед таверной «Одинокое дерево».

Первый из двух магазинов был ювелирным. Джуди в синем платье и с белой сумочкой под мышкой склонилась к витрине, словно что-то разглядывая. Хотя внутри магазина было темно, на витрину падал бледный свет фонаря.

Казалось, объектом внимания Джуди были мужские часы на бархатной подкладке. Ее вздрагивающие плечи свидетельствовали о все еще высокой эмоциональной температуре. Нокс не стал делать попыток утешить ее или хотя бы повернуть лицом к себе.

— Полагаю, — заговорил он, — у тебя нет желания побеседовать о Джексоне Каменной Стене?

— К-конечно нет! Я уже говорила тебе, что…

— Знаю. Ты плохо знакома с американской историей. Но ты лучше с ней познакомишься, когда избавишься от присущего многим твоим соотечественникам мнения, будто Джексон Каменная Стена и Эндрю Джексон[76] — одно и то же лицо.

— «Смотрите на Джексона — он стоит, как каменная стена».[77] Я отлично знаю, что это не так. Того Джексона звали Томас Джонатан, а Каменная Стена — это прозвище.

— Да, официальное. Солдаты называли его Старина Джек.

— Что бы я ни сказала, тебе обязательно нужно меня поправить! А Джексон Каменная Стена был женат?

— Да.

— И он обращался со своей женой так же плохо, как ты со мной?

— Откуда мне знать?

— Вот как? — В голосе Джуди звучало презрение. — Ты называешь себя историком и не знаешь этого?

— Откровенно говоря, Джуди, я уверен, что его отношения с женой не оставляли желать лучшего.

— Выходит, он был не слишком похож на тебя.

— Слушай! — сказал Нокс, припомнив любимое словечко Джадсона Лафаржа. — Может быть, нам хватит обсуждать Джексона Каменную Стену? Не пора ли объявить на него мораторий и поговорить о других событиях и героях Гражданской войны?

— Так вот чего тебе хочется? Снова декламировать твоих нелепых американских поэтов! Но я держу пари на что угодно, — воскликнула Джуди, чьи рассуждения никогда не отличались последовательностью, — что тебе не удастся вспомнить еще какие-нибудь дурацкие вирши о Гражданской войне!

— Ты проиграешь пари, Джуди. Я не так уж увлечен этой темой, но если твоя страсть к Гражданской войне не знает границ, то слушай.

Нокс встал в позу и взмахнул рукой.

Южный ветер, шумя в кустах,

Принес в Уинчестер[78] тревогу и страх.

Словно гонец из последних сил,

О новой битве он возвестил.

Атаку южан отбить нелегко,

А Шеридан[79] был еще далеко.

— Это еще что за бред?

— «Скачка Шеридана».[80]

— Что Шеридан, что Пол Ривир. Без скачки вы никак не можете обойтись. А кто был этот Шеридан?

— Филип Генри Шеридан был знаменитым генералом кавалерии северян. Только не спрашивай, как он обращался со своей женой! Единственное, что я о нем знаю, это то, что он однажды осушил пинту виски перед тем, как вести людей в атаку.

— Ты всегда восхищался пьяницами, верно? Особенно если их звали Филип. Мне кажется… — Ее слова утонули в сдавленном крике.

— Джуди…

— Ты ущипнул меня за зад!

— Прости, дорогая! Цель была слишком заметна, и я не мог устоять. Ты сама на это напросилась.

— Ты застал меня врасплох, негодяй! Как бы я хотела… — Джуди наконец повернулась. Из глаз ее потекли слезы, она взмахнула кулаками, однако в следующую секунду они уже сжимали друг друга в объятиях. — Ты унижал меня перед твоими друзьями! — всхлипывала Джуди. — Мало того — стал драться настоящими шпагой и кинжалом! Тебя ведь могли ранить, даже убить! Или ты мог убить этого мерзкого Планкетта и попасть на электрический стул!

— Я не сомневался, что хороший адвокат сможет уладить дело. А ты во время поединка не сказала ни слова.

— Думаешь, мне очень хотелось показать всем, что я чувствую? Я до самой смерти тебе этого не прощу! И вообще, как нелепо стоять здесь и обниматься!

— Весьма нелепо. Но очень приятно, не так ли?

— Нет, не так! Пусти меня, пожалуйста!

— Последние десять секунд, дорогая, не я тебя держу, а ты меня.

Джуди опустила руки и шагнула назад. Она перестала плакать и, открыв сумочку, с которой не расставалась ни на минуту во время вечерних перипетий, достала пудреницу, чтобы привести в порядок лицо при обманчивом свете уличного фонаря.

— Полагаю, мы должны вернуться в этот мерзкий театр. Пошли. Можешь обнять меня за талию, если считаешь это необходимым. Только иди помедленнее — я хочу объяснить тебе, как ужасно ты себя вел.

— Знаешь, Джуди, я подумал…

— О чем?

— О том, что с эмоциональной точки зрения мы вели себя как дети. Если бы мы попробовали еще раз…

— Ты имеешь в виду, что опять хочешь ущипнуть меня за зад?

— Вовсе нет, уверяю тебя! Мои мысли были… ну скажем, о подходе совсем с другой стороны.

— Ну и грязные же у тебя мысли! Не надейся — ничего не выйдет. В прошлом твоим единственным «подходом» было ревновать меня к Томми Эллису и Джо Хэтауэю…

— А твоим — ревновать меня к Нелл Уэнтуорт и Долорес Дэтчетт!

— Повторяю, ничего не выйдет! А кроме того, как ты можешь меня любить? Ты ведь считаешь, что у меня большая задница.

— Ничего подобного!

— Но ты сам сказал…

— Я сказал, что цель была слишком заметна, а не слишком велика.

— Как бы то ни было, — шепнула Джуди ему на ухо, — я заплатила тебе сполна за то, что ты ущипнул меня на эскалаторе. Когда ты наклонился, чтобы включить газовый камин в гостиной, я…

— Где же твоя скромность, Джуди?

— А кто здесь когда-либо был скромным?

— Эй! — послышался чей-то голос.

Голова Джуди лежала на плече Нокса, когда они вошли в вестибюль театра. Оба тут же выпрямились. Бэрри Планкетт, чей грим при ярком свете приобрел абсолютно неправдоподобный оттенок, улыбался им, словно добрый дядюшка.

— Именно на это я и надеялся, старина! Разве это не лучше, чем щипать бедняжку и создавать кучу неприятностей? — Внезапно его лицо стало серьезным. — Слушайте, вы, оба! Я должен идти — мы скоро начинаем. Садитесь где хотите, идите куда хотите, — весь театр в вашем распоряжении. Можете даже отправиться за кулисы — только не вступайте ни с кем в разговор, особенно если увидите, что он бормочет себе под нос в углу. Сейчас мы все на пределе, и я в том числе. Не хотелось бы, чтобы кто-то взбеленился и набросился на вас. Прошу прощения!..

Серебристо-голубая фигура со шпагой и кинжалом повернулась и скрылась за дверью. В тот же момент из фойе появился Джадсон Лафарж с глянцевыми буклетами в боковом кармане.

— Программы! — сообщил он, протягивая один буклет Джуди, а другой — Ноксу. — Мы отпечатали их к завтрашнему спектаклю. Бэрри говорит, что в Англии за программы платят. Это верно, Фил?

— Верно. При этом их не назовешь особо информативными.

— Хотел бы я, чтобы мы тоже могли брать деньги за программы! Но я знаю, что это невозможно. Театр разнесут в клочья, если мы будем требовать пятьдесят центов или доллар только за то, чтобы зрители могли прочитать, кто кого играет.

— А разве вы не можете продавать большие сувенирные программы?

— Тогда нас уж точно пригласят в департамент по делам о финансовой несостоятельности. — Он посмотрел на Джуди. — Ее королевское высочество занимает ложу «В» — нижнюю с правой стороны. Она хочет вас видеть.

— Меня? Когда?

— Сейчас! А так как вы знаете, что собой представляет эта женщина, то лучше идите и покончите с этим.

— Если не хочешь идти, Джуди, — заявил Нокс, — то пошли ее к черту. Или, если желаешь, это могу сделать я.

— Нет! — возразила Джуди. — Я пойду и покончу с этим, как советует мистер Лафарж. Только, пожалуйста, Фил, не ходи со мной!

— Джуди, почему ты боишься Марджери Вейн?

— А кто сказал, что я ее боюсь? Куда идти, мистер Лафарж?

— Я провожу вас к бельэтажу, — предложил Джадсон. — Мой офис как раз там. Я зайду в офис, а потом снова спущусь сюда проверить, не пробрался ли кто-нибудь в театр без приглашения. А вы куда идете, Фил?

— Тоже в бельэтаж. Но на другую сторону, где я могу…

Он хотел сказать «где я могу посмотреть напротив и убедиться, что все в порядке», но сдержался.

— Тогда пошли! — поторопил супруг Конни. — Чертов дирижер прыгает, как припадочный. Нам придется иметь дело с забастовкой, если мы задержимся еще на некоторое время. — И он подтолкнул их в полумрак фойе.

Нокс уже раньше обратил внимание на две лестницы в задней стене фойе, хотя тускло светящиеся красные буквы «Бельэтаж» можно было разглядеть только вблизи. Откуда-то доносились звуки настраиваемых скрипок.

Джадсон Лафарж повел Джуди к правой лестнице. Нокс, бросив взгляд на портрет Марджери Вейн, направился к левой и помчался вверх, перескакивая через три ступеньки.

Он пробежал уже больше полпути, когда мимолетное впечатление оформилось в четкую мысль, заставив его устремиться вниз с вдвое большей скоростью. Подойдя к портрету Марджери Вейн, Нокс посмотрел на стену под ним.

Мимолетное впечатление оказалось верным.

Висевший под портретом арбалет исчез.

Глава 7

НАЧАЛО ПАНИКИ

Итак, арбалет из китового уса, металла и дерева, инкрустированный слоновой костью, исчез вместе с двумя железными стрелами, висевшими по бокам. Нокс чиркнул спичкой и поднес пламя ближе к стене, чтобы лучше видеть. В бело-розовую панель было ввинчено маленькое металлическое кольцо — очевидно, на арбалете имелся крючок, прикреплявший его к кольцу. Маленькие скобы поддерживали тяжелые головки стрел. Нокс припомнил, что этот арбалет, в отличие от того, который был у Бэрри Планкетта, не имел кожаного ремня.

Что следовало делать после такого открытия? Поднять тревогу? Сообщить в полицию? Существовало несколько вариантов. Но Филип Нокс, несмотря на охвативший его страх, чувствовал, что сначала нужно расследовать другие обстоятельства. Несколько секунд он напряженно думал, потом снова побежал вверх по левой лестнице, ведущей в бельэтаж.

Теперь над ним нависал только балкон. Освещение включили полностью — оно отбрасывало золотистые блики на алый плюш, белые стены и позолоту украшений. Огни рампы освещали бордовый занавес; маски Комедии и Трагедии гримасничали над аркой авансцены. Оркестр занимал свои места, передвигая пульты. Слышались пиликанье скрипок, трель ксилофона, удар барабана. Дирижер — маленький сердитый человечек явно в парике — нервно теребил палочку.

В воздухе висела пыль от пудры, хотя, возможно, это была иллюзия, как и ощущающийся по непонятной причине холод.

Нокс огляделся вокруг.

Кроме двух проходов по краям, ведущих к ложе «А» с этой стороны и к ложе «В» с противоположной, еще один проход тянулся через бельэтаж к его первому ряду. Возле этого прохода, вытянув вперед стриженую голову и словно прислушиваясь к чему-то, стоял Лоренс Портер. Как или когда он пришел сюда, Нокс не знал и не интересовался. В первом ряду бельэтажа, ближе к левой стороне, чем к середине, сидела мисс Элизабет Харкнесс, покуривая сигарету.

Марджери Вейн и Джуди находились в ложе «В». Бросив туда взгляд, Нокс тотчас же забыл обо всем остальном и побежал по боковому проходу к ложе «А».

Белая ложа была щедро украшена позолотой. Дверь из прохода вела в короткий коридор, освещенный лампой с розовым абажуром и оканчивающийся несколькими железными ступеньками наверх.

Тяжелая дубовая дверь в саму ложу находилась справа. Нокс открыл ее и быстро вошел, машинально отметив наличие крепкого засова с внутренней стороны.

Воздух в ложе был спертым, свет проникал только из зала и коридора. Довольно низкий барьер был обит сверху красным плюшем. Так же были обиты диван и три высоких стула, придвинутые вперед. Маленький круглый столик пустовал. Однако Нокс не обратил никакого внимания на мебель. Его интересовало только происходящее в ложе «В» напротив.

Это напоминало живую картину.

Марджери Вейн в серебристом вечернем платье стояла спиной к барьеру, приподняв обнаженное плечо. Казалось, она что-то веско произносила, но слова не были слышны. Лицом к ней и спиной к двери стояла Джуди. Общую атмосферу — или, по крайней мере, то, что относилось к Джуди — можно было охарактеризовать как явную панику.

Джуди судорожно сплетала пальцы рук; на ее хорошеньком личике застыло умоляющее выражение. Марджери Вейн продолжала говорить, а дирижер внизу — нервно суетиться.

Нокс едва не окликнул жену, но вовремя сдержался. Внезапно Джуди повернулась, открыла дверь и выбежала из ложи.

Мисс Вейн с царственным величием обратила лицо к залу. Дирижер, стоящий как на раскаленных углях, посмотрел вверх. Марджери Вейн медленно покачала головой. Покуда дирижер выделывал антраша, произнося неслышные слова, она подошла к белой двери, закрыла ее и заперла на засов.

Все это Нокс видел только краем глаза. Он был слишком занят наблюдением за Джуди.

Она выбежала из коридора с противоположной стороны бельэтажа и остановилась. Увидев Бесс Харкнесс, сидящую с сигаретой в первом ряду, Джуди сделала жест, похожий на отчаянный призыв.

Мисс Харкнесс, скорчив не лишенную сочувствия гримасу, приподнялась и поманила Джуди рукой. Потом, подойдя ближе к левой стороне, опустилась на плюшевое сиденье рядом с тем, на чьей спинке висели плечики с норковым манто Марджери Вейн, и похлопала по пустому сиденью справа. Джуди, пройдя вдоль поднятых сидений первого ряда, заняла указанное место.

Нокс двинулся вперед, намереваясь присоединиться к ней, но Джуди обернулась и увидела его. Ее лицо и жест явственно говорили: «Умоляю, оставайся на месте и не подходи ко мне!» Причем это не был один из ее капризов, не означающих ровным счетом ничего.

Это удержало Нокса, равно как и прозвучавший в зале голос. Марджери Вейн повернулась лицом к занавесу, и ее четкий и мелодичный голос вновь разнесся по залу:

— Надеюсь, вы меня слышите! Я обращаюсь к леди и джентльменам из труппы Марджери Вейн! Пожалуйста, не аплодируйте, а просто выслушайте меня! Я не задержу вас надолго!

«Марджери всех поменяла местами! — подумал Нокс. — Теперь она — актриса, а они — публика».

— Думаю, вы меня знаете! — продолжал звонкий голос. — Я — Марджери Вейн! Некогда я пользовалась той репутацией, к которой вы так стремитесь! Если бы вы могли слышать аплодисменты, которые звучат в моем сердце, то они показались бы вам такими же бурными, как овация на Бродвее! А если мои добрые пожелания превратить в камни и взгромоздить их друг на друга, они бы превысили башни Трои![81] Но почему я обращаюсь к вам в столь высокопарном стиле?

Этот вопрос не требовал ответа, хотя Нокс подумал, что дирижер мог бы его дать. Но Марджери Вейн пребывала в блаженном неведении относительно чувств оркестрантов.

— Тридцать семь лет назад, — продолжала она, — на сцене, где вы собираетесь появиться, произошла трагедия. Эдам Кейли, мой тогдашний муж, упал замертво во время дуэли с Тибальтом. После этого нас постигла неудача вследствие допущенной нами ошибки. В память о мистере Кейли мы отложили премьеру на две недели.

Но счел бы подобное сам Эдам Кейли данью его памяти? Нет! Если бы его дух мог говорить, мы бы услышали: «Продолжайте! Ничто не должно вас останавливать! Боритесь за успех!»

К этому я призываю вас сейчас! Уверена, что каждый из вас прошел медосмотр и был признан годным. Новая трагедия не обрушится на театр «Маска». Но даже если произойдет нечто непредвиденное, оно не должно задержать завтрашнюю премьеру! Даже если мертвецы будут валяться на сцене, как на улицах Лондона во время Великой чумы,[82] я скажу: «Продолжайте!»

Если я права в моих предположениях, вы встретитесь лицом к лицу с целой волной слухов и смутите ее одним взглядом. С крапивы суеверий вы сорвете цветы успеха, и да приблизит Бог этот день! Если же я не права, меня утешит то, что моей единственной ошибкой было чрезмерное желание вам добра. А если что-либо будет скрашивать мою приближающуюся старость, то это вы, которых я выбрала для своей труппы. Вы явитесь искуплением моих ошибок и заблуждений — «прощенный на небе всех ближе у трона».[83]

Она выразительным жестом быстро опустила руку. Очевидно, ее речь произвела должный эффект. Из-за занавеса раздался гром аплодисментов, сотрясший весь театр.

Глубоко вздохнув, Марджери Вейн посмотрела вниз и обратила взгляд на дирижера.

— Можете начинать! — приказала она.

Дирижер, едва не потеряв парик от злости, повернулся к оркестрантам.

— Джеитльме-е-ены! — страдальческим тоном произнес он, как будто музыканты хулиганили у него под носом, и поднял палочку.

В тот же момент свет в зале начал гаснуть. Кто-то тщательно продумал все технические эффекты, включая неожиданное затемнение во время увертюры.

Бросив ободряющий взгляд на Джуди, которая что-то быстро шептала мисс Харкнесс в первом ряду бельэтажа, Нокс достал из кармана программу. В ложе было темно, поэтому он высунулся в коридор и заглянул в программу при свете лампы. В глаза ему бросились слова «под руководством Бэрри Планкетта». Нокс закрыл дверь и повернулся лицом к сцене, как раз когда зазвучала музыка.

Была ли это увертюра к опере Гуно[84] «Ромео и Джульетта» или пьеса, специально сочиненная для этого спектакля? Не имея музыкальных знаний, Нокс не мог этого определить. Для его неискушенного слуха музыка казалась экспрессивной и трагичной. Она звучала совсем тихо, напоминая о Джуди, шепчущей что-то в темнеющем зале. В наступившем мраке, нарушаемом только лампочками над пультами оркестрантов, жалобные звуки увертюры вскоре замерли окончательно.

Нокс ожидал, что музыканты потихоньку скроются за маленькой дверью под сценой, но они остались на своих местах. Это означало, что музыка будет звучать и во время самой пьесы. Неудивительно, что Джадсон Лафарж так переживал из-за расходов.

В темноте чей-то звучный голос (Бэрри Планкетта, подумал Нокс) начал читать пролог в микрофон:

Две равно уважаемых семьи

В Вероне, где встречают нас событья,

Ведут междоусобные бои

И не хотят унять кровопролитья.

Друг друга любят дети главарей,

Но им судьба подстраивает козни…

Вновь послышались жалобные звуки скрипок. Пролог завершился. Высокий бордовый занавес раздвинулся, демонстрируя «площадь в Вероне».

По крайней мере, они не стали убивать текст чрезмерно изощренными декорациями, ограничившись имитацией солнечного света на белой стене, служившей фоном для ярких красочных костюмов шестнадцатого века.

На сцене появились двое слуг Капулетти — Грегорио и задира Самсон с арбалетами на спинах, шпагами и кинжалами на бедрах и градом хлестких фраз на устах. Вызов Самсоном двух слуг Монтекки повлек за собой вмешательство солидного Бенволио, который разнял слуг, но, в свою очередь, нарвался на вызов свирепого Тибальта. Их краткий поединок был прерван горожанами с дубинками и алебардами; разозленных стариков Капулетти и Монтекки удержали от схватки их жены; наконец, появился разгневанный князь Эскал, выглядевший еще более царственным, чем того требовали обстоятельства.

Кому я говорю? Под страхом пыток

Бросайте шпаги из бесславных рук

И выслушайте княжескую волю…

И если вы хоть раз столкнетесь снова,

Вы жизнью мне заплатите за все.

Дверь ложи «А» открылась, впустив полосу света. Нокс невольно вздрогнул.

В дверном проеме стоял смуглый крепкий мужчина среднего роста с крючковатым носом. Сверкнув зубами в улыбке, он вошел и осторожно прикрыл за собой дверь.

— Добрый вечер! — поздоровался незнакомец мягким негромким басом. — Простите, что побеспокоил вас…

— Вы меня не побеспокоили. Я…

— Да, знаю. — Темный костюм вновь прибывшего сливался с сумраком ложи. — Вы мистер Нокс. Ваш отец был здешним адвокатом. Я знаю вас, хотя вы, должно быть, меня не знаете. Я — коп; выражаясь достойно — полицейский офицер.

— Вы, случайно, не лейтенант Спинелли?

— Он самый, мистер Нокс. Чем могу служить? Доктор Фелл и мистер Гулик…

— А где они сейчас?

— Насколько мне известно, все еще болтают в отеле. Там собралась куча молодых адвокатов, готовых трепаться, пока у них язык не устанет. Впрочем, доктор Фелл и сам не дурак поговорить. Когда я знал его…

— Вы знали доктора Фелла?

— Давным-давно — в Англии, во время войны. Нас разместили к юго-западу от Лондона, и мы обедали в городе с доктором и миссис Фелл. Мне говорили, что вы прожили там много лет. Ну, мистер Нокс, чем я вам могу помочь?

— Лейтенант Спинелли, я должен вам кое-что сообщить…

— Насчет арбалета и двух железных стрел, которые исчезли из фойе внизу?

— Вы об этом знаете?

— Да, знаю.

— Похоже, вас это не слишком беспокоит.

— Что значит «не беспокоит»? — Лейтенант Спинелли пожал плечами. — Никакому копу не нравится, когда смертельное оружие болтается неизвестно где. Но взгляните на сцену! Оружия там более чем достаточно для хорошей потасовки в старинном стиле.

Словно побуждаемые вдохновением, актеры играли в столь оживленном темпе, что события, которые «на два часа составят существо разыгрываемой пред вами были», могли занять меньше времени, чем обычные два с половиной или три часа. Ромео — высокий молодой человек в шафранового цвета камзоле с черной отделкой и, как другие персонажи-аристократы, в коротком плаще — долго распространялся о своей любви к прекрасной Розалине, которая так и не появилась и которую ему было суждено быстро позабыть.

— Да, я знаю об арбалете, — продолжил лейтенант Спинелли. — Но меня это не беспокоит по двум причинам. Хотите их услышать?

— Даже очень.

— Тогда давайте не будем мешать Росцию[85] и компании, — он указал на сцену, — нашей болтовней. Пройдемте туда.

Точно пара заговорщиков, они вышли на цыпочках в маленький коридор, освещенный лампой с розовым абажуром. Лейтенант Спинелли проверил, закрыты ли обе двери, и встал спиной к свету, позвякивая монетами в кармане.

— Этот Феррара — хороший актер, — заметил он. — Да и все они смотрятся недурно. Наш ирландец не потерпел в труппе маменькиных сынков. Я должен кое-что вам сказать, мистер Нокс, но не возражаете, если сначала я задам вам пару вопросов?

— Нисколько. Начинайте.

Лейтенант Спинелли, несомненно, был крутым парнем, но считал этот факт само собой разумеющимся и потому редко его демонстрировал. Он мог позволить себе казаться дружелюбным, что в значительной степени соответствовало действительности.

— Та молодая леди в голубом платье, которая сидит рядом с мисс… как бишь ее?., мисс Харкнесс, случайно, не ваша жена?

— Полагаю, что да.

— Полагаете?

— Она моя жена, но мы расстались много лет назад, хотя так и не развелись.

— Вы католик?

— Нет, я пресвитерианин. Джуди воспитывалась в традициях англиканской церкви. А какое это имеет значение?

— Никакого — простое любопытство! Теперь что касается этого арбалета… — Лейтенант немного помедлил. — Прежде всего, судья Каннингем на днях говорил мне…

— С вашего позволения, лейтенант, — вмешался судья Каннингем, открывая дверь в бельэтаж, — я хотел бы сам все объяснить.

Продолжая держать шляпу в руке, судья закрыл за собой дверь. Несмотря на безукоризненную внешность, он казался слегка возбужденным.

— Этот арбалет, Филип… да, лейтенант, я уже знаком с этим джентльменом!.. Вы внимательно его рассмотрели?

— Достаточно внимательно.

— По-моему, я говорил вам, что арбалеты из моей коллекции снабжены новой тетивой и находятся в рабочем состоянии. Мне следовало добавить «большей частью». Военный арбалет, что висел внизу, был сделан около 1560 года в Испании. Он не модернизирован. В высшей степени маловероятно, чтобы этот арбалет мог выстрелить.

— Там не было ремня, в отличие от других арбалетов. Эти ремни тоже современные?

— Да, — ответил судья Каннингем. — Но самое главное, Филип, это механизм. Тетива шестнадцатого века сгнила и рвалась при малейшем натяжении, а когда я пробовал нажать на спусковой крючок с ненатянутой тетивой, он не срабатывал. Время и бездействие вывели из строя всю механику. Даже если по какой-то дикой случайности крючок сработает, то тетива все равно порвется и стрела полетит неизвестно куда или останется на месте. Только безумец мог бы попытаться совершить убийство при помощи этого арбалета, а, за исключением мистера Планкетта, среди нас нет даже отчасти помешанных. У вас есть вопрос, Филип?

— Да, сэр. Кому все это было известно?

— Я могу вам ответить, — вмешался лейтенант Спинелли. — Абсолютно всем — актерам, рабочим сцены и всей ораве, даже леди Северн и ее компании. Когда она звонила мне сегодня вечером…

Судья Каннингем захлопал веками.

— Леди Северн звонила вам по телефону?

— Умудрилась в воскресный вечер поймать меня в офисе. Впрочем, ей нужен был не именно я, а любой коп. Но после разговора я узнал об этой женщине и ее делах больше, чем вы могли бы подумать.

— Прошу меня извинить, — произнес судья Каннингем. — Я задержался дома и только что прибыл. Нэнси Тримбл в кассе сообщила мне о пропавшем арбалете, сказала, что вы ее расспрашивали, что репетиция началась с опозданием на три четверти часа — в девять сорок пять… — лейтенант кивнул, — и рассказала о причинах задержки. Кажется, нас почтили высочайшим присутствием. Я очень хочу посмотреть репетицию, но должен сесть в партере впереди. Мой слух уже не тот, что прежде. Так что еще раз простите.

— Ну конечно, судья, — добродушно отозвался лейтенант. — Увидимся позже.

Дверь закрылась.

— Итак, мистер Нокс?

— Вы говорили, лейтенант, что у вас две причины для отсутствия беспокойства.

— Совершенно верно, мистер Нокс. И вторая, по-моему, еще лучше, чем та, что арбалет не действует. Тем не менее, если вы не торопитесь, я с этим повременю и продолжу вопросы, которые начал задавать, когда пришел судья Каннингем. О'кей?

— О'кей.

— Как сообщил судья, — продолжил лейтенант, — я говорил внизу с Нэнси Тримбл. Потом решил, что было бы неплохо побеседовать по другому делу с леди Северн. Я знал, что у нее репутация крепкого орешка, но по телефону она была сама любезность.

— Иногда с ней это бывает. Но в другое время…

— Я это уже понял. Ну, я поднялся наверх. Леди Северн только что закончила сцену с советами Гамлета актерам[86] и села поудобнее. Свет начал гаснуть, заиграл оркестр, и я пробрался к ложе «В». Дверь была заперта на засов, как я и ожидал. Но когда я постучал, дама велела мне убираться куда подальше — разумеется, в вежливых выражениях — и не беспокоить ее во время просмотра. Я решил, что могу получить нужные сведения от мисс Харкнесс, которую видел сидящей рядом с другой женщиной — как выяснилось, с вашей женой. Поэтому я направился к ним и сел возле миссис Нокс. Информацию я получил и не стал там задерживаться. Кстати, мистер Нокс, что не так с вашей женой?

Лейтенант Спинелли наклонился вперед — его смуглое лицо вовсе не казалось зловещим.

— А разве с ней что-то не так? Я не заметил.

— Очевидно, мужья многого не замечают — и я в том числе. Но хочу вам сказать, что если я когда-нибудь в жизни видел испуганную женщину — а я повидал их немало, — то это миссис Нокс. Она с трудом могла назвать свое имя. Другая женщина пыталась ее успокоить, но, по-моему, безуспешно.

— Вы уверены, что не ошиблись? Ведь было темно, не так ли?

— Было чертовски темно, но ошибиться я не мог. Если что-то случится здесь этим вечером — хотя Бог этого не допустит, а я не ожидаю, — то прежде всего мне понадобится выяснить, что беспокоит вашу жену. Женщины сказали, что вы в этой ложе, поэтому я и пришел сюда.

Лейтенант сунул за пояс большой палец левой руки, а правым указательным пальцем стал рисовать в воздухе.

— Мы с вами оба хотим поглазеть на это шоу, мистер Нокс. Тем более, что Тони Феррара в какой-то степени мой родственник. Но я не могу усидеть на одном месте. Я задам вам еще один вопрос и перестану вас беспокоить. Вы знаете молодого парня по имени Лэрри Портер? Леди Северн сказала, что вы и доктор Фелл познакомились с ним на корабле.

— Это правда.

— Вы видели его здесь сегодня вечером?

— Да, один раз. Когда я поднялся наверх, он стоял позади бельэтажа.

— Когда я поднялся, он тоже там стоял. По крайней мере, я подумал, что, судя по описанию, это должен быть Портер. Что произошло с ним потом? Куда он пошел?

— Понятия не имею. Я едва обратил на него внимание. — Нокс потерял терпение. — Что все это значит, лейтенант? Почему вы интересуетесь Портером?

— Понимаете, — ответил Карло Спинелли, — отчасти я здесь как раз по этой причине. Только об этом не следует распространяться. Леди Северн хочет, чтобы его арестовали.

Глава 8

ПАНИКА

— Арестовали?!

— Именно, мистер Нокс.

— Нельзя ли поподробнее?

— Почему бы и нет? Лучше начну с телефонного разговора. Что за парень этот Портер? Жиголо?

— Не знаю. Спросите у леди Северн.

— Это я и пытался сделать, когда она…

— Послала вас подальше?

— Можно сказать и так. Но вернемся к телефонному звонку. — Лейтенант вынул из нагрудного кармана записную книжку, заглянул в нее и вернул на прежнее место. — Это было незадолго до семи, — продолжил он. — Я не остался обедать дома. Фло — моя жена — устроила из-за чего-то скандал, поэтому я взял сандвич и вернулся в офис. Зазвонил телефон, и леди Северн соединили со мной. Она была в отеле «Першинг», о чем я уже слышал. Сначала она держалась высокомерно — говорила точно леди Вир де Вир, хотя я-то знал, что она родом из Монклера в штате Нью-Джерси.

— А чем плох Монклер в штате Нью-Джерси?

— Абсолютно ничем! Я ничего не имею против этого места, несмотря на то что антиалкогольные законы в штате Нью-Йорк мягче, чем в Джерси, и тамошние жители жалуются, что их детишки приезжают сюда оттягиваться.

Ладно, вернемся к леди Северн. Как я, кажется, уже говорил, она не хотела побеседовать именно со мной. Она сказала, что ей нужен кто-нибудь из офицеров по очень серьезному делу, а я ответил, что я дежурный лейтенант. Ну, леди заметила, что моя речь хотя и весьма небрежна, но выдает человека образованного. «Если вы лейтенант Спинелли, кого судья Каннингем пригласил на генеральную репетицию, — заявила она, — то я уже одобрила приглашение и надеюсь, мы станем друзьями». Короче говоря, леди просто рассыпалась в любезностях — почти что ворковала. Ну, я тоже знаю достаточно любезных слов, хотя и не часто их использую, момент показался мне подходящим. Что бы сказала Фло, я и думать боюсь.

— А при чем тут Портер?

— Да, Портер… Не знаю, какие там у них отношения, но они занимают смежные комнаты в отельных апартаментах. У леди вроде много ценных украшений, унаследованных от второго мужа, лорда Северна. Это массивные фамильные драгоценности в эдвардианском стиле.[87] Леди их не носит — считает их «безвкусными и вульгарными» и утверждает, что вообще не любит ювелирных изделий.

— Если подумать, — заметил Нокс, — то я в самом деле ни разу не видел на ней драгоценностей, кроме нитки жемчуга в предпоследний вечер на корабле. Но мое знакомство с леди Северн ограничено четырьмя из семи дней нашего совместного плавания, так что я не могу об этом судить.

Лейтенант снова извлек записную книжку.

— Она не носит драгоценности, но держит их при себе в шкатулке. Набор включает золотой «ошейник», утыканный бриллиантами и изумрудами, и бриллиантовый браслет, где каждый камень размером с пробку от графина.

Вскоре после того, как они въехали в отель, и незадолго до ее звонка мне леди видела мистера Портера возле шкатулки в ее спальне. Он не слишком пожадничал и не взял ничего, кроме ожерелья и браслета. Но их он сунул в карман и был таков.

— Минутку, лейтенант! Портер находился в отеле, когда леди Северн звонила вам?

— В отеле, но не в апартаментах. Он спустился выпить чашку шоколада. «Я хочу, чтобы вы познакомились с моей давней подругой и компаньонкой Бесс Харкнесс, — добавила леди. — Ей известно то же, что и мне». — «В том числе и про это маленькое дельце?» — спросил я. «Еще нет, но будет, — ответила она. — Я сообщу ей позже».

Леди окликнула Бесс Харкнесс, которая, очевидно, гладила панталоны в другой комнате. «Если я окажусь вне досягаемости, — заявила она, — поговорите с Бесс. Она маленькая, светловолосая и носит очки — вы не сможете ее не узнать».

Ну, Бесс Харкнесс проговорила мне в трубку «здравствуйте», но тем дело и кончилось. «La Dame aux Camelias»[88] выгнала ее из комнаты, заперла за ней дверь и продолжила с космической скоростью.

Лэрри Портер вроде бы происходит из старинной семьи с Юга США, хотя воспитывался на Севере и не болтает на каждом шагу о своих предках. Леди ставила на него, когда он играл в теннис на Ривьере. Но больше ничего хорошего я о нем не услышал. Портер оказался неблагодарным негодяем и мошенником, и она устала от его выходок.

«Я наняла лимузин, — сообщила леди, — и скоро мы втроем поедем к моей труппе в театр «Маска». Я хочу, чтобы вы арестовали его там. Но я ничего не стану сообщать мастеру Лэрри. Даже не намекну ему на то, что его ожидает, пока вы не наденете на него наручники». Как будто мне нужны наручники, чтобы арестовать это ничтожество!

Таковы женщины — ничего не поделаешь! Если вы им не угодите, они не проронят ни слова, будут ждать часы или даже дни, а потом закатят вам скандал из-за какой-то ерунды, так что вы в жизни не догадаетесь о настоящей причине и подумаете, что они рехнулись. Разве с вами такого не случалось, мистер Нокс?

— Случалось — один-два раза, — признался Нокс.

— Не то что я защищаю Портера или в чем-то обвиняю леди Северн. Но… останутся ли ее намерения прежними через пару часов? Голос у нее был вдвое более мстительным, чем у моей Фло в самом худшем настроении. Однако обратиться в полицию — серьезный поступок; такое заявление нелегко взять назад. Кроме того, с этой труппой связаны известные люди, и мы не хотим поднимать лишний шум.

«Предположим, мэм, — отозвался я, — вы решите отказаться от своих обвинений. Не будет ли лучше подождать с арестом, пока я не поговорю с вами в театре?» Она ответила, что нет, и упорствовала на этом, как я ни настаивал. — Лейтенант Спинелли сердито засунул книжку в карман. — И это не все! В театре я слышал еще кое-что. Не утверждаю, что дела так уж плохи, — по крайней мере, с арбалетами и другим оружием не должно быть неприятностей. Но ваша жена меня немного беспокоит. А тут еще ума не приложу, что мне делать с джентльменом-жиголо. Двинуть его ногой в челюсть сразу же или дождаться, покуда леди Вир де Вир вспомнит о моем существовании? Ладно, приятель. Пошли смотреть шоу.

Нокс глянул на часы — было десять минут одиннадцатого. Еще пять минут ему было суждено испытать самые различные эмоции.

Когда они вошли в затемненный бельэтаж, лейтенант Спинелли двинулся по крайнему проходу, на полпути свернул влево и уже по центральному проходу приблизился к тому месту, где они недавно видели стоящего Лоренса Портера.

Ориентируясь по огоньку вечной сигареты Бесс Харкнесс, Нокс направился туда, где сидели она и Джуди. Джуди набросилась на него чуть ли не в истерике («Говорю тебе, все в порядке и будет в порядке, если ты оставишь меня в покое!»), и он отступил, опасаясь новых расспросов Спинелли. Мисс Харкнесс зажгла очередную сигарету — пламя спички отразилось в стеклах ее очков. Окинув взглядом зал, Нокс смог увидеть смутные очертания Марджери Вейн, сидящей неподвижно, положив руки на барьер ложи, и напряженно смотрящей на сцену.

Лейтенант Спинелли не нашел Лоренса Портера — Нокс слышал его шаги по проходу. Не желая продолжения беседы, он спустился по лестнице в фойе. Джадсон Лафарж и Конни, также занятые поисками, прошли мимо него, словно пара призраков. Толкнув вращающуюся дверь, Нокс двинулся по проходу партера, где они фехтовали с Бэрри Планкеттом.

Его глаза привыкали к темноте — к тому же здесь было не совсем темно. Так как Эдам Кейли строил «Маску», руководствуясь проектом, по которому соорудили несколько театров в Дублине и Лондоне, многие крайние сиденья были снабжены с внешней стороны миниатюрными лампочками, освещающими пол и помогающими опоздавшим найти свой ряд. Свет исходил и из оркестровой ямы.

Нокс не увидел впереди судью Каннингема. Сев на место в четвертом ряду сзади с левой стороны, он закурил и перенес внимание на сцену.

В первом акте артисты пребывали на высочайшем уровне, играя с подлинным вдохновением. «Маска» не имела вращающейся сцены. Однако смена декораций осуществлялась с поразительной быстротой, сопровождаясь оркестровыми эпизодами, почти столь же частыми, как в опере, что объясняло полубезумное состояние дирижера.

Джульетта появилась в третьей сцепе. С первых же ее слов: «Ну, что еще?» — стало очевидно, что Энн Уинфилд превзойдет саму себя. От нее невозможно было оторвать глаз. «Четырнадцать ей минет на Петров день», — объявила толстая Кормилица. Энн и впрямь выглядела чуть старше четырнадцати, хотя англосаксонские девочки такого возраста редко проявляют подобную пылкость. Ее воздушная красота так пленяла воображение, что слова Бэрри Планкетта: «Она пользуется дурной славой во всех городах на Востоке страны» — казались в высшей степени нелепыми.

Энтони Феррара в роли Ромео выглядел достаточно рельефно, хотя все еще находился в тени Бэрри Планкетта, играющего Меркуцио — язвительного сквернослова, любящего Ромео и безжалостно высмеивающего его. Меркуцио с такой энергией прыгал по сцене, что было трудно представить его убитым в начале третьего акта.

Тем временем звучала музыка, танцоры в доме Капулетти гримасничали в масках из резины и пластмассы, полностью закрывающих лица, но не препятствующих речи.

— Браво! — крикнула Марджери Вейн.

Она громко зааплодировала, когда зажегся свет в конце первого акта. Аплодисменты раздались и позади в зале, но Нокс не обернулся, чтобы разглядеть их источник. Марджери Вейн поднялась в своем серебристом платье, поблескивающем, как ее волосы и плечи, — она чем-то походила на девушку, играющую Джульетту. На круглом столике в ложе «В» стояли стакан и графин с водой, которая уже давно перестала быть ледяной. Мисс Вейн налила полстакана, сделала кокетливый жест в сторону отсутствующей публики и снова села.

Во время краткого перерыва Нокс остался на месте. Он был рад этому, так как с начала второго акта Ромео и Джульетта выдвинулись на передний план.

Несмотря на продолжающиеся грубоватые выходки Меркуцио и Кормилицы, во втором акте весь триумф достался любовникам. Они сыграли сцену на балконе с лирическим экстазом, тронувшим по крайней мере одного зрителя.

Возможно, в Вероне шестнадцатого столетия влюбленные не говорили сами с собой у окон или в садах, чтобы им было удобнее подслушивать монологи друг друга. Но кого из очарованных завораживающим могуществом слов это могло заботить? Во всяком случае, не Ромео и не Нокса.

— Меня перенесла сюда любовь,

Ее не останавливают стены.

В нужде она решается на все,

И потому — что мне твои родные?

А, Джульетта?

— Не лги, Ромео. Это ведь не шутка.

Я легковерной, может быть, кажусь?

Ну ладно, я исправлю впечатленье

И откажу тебе в своей руке,

Чего не сделала бы добровольно.

Конечно, я так сильно влюблена.

Что глупою должна тебе казаться.

Но я честнее многих недотрог,

Которые разыгрывают скромниц.

Браво, Джульетта! Если бы только другая женщина могла…

Короче говоря, Филип Нокс пребывал в романтическом настроении.

Однако конец второго акта с предчувствием бессмысленной трагедии ошибок застал его столь же обеспокоенным, сколь всего несколько минут назад он был загипнотизированным происходящим на сцене.

Марджери Вейн снова начала энергично аплодировать. И снова аплодисменты раздались позади Нокса. На сей раз он обернулся и посмотрел вверх. Аплодировали мисс Харкнесс и, как ни странно, Джуди, склонившись вперед в первом ряду бельэтажа.

Будучи не в силах оставаться на месте, Нокс встал и шагнул в проход. Сходить за кулисы? А почему бы и нет?

«Можете даже отправиться за кулисы, — сказал ему Бэрри Планкетт. — Только…» И он добавил предупреждение, которое следовало запомнить.

В антракте зал был полностью освещен. Оркестр репетировал очередной эпизод — смычки скрипок бегали, словно паучьи лапы. Нокс пробрался по ряду к боковому проходу и направился к железной двери слева от арки авансцены. Он помахал Джуди, которая махнула ему в ответ. Спустя две секунды железная дверь закрылась за ним.

В полной темноте Нокс поднялся по бетонным ступенькам на уровень сцены и оказался в высоком помещении среди призрачных очертаний задников.

Голоса словно доносились ниоткуда. Запах краски и пудры стал более интенсивным — воздух казался наполненным пылинками. Актеры в костюмах сновали туда-сюда, поодиночке или группами, в атмосфере, насыщенной нервным напряжением.

Нокс выглянул из-за кулис. Разобрав келью брата Лоренцо, рабочие устанавливали декорации площади для первой сцены третьего акта, действуя проворно и решительно. В глубине Нокс заметил судью Каннингема, но не стал к нему подходить.

От кулис тянулся большой коридор с бетонным полом и дверьми по обеим сторонам. Стараясь не споткнуться, Нокс двинулся по коридору. Он увидел Ромео, что-то бормотавшего возле огнетушителя, затем леди Капулетти и высокую прическу Кормилицы. В конце коридора оказалась лестница, ведущая наверх. Двери, очевидно, вели в артистические уборные, которые находились и на втором этаже. Нокс не зашел ни в одну из них, хотя в данный момент ими вроде никто не пользовался. Но по пути назад обратил внимание на дверь с надписью «Принадлежности для уборки».

Нокс рассеянно открыл дверь и тотчас же закрыл ее. Возможно, уборщицы и впрямь хранили здесь швабры и ведра, но сейчас помещение использовалось иным образом.

У задней стены, лицом к Ноксу, стояла Джульетта в ее девственно-белом платье и серебряной сетке для волос. Она не заметила его. Наступив одной ногой на пылесос, девушка обнимала за шею молодого человека в золотисто-зеленом наряде, который страстно целовал ее.

Смущенный Нокс поспешил прочь. Он уже почти добрался до ступенек, ведущих вниз к железной двери, когда увидел Бэрри Планкетта, делающего выпады рапирой, направленные на воображаемого противника. Нокс хотел пройти мимо, но Планкетт остановил его:

— Слушайте, старина, что вас беспокоит? Почему вы всех нас игнорируете?

— Вы же сами сказали…

— Я сказал, чтобы вы никого не нервировали. Но я не говорил, чтобы вы не обращали внимания на меня. Ну, как вам зрелище?

— Примите мои поздравления!

— С чем? — осведомился ирландец. — Все еще чертовски сыро, старина. Я поклялся, что мы проведем репетицию без сучка без задоринки, и мы это сделаем. Но Ромео следует подтянуться в третьем акте, иначе… — Он снова рассек шпагой воздух.

— Ромео? Вы шутите! Мне казалось…

— О, не принимайте меня слишком всерьез! Разумеется, Тони совсем не так плох. К тому же эта роль была не по зубам даже самому Оливье.

— А как вам Джульетта? Ее игру вы тоже считаете «сырой»?

— К Джульетте у меня нет особых претензий. Я питаю слабость к малютке Уинфилд. Правда, ей следовало бы воздержаться от… — Планкетт не договорил. — В ваших глазах я читаю еще один вопрос, ученый магистр. Выкладывайте.

— Во время первых двух актов, — начал Нокс, — я чиркал спичками, заглядывал в программку и проверял, кто кого играет. Но одного парня я так и не смог определить, хотя видел его на сцене. На нем зеленый с золотом костюм.

— Это Харри Диливен — он играет графа Париса. У бедняги нет никаких шансов. Капулетти хочет, чтобы он женился на Джульетте, но она его на дух не переносит. Все, что ему удается, — это появиться у гробницы и наткнуться на шпагу Ромео после первого же выпада. — Планкетт прищурился. — У вас есть особая причина для этого вопроса?

— Абсолютно никакой! Как сказал бы лейтенант Спинелли, просто любопытство. Кстати, вам известно, что этот детектив-лейтенант присутствует в театре?

— Ну и что? Мы знали, что он придет, — по крайней мере я.

Музыка, приглушенная занавесом, подходила к зловещему финалу. Глаза Бэрри Планкетта прищурились еще сильнее.

— Слушайте, старина, вы уверены, что у вас нет ничего на уме?

Вообще-то на уме у Нокса было очень многое, но он не намеревался об этом распространяться. Вместо этого наугад сделал замечание о том, что пришло ему в голову еще в начале репетиции:

— Судья Каннингем говорит, что сцена снабжена множеством приспособлений — даже какими-то сложно устроенными люками.

— Как же он прав!

— Значит, это так?

— Конечно. Смотрите сюда! — Мистер Планкетт сделал жест своей шпагой. — Авансцена бетонирована, а остальная часть сцепы — нет. Эдам Кейли планировал, чтобы во время перерыва между сезонами его собственной труппы здесь давались представления других артистов. В те дни в театре часто выступали фокусники. Тут есть несколько люков — включая одни с этой стороны кулис, неподалеку от нас, — которыми можно пользоваться без посторонней помощи. Достаточно лишь нажать кнопку. Вы поднимаетесь на сцену, становитесь на люк и проваливаетесь вниз. Нужно только убедиться, что никто другой не встанет на крышку в неподходящий момент. В пьесах Шекспира такое не требуется, верно? Ладно, к черту люки и прочие хитроумные приспособления! Что мне Гекуба и что я Гекубе?[89] Вы слышали, как наша патронесса изрекала сентенции перед поднятием занавеса?

Из полумрака выплыла толстая добродушная женщина, чьи щеки сверкали румянцем под высокой прической кормилицы Джульетты. Бэрри Планкетт повернулся к ней.

— Филип Нокс, — представил он своего собеседника. — А это Кейт Хэмилтон, которая работала в старой Уэстчестерской труппе тридцать семь лет назад. Слышали нашу патронессу, Кейт?

— Еще как слышала! — воскликнула Кормилица. — Наглости этой женщине не занимать! «Некогда я пользовалась той репутацией в профессии, к которой вы так стремитесь!» Как вам это нравится — к которой мы стремимся?

— Она хоть и стерва, но талантливая, — промолвил мистер Планкетт. — И нам следует быть благодарными, что на сей раз никто не собирается умирать на сцене… Минутку, Нокс, старина! Вы говорили о судье Каннингеме, верно? Вот он собственной персоной. А кто это с ним?

— Лейтенант Спинелли, которого я упоминал, — пояснил Нокс. — И выражение его лица означает новую серию вопросов. Поэтому я ухожу.

— Нам тоже нужно идти, — заявил Бэрри Планкетт. — Во всяком случае, мне и многим другим. По местам, вы, жалкие скоморохи! Если Тибальт не сможет толком пырнуть меня кинжалом, а Ромео — быстро разделаться с Тибальтом, то будь я проклят, если не вырвусь из рук Бенволио и сам не прикончу обоих!

Филип Нокс подбежал к железной двери, вышел в зал, где уже гаснул свет, и стал подниматься по боковому проходу.

Он все еще продолжал беспокоиться. В третьем акте было много фехтования; Меркуцио должны были унести за кулисы, где ему предстояло умереть; Ромео должен был убить Тибальта. Зловещие признаки уже ощущались на веронской улице.

Бенволио

Прошу тебя, Меркуцио, уйдем.

Сегодня жарко, всюду Капулетти.

Нам неприятностей не избежать,

И в жилах закипает кровь от зноя.

Нокс бросил взгляд через плечо. Лейтенант Спинелли следовал за ним. Смутно различимая фигура детектива поднималась по тому же проходу. Нокса охватили мрачные предчувствия.

На полпути вверх он свернул налево и стал двигаться между рядами в сторону центрального прохода. Дойдя до него, остановился и посмотрел на сцену.

Бенволио и Меркуцио продолжали разговор — первый был серьезен, второй шутил. С правой стороны сцены (если смотреть из зала) появился Тибальт, одетый в черное, в сопровождении двух мужчин.

Бенволио

Ручаюсь головой, вот Капулетти.

Меркуцио

Ручаюсь пяткой, мне и дела нет.

Тибальт

За мной, друзья! Я потолкую с ними…

Нокс снова посмотрел в сторону лейтенанта Спинелли. Тот двигался между рядами сидений, приближаясь к нему.

Тогда Нокс зашагал по проходу к вращающейся двери, словно собираясь покинуть зал. Лейтенант не отставал. Неужели этот проклятый коп будет тащиться за ним повсюду? Но если подумать, почему он должен бежать от него? Чего ему бояться?

Глянув через левое плечо, Нокс увидел Марджери Вейн, сидящую в ложе «В». Положив руки на барьер, она была явно поглощена происходящим на сцене. Почти добравшись до двери, он повернулся и стал ждать.

Лейтенант Спинелли подошел к нему, но если и собирался задать ему вопросы, то пока от этого воздержался.

— Смотрите! На это стоит поглядеть, не так ли? — произнес детектив.

Оба уставились на сцену.

Меркуцио в голубом с серебром камзоле насмехался над Тибальтом, одетым в черное. Тибальту, стремящемуся найти и убить Ромео, наконец, представилась такая возможность. Как только появился Ромео, он тут же приступил к оскорблениям. Но Ромео, решив пощадить родственника Джульетты, которого она очень любила, попытался его успокоить, что побудило Меркуцио вызвать огонь на себя.

Меркуцио

Как, крысолов Тибальт, ты прочь уходишь?

Тибальт

Что, собственно, ты хочешь от меня?

Меркуцио

Одну из твоих девяти жизней, кошачий царь…

И так далее, покуда Ромео не взмолился:

Меркуцио, отстань!

Но тот упрямо продолжал:

Ну, сударь мой, а где passado ваше?

Выхватив шпагу и кинжал, Тибальт бросился на Меркуцио, но тот отбил атаку и сделал ответный выпад. Они быстро фехтовали, звеня клинками и двигаясь вправо. Ромео подпрыгивал рядом с ними.

Вынь меч, Бенвольо! Выбивай из рук

У них оружье. Господа, стыдитесь!

Тибальт! Меркуцио! Князь ведь запретил

Побоища на улицах Вероны.

Постой, Тибальт! Меркуцио!

Он протянул руку, выбрав для этого скверный момент. Из-под руки Ромео Тибальт ударил Меркуцио кинжалом. Тибальт и три друга скрылись с правой стороны сцены. Меркуцио, продолжавшего свои горькие шутки, несмотря на смертельную рану («Чума возьми семейства ваши оба!»), увел в противоположную сторону Бенволио, который вскоре вернулся и сообщил Ромео, что Меркуцио мертв.

Ромео, наконец, пришел в ярость. Вернувшийся Тибальт встретил противника, еще более свирепого, чем он сам. Словесный поединок быстро перешел в настоящий. Тибальт отскочил от выпада Ромео и попробовал нанести ему удар в голову кинжалом.

Музыка становилась все быстрее и громче. Шпаги со звоном ударялись друг о друга; кинжалы бросались вперед, точно змеиные головы. Нокс и лейтенант Спинелли, сами того не замечая, шагнули по проходу к сцене.

— Посмотрите-ка на Феррару! — шепнул лейтенант. — Неплох, а? Выглядит так, словно они и впрямь пытаются друг друга укокошить! По-моему…

Он не договорил. Когда Тибальт падал, Нокс и Спинелли услышали звук, который не могли заглушить лязг стали и музыка. Нокс, услышавший его раньше, узнал резкий щелчок, издаваемый освобожденной тетивой арбалета.

На сцене не произошло ничего, кроме падения Тибальта. Музыка смолкла.

Филип Нокс поднял голову. С того места на верху левого прохода, где они стояли раньше, был виден только самый низ ложи «В». Теперь же они видели всю ложу. Марджери Вейн в ней не было.

— Господи! — прошептал лейтенант Спинелли.

На сцене Бенволио уговаривал Ромео бежать, так как горожане пришли в движение и князь осудил бы Ромео на смерть, если бы его схватили. Нокс едва слышал эти слова и сомневался, что их слышит его компаньон. Лейтенант понесся между рядами к правому проходу. Нокс устремился следом.

Но Спинелли не остановился в правом проходе, а снова побежал между рядами, как будто хотел оказаться прямо под ложей «В». Нокс старался не отставать. Почти вместе они добежали до крайнего прохода.

На красном ковре под ложей «В» лежали три предмета, освещенные лампочкой на ближайшем крайнем сиденье. Одним из них было ожерелье из золотых дисков, украшенных бриллиантами и изумрудами. Вокруг него обвивался бриллиантовый браслет. Между ними застряла фотография, очевидно вырезанная из газеты.

Лейтенант Спинелли откинул назад голову и сложил руки рупором.

— Леди Северн! — позвал он. — Леди Северн!

Актеры едва ли обратили на это внимание. На сцену высыпала толпа разгневанных горожан, за ним следовали князь Эскал, Монтекки и Капулетти со множеством слуг. Началось выяснение обстоятельств дуэли.

Лейтенант бросил взгляд на сверкающие драгоценности, прошипел «ш-ш», словно сам только что не кричал, и вместе с Ноксом побежал по проходу к задней стене зала, через вращающуюся дверь и вверх по правой лестнице в бельэтаж.

Нокс по-прежнему был рядом с ним, когда они добрались до ложи «В». Внутри был такой же, как перед ложей «А», маленький коридор с лампой под розовым абажуром. Лейтенант взялся за ручку двери ложи.

— Заперта на засов! — сообщил он. — Придется…

— Надеюсь, вы не собираетесь взламывать дверь?

— Зачем? Оставайтесь здесь!

— Что вы намерены делать?

— Барьер бельэтажа делает широкий выступ вдоль первого ряда, а потом тянется на уровне барьера ложи. Я взберусь на барьер бельэтажа, перепрыгну на барьер ложи, который тоже делает выступ, и окажусь внутри.

— Ради бога, будьте осторожны. Между барьером бельэтажа и выступом ложи не менее шести футов. И за что вы будете держаться?

— За позолоченные розетки и завитушки. А вы оставайтесь на месте.

Он вышел из коридора, закрыв дверь. Во время кажущегося бесконечным интервала Нокс слышал, как князь Эскал изгонял Ромео из Вероны. Потом внутри ложи раздался гулкий стук.

— Она здесь, — послышался голос. — Сейчас отопру дверь.

Да, она была там. Марджери Вейн лежала на ковре лицом вниз и головой к двери, широко раскинув руки. Железная стрела угодила ей под левую лопатку и торчала под небольшим углом над переливающимся серебром платьем. Стул Марджери был опрокинут, как и стакан с графином. Но хотя много воды из графина пролилось на ковер, лишь маленькая струйка крови промочила край ее платья и стекала вниз по обнаженной спине.

Глава 9

АРБАЛЕТ И БРИЛЛИАНТЫ

Часы на методистской церкви[90] Ричбелла пробили час ночи.

Их звук едва донесся до «зеленой комнаты» театра «Маска», откуда дверь в середине коридора вела за кулисы. Освещенная настольной лампой комната казалась уставленной мебелью, предназначенной на выброс, — стульями, столами, диванами — вдоль стен под афишами в рамках и театральными фотографиями минимум сорокалетней давности.

На этих предметах мебели лежали свернутые пояса с рапирами и кинжалами, оставленные членами труппы во время допроса. Здесь также находилось не менее дюжины арбалетов.

Однако единственный арбалет, который вызывал интерес у присутствующих, лежал на центральном столе под лампой. Его рукоятка была инкрустирована слоновой костью, а тетива порвана.

В комнате присутствовали трое. Лейтенант Карло Спинелли нервно поглаживал подбородок, не сводя глаз с арбалета. Филип Нокс мерил шагами комнату. Доктор Гидеон Фелл молча сидел, рассеянно катая по столу игральные кости.

— Ладно! — заговорил наконец лейтенант Спинелли. — Давайте рассмотрим, что мы имеем на данный момент.

— Я хотел спросить… — начал Нокс.

— Всему свое время. Имейте терпение.

— Я только подумал…

— Итак, — снова прервал его Спинелли, — мы обнаружили леди Северн мертвой ровно в четверть двенадцатого. Мы прекратили репетицию, когда она подходила к концу первой сцены третьего акта. Я посмотрел вниз из ложи и увидел окружного прокурора и доктора Фелла, которые прибыли со своего мероприятия в отеле, когда преступление уже произошло. На вас, доктор Фелл, были те же самые шляпа с загнутыми полями и плащ, которые вы носили в Англии двадцать лет назад.

— Они и впрямь те же самые, — отозвался доктор Фелл. — Моей жене это не нравится, и она возвращается к этой теме с упорством, достойным лучшего применения.

— Прошло уже почти два часа, — проговорил Нокс, — и шок уже миновал. Но когда я увидел эту женщину с железной стрелой в спине…

— Вы сохраняли полное спокойствие.

— Ну, я, как и многие другие, тушил в Лондоне пожары во время бомбардировок. Тогда мы видели зрелища и похуже. Крови было немного…

— Вы же слышали, что сказал врач, — очевидно, прямое попадание в сердце. Правда, насильственная смерть подобного рода не бывает мгновенной, несмотря на то что вы часто видите по телевизору. Возможно, она прожила сорок — пятьдесят секунд. Я приподнял ее голову, чтобы посмотреть на лицо, — вы также его видели. На нем застыла гримаса боли и удивленное выражение, словно она не поняла, что произошло. Шок, о котором вы упомянули, мистер Нокс…

— Он был вызван несколько иной причиной. Конечно, с Марджери Вейн бывало нелегко…

— Как и со всеми женщинами — вы это хотите сказать?

— Не совсем. Я имел в виду, что она мне нравилась, несмотря ни на что. Ее гибель казалась такой чертовски напрасной…

— Вы заметили, что все внезапно открыли, будто она им нравилась? — не без цинизма осведомился лейтенант. — Сначала они высмеивали ее причуды, а когда старушку прикончили практически у них на глазах, то сразу начали думать о ней как о святой великомученице. Теперь прошу вас обоих не прерывать меня, покуда мне не понадобится ваше мнение. Я пытаюсь суммировать имеющиеся данные, а это весьма нелегко. — Он поднял арбалет со сломанной тетивой. — Судья Каннингем говорил, что если по какой-то невероятной случайности арбалет выстрелит, то тетива порвется. Так оно и вышло. Он также сказал, что стрела в таком случае полетит куда угодно или не полетит вовсе. Тут он оказался не прав — стрела угодила прямо в цель. Из этого арбалета, безусловно, стреляли. Помимо того что мы слышали звук выстрела, это доказывает отсутствие отпечатков пальцев — арбалет тщательно вытерли. Все дело в том, откуда был сделан выстрел. Что скажете, доктор Фелл?

Ответа не последовало, если не считать таковым глухое бормотание. Доктор Фелл бросил кости, которые показали дубль шесть, и тут же подобрал их снова.

— Где мы нашли арбалет? — продолжал лейтенант. — Мы почти сразу же обнаружили его лежащим на ковре под ложей «А» с противоположной стороны зала, почти в таком же положении…

Опустив арбалет на стол, лейтенант Спинелли вынул из кармана золотое ожерелье с бриллиантами и изумрудами, бриллиантовый браслет и продолговатую газетную вырезку, которая теперь была разглажена и легко поддавалась чтению. Положив на стол эти предметы, он снова взял арбалет.

— …почти в таком же положении, — продолжал лейтенант, — как ожерелье, браслет и клочок газеты, найденные под ложей «В». Вам все ясно?

— Абсолютно, — кивнул доктор Фелл.

— О'кей. Стрела вошла в тело под слегка косым углом. Так как женщина стояла спиной к стрелявшему — а только в этом случае она могла заполучить стрелу в спину, если на линии выстрела не возникло никаких препятствий, — то убийца мог подстрелить ее с противоположной стороны зала: либо из прохода под ложей «А», либо из самой ложи. Но что говорят свидетели?

— Ну? — осведомился доктор Фелл, надувая щеки. — Что же они говорят?

— Ровным счетом ничего существенного.

— Тем не менее не могли бы вы повторить их показания?

— В зале, — начал лейтенант Спинелли, — находились семь свидетелей. Миссис Нокс и мисс Харкнесс сидели рядом в первом ряду бельэтажа. Мистер и миссис Джадсон Лафарж стояли у вращающейся двери в конце правого центрального прохода в партере. Судья Каннингем прошел в зал вместе со мной. Не знаю, насколько он глуховат, но он устал смотреть пьесу в первом ряду и стоял в левом центральном проходе, наблюдая за фехтованием. Остаемся мистер Нокс и я.

Но никто ничего не заметил — включая нас двоих! В последний раз леди Северн видели живой и здоровой именно мы с мистером Ноксом — она сидела в ложе, не отрывая глаз от сцены, перед началом схватки. Вот все, что нам известно. И если вас это удивляет, то меня нет! Когда у вас перед глазами два великолепных поединка подряд, кто станет смотреть на что-то еще? Сечете?

— Что-что? Ах да, секу.

— Предположим, убийца стрелял из ложи «А» или еще откуда-то с той стороны. Арбалет не такой большой и тяжелый, а на нижней стороне рукоятки имеется острый крючок, с помощью которого его можно нести на одном пальце. Убийца выстрелил и бросил арбалет на пол — при таком шуме на сцене кто мог услышать звук его падения на ковер?

— Это я тоже усек, — кивнул доктор Фелл. — Но…

— Каким образом, — рявкнул лейтенант, — он заставил леди Северн встать и повернуться к нему спиной? Теперь я признаю, что все было спланировано заранее, даже если мне придется проглотить каждое слово, которое я произнес до того. Убийца не мог вынудить ее это сделать, подав сигнал через зал. Не мог он и предвидеть, что она встанет и повернется спиной, так как до тех пор леди ни на секунду не отвлекалась от происходящего на сцене. Не думайте, что другие объяснения не приходили мне в голову.

— Другие объяснения?

— Конечно! Предположим, сказал я себе, арбалет под ложей «А» — обманный трюк и стреляли вовсе не оттуда?

— Что вы имеете в виду?

— Допустим, убийца подкрался к ложе «В» с оружием в руке. Дверь ложи была заперта на засов — мистер Нокс видел, как леди ее запирала, и я впоследствии обнаружил засов задвинутым накрепко. В двери нет замочной скважины, так что было невозможно при помощи проволоки сначала отодвинуть засов, а потом вернуть его назад. Но что, если убийца нашел выход? Прикончив леди и вновь заперев дверь, он успел бы ускользнуть, спуститься в темноту, прежде чем мистер Нокс и я добрались до ложи, а также бросить арбалет на другой стороне зала. Могло такое произойти?

— Могло, хотя это весьма сомнительно. Как он мог проделать фокус с дверью ложи?

— Боже всемогущий! — завопил лейтенант. — Об этом я вас и спрашиваю! В свое время, маэстро, вы объясняли многие трюки с окнами и дверьми. Но сейчас это не пройдет, даже если допустить какой-нибудь изощренный фокус с засовом, и я объясню почему.

Не стану останавливаться на том факте, что арбалет, как в течение недели можно было слышать от судьи Каннингема, — смертоносное оружие, способное пробивать броню. Выстрел с близкого расстояния в спину женщине превратил бы ее в такое месиво, какого я не видел со времен дня высадки в Нормандии.[91]

Но помимо этого, жертва должна была стоять во время выстрела! Иначе на пути стрелы оказалась бы спинка стула. А если бы она встала, когда кто-то проник в ложу, то, скорее всего, повернулась бы лицом к двери, а не оставалась к ней спиной!

Казалось, лейтенант Спинелли собирается швырнуть арбалет в стену. Но вместо этого он аккуратно положил его рядом с золотым ожерельем и бриллиантовым браслетом.

— Мне нужно успокоиться, — заявил он. — Я чувствую, что мой мозг растворяется, как аспирин в воде. Надо взять себя в руки, прежде чем окружной прокурор сочтет меня еще большим психом, чем считает Фло. Поэтому на время оставим догадки насчет различных трюков и зададим простой вопрос: кто мог это сделать?

— И кто же?

— Ну-у! — Спинелли извлек записную книжку. — Согласно имеющимся сведениям, большинство людей в зрительном зале, на сцене и за кулисами как будто вне подозрений. Но я рассчитываю на вашу помощь, маэстро. Это самая запутанная головоломка, с которой я когда-либо сталкивался, — достаточно безумная, чтобы удовлетворить даже вас.

— Старая песенка, — не без грусти заметил доктор Фелл. — Впрочем, полиция не раз была готова вызвать меня на помощь даже из сумасшедшего дома. — Он немного подумал. Потом складки его жилета дрогнули от громкой усмешки, и доктор Фелл бросил кости. — Пять и три! — воскликнул он с детской радостью и указал на воображаемые деньги на столе: — Десять долларов! Как бы вы, мой дорогой Нокс, изложили по-латыни следующие фразы: «У меня выпала восьмерка, Эйда из Дикейтера![92] Выкладывай десять баксов!»

Нокс задумался.

— Пожалуй, доктор Джонсон[93] справился бы с этим без труда. Босуэлл[94] — согласно его дневникам, страстный игрок в карты, — несомненно, играл бы и в крап, если бы эта игра уже существовала в то время. «Выпала восьмерка»… Пожалуй, «numerus octopus est». А вот как благородный римлянин потребовал бы выложить десять баксов, придумать посложнее. К тому же какой падеж нужно использовать в словах «из Дикейтера» — родительный или творительный?

— Ради бога! — Лейтенант Спинелли сердито уставился на Нокса. — Я знаю, что маэстро охоч до подобных рассуждений, но вы хоть не принимайте в них участия! Давайте забудем о том, что Джонсон говорил Босуэллу за игрой в крап, и сосредоточимся на деле. Вы ведь, маэстро, отнюдь не спали и не изучали принципы игры, когда я допрашивал свидетелей, а сами задали ряд вопросов.

— Совершенно верно, — согласился доктор Фелл. — Но если вы помните, целью моих вопросов было реконструировать события этого вечера до начала репетиции.

— А это важно?

— Думаю, да. Я, так сказать, вживался в общую картину.

— Ну, тогда эту картину будет нелегко вставить в раму, — усмехнулся Спинелли. — Повторяю: большинство тех, кого мы могли бы включить в число подозреваемых, отпадают, так как у них есть алиби. А к алиби я отношусь с уважением, если они только не ловко состряпаны профессиональным преступником. Даже ваша жена, мистер Нокс, как будто вне подозрений.

— «Даже»! — с горечью промолвил Нокс. — Утешили, нечего сказать!

— Ну, вы ведь слышали, что говорили мистер и миссис Лафарж. Перед тем как леди Северн произнесла речь, у нее была ссора с миссис Нокс. Вернее, она набросилась на миссис Нокс, а ваша жена ей не ответила. Я намерен узнать, в чем там было дело. Конечно, я не думаю, что ваша жена стреляла из арбалета, — держу пари, женщине это не по зубам.

— Согласен без всякого пари, — проворчал доктор Фелл.

— Но моя обязанность — найти решение этой проблемы, и я сделаю это, даже если мне придется вести себя не по-джентльменски.

— Теперь я задам вам вопрос, который пытаюсь задать уже некоторое время, — произнес Нокс. — Если вы хотите только разгадать тайну убийства и считаете, что Джуди так же вне подозрений, как и ваша Фло, почему вы продолжаете цепляться к ней во втором часу ночи?

— Разве я к ней цепляюсь?

— Я имею в виду не вас лично, а…

Лейтенант Спинелли сунул в карман записную книжку.

— Слушайте! — сердито проворчал он. — Вы были здесь и видели, что произошло. Я снимал показания у свидетелей. Окружной прокурор Гулик все время торчал рядом, а под конец стал меня пилить за то, что я не предотвратил преступление. Возможно, я в самом деле что-то прошляпил, но не уверен, что он смог бы его предотвратить.

Как бы то ни было, прокурор заявил, что сам хочет допросить миссис Нокс. Он отвел ее в помещение, которое мистер Лафарж именует своим офисом. Это было менее получаса назад. Многие другие свидетели до сих пор ждут своей очереди и не скулят.

Но так как вы хороший парень, я хочу вам помочь. Мы пойдем туда и взглянем, что там происходит. Маэстро будет доктором Джонсоном, вы — Босуэллом, а я — магистратом с Боу-стрит,[95] выслушивающим советы вас обоих. Но я не должен забывать о политической стороне дела. Херман Гулик — прокурор и важная шишка в округе. Тем не менее он будет делать свою работу, а я — свою. Пошли, маэстро?

Лейтенант не притронулся к арбалету. Положив браслет и ожерелье в боковой карман пиджака, а газетную вырезку — в жилетный карман, он вышел из комнаты. Нокс и доктор последовали за ним.

Они пересекли призрачно освещенную сцену, двинулись по коридору мимо дверей уборных, откуда доносились голоса, спустились к железной двери и прошли через зал. Пока они пересекали фойе и поднимались по правой лестнице в бельэтаж, лейтенант Спинелли продолжал говорить:

— Бесполезно гадать, кто стащил арбалет из-под картины. Это мог сделать любой.

— Любой? — переспросил доктор Фелл, тяжело опираясь на палку.

— Да, любой из зрителей или пришедших из-за кулис. В фойе имеется еще одна дверь, которая видна только при полном освещении. Она выходит в переулок с западной стороны театра, где расположен и служебный вход.

— Ну?

— Привратник, дежуривший весь вечер у служебного входа, утверждает, что некто, по его словам, «в костюме» выскользнул оттуда и вернулся через пару минут. Он не знает, кто это был, и…

— Повод мог быть абсолютно невинным.

— Как знать. Арбалет не сунешь в карман и не спрячешь под пиджаком, но если затолкать его сзади под брюки… Мы можем быть уверены только в одном.

Они подошли к темной полированной двери возле бельэтажа, по обеим сторонам которой стояли полисмены в форме.

— Мы можем быть уверены только в одном, — повторил Спинелли. — Согласно показаниям привратника и Нэнси Тримбл — девушки в кассе — ни один посторонний не входил в театр за весь вечер. Значит, убийца все еще… — Он оборвал фразу и открыл дверь. — Извините, сэр, могу я войти?

За дверью находился просторный кабинет с двумя занавешенными окнами, письменным столом, стальным шкафом с картотекой и несколькими стульями. За столом, спиной к пришедшим, сидел коренастый мистер Херман Гулик — человек с косматой шевелюрой и напыщенными манерами. Перед ним сидела Джуди, которая, судя по лицу, была близка к обмороку. Неподалеку находилась Элизабет Харкнесс, выглядевшая немногим лучше. В углу восседал судья Грейем Каннингем.

— Я как раз заканчиваю, — сообщил окружной прокурор, слегка повернувшись и продемонстрировав фрагмент желтого лица. — Итак, миссис Нокс…

— Но я уже говорила вам!.. — крикнула Джуди.

— Да, благодарю вас, миссис Нокс. Думаю, пока этого достаточно. У меня есть ваш адрес на случай, если его нет у лейтенанта.

— Сэр, я уже записал адрес леди.

— Я ведь сказал «на случай». Если хотите, можете отправляться домой, миссис Нокс. Не покидайте Нью-Йорк, так как у нас снова могут возникнуть к вам вопросы. Но сейчас мы вас не задерживаем.

— Это все? — недоверчиво осведомилась Джуди.

— Да, по крайней мере на данный момент. Если только…

— Если что?

— Если вы не решите изменить ваше мнение и сообщить нам, что имела против вас леди Северн.

— Изменить мнение?! — воскликнула Джуди.

Она вскочила со стула, схватила сумочку и выбежала из комнаты. Нокс тотчас же бросился за ней, хотя лейтенант Спинелли окликнул его, требуя вернуться.

Джуди сбежала по лестнице в фойе, все еще темное, если не считать света над портретом Марджери Вейн. Она подошла к картине, но, как будто внезапно вспомнив, кто на ней изображен, отшатнулась и прикрыла глаза ладонью, сама являя картину горя и отчаяния. Нокс в приливе сочувствия, которое он стеснялся выразить словами, шагнул к ней.

Джуди первая обратилась к нему:

— Фил, ты ведь принадлежишь к избранному кругу, не так ли? Я имею в виду, они не выставляют тебя из комнаты во время допроса?

— Ну в общем, нет. Если я могу что-нибудь сделать…

— Можешь! Возвращайся туда и внимательно слушай, что они будут говорить — особенно судья Каннингем.

— Почему судья Каннингем? Какое он имеет к этому отношение?

— Я… я думаю, он на моей стороне. Вообще-то окружной прокурор не так уж плох — он старается быть справедливым. Но когда он совсем допек меня своими вопросами, судья Каннингем поднялся, как римский император, и сказал: «Осторожнее, сэр. Если эта свидетельница нуждается в помощи, я к ее услугам».

— Если ты нуждаешься в помощи, Джуди, то почему не позволишь мне оказать ее? Или доктору Феллу? Когда он берется за дело…

— Тогда пусть он поскорее за него возьмется. Это ужасно! Ты вернешься туда? Пожалуйста, дорогой!

— Как ты меня назвала?

— Дорогой. Я такая несчастная, что больше ни о чем не в состоянии думать. Домой я не хочу — буду ждать тебя в «зеленой комнате». Ты сейчас поднимешься туда, а потом все мне расскажешь, ладно?

— Ладно. Обещаю тебе помочь. — Нокс двинулся к лестнице.

«Я думаю, он на моей стороне», — сказала Джуди о судье Каннингеме. Почему ей нужен кто-то, находящийся на ее стороне? Не важно. Она думает, что нуждается в помощи, и только это имеет значение. Нокс подумал, что этой ночью использует свой мозг далеко не лучшим образом, не без тщеславия приписывая ему незаурядные качества. Пришло время воспользоваться ими в полной мере — забыть о скверных моментах, которые были у них с Джуди этим вечером, и помочь ей выкарабкаться из неприятностей. Расправив плечи и глубоко вздохнув, он небрежно кивнул полисменам и распахнул дверь в кабинет навстречу быстро надвигающимся событиям.

Глава 10

МАСКА АКТЕРА

— Итак, мэм… — продолжал окружной прокурор.

Мистер Гулик возвышался за письменным столом, даже со спины выглядя важным и напыщенным. Рядом с ним стоял доктор Фелл, странным образом не привлекающий к себе внимания и раскачивающийся из стороны в сторону, как привязанный к столбу слон. У лейтенанта Спинелли был вид человека, готового в любую минуту завопить и замахать кулаками.

Сидящая напротив окружного прокурора Элизабет Харкнесс подняла на собеседника голубые глаза с покрасневшими белками, прикрытые стеклами очков, судорожно сплетая пальцы рук.

— Итак, мэм, могу ли я полагаться на показания миссис Нокс? Между без четверти десять, когда началась репетиция, и четвертью двенадцатого, когда лейтенант Спинелли счел необходимым ее остановить, миссис Нокс была с вами постоянно?

— Она не покидала сиденье ни на секунду! — с неподдельной искренностью воскликнула мисс Харкнесс. — И любое предположение, будто она или я могли выстрелить из этого дурацкого арбалета, просто нелепо!

— Понятно, — промолвил мистер Гулик. — Ну, лейтенант?

— Ну, сэр?

— После того как вы испортили все дело, лейтенант, возможно, вы хотите частично восстановить потерянную репутацию, продолжив допрос этой леди? Если так, я удаляюсь.

— Удаляетесь, сэр?

— Прежде всего я хочу сообщить свидетелям внизу, что они могут идти домой. Можете вести это дело — я не стану вмешиваться, но, разумеется, до определенных пределов. Надеюсь, вы не возражаете, лейтенант, если я отпущу свидетелей?

— Ну, сэр…

— Я так понимаю, что не возражаете. Тогда я отдам распоряжение. А так как завтра у меня тяжелый день, то я, пожалуй, тоже отправлюсь домой.

— Не забывайте, мой дорогой Гулик, что я ваш гость, — внушительно произнес доктор Фелл. — Местная газета, которой откровенность свойственна больше, чем любезность, недавно охарактеризовала меня как вашего собутыльника. Так что позвольте мне взять мою великолепную шляпу и сопровождать вас.

— Ни за что на свете! — решительно заявил мистер Гулик. — Будем надеяться, что с вашей помощью лейтенант Спинелли сможет выбраться из путаницы, созданной им самим. Я не желаю в этом участвовать. Когда вы здесь закончите, он отвезет вас в полицейской машине. Желаю всем доброй ночи, а вам, лейтенант, удачи, в которой вы очень нуждаетесь.

Дверь закрылась. Никто не мог обвинить лейтенанта Спинелли в отсутствии такта.

— У меня есть пара вопросов, которые я хотел бы прояснить, — обратился он к Бесс Харкнесс, не делая комментариев по поводу ухода окружного прокурора. — Но думаю, мэм, что, так как вы знакомы с доктором Феллом со времени вашего плавания, для вас будет лучше, если вопросы станет задавать он. О'кей?

— Да, — кивнула Бесс Харкнесс. — Для меня это и впрямь будет лучше.

— Присаживайтесь, маэстро.

Доктор Фелл так и сделал — стул угрожающе заскрипел, когда он опустился на него, опираясь на палку.

— Этим вечером, мадам, увы, покойная леди Северн заверила лейтенанта Спинелли, будто все, что ей известно, должно быть известно и вам. Это правда?

— Во многих отношениях — безусловно. Хотя не во всех. Существовали вещи, о которых Марджери не говорила мне в силу своего характера и которые я не говорила ей просто потому, что не осмеливалась.

— Например, вам известно, почему она набросилась на миссис Нокс незадолго до начала репетиции?

— Нет, неизвестно. Понимаете…

— Да?

— Это было почти двадцать лет назад. Они встретились во время кошмарного плавания на «Королеве Елизавете», когда еще действовали военные правила. Но вы об этом уже слышали.

— Боюсь, что не все.

— Тогда миссис Нокс тоже не носила кольца и называла себя Дороти Нокс. Теперь я знаю почему — она объяснила мне это в театре, — потому что ей хотелось уехать подальше от мужа и притвориться, будто она не замужем. Списка пассажиров тогда не составляли, и она не должна была показывать паспорт никому, кроме иммиграционных властей в Штатах. Так вот, миссис Нокс и Марджери из-за чего-то сильно поссорились. Я не знаю причины, потому что Марджери ничего мне не рассказала, а Дор… Джуди Нокс в театре тоже не проронила об этом ни слова. Но я не думаю, чтобы за этим крылось нечто ужасное. Понимаете, мне был хорошо известен характер Марджери. Я ведь знала ее более сорока лет.

— Вы тоже из Монклера в штате Нью-Джерси?

— Я родилась в Нью-Йорке на Западной Двадцать третьей улице, в старом районе Челси. Мои родители были близкими друзьями доктора и миссис Вейн — их уже нет в живых, как и самой Марджери. Меня всегда привозили к ним в гости, и мы с Марджери были практически неразлучны с детства. Поэтому, зная ее характер…

В этот момент на Филипа Нокса снизошло вдохновение — он шагнул вперед и осведомился:

— Могу я задать вопрос? — Он заколебался, поймав иронический взгляд сидящего в углу судьи Каннингема, но вспомнил о Джуди и продолжал: — Простите мне мое вмешательство. Я всего лишь Босуэлл — скромный партнер, которого вечно приходится вытаскивать из неприятных историй. Тем не менее мне хотелось бы спросить кое о чем.

— Почему бы и нет? — Лейтенант Спинелли снисходительно махнул рукой. — Валяйте, мистер Бос… я хотел сказать, мистер Нокс.

— Мисс Харкнесс, — обратился к женщине Нокс, — чтобы подойти к основному вопросу, мне придется задать несколько предварительных. Вы помните, как вчера вечером вернулись с обеда? Мисс Вейн вошла в зал, когда мы с Бэрри Планкеттом фехтовали, и вы вскоре последовали за ней. Помните это?

— Да, разумеется. А что?

— Возник спор о том, действительно ли мисс Вейн узнала Джуди. Вы сказали, что нет, так как у нее неважная память на лица, и напомнили о газетной вырезке, которую кто-то прислал ей из Ричбелла, когда она, очевидно, еще была во Флориде. Это вы тоже помните?

— Да! Я сказала ей…

— Вы сказали нечто вроде следующего: «Марджери, ты даже не узнала того же самого человека на «Иллирии». А я не могла тебе сказать…» Итак, мисс Харкнесс, была ли это та же самая вырезка, которая сейчас находится в левом жилетном кармане лейтенанта Спинелли? Мы можем взглянуть на нее, лейтенант?

С озадаченным видом Спинелли извлек из кармана сложенный вдвое клочок бумаги и протянул Ноксу, который развернул его. Он уже читал текст, но прочел его вновь.

Это была краткая заметка с внутренней полосы. Поперек ее кто-то написал карандашом и печатными буквами: «УОРЛД-ТЕЛЕГРАМ», 13 АПРЕЛЯ». Заметку сопровождала фотография сморщенного, почти совершенно лысого старика с впалыми щеками и подписью: «Лютер Маккинли».

Текст сообщал, что этого человека обнаружили прошлым вечером в его номере в отеле «Эльсинор» на Западной Сорок третьей улице. Он находился в бессознательном состоянии из-за чрезмерной дозы барбитуратов и на следующее утро скончался в больнице, не приходя в сознание. Судя по паспорту, обнаруженному среди его вещей, Лютер Маккинли был безработным журналистом в возрасте шестидесяти одного года.

— «Полиция почти не сомневается, — прочел Нокс, — что покойный сам принял смертельную дозу. Несколько недель Маккинли пребывал без денег и в угнетенном состоянии, заявляя, что покончит с собой, так как не может найти работу. Судя по паспортным штампам, он вернулся в Америку в январе, проведя длительное время в нескольких странах. Полиция отказалась комментировать тот факт, что среди его скудных пожитков нашли маску из резины или пластмассы, изображающую лицо очень молодого человека в натуральную величину».

Нокс передал вырезку мисс Харкнесс. Она прочитала текст при ярком свете лампы, прикрывая глаза слегка дрожащей ладонью.

— Ну, мэм? — осведомился лейтенант Спинелли. — Это та же самая вырезка?

— Как я могу быть уверена? Выглядит, безусловно, похоже. Я помню эту надпись карандашом — «Уорлд-Телеграм» и дата. Обычно я покупаю нью-йоркские газеты, где бы я ни находилась, но эту заметку я пропустила. Заголовок слишком мелкий, верно? Никогда ее не видела, пока вырезку не прислали Марджери.

— Когда это было?

— На прошлой неделе, по-моему, в среду или четверг.

— Кто ее прислал?

— Имя отправителя не было указано. Вырезка лежала в конверте с маркой авиапочты, отосланном из Ричбелла и правильно адресованном ей в Майами.

— Адресованном леди Северн или Марджери Вейн?

— «Мисс Марджери Вейн».

— А кто в Ричбелле или поблизости знал ее адрес во Флориде?

— Если мне будет позволено ответить, — заговорил судья Каннингем, тяжело поднимаясь со стула и придерживая лацканы пиджака, — то я бы сказал, что его знали мы все. Леди прибыла из Англии в январе и поселилась в отеле «Беркшир» в Нью-Йорке. Мистер Планкетт, тогда проживавший там — сейчас он живет в Нью-Рошель, — навещал ее, Джадсон Лафарж — тоже. А когда леди вложила в наше предприятие солидную сумму денег и подарила нам театр, Лафарж предложил, чтобы каждый, кто хочет, послал ей благодарственное письмо. Он…

— Эй! — вмешался сам Джадсон Лафарж, открывая дверь. — Кто там упоминает мое имя всуе? Слушайте, лейтенант, вы не возражаете, что я заглянул в свой кабинет?

— Нет, можете зайти.

Усталый, но по-прежнему полный энергии Лафарж все еще стоял на пороге.

— Я только на секунду, — объяснил он. — Нужно идти домой. Моя жена утомлена и нервничает, так что лучше мне ее забрать. Херм Гулик отпустил актеров, и знаете, что заявляют эти психи? Что завтра дадут премьеру, как и было запланировано, поскольку именно этого хотела чертова… я имею в виду, несчастная женщина.

— Очень жаль, — буркнул лейтенант Спинелли. — Но нам нужно вернуться к делам. Не хочу утомлять вас, мисс Харкнесс, но я должен разобраться с этой вырезкой. Леди Северн сохранила конверт?

— Думаю, да. Она всегда все сохраняла, в том числе ту вырезку, если только это та же самая. Где вы ее взяли?

— Ну, мэм…

— Вы ни слова об этом не сказали, когда расспрашивали меня внизу. Так где же?

— Это длинная история, мэм. В общем, вчера вечером видели, как один человек украл две ценные вещи в отельных апартаментах леди Северн в Уайт-Плейнс. Позже оба этих предмета нашли в проходе под ложей «В» — один был обмотан вокруг другого, а между ними торчала вырезка. Не знаю, как они там очутились, но теперь эти вещи у меня в кармане. — Лейтенант указал на карман пиджака. — Однако предпочитаю сейчас не вдаваться в подробности. А о вырезке я до сих пор не упоминал потому, что не мог себе представить, какое отношение она имеет к делу. Впрочем, не могу и сейчас.

— Только не ждите, что я вам это объясню! Вырезку прислали нам анонимно в прошлую среду или четверг. Ее вырезали из газеты во вторник и, очевидно, тотчас же отправили авиапочтой. Марджери не имела ни малейшего понятия, что это означает, — если она не считала, что дело касается ее лично, то никогда над ним не задумывалась. Конечно, я могла сказать ей и тогда, и еще на борту «Иллирии», но мне не хватило духу.

— Хорошо, — кивнул Филип Нокс. — А теперь я могу задать мой вопрос?

— Вы имеете в виду, что еще не задали его, мистер Нокс?

— Все предыдущие вели к нему. Вы не передадите вырезку по кругу, чтобы все могли взглянуть на нее?

Мисс Харкнесс повиновалась и снова села.

— Обратите внимание, — продолжал Нокс, — что в заметке говорится о Лютере Маккинли как о безработном журналисте. Но американские репортеры редко используют слово «журналист» — возможно, оно было взято из паспорта. — Он посмотрел на женщину, сидящую напротив. — Думаю, Лютер Маккинли был безработным актером, не так ли? Случайно, он не выступал на сцене под именем Джона Фосдика?

— Да, — кивнула Бесс Харкнесс.

Последовала пауза — звонкая, как удар гонга.

— Черт побери! — Доктор Гидеон Фелл стукнул кулаком по столу. — Пожалуй, нам следует чаще консультироваться с Босуэллом.

— Прошу прощения, — вмешался лейтенант Спинелли, — но что все это значит?

— В 1928 году, лейтенант, — объяснил доктор Фелл, — Джон Фосдик был многообещающим молодым актером в старой Уэстчестерской труппе. Мисс Вейн испытывала к нему как будто беспричинную, но сильную неприязнь. После смерти Эдама Кейли она уволила его из труппы. Вскоре он исчез из поля зрения. Что с ним стало, никто не знал. Но думаю, нам теперь известно, что произошло с ним в итоге.

Сейчас бедняга Фосдик мертв и Марджери Вейн тоже мертва. Но так как он опередил ее на пять дней, то не может считаться подозреваемым. Мисс Вейн не узнала его на борту «Иллирии», где он путешествовал, разумеется, вторым классом. Когда кто-то в Ричбелле прислал ей эту вырезку с фотографией — возможно, как напоминание, — она не разглядела в пожилом сморщенном лице сходства с красивым молодым человеком, каким, по-видимому, был Фосдик. Что касается странных событий на «Иллирии» в ночь, когда произошел выстрел… — Доктор Фелл кратко описал упомянутые события. — Вот что произошло, леди и джентльмены. Теперь мы в состоянии более-менее ясно представить себе, как это случилось и что это означает.

— О себе я не могу сказать этого даже сейчас, — промолвил Нокс. — Вы имеете в виду, что Лютер Маккинли, некогда Джон Фосдик, стрелял в мисс Вейн?

— Он ни в кого не стрелял, сэр.

— Черт возьми, доктор Фелл, но ведь в стене была пуля!

— Да, но что это значит? Афинские архонты! Подумайте — и поймете сами! С вашего позволения, друзья мои, оставим это и рассмотрим другой аспект той же ситуации. Сомневаюсь, что Джон Фосдик мог столько лет таить дикую злобу. А вот Марджери Вейн, боюсь, могла расквитаться с человеком, оскорбившим ее даже очень много лет назад. Могу я попросить вашего внимания, мистер Лафарж?

Джадсон Лафарж все еще стоял, держась за дверной косяк.

— Слушайте! — воскликнул он. — Мне нужно домой! Я и так опозорен из-за этой истории, а Конни говорит…

— Давайте постараемся сотрудничать, мистер Лафарж, — вмешался лейтенант Спинелли. — Если я начну рассказывать о моих супружеских неурядицах, то это затянется до утра. Так что успокойтесь и слушайте маэстро, ладно?

— Конни утверждает, что я подстрекал людей драться на дуэли настоящим оружием! Она говорит, что я, возможно, косвенно виновен в убийстве, хотя сам того не знаю! — Мистер Лафарж переключился на другие огорчения. — Хотел бы я знать, что творится с актерами, — по крайней мере, с Бэрри Планкеттом и Энн Уинфилд. По-моему, он от нее без ума, хотя по его словам об этом не догадаешься. А потом, если они и впрямь настолько рехнулись, что собираются устроить премьеру завтра вечером, то ни один дурак на нее не придет, и мы вылетим в трубу, как я всегда и предсказывал!

— Думаю, — заметил доктор Фелл, — народу соберется куда больше, чем вы когда-либо рассчитывали, мистер Лафарж. Прошедшим вечером — меня еще здесь не было, но я об этом слышал — вы выразили признательность в отношении мисс Марджери Вейн в следующих выражениях: «Если ей хочется, чтобы мы что-то делали, мы делаем. Если ей не хочется, чтобы мы кого-то нанимали, мы не нанимаем». Вы использовали эти слова, сэр?

— Конечно, использовал! Она ведь вручила мне чек на пятьдесят тысяч баксов!

— Тогда я вправе предположить, что она поставила одно условие: ни при каких обстоятельствах не нанимать актера по имени Джон Фосдик?

— Того старикашку на фотографии? Да! Спросите Бэрри Планкетта…

— А этот Маккинли, или Фосдик, обращался с просьбой о работе?

— Еще как обращался! Но он был не в состоянии толком ходить и разговаривать, так что мы в любом случае не могли его принять. Хотя Бэрри распустил нюни и уже склонялся к тому, чтобы дать ему шанс. Но неужели мы должны были из-за этого терять пятьдесят тысяч? А теперь мне надо бежать, иначе Конни не заткнется до утра. Если я понадоблюсь копам, они знают, где меня найти. До свидания!

Дверь за ним захлопнулась. Доктор Фелл сел и надул щеки.

— Очевидно, мисс Харкнесс, — спросил он, — ваша подруга никогда вам не говорила, что одной из целей ее поездки в Америку было воспрепятствовать Фосдику, если тот попытается присоединиться к новой труппе?

— Такое Марджери никому бы не стала говорить! Я не защищаю ее, но ведь мы не можем заставить себя любить людей, которые нам не нравятся.

— Я последний, кто будет это отрицать, мадам. А каким образом она могла узнать, что Фосдик был еще, так сказать, «в обращении» и мог претендовать на место в труппе?

— От нашего друга в Канне — Сэнди Мактэвиша; кто-то, кажется, упомянул о нем на борту «Иллирии». Сэнди знал мистера Фосдика и иногда говорил о нем. Все дело в имени, не так ли?

— В имени? — удивленно переспросил лейтенант Спинелли.

— Для молодого человека, намеревающегося стать звездой, — объяснила мисс Харкнесс, — «Лютер Маккинли» звучит не слишком хорошо. Актерские имена должны быть благозвучными и легко запоминающимися. Подумайте об именах, которые мы в последнее время так часто слышим, — Марджери Вейн, Энн Уинфилд, Бэрри Планкетт! Я понимаю, что «Планкетт» тоже не так уж хорошо звучит, но это имя ирландского святого, и его легко запомнить. — Ее голос слегка изменился. — Чего можно добиться с моим именем? И сколько еще времени будет продолжаться этот допрос?

— Недолго, уверяю вас. Вы хорошо знали Джона Фосдика в период существования старой труппы?

— Я вообще едва его знала. Да и как я могла поддерживать с ним знакомство, когда Марджери его так ненавидела? Она думала, что Джон Фосдик — его настоящее имя, как ее — Марджери Вейн. Я-то знала правду только потому, что мне рассказала ее Кейт Хэмилтон. — Голос мисс Харкнесс изменился еще сильнее. — Вы сказали, доктор Фелл, что не станете объяснять происшедшее на «Иллирии» в ту январскую ночь. Незадолго до конца путешествия я узнала, что мистер Фосдик находится на борту, так как увидела его в столовой второго класса. Я поняла, что стрелял наверняка он, — больше просто никто не мог этого сделать. Но я не стала рассказывать Марджери ни тогда, ни потом, так как догадалась, что он не хотел попасть ни в нее, ни в кого-либо еще. Стеклянная панель в двери на палубу находилась слишком высоко, чтобы кто-нибудь, кроме великана в буквальном смысле слова, мог заглянуть в нее. Это был выстрел наугад — пуля прошла на несколько ярдов в стороне от целой группы людей. Не знаю и не хочу знать, с какой целью был сделан этот выстрел, но ясно, что не с целью убийства. Поэтому, не желая вспышек гнева, я ничего не рассказала Марджери. Но моей настоящей ошибкой, с которой я сойду в могилу, было не это, а то, что после сорока лет дружбы я вчера вечером подвела Марджери, когда она больше всего во мне нуждалась, и не воспользовалась последним шансом защитить ее!

Доктор Фелл, вынимающий сигару из потрепанного кожаного портсигара, уронил его на стол. Лейтенант попытался утешить мисс Харкнесс:

— Ну-ну, мэм, нет смысла винить себя. Вы ведь хотели как лучше.

— В самом деле? Интересно, что бы сказали об этом психиатры?

— То, что говорят психиатры, мисс Харкнесс, — заметил доктор Фелл, — оставляет меня абсолютно равнодушным. Но что вы подразумевали под последним шансом защитить мисс Вейн?

— Спросите лейтенанта Спинелли или миссис Нокс! Наконец, можете спросить меня!

— Послушайте, мэм…

— Я сидела в бельэтаже с миссис Нокс, пытаясь ее успокоить. Свет погас в начале репетиции. Лейтенант Спинелли, который ходил к ложе «В», чтобы поговорить с Марджери, но не смог этого сделать, подошел и сел рядом с миссис Нокс. Он рассказал нам об арбалете, украденном из фойе, и спросил, не знаю ли я о какой-нибудь опасности, угрожающей Марджери. Не так ли, лейтенант?

— Так, мэм, но…

— Это звучало настолько дико и нелепо, — продолжала мисс Харкнесс, — что я рассмеялась и торжественно заверила его, что у меня имеется самая веская в мире причина (я не стала объяснять какая) считать, что Марджери абсолютно ничего не угрожает. Другим — возможно, но только не ей. И я верила каждому своему слову!

Не думаю, что Джон Фосдик хотел причинить вред Марджери на корабле, — мужчина ростом в пять футов восемь дюймов не мог попасть в цель, стреляя через стеклянную панель, находящуюся на высоте шести футов. Но даже если Фосдик и пытался повредить Марджери, то теперь он мертв. Кто еще мог ей угрожать?

— Вам ясно? — осведомился лейтенант Спинелли, обращаясь к Ноксу. — Я говорил вам вечером, что, помимо практически вышедшего из строя арбалета, у меня была другая причина для отсутствия беспокойства. Я видел, что эта леди уверена в своих словах, а ведь она была ближайшей подругой леди Северн. Я тоже поверил, что опасности нет. И, как вам скажет окружной прокурор, свалял дурака!

— Вы сваляли дурака? — воскликнула Бесс Харкнесс. — Что же тогда говорить о такой старой дуре, как я? Где знаменитая женская интуиция? Кто-то преследовал Марджери! Кто-то в этом округе прислал ей вырезку — это было предупреждение, которого не поняли ни она, ни я! Кто-то расставил ей ловушку и убил ее! А я сидела и смеялась!

— Мэм…

— Прошу меня извинить, — прервал собеседников судья Каннингем, вставая и забирая шляпу со стального шкафа, — но час поздний, а я уже не так молод. Боюсь, что должен пожелать вам доброй ночи. Надеюсь, доктор Фелл, повидаться с вами еще раз до вашего отъезда. Примите мои глубочайшие соболезнования, мисс Харкнесс. Филип, мальчик мой, желаю счастья и долгой жизни вам и вашей жене. Удачи вам, лейтенант Спинелли. Еще раз доброй ночи.

Дверь закрылась снова.

Бесс Харкнесс сидела неподвижно, судорожно стиснув руки. Из глаз ее наконец потекли давно собирающиеся хлынуть слезы, заливая стекла очков.

— Почему меня никто не понимает? — всхлипывала она. — Никто не может понять, что я просто очень любила Марджери, ничего не рассчитывая от нее получить. Я знаю, что мало чего достигла в этом мире. Все, что у меня было, — это Марджери. А теперь ее нет! Что же мне делать?

Какое-то время все молчали.

Доктор Фелл был по-настоящему тронут. С трудом поднявшись и тяжело дыша, он окинул взглядом стены с портретами кинозвезд, напоминающие о том периоде, когда «Маска» была кинотеатром, стальной шкаф с картотекой, маленькую пустую этажерку для книг, потом запустил пальцы в шевелюру, потянул себя за ус и сердито посмотрел на лейтенанта Спинелли.

— Имейте терпение, мадам, — проговорил он. — Она будет отомщена.

Глава 11

ПОЗДНО НОЧЬЮ

— Сюда, — позвал лейтенант Спинелли. — Следуйте за мной!

— Хоть это и не имеет ни малейшего значения, но куда мы идем? — осведомился доктор Фелл. — Вам остается только прошипеть «Тс-с!» и встать на цыпочки!

— Следуйте за мной и увидите сами. Последний пусть повернет выключатель у двери.

Три сыщика вновь остались одни. Шофер знаменитого «роллс-ройса», весь вечер заправляющийся пивом в таверне «Одинокое дерево», но оставшийся трезвым и работоспособным, доставил мисс Харкнесс в мрачные апартаменты отеля в Уайт-Плейнс. Двух полисменов также отпустили до утра.

Двигаясь гуськом, словно опереточные заговорщики, — сначала лейтенант Спинелли, затем доктор Фелл и в арьергарде Филип Нокс, — они покинули кабинет, когда часы на церкви пробили два. Лейтенант чиркнул спичкой, освещая ступеньки, ведущие вниз в фойе. Посреди фойе он остановился, сверкнул белозубой улыбкой на смуглом лице и протянул зажигалку Ноксу:

— Подождите минутку. Хочу прочитать вам кое-что из моей книжечки. Подержите эту штуку, ладно?

— Ладно, — согласился Нокс, принимая зажигалку. — Но не будет ли проще включить свет?

— Нет-нет, нам через минуту понадобится выключать его снова. Я обещал мистеру Лафаржу не расходовать электроэнергию, но это было давно, и я не уверен, что выполнил обещание. Держите зажигалку повыше!

Нокс повиновался.

— Это насчет людей на сцене и за кулисами. — Спинелли раскрыл книжку. — Хочу прочитать вам список тех, кто имеет железное алиби и не может быть убийцей. Это список действующих лиц…

— Кстати, о действующих лицах, — перебил лейтенанта доктор Фелл. — Могу я задать один вопрос?

— Валяйте, маэстро!

— Есть одно лицо, которое должно весьма рельефно маячить на нашем горизонте. Духовно оно здесь присутствует. Тем не менее даже увядшая фиалка не бывает столь незаметной — мы не видели его и не слышали о нем ни единого слова. Разумеется, я имею в виду Лоренса Портера, которого считают укравшим драгоценности, лежащие у вас в кармане. Вы даже не допрашивали этого молодого человека — по крайней мере, насколько мне известно. Вам хоть удалось его поймать? Или его отпустили вместе с остальными свидетелями?

— Нет, он заперт в полном одиночестве в подвале — единственном месте, которое для этого подходит, — а ключ хранится у меня. Я допросил этого жиголо, прежде чем занялся прочими свидетелями. Но мне лучше сразу предупредить вас кое о чем.

— Да?

— У нас нет возможности обвинить его в убийстве — у него алиби размером с целый дом. Если он будет отпираться, то нам даже не удастся пришить ему кражу, так как единственный свидетель мертв.

— Вы не возражаете сообщить нам, что он делал вечером? Хотя бы то, что он об этом сказал?

— О'кей! В начале репетиции я его засек, но он, по-видимому, скрылся за кулисами. Потом Портер все время к кому-нибудь приставал, постоянно находясь на виду. А в начале третьего акта затащил двух женщин в «зеленую комнату»…

— Затащил? — воскликнул Нокс. — Каких женщин?

— Нет-нет, это не то, что вы думаете. Две женщины — это старая дама Кейт Хэмилтон, которая играет Кормилицу, и та, которая играет леди Капулетти, — не помню ее фамилию, но она у меня записана.

Портер соблазнил их игрой в крап. Обе женщины играли этим вечером и раньше. Кормилица не появляется в третьем акте до второй сцены, а леди Капулетти — до самого конца первой сцены, которая очень длинная, так как в ней происходят все поединки.

Леди Капулетти нагрела партнеров почти на двадцать баксов. В конце первой сцены она бросила кости и побежала на сцену. Но к этому времени Марджери Вейн уже была мертва. После этого Кормилица вытянула у Портера еще несколько долларов. Они все еще играли, когда репетицию остановили. В результате Портер обзавелся алиби, которое могло бы обелить самого Капоне.[96] Следовательно…

— Это очень интересно, — заметил доктор Фелл. — Но что говорит Портер? Что он ответил, когда вы обвинили его в краже драгоценностей?

— Что леди Северн сама их украла, и что он это видел.

— Леди Северн украла собственные драгоценности? Полагаю, это не было…

— Это не было ложной кражей с целью рекламы или получения страховки, — договорил лейтенант. — Такое предположение просто невероятно. Но история с каждой минутой становится все более запутанной, маэстро. Что делали золотое ожерелье, браслет и газетная вырезка в проходе под ложей «В»?

— В данный момент на это трудно ответить.

— Я не утверждаю, что Портер невиновен, — совсем наоборот. Но если он украл драгоценности, то почему вернул их? Или предположим, — продолжил Спинелли, походивший в колеблющемся свете зажигалки на Борджа[97] на празднике, — драгоценности все-таки взяла леди Северн. Мы не можем быть уверены, что они не связаны с убийством. На них не было отпечатков пальцев — их вытерли начисто. У леди Северн имелась газетная вырезка. Что, если она сама взяла ожерелье и браслет с какой-то причудливой целью? Вы согласны, что это на нее похоже?

— Боюсь, что да, — отозвался доктор Фелл.

— Если бы я только мог понять, как было совершено убийство!.. Сейчас мы идем повидать Лоренса Портера — надеюсь, этот допрос он долго не забудет! А тем временем… Что-нибудь не так, мистер Нокс?

— Вы хотите, чтобы я стоял здесь, как статуя Свободы?

— Да, но держите факел повыше! Вот список — актеры, актрисы и прочие, кто имеет бесспорное алиби. Музыкантов и рабочих сцены исключаем сразу — они все время были на виду. Бенни Майер, дирижер, сам был полумертвым к четверти двенадцатого. Итак, слушайте:

«Энтони Феррара — Ромео. На сцене во все критические моменты. Полное алиби». Слава богу, с парнем все в порядке! «Ли Хаксли — Тибальт. То же самое». Смерть Тибальта на сцене, очевидно, произошла одновременно со смертью настоящей. «Бен Редфорд — Бенволио. Оставлял сцену на двадцать секунд, поддерживая раненого Меркуцио. Актеры на сцене видели его стоящим в кулисах вплоть до возвращения. Результат — алиби». — Лейтенант Спинелли прочистил горло. — «Энн Уинфилд — Джульетта, и Харри Диливен — Парис». Джульетта, как и Кормилица, в третьем акте появляется только во второй сцене, а Парис — чуть позже их. Посмотрим, что мы имеем. «Были вдвоем в уборной Париса наверху, которую он делит с Тибальтом и Бенволио, тогда находившимися на сцене. Результат — алиби». Так как мы уже исключили Кормилицу и леди Капулетти, игравших в крап с Портером, то у нас уже семеро исключенных.

— Есть еще один персонаж, — заметил Нокс, — который очень много пребывает на сцене до своей гибели. Меркуцио, которого играл Бэрри Планкетт. Его вы тоже исключили?

— Что касается этого, мистер Нокс… — Лейтенант оборвал фразу. — Миссис Нокс? Я думал, вы давно ушли. Ждете вашего мужа?

Джуди, все еще бледная и с напряженным взглядом янтарных глаз, вышла из зала через левую вращающуюся дверь. Пламя зажигалки отбрасывало на стены тусклый колеблющийся свет.

— Да, я ждала его. Причем ждала несколько часов. Неужели вы еще не закончили?

— Боюсь, что нет, миссис Нокс.

— В этом месте просто жуткая атмосфера! Можно я побуду с вами, пока вы закончите ваши дела?

— К сожалению, миссис Нокс, — промолвил лейтенант, — вы едва ли можете сопровождать нас. Мы собираемся допросить мошенника-жиголо, который украл драгоценности, — вам там не на что смотреть. Правда, мне хотелось сперва поговорить с некоторыми актерами — особенно с Бэрри Планкеттом, — но так как они уже ушли…

— Ушли, но не все! Мистер Планкетт с его утомительным чувством юмора еще здесь, а также Энн Уинфилд и еще кое-кто. Я ждала в «зеленой комнате», и когда шла сюда…

— Вы ждали в «зеленой комнате»?

— Да.

— Уходя, вы выключили свет?

— Господи, конечно нет! Здесь так жутко — все время кажется, что за тобой кто-то крадется…

— Оставьте в покое свет, лейтенант! — вмешался доктор Фелл. — Эта внезапная страсть к экономии…

— Кто тут говорит об экономии? — донесся голос с западной стороны фойе.

Пламя зажигалки осветило круглую физиономию и лысую голову Джадсона Лафаржа. Он только что вошел через дверь, хотя казался материализовавшимся из бело-розовой стены.

— Я вернулся! — горделиво возвестил он.

— Это мы видим, — угрюмо откликнулся лейтенант Спинелли.

— Я отвез Конни в Фарли, дал ей пару снотворных таблеток и ускользнул назад, так как забыл кое-что вам сказать. Не то чтобы это было очень важно, но я должен сбросить камень с души. Это касается балкона.

— Балкона? — странным тоном переспросил доктор Фелл.

— Да. Всю ночь я опасался визита Усталого Уилли — бродяги, облюбовавшего театр для ночлега. Его любимое место — балкон. Уилли говорит, что там меньше клопов, хотя почему здесь вообще должны быть клопы после тех денег, которые мы уплатили за ремонт и дезинфекцию, выше моего понимания. Наш ночной сторож Ханс Вагнер — я не шучу, его действительно зовут Ханс Вагнер, хотя он не имеет отношения к его тезке-бейсболисту,[98] — обещал не спускать глаз с балкона. Очевидно, Уилли не появился. Но это напомнило мне… — Лафарж посмотрел на Джуди: — По-моему, я слышал, как Бэрри Планкетт говорил, что единственный путь к верхним ложам «Б» и «Г» — через наружный вход на балкон?

— Да, — подтвердила Джуди. — Я была при этом.

— Тогда ему следует побольше знать о театре, если он хочет стать его директором. Конечно, можно попасть к верхним ложам и по лестнице на балкон. Но, как мне говорили, старый Эдам Кейли считал, что люди, которым хватает денег на ложи, могут не захотеть карабкаться по балконным лестницам и смешиваться с толпой. Так что, если у вас билет в ложу, вы можете пройти туда через бельэтаж.

— Не смотрите на меня грозным взглядом, мистер Лафарж, — потребовала Джуди. — Я не собираюсь это отрицать.

— Простите, Джуди, я не хотел вас обидеть. Так вот, в маленьких коридорах снаружи нижних лож есть железные ступеньки, ведущие в коридоры перед ложами наверху. Это я и хотел сказать. Но это еще не все! Что у вас тут за увеселения в два часа ночи?

— Увеселения? — переспросил лейтенант Спинелли.

— Вот именно. Я оставил машину в переулке — можете считать меня последним сукиным сыном, если у меня остался хоть один талон на парковку!

— В два часа ночи талоны не нужны, мистер Лафарж.

— Рад, что у копов здравый смысл. Короче говоря, в некоторых уборных горит свет — по крайней мере в одной на верхнем этаже. — В его голосе слышались усталость и горечь. — Полагаю, это чертовы актеры. Очевидно, в этой уборной происходит то, о чем Конни лучше не слышать, а мне вообще не знать.

— Что-то подсказывает мне, сэр, — заметил доктор Фелл, — что лейтенант Спинелли намерен возобновить causerie[99] с «чертовыми актерами». Хотите сопровождать нас?

— Нет, спасибо. Я должен вернуться домой. Конни снимет с меня скальп, если снотворное на нее не подействовало. Если застукаете Усталого Уилли — а мне почему-то кажется, что он где-то поблизости, — объясните ему, что на сей раз мы шутить не будем и он попадет под суд. Пока! — Лафарж снова удалился.

— Ну, пошли, — вздохнул лейтенант Спинелли. — Можете погасить зажигалку, мистер Нокс. А вы, миссис Нокс, можете идти с нами, если боитесь остаться одна. Беседа с актерами — простая формальность.

Но лейтенант оказался не прав.

Процессия, возглавляемая доктором Феллом и лейтенантом Спинелли, замыкаемая Ноксом и держащей его за руку Джуди, двинулась через почти темный зал к железной двери за кулисы. Доктор Фелл немного замешкался, рассеянно что-то бормоча себе под нос голосом, напоминающим ветер в туннеле метро.

— Ханс Вагнер! — повторял он как заклинание. — Ханс Вагнер, Ханс Вагнер, Ханс Вагнер!..

Лейтенант Спинелли открыл дверь. Гуськом — сначала Джуди, за ней Нокс, далее доктор Фелл и лейтенант — они поднялись по ступенькам к коридору с бетонным полом и рядом дверей в уборные на левой стене. В конце коридора бетонная лестница с железными перилами вела к уборным на верхнем этаже. Но прежде чем они добрались до нее, в коридоре разверзся ад.

На бетонный пол приземлился высокий и худощавый молодой человек в темно-сером костюме — Нокс до сих пор видел его только в золотисто-зеленом одеянии графа Париса. Это произошло потому, что его схватили за воротник и спустили с лестницы.

Харри Диливен приземлился на ноги, но поскользнулся и упал. Прежде чем он поднялся и повернулся к лестнице, они увидели в его глазах слезы бешеного гнева.

По лестнице спускался Бэрри Планкетт все еще в голубом с серебром костюме Меркуцио, но без пояса со шпагой и без грима. Остановившись на ступеньках, он стряхнул пыль с рук и посмотрел вниз.

— Слышали, что я сказал? — рявкнул актер-менеджер. — Убирайтесь отсюда и больше не возвращайтесь! Если мы к завтрашнему вечеру не найдем кого-нибудь на роль Париса, то поручим ее швейцару!

— Вы за это ответите, мистер Бэрри Планкетт!

— Вам мало?

— Я не шучу! Я обращусь в актерский профсоюз!

— Если вы это сделаете, я не ограничусь побоями, а воткну вам что-нибудь прямо в сердце!

— Вроде как вы поступили с Марджери Вейн?

Мистер Планкетт принял ораторскую позу:

— Не «вроде как», а просто «как», вы, невежественный, безграмотный олух! Как я поступил с Марджери Вейн!

Лейтенант Спинелли шагнул вперед.

— Не будем придираться к словам, мистер Планкетт, — дружелюбно заговорил он. — Между нами, как вы убили Марджери Вейн?

— Но я ее не убивал!.. Вон! — крикнул Планкетт другому актеру.

Харри Диливен молча удалился.

— Я не утверждаю, что ее убили вы, мистер Планкетт, — продолжал лейтенант, — а просто говорю, что вы могли это сделать. Смотрите сами.

— Ну?

— Бенволио увел вас со сцены, оставил в кулисах и вернулся. Никто не может подтвердить ваше местопребывание в течение следующих двух минут, включая критический момент, когда был произведен выстрел из арбалета. Капулетти использовали для входа и выхода противоположную сторону сцены, откуда появилась и процессия во главе с князем Эскалом. Неужели вы не понимаете, как все это будет выглядеть для присяжных? Вы могли выстрелить, стоя в кулисах, — это соответствовало бы углу попадания стрелы, а стрелок вы, как я слышал, меткий, — проскользнуть через дверь в зал, бросить арбалет на пол, чтобы сбить нас со следа, а потом вернуться под прикрытием темноты.

— Может быть, и мог, но я этого не делал!

— А что вы делали?

— Я уже вам говорил!

— Пожалуйста, скажите еще раз.

— Я прошел в свою уборную. — Планкетт спустился с оставшихся ступенек и указал направление. — А потом в соседнюю уборную, поговорить с Энн Уинфилд. Ее там не оказалось, поэтому… Но я уже все это вам рассказывал, так что убирайтесь к дьяволу!

— Когда вы подумаете как следует, молодой человек, то, несомненно, поймете необходимость сотрудничать со следствием. Вы ведь не желаете себе неприятностей, тем более будучи иностранцем, пользующимся гостеприимством Соединенных Штатов, не так ли? Мы знаем, что вы не стремитесь препятствовать правосудию, что вы добрый католик…

— Кто вам сказал, что я католик? — взвился Бэрри Планкетт. — Да, я родился в Дублине, как и Бернард Шоу, но мой старик все еще служит пастором в пресвитерианской церкви на Меррион-сквер; и я могу отлупить любого папистского ублюдка в этом театре!

Лейтенант тоже вышел из себя:

— Вам представится шанс попробовать, вы, трепливый сукин сын, если будете продолжать в том же духе! Только, скорее всего, отлупят вас самого!

— Что же вас удерживает?

— То, что я стараюсь вести расследование согласно правилам, а не запугивать свидетелей или выбивать из них показания! Мало того что мне не дают покоя окружной прокурор и Фло — теперь и вы туда же! Имейте совесть, в конце концов!

— Ну-у… — промямлил Бэрри Планкетт. — Возможно, я погорячился. Я рос среди католиков — они в Дублине еще попадаются, как вы, вероятно, слышали. Конечно, ребята они невежественные — таскаются в церковь по всяким поводам, которые и к церкви-то отношения не имеют. Но люди они добрейшие — даже мой старик с этим согласится.

— Все зависит от точки зрения, — заметил лейтенант. — Я, к примеру, работаю с англосаксонскими протестантами с 46-го года, когда еще был новичком в полиции. В некоторых отношениях они довольно туповаты — думают, что могут растолковать Божью волю лучше самого Бога. Но в целом эти еретики — славные ребята. Иногда я предпочитаю их моим соплеменникам и могу отлупить любого ублюдка, который скажет, что они чем-то хуже.

— Значит, мир? — спросил Бэрри Планкетт.

— Мир, — ответил Карло Спинелли.

— Pax vobiscum![100] — отозвался доктор Фелл, подняв руку, словно благословляя присутствующих. — Поучительное зрелище для вас, мистер Нокс. А теперь, когда дружба восстановлена и ублюдки и сукины дети распределены по нужным местам, может быть, мы вернемся к расследованию?

— Это я и хочу сделать, если только ирландский псих прекратит мне мешать!

— Кто вам мешает, вы, Бенвенуто Челлини?[101] По-вашему, я убил Марджери Вейн? Чушь собачья! Я в глаза не видел эту женщину до прошлого января! Она дала мне все, чего я хотел, — зачем же мне ее убивать? Я хорошо стреляю из арбалета и могу пришпилить стрелой таракана к стене. Но даже если бы я настолько спятил, что использовал бы арбалет, на который нельзя положиться, каким образом я мог заставить эту женщину повернуться спиной и ждать моего выстрела?

— В этом есть смысл. Но может быть, вы все-таки соизволите поведать нам о ваших передвижениях?

— Опять то же самое! Я пошел повидать Энн и не нашел ее. Откуда я мог знать, что она даже посреди репетиции заперлась в комнате наверху, приняв традиционное горизонтальное положение для этой гниды Диливена?

— Это ложь! — послышался голос, который Нокс сразу же узнал. — Грязная ложь, и ты отлично это знаешь! — По лестнице, все еще в девственно-белом платье Джульетты, но без серебряной сетки на голове и с грязными полосами от слез на щеках, спускалась маленькая стройная девушка. Даже следы слез и покрасневшие веки не могли уменьшить красоту Энн Уинфилд. — Почему ты так жесток со мной? Ведь с другими ты умеешь быть приятным. Я никогда не любила никого, кроме тебя, и тебе это известно. Я никогда не делала этих ужасных вещей — во всяком случае, пока… — Она оборвала фразу. — Неужели ты меня совсем не любишь?

— Беда в том, моя крошка, что я люблю тебя до безумия. Но как я мог даже упоминать об этом, когда ты была готова сорвать брюки с каждого представителя мужского пола в возрасте от пятнадцати до шестидесяти пяти?

Очевидно, Энн Уинфилд была слишком поглощена разговором, чтобы замечать присутствие других людей.

— Это неправда! — воскликнула она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ну почему все так жестоки со мной? Бедная мисс Вейн! Она была моим божеством — как Ромео для Джульетты! Я слышала и читала о ней, пытаясь ей подражать с тех пор, как выросла. Когда мисс Вейн появилась здесь в восемь вечера и заговорила с нами в «зеленой комнате», я увидела ее впервые. А она вела себя так, будто я нанесла ей личное оскорбление! Почему? Мне хотелось провалиться сквозь землю; я боялась, что перепутаю весь текст! А если ты будешь ненавидеть и проклинать меня, Бэрри, то мне лучше бросить сцену и стать девушкой по вызову!

Бэрри Планкетт поднял руку.

— Отправляйся в свою уборную, крошка, — фыркнул он, — и прекрати молоть чепуху. У тебя, безусловно, душа девушки по вызову, да и другие данные тоже. Но я не советую тебе этим заниматься. Единственное, что говорит в твою пользу, — ты никогда не делала это за деньги.

Мисс Уинфилд широко открыла глаза. Слезы полились с удвоенной силой, но теперь она впервые заметила лейтенанта и всех остальных. Не тратя время на крики, Энн метнулась к двери с табличкой, где значилось ее имя, вбежала внутрь, захлопнула дверь и заперла ее. В порыве сочувствия Джуди рванулась следом, но тут же остановилась.

— Ну, — промолвил лейтенант Спинелли, пряча записную книжку, — от одного свидетеля мы избавились. Вы пока свободны, мистер Планкетт. И вы тоже, мисс Нокс. Пришло время поболтать с мошенником, запертым в подвале.

— В подвале? — переспросил Бэрри Планкетт. — В маленькой кладовой возле панели с кнопками, открывающими люки? Высокий парень с короткой стрижкой? Может, он и вправду мошенник, хотя мне так не показалось. И боюсь, старина, что сейчас вам не удастся с ним побеседовать.

— Вот как? Это почему?

— Потому что он не заперт в подвале. Я выпустил его.

— Вы не могли его выпустить! Ключ у меня!

— Успокойтесь, дружище. Неужели вы думаете, что я не могу справиться с замком при помощи согнутого гвоздя? Парень устроил там сущий ад — колошматил в дверь и так далее. Кроме того, он сказал, что его заперли какие-то глупые шутники. Это выглядело вполне правдоподобно — кому еще нужно было его запирать? Поэтому я выпустил его, и он тотчас же смылся.

— Ну, знаете!.. — Лейтенант закусил губу. — Когда это произошло?

— Час назад — может быть, больше.

— Где тут ближайший телефон?

— Очевидно, в кассе. Вы хотите…

— Да, хочу! А вы все ждите здесь! Я вернусь через две минуты!

Вся группа беспокойно зашевелилась. Доктор Фелл продолжал бормотать себе под нос. Кипящий от гнева лейтенант вернулся чуть позже обещанных двух минут.

— У него хватило времени забрать свои шмотки из отеля «Першинг». Но далеко ему не уйти. Все аэропорты, вокзалы, автобусные станции находятся под наблюдением. А если патрули на шоссе не подкачают…

— Слушайте, лейтенант, — прервал Бэрри Планкетт. — Я искренне сожалею, если испортил дело. Но парень выглядел абсолютно безобидным, и я все еще не уверен, что вы задержали того, кого надо. Его зовут Лоренс Портер Четвертый…

— Спасибо, я знаю, как его зовут!

— Он происходит из старинной семьи с Юга — из местечка Фер-де-Ланс в штате Кентукки возле Луисвилла — хотя воспитывался матерью на Севере. Парень не слишком распространялся о семье, иначе это могло бы вызвать у меня подозрение, но сказал, что его прадед — Лоренс Портер Первый — был делегатом Первого конгресса конфедератов и командовал знаменитым полком кентуккийской кавалерии, известным как «Кентавры Портера». Это может вас убедить?

— Еще как! Это убеждает меня, что Лоренс Портер Четвертый — еще больший враль, чем я думал.

— Вы в этом уверены, лейтенант Спинелли? — серьезно осведомился доктор Фелл.

— Конечно, уверен! Кентукки — пограничный штат и отделялся от Союза не в большей степени, чем Мэриленд!

— Тогда не будете ли вы любезны ответить на вопрос? Сколько штатов отделилось от Союза и создало Южную Конфедерацию?[102] Вижу, вы качаете головой. В таком случае, ответьте вы, мой дорогой Нокс.

— Одиннадцать! — быстро отозвался Нокс. — Южная Каролина, Джорджия, Алабама, Флорида, Луизиана, Миссисипи, Техас, Вирджиния, Северная Каролина, Арканзас, Теннесси. А если Джуди упомянет Джексона Каменную Стену, могут возникнуть неприятности!

— Помилуйте! Почему миссис Нокс должна упоминать Джексона Каменную Стену?

— Не важно — это ее навязчивая идея.

— Ты имеешь в виду — твоя! — возмутилась Джуди. — Доктор Фелл, это ничтожество думает…

— Если не возражаете, у меня есть еще один вопрос к этому ничтожеству. Сколько звезд было на конфедератском флаге?

На сей раз Нокс задумался. Он закрыл глаза, представляя себе скрещенные синие полосы с белыми звездами на красном фоне.

— По-моему, тринадцать. Хотя я не могу поручиться.

— Совершенно верно — тринадцать звезд, хотя отделилось всего одиннадцать штатов. Как вы это объясняете?

— Никак — я этого не знаю.

— Зато я знаю! — решительно вмешался лейтенант Спинелли. — Я не собираюсь торчать здесь всю ночь, обсуждая Конфедерацию Южных штатов или Джексона Каменную Стену. Но я бы пожертвовал годовым жалованьем, чтобы понять, как было совершено это преступление! У вас есть какая-нибудь идея, доктор Фелл?

— Я бы сказал, — скромно откликнулся доктор Фелл, — что кое-что начинает брезжить.

— Зная ваши привычки, маэстро, я не буду на вас давить, пока вы сами не решите расколоться. Но все это кажется безумием! Почему преступление совершили таким странным способом?

— Потому что, — ответил доктор Фелл, — это единственный способ, которым данное преступление вообще могло быть совершено.

Глава 12

ПРЕМЬЕРА

Еще один день и вечер канули в вечность.

В понедельник, 19 апреля, луна сияла над Ричбеллом на безоблачном небе. Однако атмосферу в городе никак нельзя было назвать безоблачной. Поезд, отошедший от Гранд-Сентрал в 21.25, прибыл в Ричбелл в четверть одиннадцатого. Филип и Джуди Нокс были единственными пассажирами, сошедшими на платформу.

— Кто-то говорил мне, — испуганно проговорила Джуди, — что не помнит такой сенсации со времен убийства Дот Кинг в 20-х годах. Кто такая была эта Дот Кинг?

— Я плохо помню детали. Но будем надеяться, что дух Марджери Вейн не слышит нас. Ей бы не понравилось, что ее упоминают рядом с проститутками, пусть даже высшего класса.

— А в этой истории не участвовала проститутка по имени Лиззи Борден?[103]

— Лиззи Борден не была проституткой — это совсем другое дело. Тогда всех интересовал вопрос, — продолжал Нокс, пока они спускались по лестнице, — брала она топор или нет. Но это не важно… Должно же быть здесь хоть одно такси!

У тротуара стоял «понтиак» с надписью «Лучшие такси».

— На таком мы возвращались в Нью-Йорк прошлой ночью, — пробормотала Джуди. — Потратили кучу денег!

Толстый пожилой водитель без пиджака, так как весенний вечер был теплым, высунул голову из окошка и обратился к Ноксу:

— Куда ехать?

— В Бродлонс — дом судьи Каннингема на Лоун-Три-роуд. Знаете, где это?

— Возле парка с аттракционами, верно?

— Я жил в этих местах, но плохо ориентируюсь. Разве там есть парк с аттракционами?

— Да — он называется «Страна чудес». Парк был закрыт на зимний сезон и открывается завтра — за день до Всемирной выставки. Не хотите съездить туда?

— Нет, нам нужно к судье Каннингему. Но по пути остановитесь ненадолго у театра «Маска».

— У театра «Маска»?! — воскликнул шофер, когда они садились в кабину. — Ну, туда сегодня не протолкнуться!

— Неужели кто-то пришел на премьеру?

— Кто-то! Да я ни разу не видел такой толпы в этом городе с тех пор, как через него проезжал генерал Эйзенхауэр[104] в 52-м году! В таверне тоже полно народу. Репортеры, фотографы — как на большой кинопремьере.

Все это получило подтверждение через минуту. Над Ричбелл-авеню светилась надпись:

«ТРУППА МАРДЖЕРИ ВЕЙН

представляет

БЭРРИ ПЛАНКЕТТА И ЭНН УИНФИЛД

в

«РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЕ»

при участии

КЕЙТ ХЭМИЛТОН»

Тротуар под навесом был захламлен мусором. Пока Джуди ходила в аптеку, Нокс зашел в театр. Вестибюль теперь украшали фотографии Энн Уинфилд, Бэрри Планкетта и Кейт Хэмилтон. Конни Лафарж, румяная и похорошевшая в черном вечернем платье с блестками, ожидала Нокса в залитом мягким светом фойе.

— Мне передали, что ты звонил, Фил. Судья Каннингем пригласил тебя и Джуди к обеду?

— Да. Он был не в силах смотреть спектакль, и мы с Джуди чувствовали то же самое. Судья также пригласил доктора Фелла и мистера Гуляка, но мистер Гулик не смог приехать. Боюсь, что мы тоже опоздали к обеду — Джуди в последний момент задержали в офисе. Но судья настаивал, чтобы мы пришли так или иначе.

— Ты имеешь в виду, что вы не успели поесть?

— Мы съели мясо с устрицами на Гранд-Сентрал. У вас как будто все идет хорошо?

— Вроде бы все обещает большой успех, несмотря на репортерскую трескотню об убийстве. Впервые за несколько месяцев Джад почти счастлив. Вы не должны считать его ворчуном — просто у него было много забот и он боялся провала. Но…

— Да, Конни?

— Занавес подняли ровно в половине девятого. Первый акт прошел с огромным успехом — сейчас идет второй. Энн Уинфилд играет лучше, чем ожидали, а Бэрри Планкетт в роли Ромео…

— В какой роли?!

— Разве вы не слышали? В последнюю минуту он поменял роли по просьбе Энн. Конечно, его язык, да и сам Бэрри совершенно ужасны, но по его игре никогда не скажешь, что он в действительности думает о Ромео.

— Это не слишком вежливо по отношению к молодому Ферраре.

— Молодые актеры так хорошо знают роли друг друга, что могут поменяться ими когда угодно. Тони не возражал. Кроме того, ему предоставится возможность блеснуть в роли Дика Даджена в следующем спектакле — «Ученик дьявола». Они ведь будут ставить и его, и «Круг», и все пьесы, с которыми потерпела неудачу прежняя труппа.

— Значит, не было никаких неприятных инцидентов?

— Абсолютно никаких. Дирижеру стало дурно за десять минут до увертюры, но Бэрри вылил на него ведро воды, и теперь с ним все в порядке. Вот разве только…

— Да?

— Ну… — Конни глубоко вздохнула и махнула украшенной кольцами рукой. — Если все пройдет так хорошо, как ожидают, — критики тоже здесь, — то Бэрри Планкетт устроит вечеринку в таверне «Одинокое дерево». Надеюсь, вы с Джуди тоже придете?

— С удовольствием, Конни.

— Я уверена, что все будет отлично. Правда, меня беспокоит Джад — он слишком счастлив, и это мне не нравится. К тому же здесь Сэм Дженкинс, мэр Ричбелла, с парой друзей из Гарварда,[105] а на этих вечеринках всякое бывает…

— Слушай, Конни, что именно тебя тревожит?

— Только одно. Когда перед репетицией Джуди сказала, что вы с ней женаты почти двадцать семь лет, я не знала, что около двадцати из них вы жили порознь. Прости, если я ляпнула что-нибудь не то… Может, теперь вы снова будете вместе?

— Не знаю, Конни. Я как раз сейчас над этим размышляю. Ну, пока — возможно, увидимся позже.

Через открытую дверь в вестибюль Нокс заметил, как Джуди вышла из аптеки и положила что-то в сумочку. Он подошел к ней, они снова сели в машину и поехали на восток по Ричбелл-авеню.

Сидя с правой стороны, Джуди, необычайно привлекательная в шелковом коричневом платье, внимательно слушала рассказ Нокса.

— Несомненно, — промолвила она, — мистер Планкетт с его изысканным юмором вполне соответствует своей актерской репутации. Что до остального, то это чисто эгоистичное желание прибрать к рукам лучшие роли.

— Ну, он ведь звезда. К тому же это Энн Уинфилд упросила его играть Ромео.

— После того что он говорил о бедной девушке, я не могу понять, как она его терпит. Планкетт немногим лучше тебя. Вы оба любите злословить. Вспомни, что ты говорил про меня!

— Судя по фактам, которыми я располагаю, я не могу утверждать, чтобы ты стаскивала брюки с кого-нибудь, кроме меня!

— До чего же ты вульгарен — просто слушать тошно!

— Если я попрошу тебя сделать это снова, ты в очередной раз не дашь мне по физиономии?

— Еще как дам! И не вздумай снова меня щипать! Я знаю, что тебе этого хочется, но больше у тебя не будет шансов.

— Честное слово, никаких щипков! И вообще, давай сменим тему. Хочешь сигарету?

— Нет. Ты отлично знаешь, что я не курю!

— Конечно, ты не заядлая курильщица, но ведь ты курила, когда вчера мы ехали в поезде с судьей Каннингемом. Сейчас мы как раз едем к судье, так что он может подтвердить…

— Не понимаю, о чем ты!

— Прошлой ночью, в половине третьего, когда доктора Фелла повезли в Уайт-Плейнс в полицейской машине, а мы с тобой сели в такси, чтобы отвезти тебя домой на Восточную Тридцать шестую улицу, я снова предложил тебе сигарету и с таким же успехом мог бы предложить даже гашиш или опиум. За это время ты присоединилась к движению против курения, Джуди? Кто-то прочитал тебе страшные истории о раке легких?

— Прекрати изводить меня! Больше я не стану этого терпеть!

— Ладно, давай помолчим. Следующий перекресток будет у Лоун-Три-роуд, а оттуда недалеко до дома судьи.

Дом судьи Каннингема, ранее принадлежавший Эдаму Кейли, представлял собой квадратное здание из темно-красного кирпича с серыми колоннами, выходящее фасадом на широкие лужайки, которым оно было обязано своим названием.[106] Лунный свет серебрил окна.

Пожилая горничная проводила гостей по коридору, уставленному стендами со старинным оружием, в просторную, отделанную дубом библиотеку с тянущимися до потолка книжными полками и высокими окнами, выходящими на парк с аттракционами, именуемый «Страна чудес».

Судья Каннингем, одетый, как всегда, безупречно, и доктор Фелл в далеко не безупречном костюме из шерсти альпаки, усыпанном сигарным пеплом, сидели в глубоких креслах рядом с торшерами. При виде визитеров судья поднялся.

— Пожалуйста, входите, — пригласил он, — и постарайтесь скрасить жизнь старому холостяку, у которого слишком много свободного времени. — Судья указал на книгу, лежащую на столике. — Я показывал доктору Феллу издание «Ромео и Джульетты» 1599 года, содержащее текст, очевидно наиболее близкий к оригиналу. Но признаюсь, что нам обоим не терпится сообщить вам наши новости.

— Новости, сэр?

— Да, Филип. Те, которые лейтенант Спинелли счел возможным мне доверить. Особенно касающиеся молодого Лоренса Портера, о котором я ничего не знал.

Доктор Фелл, поглощенный созерцанием бюста Томаса Карлайла,[107] остался сидеть, взмахнув сигарой в знак приветствия.

— Я уже принес извинения, — усмехнулся он, — за то, что взял на себя смелость обучать определенных лиц американской истории. Впрочем, вполне естественно, что я, иностранец, проявляю больший интерес к вашей истории, нежели вы. Я знаком с американцами, включая джентльмена по фамилии Нокс, которые могут поправить меня относительно некоторых эпизодов английской истории, казавшихся мне хорошо знакомыми. Как говорится, издали виднее.

— Допустим, — кивнул Нокс, усадив Джуди в кресло и поместившись на его подлокотнике. — Но не могли бы вы прояснить вопрос с количеством звезд на конфедератском флаге? Если в Конфедерацию вошли только одиннадцать штатов, почему на флаге тринадцать звезд?

— Одну минуту! — не без раздражения вмешался судья Каннингем. — Спешка, мальчик мой, ничего вам не даст. Что касается Лоренса Портера…

— Кстати, его поймали?

— О да. Он был задержан сегодня утром в аэропорту Кеннеди, ожидая рейса в Луисвилл.

— Значит, он в тюрьме?

— Едва ли. Так называемый Лоренс Портер Четвертый…

— Кто же он на самом деле?

— Как ни странно, — ответил судья, — он действительно Лоренс Портер Четвертый. Все, что парень говорил о себе, истинная правда, хотя он мог бы сказать куда больше. Вы все, включая доктора Фелла, находились под впечатлением, что его содержала покойная Марджери Вейн?

— Безусловно.

— Ничто не может быть дальше от истины. Это выяснилось, когда его отец, кому принадлежит около половины штата Кентукки, позвонил лейтенанту Спинелли из города, именуемого Фер-де-Ланс. Лоренсу всего двадцать семь лет. Его мать несколько лет назад поссорилась с мужем — и почему только семьи так часто распадаются, если холостяку позволено задавать этот вопрос? — и увезла сына в Филадельфию. После смерти матери шесть лет тому назад он стал получать такие суммы, которые я даже не рискну назвать. Хотите знать, что сказал по телефону его отец?

— Очень хочу.

— «Если вы думаете, что парень украл какие-то драгоценности, — заявил он с чудовищным кентуккийским акцентом, — сообщите мне их стоимость, и я пришлю вам чек. Но я не верю, что он это сделал, — парень настоящий Портер, так что лучше поищите какого-нибудь ублюдка-северянина». Характер у старика не лучше, чем у мистера Планкетта. Теперь вам все ясно, Филип?

— Пожалуй.

— Молодой Лоренс любит путешествовать, любит юг Франции, любит играть в теннис. Очевидно, он любил и покойную Марджери Вейн, считая, что она…

— Хороша в постели? Пусть Джуди простит меня, если ее шокировали мои слова.

— Ваша деликатность делает вам честь, Филип. Однако, — с фривольной усмешкой добавил судья, — то, что мы знаем о мисс Вейн, заставляет предположить, что ваши слова вполне уместны.

— Да, но как насчет количества звезд на конфедератском флаге?

— Признаюсь, что не смог найти ответ. Вынужден предоставить это достопочтенному защитнику.

— Черт побери! — сердито рявкнул доктор Фелл, выпрямившись в кресле и взмахнув сигарой. — Ответ вы нашли бы в любой энциклопедии, если бы потрудились туда заглянуть. Во время Гражданской войны Югу сочувствовали в ряде штатов, не отделившихся от Союза. Два из них — вы догадываетесь, какие штаты я имею в виду?

— Кентукки и Мэриленд? — рискнул Нокс.

— Кентукки и Миссури. Эти два штата послали делегатов на Первый конфедератский конгресс. Таким образом, на флаге оказалось тринадцать звезд. Кавалерийский полк, известный как «Кентавры Портера», — неофициальное подразделение под командой полковника Лоренса Портера — существовал в действительности и принес присягу Конфедерации Южных штатов. Вы удовлетворены?

— Мы все должны быть удовлетворены, — ответил судья Каннингем, — невиновностью теперешнего Лоренса Портера. Он не совершал убийства, не крал драгоценности, так что мы можем о нем забыть. Уверен, что он сейчас в театре, как и лейтенант Спинелли. Сам я не смог пойти. Возможно, я слишком привередлив или слишком стар. А теперь, дорогие друзья, чем я могу вас развлечь? Могу показать вам мою коллекцию оружия, хотя она изрядно поредела из-за «Ромео и Джульетты». По крайней мере, могу похвастаться своими книгами.

Так он и поступил. Время шло незаметно. Хозяин предложил гостям бренди, а также сигары доктору Феллу и Ноксу и сигареты Джуди, которая улыбнулась и отказалась от них.

Доктор Фелл говорил мало, изредка бормоча о Хансе Вагнере. Часы пробили половину двенадцатого, когда судья продемонстрировал последнюю книгу. Это было издание «Алисы в Стране чудес» 1865 года, которое автор изъял из продажи, оплатив весь тираж, так как ему не понравились иллюстрации.

Судья Каннингем смотрел на гостей с видом человека, принявшего трудное решение.

— Нет причины, по которой преподобный Чарлз Латуидж Доджсон,[108] создавший две классические детские книги и чье увлечение маленькими девочками могло бы заинтересовать современных психиатров, должен был внушить мысль, пришедшую мне в голову. Ни один юрист — более того, ни один достойный гражданин — не стал бы об этом упоминать. Это всего лишь праздная злобная сплетня, которой я не верю. Но совершено жестокое преступление, и я вынужден упомянуть о ней, так как она касается молодости Марджери Вейн.

— Ох, ах? — вопросительным тоном произнес доктор Фелл.

— В 1928 году Марджери Вейн была молоденькой девушкой. Тем не менее уже не только вполне зрелой, но и замужней. За несколько месяцев до того она заявила, что ей исполнилось восемнадцать (что было ложью), с целью выйти замуж за Эдама Кейли. Он умер, оставив ее богатой вдовой. Вы, несомненно, знаете, что после его смерти она вернулась к родителям и вела уединенную жизнь, пока через три года не уехала за границу?

— Ох, ах, — подтвердил доктор Фелл.

— Но ходили слухи, что Марджери Вейн, даже будучи замужем за Эдамом Кейли, имела любовника. Кто был этот мужчина? Это неизвестно, как и то, существовал ли он в действительности. Согласно сплетням, она отправилась к родителям не дожидаться двадцати одного года и полных прав на наследство, а выносить и родить ребенка от своего любовника и позаботиться о его воспитании. Не видели ли мы поблизости молодой женщины, достаточно похожей на Марджери Вейн, чтобы быть ее дочерью?

— Вы имеете в виду Энн Уинфилд? — воскликнула Джуди.

— Да, миссис Нокс.

— Минутку, судья! — запротестовал Нокс. — Это интересная история, но она не может быть правдой. Ребенку, родившемуся в 1928 году, было бы сейчас тридцать семь. А девушке, которая играет Джульетту…

— Неужели, Филип, ее внешность обманула вас, как и многих других? Я сам мог быть обманут, если бы не знал, что Энн Уинфилд тридцать семь лет — столько же, сколько Бэрри Планкетту. Мне это известно, потому что я знаком с ее родителями, живущими в Спрингфилде, штат Массачусетс. Но вы правы, Филип: история не может быть правдой. Марджери Вейн, по крайней мере в те дни, была слишком осторожна, чтобы решиться на внебрачную связь. Об этом свидетельствует вся ее карьера. Но это заставляет задуматься, не так ли?

— Ох, ах! — в третий раз произнес доктор Фелл.

— Рассказав вам то, чему я не верю, — продолжил судья Каннингем, — могу я просить вас последовать за мной? — Он вежливо проводил их в просторную бильярдную, где люстра горела над обитым зеленым сукном столом. — Эта комната называется бильярдной, — объяснил судья, — так как здесь имеется стол для игры в пул.[109] Я привел вас сюда, Джуди и Филип, потому что намерен совершить негостеприимный и даже непростительный поступок. — Он открыл одно из французских окон, выходивших на лужайку позади дома. — У меня имеются определенные теории, касающиеся убийства, которые я хотел бы сначала сообщить лично доктору Феллу. С его позволения, мы выйдем в сад, где я изложу ему свои соображения. Уверен, что для вас, Джуди и Филип, это не явится тяжким испытанием. Если я когда-нибудь видел влюбленную пару, то сейчас передо мной именно она. Не обучите ли вы свою жену, мой мальчик, принципам американского пула? Я долго не задержусь. Вы согласны, доктор Фелл?

— С большим удовольствием, — пробасил доктор.

Он боком пролез через французское окно. Судья Каннингем последовал за ним. Внезапно доктор Фелл повернулся и просунул голову в комнату.

— Ханс Вагнер! — воскликнул он. — Ох, ах! — После чего закрыл окно и исчез.

Пронумерованные, ярко окрашенные бильярдные шары лежали в деревянном треугольнике с краю стола. Нокс поднял треугольник, взял с полки два кия, патер их мелом, протянул один Джуди и стал изучать позицию с другой стороны стола.

— Хочешь попробовать? — предложил он. — Я разобью, хотя давно не практиковался. Смотри!

Послышался звук удара, шары дрогнули и покатились в разные стороны.

— Давай, Джуди! Это похоже на снукер,[110] только еще проще. Ты должна перед ударом объявить нечто вроде: «Шесть шаров в крайнюю лузу, семь — в боковую».

— Знаю — я играла в пул в Сан-Франциско.

Джуди склонилась над столом, держа кий. Свет играл на ее волосах и губах.

— Десять шаров в крайнюю лузу! — объявила Джуди, загнав три шара в боковую, после чего отложила кий. — Ты слышал, что сказал доктор Фелл? Он так же помешался на Хансе Вагнере, как ты — на Джексоне Каменной Стене. Кто такой был этот Ханс Вагнер?

— Бейсбольный герой классического периода, когда при каждой подаче мяч не выбрасывали за пределы площадки, как делают игроки нынешнего поколения.

— О, бейсбол! Нудная игра, верно?

— Любительница крикета считает бейсбол нудным?

— Крикет должен быть медленным, а бейсбол — нет, но почему-то всегда оказывается таковым. Подающие тянут неизвестно сколько, прежде чем ударить, и путают всю игру. Расскажи поподробнее о Хансе Вагнере. Чем он прославился?

— Будучи в весьма солидном для спортсмена возрасте, Ханс, или Хонас, Вагнер все еще играл в команде питтсбургских «Пиратов» Помню, как еще мальчишкой я видел его, приземистого и кривоногого, во время матча «Пиратов» с «Гигантами». В лучшие дни он отличался невероятной быстротой — первым обегал все базы.

— Вы, американцы, всегда стараетесь все захватить первыми — даже эти самые «базы».

— Ради бога, заткнись! Это нелепое замечание даже не стоит комментариев. Джуди…

— Да?

— Ты обратила внимание на то, что сказал судья Каннингем?

— А что он сказал?

— Судья — мудрый старик. «Если я когда-нибудь видел влюбленную пару…» Знаешь, Джуди…

— Отойди от меня, скотина! Видеть тебя не могу!

— «Коль женщина в подобном настроении, возможно ли ухаживать за ней?»

— Это из какого места «Ромео и Джульетты»?

— Это вообще не из «Ромео и Джульетты», а из «Ричарда III».

— Ты разочаровываешь меня, Фил. Раз уж мы не можем отвлечься от Гражданской войны, не знаешь ли ты еще каких-нибудь стихотворений о Джексоне Каменной Стене? Или другом генерале, который был алкоголиком, вроде тебя?

— Генерал Шеридан не был алкоголиком, мадам. А в отношении меня это полная клевета.

— Как же ты назовешь свое поведение, когда мы жили вместе? Ты вечно напивался и щипал меня, да и сейчас не прочь заняться тем же!

— По-твоему, я был пьян, когда ущипнул тебя у витрины ювелирного магазина?

— Тон этой беседы становится все более возвышенным, — заметила Джуди, глядя в потолок. — Ее следовало бы записать на магнитофон и передать для использования адвокатам по бракоразводным делам. Ты стал просто невозможным! Если тебе необходимо все время кого-то щипать, лучше найми себе…

— Телефон, сэр! — прервала пожилая горничная, вошедшая с видом миротворца из Организации Объединенных Наций. — Телефон в холле!

— Судья Каннингем вышел в сад. Я приведу его.

— Но звонят не судье, а вам, сэр! Это миссис Лафарж — она очень возбуждена и говорит, что это важно.

Глава 13

ВЕЧЕРИНКА МАСОК

В холле, под портретом в полный рост Эдама Кейли в роли Гамлета, Нокс поднял трубку.

— Конни? Только не говори, что в театре произошло очередное несчастье!

— Нет-нет, ничего подобного! Ты хорошо меня слышишь?

— Слишком хорошо — можешь не кричать.

— Ничего подобного не случилось. Занавес опустили полчаса назад. Фил, ты никогда не слышал такой овации! Я даже не смогла сосчитать, сколько раз вызывали актеров! Энн Уинфилд просто засыпали цветами!

— Где ты сейчас, Конни?

— В таверне «Одинокое дерево». Я вынуждена кричать — разве ты не слышишь, какой здесь шум?

— Актеры отмечают успех?

— Актеры еще не прибыли — они поздравляют друг друга в театре. Это Джад и наши друзья из Ричбелла, Мамаронека, Фарли — отовсюду!

— Ну и что они делают?

— Ничего особенного. Сейчас начнут петь колледжские песни. Безобидное занятие, хотя и немного глуповатое для людей среднего и пожилого возраста. Я боюсь, как бы они не перешли от колледжских песен к чему-нибудь похуже. Фил, — взмолилась Конни, — не мог бы ты приехать прямо сейчас? Конечно, захвати с собой Джуди и обязательно судью Каннингема и доктора Фелла. Авторитет судьи сможет их пристыдить, если они начнут петь что-нибудь, о чем я даже подумать боюсь. Ты приедешь, Фил?

Он положил трубку и повернулся. В центре холла стояли Джуди, судья Каннингем и доктор Фелл.

— У Конни Лафарж слишком пронзительный голос, — заметил судья. — Но в ее словах немало здравого смысла. Я не возражаю принять участие в скромной вечеринке, если присутствующие будут держаться в рамках приличия. Вы согласны, доктор Фелл?

— Пожалуй. После беспокойных событий прошлой ночи и столь же беспокойных теорий, которые вы мне изложили, было бы полезно немного расслабиться.

— Как ты на это смотришь, Джуди? — спросил Нокс.

— Ну-у… — протянула Джуди. Быть может, она не могла видеть Нокса, но тем не менее подошла к нему и взяла его за руку.

— Carpe diem… — нараспев произнес доктор Фелл, вновь обретая свои нравоучительные манеры.

— …quam minimum credula postero,[111] — закончил судья Каннингем. — Моя шляпа в стенном шкафу вместе с вашими накидкой, шляпой и тростью. Пожалуйста, следуйте за мной.

Древний «крайслер» хозяина дома стоял на подъездной аллее у боковой стены. Судья Каннингем быстро повел машину по Лоун-Три-роуд; Джуди и Нокс сидели рядом с ним, а доктор Фелл занимал большую часть заднего сиденья.

— Вы знакомы с американскими колледжскими песнями, сэр? — спросил судья, обернувшись.

— С некоторыми из них — к сожалению.

— Боюсь, что это однажды привело к моему падению.

— Каким образом?

— Инцидент произошел несколько лет назад, — ответил доктор Фелл, — в привилегированной школе на Востоке страны. Я читал лекцию в Мемориальном зале — великолепном помещении с органом и картинами художника Уайета,[112] изображающими эпизоды американской истории. Примерно три четверти часа я пытался развлечь мальчиков анекдотами, которые был в состоянии припомнить. Потом мне пришлось выслушать импровизированный концерт, данный учителями и учениками и состоящий из пения под орган упомянутых вами колледжских песен. Одна из них была про лорда Джеффри Эмхерста,[113] солдата короля, который прибыл из-за моря воевать с французами и индейцами и задал им жару.

— Да, это известная песня.

— После этого в учительском клубе у меня были неприятности. Когда я вежливо заметил, что генерала, о котором шла речь, в Англии помнят благодаря его неспособности справиться с индейцами и что нельзя именовать первого барона Эмхерста лордом Джеффри Эмхерстом,[114] на меня обрушился водопад презрения и насмешек за очернение памяти достойного джентльмена и излишний педантизм в отношении титулов. А потом я узнал от главы факультета английского языка и другие песни, которые обычно не поют на публике.

— Будем надеяться, — заметил судья Каннингем, — что вам не представится возможность услышать их сегодня вечером.

Мимо проносились витрины магазинов Ричбелл-авеню. Судья лихо затормозил у таверны «Одинокое дерево».

Через открытые, хотя и зашторенные окна на улицу доносилось пение под рояль, отличающееся такой торжественностью, словно это исполнялся гимн. Вопреки опасениям доктора Фелла, текст гласил об улыбающихся с небес звездах.

Открыв перед Джуди входную дверь, Нокс следом за ней двинулся по коридору. Справа находились два обеденных зала, слева — два бара. В каждом зале также имелся бар с длинной стойкой и большой рояль. В отделанных красным деревом тусклых помещениях, насыщенных парами алкоголя, сидели группы мужчин и женщин. Все были хорошо одеты.

Пробившись к стойке, Нокс заказал виски с содовой для Джуди, бренди для судьи Каннингема и пиво для себя и доктора Фелла. Доставив поднос с напитками к столику, где сидели его компаньоны, он заметил явно озабоченную Конни Лафарж.

— Что тебе принести, Конни?

— Спасибо, ничего. Я уже выпила достаточно. Видишь, что творится?

Она указала на рояль, вокруг которого собралась группа мужчин солидного вида и возраста. Один из них — Конин сказала, что он адвокат, но не помнила его имени — сидел на табурете, положив руки на клавиши. Остальные выжидающе склонили к нему головы. В обоих залах воцарилось молчание, хотя было видно, что в другом зале еще одна группа мужчин тоже собирается у рояля. В первом зале послышалось энергичное и увлеченное пение:

Хоть Йель[115] фиалку всегда предпочтет.

А многие в Гарварде — розу.

Нам лилия белая так же идет,

Как маю — весенние грезы.

Внезапно в соседней комнате загремело фортепиано, и мужской хор грянул в ответ:

Слава йельскому Бульдогу[116] и сегодня, и всегда.

Наша дружная команда не сдастся никогда!

— Отлично! — одобрил доктор Фелл сквозь ресторанный рев и гром аплодисментов. — Надо запомнить эту песню. Ваше здоровье, джентльмены! — Он поднял кружку пива.

— Судья Каннингем, неужели вы не собираетесь вмешаться? — воскликнула Конни.

— Вмешаться, мадам?

— Да! К Джаду обращаться бесполезно — он поет во главе выпускников Йеля.

— Но почему я должен вмешиваться? Хотя в некотором отношении вы, конечно, правы. Я сам учился в Корнелле,[117] и зрелище почтенных граждан, ведущих себя как подростки, вызывает у меня определенное сомнение. Однако они не нарушают порядок.

— Но что будет потом?

— Откровенно говоря, мадам, меня это тоже начинает интересовать. Вы слушаете, доктор Фелл?

— Я весь внимание.

— Посмотрите в соседний зал. Тот человек с аккордеоном — Сэм Дженкинс, наш достопочтенный мэр.

— Пучеглазый джентльмен с аккордеоном — мэр Ричбелла?

— Да. Я отлично знаю его альма-матер и его дружков. Готов держать пари, что следующим номером они исполнят «Гарвард уже был Гарвардом, когда Бульдог еще был щенком».

Доктор Фелл обнаружил признаки тревоги.

— Мне известна эта песня, — заявил он, — и должен признать, что в ней отсутствует свойственное Новой Англии гостеприимство. Нас не могут вышвырнуть отсюда? Или отправить в место, вульгарно именуемое каталажкой?

— Нет, если только Йель не бросит вызов Гарварду или наоборот. Я уже говорил вам, Филип, что ричбеллская полиция чересчур покладиста. Тем не менее мне бы хотелось, чтобы здесь присутствовал лейтенант Спинелли, который мог бы сдержать страсти.

— Он сейчас в театре и сказал, что собирается там остаться! — воскликнула Конни. — Фил, сходи в театр и приведи лейтенанта!

— Слушай, Конни, зачем тебе понадобились копы? Ты ведь не хочешь, чтобы Джад оказался в тюрьме?

— Я не хочу, чтобы вообще кто-нибудь там оказался! — Конни была на грани истерики. — К тому же они вряд ли арестуют мэра! Я просто хочу, чтобы все вели себя пристойно. Лейтенант Спинелли сможет за ними присмотреть. Пожалуйста, Фил! Неужели ты не сделаешь такого пустяка для той, которая тебя так любила и все еще…

— Ты хочешь, чтобы я привел Спинелли?

— Ради бога!

— Уверен, что мое присутствие, — заявил судья Каннингем, — служит достаточной гарантией от каких-либо неподобающих инцидентов. Настоящая беда в том, что эти парни не умеют петь — не знают, как пользоваться своими голосами. Все же, если миссис Лафарж будет чувствовать себя счастливее, Фил, вам лучше пойти в театр.

Нокс посмотрел на Джуди, потягивающую виски с содовой:

— Что ты об этом думаешь?

— К-конечно, с моей стороны так говорить жестоко, но мне все это нравится. Я п-почти хочу, чтобы произошло что-нибудь ужасное. Очевидно, меня испортило общение с тобой.

— Так я и думал. А знаешь, ты обманщица.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказал, но сейчас не время объяснять. Пойду за gendarmerie.[118]

— Фил, что за песню они собираются петь?

— Сейчас услышишь. Следи за человеком с аккордеоном. Нокс направился по коридору к выходу. Аккордеон издал пробное блеяние. Наступило почтительное молчание, которое сменилось пением двух мужских голосов:

Гарвард уже был Гарвардом,

Когда Бульдог еще был щенком.

И Гарвард останется Гарвардом,

Когда Бульдога засыплют песком…

Нокс слышал продолжение по пути от таверны к театру. По окончании песни раздались громкие вопли. Подумав, что он уже вышел из возраста, когда такие шутки его забавляли, Нокс ускорил шаг.

В вестибюле театра было темно. Фойе пребывало в таком же полумраке, как вчера. Нокс шел через фойе, думая, где искать лейтенанта Спинелли, когда ему в голову пришла новая мысль.

Ситуация в таверне предполагала возможность беспорядков. Не грозит ли опасность Джуди?

По всей вероятности, нет, но рисковать было нельзя. Нокс уже повернулся, чтобы бежать назад, когда нечто похожее на беспорядки началось в самом театре.

На правую лестницу в бельэтаж упал луч света, когда наверху внезапно открыли дверь кабинета. Дверь снова захлопнулась, и послышались возбужденные голоса:

— Хватайте его!

— Уже схватили — больше он не будет шутки шутить!

— Лучше вздуть его хорошенько, чтобы запомнил!

— Зачем? Просто нужно последить, чтобы он не ускользнул. Что нам делать с этим типом, лейтенант?

Нокс устремился наверх.

— Лейтенант Спинелли! — крикнул он.

Последовала пауза. Затем дверь кабинета открылась опять. В проеме возникла итальянская физиономия лейтенанта, выражение которой было весьма далеко от обычного добродушия.

— В чем дело?

Нокс поднялся еще на несколько ступенек, чтобы на него падал свет.

— Не могли бы вы на минуту спуститься, лейтенант?

— Мог бы. Но лучше скажите это оттуда!

— Что сказать?

— То, зачем пришли! Что я не смог предотвратить убийство и свалял дурака с Лэрри Портером? Все это говорят, так почему бы не сказать и вам?

— Но я пришел вовсе не для этого!

— А для чего? Вы с доктором Феллом были у судьи Каннингема?

— Да, были. А потом отправились в «Одинокое дерево». Сейчас там распевают колледжские песни, и судья считает, что вам лучше прийти туда и последить, как бы чего не вышло.

— Вышло и так более чем достаточно. Сейчас иду.

Лейтенант закрыл за собой дверь и спустился по лестнице вместе с Ноксом.

— Если доктор Фелл в таверне, я хочу повидать его как можно скорее. Надеюсь, с нашим теперешним «клиентом» я не свалял дурака?

— С клиентом?

— Мы сцапали Усталого Уилли. Он был в театре прошлой ночью — по крайней мере, по его словам. Если это не пьяный бред, то самая удивительная история, какую мы до сих пор слышали!

— Тогда пошли!

— Сначала я должен поговорить кое с кем в уборных. Ждите тут.

— Стоит ли вам подниматься в уборные, лейтенант? Так или иначе, актеры придут в таверну. Если они хотят выпить…

— Выпить! Чего-чего, а выпивки у них предостаточно и здесь! После спектакля практически каждый послал за бутылкой. Мне нужно за кулисы — я все еще на службе. А вы возвращайтесь в таверну и скажите, что я сейчас приду.

— Пожалуй, так будет лучше. Там Джуди, и я беспокоюсь…

Но беспокоиться было не о чем. Когда Нокс добрался до дверей «Одинокого дерева» и глянул на часы, то понял, что отсутствовал всего пять минут.

Количество народу в залах уменьшилось, а у роялей никого не было. У Нокса сложилось впечатление, что кризис миновал и обстановка разрядилась.

Его компаньоны, за исключением судьи Каннингема, все еще находились у столика возле бара. Сначала Нокс подумал, что у Джуди приступ боли. Она уже допила виски с содовой и стояла около столика, прижав руки к животу и раскачиваясь взад-вперед. Потом он понял, что она с трудом сдерживает смех. Такое же выражение было на лицах окружающих, включая доктора Фелла.

— В чем дело, Джуди?

— Со мной все в полном порядке!

— Честно говоря, дорогая, это выглядит не так уж забавно! В таком истерическом состоянии я тебя не видел со времен концерта Би-би-си для военных моряков в Альберт-Холле[119] в 44-м году, когда Сильвия Одди потеряла панталоны, стоя у микрофона и исполняя «Поверь мне, если молодости чары».

— Я не с-смеялась, когда бедняжка Сильвия п-потеря-ла панталоны!

— Конечно нет — ты пришла в ужас! Только мне почему-то пришлось поднимать тебя с пола, где ты каталась в судорогах. Что здесь произошло? Неужели Йель и Гарвард все-таки сцепились?

— Нет, ничего подобного. Когда ты ушел, Фил, йельская компания отошла от рояля. Впрочем, ты вряд ли это заметил.

— Да, у меня голова была занята другим. Однако позволь напомнить тебе правило, которое раньше было нерушимым. Не знаю, насколько оно соблюдается теперь. В мое время люди, говоря о своей альма-матер, упоминали не университет или колледж, а город, где он находится. Выпускники Йеля называли Нью-Хейвен, а окончившие Гарвард — Кембридж,[120] что вводило в заблуждение приехавших в Штаты британцев. Но принстонцы[121] оказывались в тупике, так как город и университет назывались одинаково.

— А ты учился в каком университете, Фил?

— В Корнелле, как и судья Каннингем. Кстати, где он?

— Это я и пыталась тебе сказать, когда ты стал вспоминать моих подруг, теряющих панталоны. Скажи, Фил, здесь есть квакерский[122] колледж под названием Хэверфорд?[123]

— Не вздумай говорить что-нибудь плохое о Хэверфорде! — предупредил Нокс. — Когда его крикетная команда посетила Англию в 1904 году, она наголову разбила МКК!

— А что такое МКК? — осведомился сердитый на вид человечек с косматой шевелюрой, сидящий за соседним столиком.

Ноксу было незачем разглядывать его, чтобы признать в нем мистера Бенджамина Майера, дирижера оркестра театра «Маска».

— Мэрилебонский[124] крикет-клуб. В свое время они играли ту же роль в спортивной жизни Англии, что «Янки» в нынешнем бейсболе.

— Хотите пари, что «Янки» облажаются в атом году? Когда Мэнтл и Мэрис практически сошли на нет…

— Ради бога, Фил! Сейчас ты не сможешь говорить ни о чем, кроме бейсбола! Разве Хэверфорд — не квакерский колледж?

— Мы называем их не квакерами, а Обществом друзей, и они прекрасные люди. Тем более, что Хэверфорд — вовсе не сектантский колледж.

— Но его возглавляют ква… я хотела сказать «друзья», не так ли?

— Да.

— Так вот, — продолжила Джуди, обретая некое подобие достоинства. — Двое гарвардцев, мэр Дженкинс и его друг, кончили петь про то, что они сделают с любым йельским сукиным сыном, который попадется им на пути, и мэр завопил от восторга.

— Я слышал вопль, но не знал, что это мэр. Мне показалось…

— Не перебивай! Тем временем трое других мужчин — мы не знали, кто это, — заняли место у рояля и запели шумную, но безобидную песню «Я веселый лорд из колледжа Хэверфорд». Не понимаю, что нашло на мэра Дженкинса, но он зачехлил свой аккордеон, заткнул большими пальцами уши, скорчил рожу и так громко фыркнул, что его, наверное, услышали в соседнем округе. Три квакера ничего ему не сказали, но начали новую песню: «Согласно открытиям, сделанным в Гарварде Дарвином, Хаксли[125] и Боллом…»

— Да, эту песню я тоже знаю.

— Мэр подошел к ним и спросил: «Хотите неприятностей?» Тогда один из квакеров крикнул: «Да здравствует Джордж Фокс![126]» — огрел мэра по голове складным стулом и оглушил его.

— Огрел стулом мэра Ричбелла?!

— Такова ночная жизнь округа Уэстчестер, — заметил доктор Фелл. — Я ожидал последствий, и они не заставили себя долго ждать.

— Другой гарвардец — приятель мэра, — продолжала Джуди, — схватил сифон с содовой водой и попытался направить струю в лицо квакеру. Но он был слишком пьян, и струя угодила в бармена. Тогда квакеры схватили его. Это было нечестно — трое на одного! Двое держали его за руки, а третий взял сифон и пустил струю ему в левый глаз. Потом они выкинули его в окно. К счастью, оно было открыто — только зашторено. Тут мэр пришел в себя и сказал что-то не слишком любезное. Один из квакеров завопил: «Уильяма Пенна[127] в президенты!» Все трое схватили мэра и вышвырнули его через дверь на тротуар вниз головой. Но в это время мимо проезжала полицейская машина и…

— И мэр, очевидно, спровадил всех трех квакеров в кутузку?

— Вовсе нет! Мэр был не так зол, как притворялся, а его друг и вовсе лыка не вязал. Но тут вмешался судья Каннингем.

— Судья был просто чудесен! — воскликнула Конни Лафарж, все еще находясь под впечатлением от увиденного. — Какое достоинство! «Джентльмены, — сказал он, — позвольте более трезвым и здравым умам вынести суждение по поводу этого конфликта».

— Да, но что произошло?

— Все восемь, — объяснила Джуди, — два гарвардца с аккордеоном, три квакера, два полисмена, судья Каннингем… о, совсем забыла, и мистер Лафарж…

— Да, Джад пошел с ними! — подхватила Конни. — Разве это не чудесно?

— Они отправились в заднюю комнату с другой стороны коридора. Это было как раз тогда, когда ты вернулся, Фил. Не знаю, что они там делают, но судья Каннингем подозвал официанта…

— Зато я знаю! — заявила Конни. — Он учит их обязанностям порядочных и ответственных граждан!

— Чему-то он их в самом деле учит, — согласилась Джуди. — Слышите аккордеон?

Требовать внимания не было нужды. Они услышали не только аккордеон, но и мощное торжественное звучание девяти мужских голосов. В обоих залах тут же воцарилось молчание — все внимали очередной песне:

Земля от криков дрогнула,

Флаг в воздух взвился алый,

Когда команда Корнелла

На поле выбегала…

— Куда ты, Фил?

— Хочу поучаствовать в пении.

— Пожалуйста, дорогой, не надо! То есть пой что хочешь — я бы тоже спела, если бы знала слова, — но оставайся со мной!

— Хорошо, только напомни, чтобы я научил тебя этой песне.

— У вас все в порядке? — осведомился лейтенант Спинелли, входя в комнату. — Мистер Нокс сказал, что у него дурные предчувствия.

— Все в полном порядке, лейтенант, — заверил его доктор Фелл. — Всего лишь приятная вечеринка в гостеприимном городе Ричбелле.

Конни Лафарж слегка покраснела:

— Мы не хотим, чтобы у Джуди сложилось превратное впечатление…

— Превратное впечатление?

— Будто это типичная вечеринка для Ричбелла. Вас не шокировал, дорогая, американский способ развлекаться?

— Шокировал? — воскликнула Джуди. — После того как я прожила в Америке почти двадцать лет? Кроме того, вам не кажется, что, имея одного брата в авиации и еще двоих во флоте, я повидала кое-что и похуже?

— Но это ужасная песня о недавних открытиях в Гарварде…

— О господи! — Джуди махнула рукой. — В Англии уже почти сто лет поют ту же песню об Оксфорде.

— Вот именно! — пробасил доктор Фелл. — Несомненно, эта клевета исходит из Кембриджа, где сэр Роберт Стоуэлл Болл был профессором астрономии с 1892 года и до конца дней. Хотя какое отношение астрономия имеет к ежам…

— К ежам? — вмешался лейтенант Спинелли. — Если это означает то, что я думаю, то я бы с удовольствием спел вам песню Нью-Йоркского университета. Но у нас впереди серьезная работа, маэстро, и я хочу, чтобы вы и мистер Нокс как можно скорее пришли в театр.

Глава 14

ПАНИКА В «ЗЕЛЕНОЙ КОМНАТЕ»

Этим вечером у стен «зеленой комнаты» под афишами и фотографиями не было никаких шпаг, кинжалов и арбалетов. Свет настольной лампы придавал помещению уютный домашний облик.

— Вот что, — начал лейтенант Спинелли, когда ему объяснили ситуацию. — Больше никаких забав! Никаких колледжских песен, ударов по голове складными стульями и поливаний из сифонов! Вам все ясно?

— По-моему, — заметил доктор Фелл, — мистер Сэмьюэл Дженкинс — весьма занятный образец мэра. Было бы истинным удовольствием наблюдать его председательствующим в полицейском суде.

— Так как вечеринка все еще продолжается, маэстро, им всем крупно повезет, если они не окажутся в суде. Но вам не о чем беспокоиться, мистер Нокс, — ваша жена в полной безопасности под присмотром миссис Лафарж. Что касается меня, — добавил лейтенант Спинелли, — то я весь день потратил на расследование.

— И что конкретно вы расследовали?

— В частности, вашу жену, мистер Нокс. Не смотрите на меня так — я подвергаю расследованию всех и все. Буду с вами откровенен: я все еще хочу знать, что произошло между вашей женой и леди Северн. Думаю, они запросто могли проткнуть друг друга кинжалами. Тем не менее, я далек от того, чтобы подозревать миссис Нокс. Так как я должен находиться здесь, мне пришлось послать Дженкса — лучшего из моих людей — побеседовать с ее боссом в Нью-Йорке. В редакции журнала миссис Нокс дали самую лучшую характеристику. Она начала работать там стенографисткой 12 апреля 1946 года и дослужилась до редактора. Миссис Нокс умна, трудолюбива и полна оригинальных идей…

— Это я и сам мог бы вам сообщить!

— …хотя она склонна к дерзости, в том числе и с боссом.

— Мне это тоже отлично известно.

— Короче говоря, — закончил лейтенант, — я не мог бы пожелать лучшего отчета о моей собственной сестре. Что касается остальных…

— Да-да, остальных! — вмешался доктор Фелл. — Кого еще вы «расследовали» и с каким результатом?

— Ходили слухи, маэстро, что финансовые дела Джадсона Лафаржа были не так уж хороши, чтобы столь рано удаляться на покой. Но в наши дни только гении бизнеса умудряются уходить на покой с кучей денег. Думаю, он достаточно преуспел на Уолл-стрит.

— До нас тоже дошли кое-какие слухи, — промолвил доктор Фелл.

— Очевидно, о том, что леди Северн, будучи восемнадцатилетней Марджери Вейн, имела незаконного ребенка, который теперь, возможно, находится среди нас? Я тоже об этом слышал. Не думаю, что тут есть хоть слово правды, да и в любом случае какой нам от этого толк? Что касается Энн Уинфилд, то она делит квартиру в Ларчмонте с Мэрион Гарб, которая играет леди Капулетти; ее отец — весьма уважаемый адвокат в Спрингфилде, штат Массачусетс, а сама она значительно старше, чем выглядит. Конечно, Энн Уинфилд не пуританка, но отнюдь не шлюха, как утверждает Бэрри Планкетт. Как вы наверняка заметили, она явно неравнодушна к этому ирландцу. Но и это вряд ли в состоянии нам помочь.

— Одну минуту! — прервал доктор Фелл, стараясь найти в кармане портсигар. — Вы расследовали два пункта, которые я упоминал?

— Я сам искал конверт и не мог его найти. Что до второго пункта, — довольно загадочно ответил Спинелли, — то Дженкс в Нью-Йорке заставил их показать ему паспорт, и в нем содержалось именно такое описание, как вы предполагали. У вас возникли теории, маэстро?

— Теории возникли у судьи Каннингема, и притом весьма любопытные. Но с вашего позволения, я умолчу о них до конца вечера. Кажется, лейтенант, у вас появился свидетель, которого вы хотели нам продемонстрировать?

— В том-то и дело! И я намерен привести его прямо сейчас! Оставайтесь здесь, и вы скоро услышите самые невероятные показания!

Лейтенант быстро вышел.

Доктор Фелл бросил плащ и шляпу с широкими полями, загнутыми по бокам, как у священника, на стол под лампой. Достав сигару и спички, он откусил кончик сигары и зажег спичку, чиркнув ей по брюкам.

— Кстати, — спросил Нокс, — почему это помещение называют «зеленой комнатой»?

— «Возможно (я цитирую Оксфордский словарь), артистическое фойе называют «зеленой комнатой» просто потому, что ее было принято красить в зеленый цвет или оклеивать зелеными обоями».

— Во всяком случае, в этой комнате зеленые стены и лампа с зеленым абажуром.

— Ну, Эдам Кейли был традиционалистом. В пьесе Сиббера[128] «Любовь создает человека» («Друри-Лейн», 1700 год) Клодио говорит: «Я хорошо знаю Лондон — особенно «зеленую комнату» и актрис, которые там постоянно бывают». Однако сегодня вечером я тут не вижу актрис.

— Привет! — послышался чей-то голос.

Дверь открылась. Энн Уинфилд и Бэрри Планкетт — первая в платье цвета шампанского с красной каймой, второй в спортивной куртке и слаксах — вошли в комнату, принеся с собой легкий аромат алкоголя.

— Как сказал несравненный Тони Уэллер, «я немного выпивши, Сэмивел»,[129] — заявил мистер Планкетт, делая широкий жест. — Добрый вечер, джентльмены!

— Сэр и мадам, — отозвался доктор Фелл, — позвольте выразить вам мои сердечные поздравления! Насколько я понял, это был не просто удачный, а великий вечер!

— Все прошло весьма недурно. Эта маленькая шлюшка была на высоте.

— Бэрри!

— Но ведь я сказал правду, верно?

— Да, но таким образом… Как бы то ни было, ты играл чудесно!

— Чудесно? Я играл препаршиво!

— А кого вызывали четырнадцать раз?

— Я выглядел настолько паршиво, как говорил Черчилль[130] об этих чертовых социалистах, что более проницательная публика освистала бы меня в первом же акте. Хотя могу добавить в свое оправдание, что во всем виновата прежде всего сама роль — самая паршивая у Шекспира. А когда у Ромео рыжие волосы…

— Но критики, Бэрри…

— Критики! Я уже вижу заголовки: «Шекспир вновь поражает всех!» Как же, поражает — с рыжеволосым Ромео! Взгляните-ка сюда!

У одной из стен стояла полка, на которой выстроились в ряд пустые бутылки из-под джина и виски. Просунув за них руку, Бэрри Планкетт вытащил миниатюрную заводную игрушку — клоуна в пятнистом костюме, с руками, прикрепленными к горизонтальной перекладине между двумя вертикальными столбиками.

— Это Джоуи — мой клоун. Моя дорогая блудница преподнесла мне его в качестве талисмана. Говорят, он похож на меня не только внешне, но и поведением. Я завожу его… — послышалась серия щелчков, — и ставлю на стол рядом со шляпой доктора Фелла. Теперь он будет без конца кувыркаться вокруг перекладины. Видите? Но это еще не все. Благодаря вибрации механизма игрушка постепенно подползает к краю стола. Я не могу хранить Джоуи в своей уборной. Каждый, кто туда заходит, начинает его заводить, а если он упадет со стола, то разобьется вдребезги. Поэтому я остановлю его пальцем — вот так. Я ничуть не сентиментален, но нельзя же допустить, чтобы Джоуи разбился.

Планкетт схватил клоуна, подержал его в воздухе, пока не кончился завод, и снова поставил на стол.

— Это ты не сентиментален? — засмеялась Энн Уинфилд. — Он так бережет эту дешевую безделушку, как будто я подарила ему сокровища Голконды![131]

— Да, я привязан к Джоуи! Он приносит мне удачу — благодаря ему меня не забрасывают тухлыми яйцами. Между прочим, старина, — мистер Планкетт посмотрел на Нокса, — я ведь должен устраивать вечеринку в «Одиноком дереве».

— Вечеринка давно в разгаре. Содовой водой прыскают из сифонов во все стороны, а мэр Ричбелла получил по голове стулом.

— Здесь тоже достаточно весело. Кейт Хэмилтон вдрызг пьяна, князь Эскал вовсе отключился, и мы с этой шлюшкой решили, что, если потихоньку ускользнем в таверну, остальные последуют за нами. Никто, кажется, не заметил нашего ухода. Но что меня интересует, так это ЦДП.

— ЦДП?

— Центральное детективное подразделение, как именуют в Дублине отдел уголовного розыска. Я имею в виду лейтенанта Спинелли. Он все еще занят расследованием?

— Пока да.

— Пошел слух, что он задержал знаменитого Усталого Уилли. Это верно?

— Да, сейчас он приведет Уилли, чтобы его допросил доктор Фелл.

Ответ не понадобился, так как в этот момент лейтенант Спинелли вошел в комнату, подталкивая вперед тощее, костлявое существо, по-видимому, одного возраста с судьей Каннингемом. Голова у него была почти совершенно лысой — только редкие седые пряди свешивались по бокам. Бросались в глаза его дрожащие руки и бессмысленный взгляд. Однако все это сочеталось с более-менее опрятным обликом. Старая голубая рубашка, хотя полинявшая и лишенная воротничка, была аккуратно зашита; донельзя поношенные пиджак и брюки обнаруживали признаки недавнего ремонта; запах бензина ощущался сильнее паров дешевого вина. На щеках и подбородке виднелись порезы от бритья.

— Ну, Уилли, — заговорил лейтенант Спинелли, — этот толстый мужчина с сигарой на диване — доктор Гидеон Фелл, большой авторитет в области расследования преступлений. А это мистер Филип Нокс, историк, который прошлой ночью неплохо поработал как детектив. Если не желаешь себе неприятностей, не вздумай им лгать.

— Я не лгу, лейтенант, — сиплым голосом отозвалось существо. — Спросите кого хотите во всем Ричбелле — вам любой скажет, что Уилли не врун.

— Я многое слышал о твоих выходках, Уилли, но хотел бы услышать и о тебе самом. Как твое полное имя?

— Какая разница? Я ведь не подписываю чеки.

— Узнаешь, какая разница, когда я посажу тебя за решетку. Где ты живешь?

— Знаете дом мистера Дэниела Фостера на Бидайвер-авеню, возле Лоун-Три-роуд? Самое прекрасное местечко во всем Ричбелле! Мистер Фостер позволяет мне спать в сарае, за японским садом. Он славный малый!

— Где ты берешь деньги на жизнь? Если ты можешь так напиваться, то должен платить за свое пойло. Ты зарабатываешь, попрошайничаешь или крадешь?

— Я — краду? Старый Уилли?

— Ну, тогда объясни, откуда берешь деньги.

— У каждой доброй леди в Ричбелле найдется работенка для старого Уилли — косить лужайки и полоть сады весной и летом, собирать листья осенью, разгребать снег зимой. Если у них не оказывается работы, может, они и дают мне пятьдесят центов или доллар. Вы скажете, что это попрошайничество, но это не так! Я ведь ничего у них не прошу! Если они хотят что-то мне дать, то это их дело! А почему они так поступают? Потому что я чистоплотный — вот почему! Мыло и вода стоят недорого.

— Я сказал, что упрячу тебя за решетку, и я не шучу. Ты разозлил мистера Лафаржа, так что тебе придется отправиться в тюрьму.

— Бьюсь об заклад, что меня не посадят, если я докажу, что я — ангел-хранитель театра и знаю о нем побольше других! Мистер Лафарж — деловой менеджер, верно? Его называют казначеем.

— Судя по твоей речи, ты не всегда был таким опустившимся, Уилли. Чем ты занимался до того, как спился? И что ты знаешь о театре?

— Что я знаю, не ваше дело!

— Ладно, пока оставим это, хотя, если ты не сбавишь тон, не рассчитывай на поблажки. А сейчас расскажи этим людям то, что рассказал мне, и помоги тебе бог, если будешь сам себе противоречить.

— У вас не найдется немного выпивки для старого Уилли?

— Не найдется!

— Совсем немножечко! — взмолился Уилли. — Видите, как у меня дрожат руки? Мои внутренности тоже прыгают, как рыба на крючке. Вы ведь понимаете, что я лучше говорю, когда выпью.

— Может, и так. Но здесь нет выпивки.

— Я принесу ему выпить, лейтенант, — предложил Бэрри Планкетт.

— Ладно, только поскорее!

— Боюсь, я не могу предложить вам «Сники Пит», — вежливо обратился актер к Уилли. — Выбирайте — скотч, ржаное виски или бурбон?

— Капелька ржаного виски, — блеснул глазами Уилли, — как раз то, что мне прописал доктор. Старый Уилли благодарит вас, молодой человек, и…

— Довольно! — прервал лейтенант Спинелли, внутренне раздираемый между суровостью и невольным сочувствием. — Принесите этому чудаку его лекарство!

Подойдя к двери, Бэрри Планкетт за спиной лейтенанта подал знак Ноксу, который последовал за ним в коридор. Мистер Планкетт закрыл дверь.

— Видите? Если он не вышвырнул нас сразу же, значит, разрешит нам остаться. Сюда — мимо склада декораций на противоположную сторону.

— Я иду за вами.

— Ну, что вы думаете о крошке Уинфилд?

— Говоря между нами, я думаю, что вам следует обращаться с ней получше.

— По-вашему, я бы сам этого не хотел? С удовольствием забрал бы ее отсюда и увез… нет, не на мою родину. Во всех песнях об Ирландии изгнанники тоскуют по своему отечеству. Но я к ним не отношусь — там такой паршивый климат, что его с трудом переносят даже местные жители. К тому же еще никто не возвращался в Ирландию из Штатов — разве только приезжают на недельку к родственникам в Голуэй или Донегал.[132] Но я ведь не спрашивал вас, старина, что вы думаете обо мне. Мне и самому известно, что я — последняя гнида. Я спросил, что вы думаете о ней!

— Энн Уинфилд просто восхитительна. Хотел бы я, чтобы другая женщина так говорила со мной, как она с вами.

— Вы имеете в виду золотоглазую красотку, на которой вы женились?

— Именно ее.

— Она без ума от вас, старина.

— «Без ума» — едва ли подходящее выражение. Иногда мне кажется, что так оно и есть, но потом на Джуди что-то находит, и я снова ни в чем не уверен. Впрочем, если в этом мире есть что-то определенное, так это то, что Энн Уинфилд думает о вас.

— Энн — проститутка!

— Это далеко не точно. Фактически это более чем сомнительно. Но даже если так, неужели это имело бы для вас значение?

— В том-то и дело, что нет! Я без ума от маленькой шлюшки! Тем более, что, честно говоря, я не застукал ее занимающейся любовью с этой крысой Диливеном, хотя она и была в его уборной. Но с женщинами нужно держать ухо востро — скажешь им ласковое слово, и они загонят тебя в угол, откуда уже не выбраться. Кроме того…

Они вышли в коридор на дальней стороне сцены, возле лестницы, ведущей к уборным наверху.

— Кроме того, — с необычной серьезностью продолжал Бэрри Планкетт, — у меня самого могут быть неприятности. Я не зря спрашивал, занят ли еще расследованием лейтенант Спинелли. Если он по-прежнему думает, что я, стоя в кулисах, выстрелил из арбалета в нашу Снежную королеву, то быть арестованным за убийство — не слишком хороший подарок к свадьбе. Подождите здесь, старина, пока я принесу выпивку из моей уборной. Если кто-нибудь появится и будет приставать к вам с разговорами, пошлите его подальше.

Планкетт ушел, оставив Нокса около лестницы.

Из уборных на верхнем этаже доносились звуки продолжающегося веселья. Нокс никого не видел в коридоре, кроме трех человек, стоящих в противоположном конце у лестницы, ведущей к железной двери.

Один из них, как ни странно, был Лоренс Портер. Впрочем, тут не было ничего особенно странного. Вторым членом группы была толстая Кейт Хэмилтон, уже не в костюме Кормилицы, а в обычном платье и меховой горжетке — она что-то тихо и быстро говорила Портеру. Что касается третьей персоны, то грим леди Капулетти помог Ноксу опознать в ней Мэрион Гарб — квартирную соседку Энн Уинфилд, которая, несмотря на грим пожилой женщины, была, очевидно, гораздо моложе Энн. Две свидетельницы, обеспечившие Портеру надежное алиби. Ноксу казалось, будто рядом, как в тумане, мелькают другие лица: Джадсона Лафаржа, Конни, Джуди и — непонятно почему — мэра Дженкинса.

Кто же убийца?

Нокс стоял и напряженно думал.

В детективном романе виновным, скорее всего, оказался бы Лоренс Портер. Но будучи заподозренным и полностью оправданным, он был теперь даже не выше, а ниже подозрений — как в другом деле, раскрытом доктором Феллом.[133] Однако внезапный поворот событий разрушил бы его алиби; выяснилась бы причина, по которой Портер, ежемесячно получавший колоссальные суммы денег от отца из Кентукки, был вынужден сначала украсть драгоценности, а потом вернуть их. Забытый персонаж обернулся бы подлинным убийцей.

Нет, это не пойдет! Такой вариант слишком походит на романтическую версию, согласно которой Энн Уинфилд была дочерью Марджери Вейн. Конечно, в жизни случаются самые удивительные совпадения, но вся цепь событий никак не выстраивалась в подобном направлении.

Кроме того, как быть с методом? Независимо от того, атаковал ли убийца Марджери Вейн с передней или задней стороны ложи, как он мог заставить жертву повернуться спиной и ждать выстрела?

У Нокса было мало времени на размышления. Бэрри Планкетт спустился с большим графином, в котором, судя по всему, было очень много виски и очень мало содовой. Не подходя к группе в дальнем конце коридора, он громко крикнул:

— Кейт!

— Чем занят великий любовник? — откликнулось контральто мисс Хэмилтон.

— Ищу шанс для любви. Кейт, ты уже протрезвела?

— Я всегда трезва в меру. А что?

— У тебя есть часы?

— Смотри! — Она продемонстрировала левое запястье. — Думаешь, я не настолько трезва, чтобы сказать, сколько времени?

— Нет-нет, ничего подобного.

— Тогда что тебе надо, черт возьми?

— Смотри на свои часы, — сказал Бэрри Планкетт, — а когда пройдет пять минут, приходи в «зеленую комнату». Если тебе необходим предлог, скажи, что ищешь бутылку — на полке их целая батарея, правда пустых. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала.

— Что я должна сделать, О'Салливан?

— Сообщить мне, если увидишь в комнате кого-нибудь, кого ты знала тридцать семь лет назад. Возможно, это просто безумная идея, а я так же пьян, как и ты…

— Твои комплименты, — прервала мисс Хэмилтон, — становятся с каждой минутой все более тошнотворными. Будь по-твоему, Брайан Бору.[134] Но я ведь не арфа, что некогда звучала в залах Тары.[135] Тридцать семь лет — чертовски большой срок.

— Знаю, но я на тебя рассчитываю. И не спорь со мной, радость моя. Через пять минут приходи в «зеленую комнату», куда сейчас направимся мы с мистером Ноксом. Пошли, старина!

На сей раз Планкетт провел Нокса через сцену.

В «зеленой комнате» мало что изменилось. Доктор Фелл громоздился на диване, попыхивая сигарой, окруженный клубами дыма.

Рядом с ним сидела Энн Уинфилд — вид у нее был робкий. Уилли, занимающий парчовое кресло напротив доктора, дрожал так сильно, что, бросившись к принесшим ему вожделенную выпивку, едва не свалился на пол.

— Спокойно, Уилли! — предупредил его Бэрри. — Вот ваша выпивка.

— Не знаю, почему я это разрешил, — проворчал лейтенант Спинелли. — Вы же притащили целое ведро, молодой человек! Нам вовсе не нужно, чтобы он напился до чертиков, прежде чем успеет что-то рассказать.

— Не бойтесь, Леонардо да Винчи, в умеренных дозах эта жидкость еще никому не причиняла вреда. Держите стакан обеими руками, Уилли, и через пару минут будете как новенький.

Уилли схватил стакан — его зубы застучали о стекло. Сделав судорожный глоток, он опустил стакан, потом глотнул снова. После третьего глотка Уилли перестал дрожать и поставил стакан рядом с фигуркой клоуна Джоуи. В его осанке даже появилась некоторая величавость.

— Видите — осталось еще полстакана! Старый Уилли — не жадина! Спасибо, молодой человек, вы спасли мне жизнь. Вы немного напоминаете мне Эдама Кейли в его лучшие дни.

— Откуда этот бродяга знает Эдама Кейли? — удивился лейтенант.

— Конечно, вы не так красивы, но у вас похожий голос и почти такой же акцент. Ну, кто угостит старого Уилли сигареткой?

Вытащив пачку, Бэрри Планкетт дал одну сигарету Уилли, другую Ноксу, а третью оставил себе, после чего зажег все три. Дыма в комнате стало еще больше.

— Теперь, Уилли, слушай внимательно, — заговорил лейтенант Спинелли. — Если ты вспомнишь еще что-нибудь интересное, то получишь другую порцию выпивки. Расскажешь ты, наконец, обо всем маэстро или нет?

Уилли проковылял к креслу со стаканом и сигаретой в руках.

— Конечно, расскажу! Только не торопите старого Уилли!

— Во-первых, как ты умудряешься пробираться в театр, чтобы тебя никто не видел? Тут есть потайной ход?

— Потайной ход? Что за чушь, лейтенант! — с презрением воскликнул Уилли. — Полнейшая чушь! Какой администратор будет сооружать потайной ход в театр, если ему нужно видеть, как люди толпятся в вестибюле? Просто никто не помнит, сколько здесь дверей, и одну из них всегда забывают запирать. Прошлой ночью они не заперли дверь из вестибюля в переулок. Мистер Лафарж вернулся через нее в театр в два часа ночи, верно? Старый Уилли все знает…

Внезапно дверь открылась, и в проеме возникли толстые щеки и могучий бюст Кейт Хэмилтон.

— Я искала бутылку, но, кажется, уже нашла, — сообщила она, демонстрируя бутылку скотча, опустошенную примерно на треть. Ее взгляд, скользя по комнате, задержался на Уилли. — Ну и ну!

— В чем дело, Кейт? — подскочил к ней Бэрри Планкетт.

— Если бы ты не велел мне искать человека, которого я знала давным-давно, то я могла бы с ним переспать и не узнать его! Я и сейчас не вполне уверена! Ведь прошло столько лет — кто-то умер, кто-то ушел на покой, кто-то просто исчез. Если бы я не знала, что такого не может быть… — Отвинтив крышку, Кейт поднесла бутылку ко рту и сделала большой глоток. — Если бы я не знала, что такого не может быть, — повторила она, — то могла бы поклясться, что это нелепое существо — Уилл Истабрук, который был здесь деловым администратором, пока не запил и не покатился под гору с такой скоростью, что стояла пыль столбом!

— Не так уж низко я скатился, Кейт, — отозвалось «нелепое существо». — И лучше привыкни к этой мысли, потому что я в самом деле Уилл Истабрук. А им я тоже могу помочь. Я единственный, кто видел, как Марджери Вейн застрелили из арбалета, и знаю, что двое были в заговоре против нее!

Глава 15

МАСКА ГОБЛИНА

— А ты, Кейт, такая же ослепительная, как прежде!

— Я?!

— Я никогда не говорил, что ты красивая или даже хорошенькая. Но ты была и осталась ослепительной женщиной.

— Сэр, — вежливо обратился к Уилли доктор Фелл, — вы сказали нам, что видели, как застрелили леди?

— Конечно, видел! Старый Уилли…

— Выкладывай поскорее, пьянчуга! — поторопил лейтенант Спинелли.

— Пожалуйста, лейтенант, не называйте меня пьянчугой и забулдыгой. Я этого не выношу! «Алкоголик» — немногим лучше; в этом слове есть какая-то ложная наукообразность, столь частая в наши дни. Я любитель выпить — это звучит куда лучше и ближе к истине. Так что, лейтенант, зовите меня любителем выпить и позвольте сохранять достоинство!

— Мистер Истабрук, — продолжал доктор Фелл, — где вы находились, когда видели выстрел?

— Я находился на балконе. Это любимое местечко старого Уилли — там они и нашли меня сегодня вечером. Но во мне пробудился интерес, и в начале третьего акта я оттуда ускользнул.

— Каким образом вы спустились с балкона?

— Лестница в коридоре возле ложи «Б» на уровне балкона спускается в такой же коридор у ложи «А» на уровне бельэтажа. В первом ряду бельэтажа сидели две женщины. Но я там не остался, а спустился на этот этаж.

— Насколько ты был пьян? — осведомился лейтенант Спинелли.

— Конечно, я немного выпил, но прекрасно сознавал, что делаю! «Загляну-ка я за кулисы», — подумал я и прошел через железную дверь…

— Ты видел там кого-нибудь еще?

— Да, лейтенант. Я видел этого джентльмена, — Уилли кивнул на Нокса, — который поднялся по боковому проходу. Я также видел, как вы, лейтенант, крались за ним, словно тайком.

— Сэр, — спросил доктор Фелл, поблескивая стеклами очков, — вы уверены, что тогда больше никого не видели?

— Да, сэр, уверен. Я чувствовал, что поблизости есть люди, — я всегда это чувствую, — но не видел никого, пока не прошел за кулисы. И никто не видел меня. Потом на сцену вышли Меркуцио и Бенволио, — Уилли посмотрел на Бэрри Планкетта, — вы и еще один человек в этих забавных костюмах — и начали обмениваться репликами. После этого с противоположной стороны появились Тибальт и его спутники, а затем, с той же стороны, Ромео. Не скажу, что я боялся, — от страха меня спасала выпивка. Но я ощущал напряжение, так как спектакль приближался к тому месту, где Эдам Кейли свалился замертво. Прекрасный был человек, только не всегда разбирался в людях в те годы, когда бедный старый Уилли был всеми уважаемым мистером Истабруком. — Уилли сделал паузу, поднял с пола стакан и мигом выпил почти половину того, что в нем оставалось. Окурок сигареты едва не обжег ему пальцы — он погасил его о рваный башмак и бросил на линолеум. — Интересно, мог бы я вспомнить текст? Память у старого Уилли уже не та, что прежде. «Как, крысолов Тибальт, ты отступаешь?» — сказал Меркуцио. Я посмотрел наверх и увидел Мардж Вейн, которая наблюдала за сценой из ложи «В». Какой же она была хорошенькой в молодые годы! Впрочем, ничуть не более, чем молодая леди, которая сидит на диване рядом с вами, сэр.

— Благодарю вас, — отозвалась Энн Уинфилд. — А что вы видели потом?

— Ну, мисс, Меркуцио стал драться с Тибальтом, и Тибальт заколол его. Меркуцио — то есть вы, — Уилли снова посмотрел на Бэрри Планкетта, — произнес свои последние слова: «Чума возьми семейства ваши оба!» Я хорошо их слышал, так как стоял очень близко. Бенволио подхватил вас и увел со сцены в кулисы, неподалеку от меня. А вы сказали ему: «Не возвращайся на сиену слишком быстро — дай мне время умереть». Верно?

— Верно, — согласился Бэрри Планкетт. — Это надежный свидетель, лейтенант.

— Ну, Бенволио все равно вернулся достаточно быстро — не более чем через двадцать секунд. Он сообщил, что Меркуцио мертв, а Ромео сказал…

— Погоди, Уилли! — прервал лейтенант Спинелли. — Мы знаем, что происходило на сцене. Что сделал мистер Планкетт?

— Повернулся, пошел в свою уборную и закрыл дверь.

— И ты бы повторил это в суде под присягой?

— Я бы поклялся в этом даже на дюжине Библий!

— Ты видел его потом?

— Нет, лейтенант — во всяком случае, не обратил внимания. На сцене Тибальт и Ромео начали драться. «Ну, — подумал я, — вроде мы проскочили то место, где помер Эдам Кейли». Я ведь не знал, что случится потом.

— А я играла в крап! — заявила Кейт Хэмилтон. — И даже выиграла, помоги бог моим баптистским предкам!

— Пожалуйста, продолжайте, мистер Истабрук, — попросил доктор Фелл.

Уилли взял стакан, допил его до дна и снова поставил на пол. Бэрри Планкетт снабдил его очередной сигаретой и зажег ее.

— Не знаю, что заставило меня посмотреть в коридор, — заговорил Уилли, — но я посмотрел туда и увидел, как по нему шел человек с арбалетом в руке.

— Кто это был? — осведомился лейтенант Спинелли.

— Откуда я знаю, лейтенант? Я уже говорил вам, что он был в маске — одной из тех, которые многие актеры носили в сцене бала у Капулетти. И на нем был такой чудной костюм — кажется, этот фасон называется елизаветинским.[136] Но вся одежда была черной.

— Уилли! — решительно возразил Бэрри Планкетт. — Единственный из актеров, носивший черное вчера и сегодня, был Ли Хаксли в роли Тибальта. А Тибальт тогда находился на сцене.

— У вас ведь имеется гардероб, не так ли? В прошлом здесь были не только гардероб, но и гардеробщица!

— Да, гардероб у нас имеется. Мы работаем над несколькими пьесами Шекспира и не можем использовать одни и те же костюмы. Думаю, кто-то мог…

— С вашего позволения, — прервал лейтенант, — было бы неплохо избегать слова «мог» и придерживаться глагола «сделал». Что сделал этот таинственный незнакомец и что сделал ты, Уилли?

— Старый Уилли словно окаменел — не мог сдвинуться с места. Арбалет был натянут — на нем не было ремня, как на других, — а в желобке торчала стрела. Если бы этот человек заметил меня — а он вряд ли заметил, так как был занят своими мыслями, — то благодаря моей одежде принял бы за одного из рабочих сцены и обратил бы на меня не больше внимания, чем на кусок декорации. Потом он прошел мимо меня на сцену…

— Прошел на сцену? — переспросил Спинелли. — На глазах у актеров и зрителей?

— Вот именно, лейтенант! Когда вы той же ночью допрашивали свидетелей, я подслушал много разговоров на эту тему. Кто видел этого человека, кроме меня? Все наблюдали за дуэлью на другой стороне сцены. Кроме того, он едва вышел из-за той части кулис, которая была разрисована, как край дома. Но я забежал вперед. Перед тем как этот человек шагнул на сцену, я посмотрел на ложу «В» и увидел, что Мардж Вейн…

— Ну? Что с ней произошло? — резко произнес доктор Фелл.

— Сэр, она уже не так сильно интересовалась пьесой. Свет не позволял разглядеть детали, но я видел достаточно. Мардж беспокоилась, словно чего-то ожидала. Потом она оглянулась через плечо, и теперь я понимаю, что это означало. Говорят, что старый Уилли плохо соображает, но у меня котелок еще варит. Кто-то, кого она ждала, постучал в дверь или окликнул ее снаружи. Мардж встала, повернулась спиной к сцене и двинулась к двери. Человек в маске поднял арбалет. Хлоп! — Уилли громко хлопнул в ладоши, заставив остальных подпрыгнуть. Вынув изо рта сигарету, он бросил ее на пол и наступил на нее. — Это случилось как раз в тот момент, когда падал Тибальт. Арбалет выстрелил, тетива лопнула, но стрела угодила бедной Мардж под левую лопатку, и она свалилась, как будто ее сшиб поезд. Человек в маске…

— Полагаю, — с тяжеловесной иронией заметил лейтенант Спинелли, — человек в маске повернулся, поклонился тебе и, насвистывая, зашагал прочь с арбалетом на плече.

— Ничего подобного, лейтенант! Он сделал шаг вперед и спустился вниз через автоматический люк, уже приготовленный для него, если это тот самый люк, который я помню по прежним временам. А теперь кто-нибудь даст немного выпить бедному старому Уилли?

— Я! — предложила Кейт Хэмилтон.

Подняв пустой стакан, она налила в него щедрую порцию скотча и протянула Уилли стакан и бутылку.

— Не делайте этого! — крикнул лейтенант. — Скотч после ржаного виски, да еще целая бутылка! А впрочем, — он махнул рукой, — этот тип выглядит не более пьяным, чем раньше. Ладно, бери, только держи бутылку в кармане! Скажите, маэстро, слышали ли вы когда-нибудь более дикую историю? Люди в масках, механические люки…

— Она не более дикая, чем вся ситуация, — заметил Бэрри Планкетт. — Все это вполне могло произойти.

— И вы туда же?

— На сцене имеется весьма своеобразный механический люк как раз в том месте, где говорил Уилли. Спросите Филипа Нокса — я рассказывал ему об этом незадолго до начала третьего акта. Как вы сами говорили прошлой ночью, — добавил актер, — когда были более чем наполовину убеждены в моей виновности, я не утверждаю, что это произошло, а просто говорю, что это могло произойти.

— Это произошло, лейтенант! — в отчаянии крикнул Уилли. — Да, я пьянчуга, как вы меня назвали! Но я ведь не наркоман, и у меня не бывает галлюцинаций! Да и зачем мне лгать? Что мне это даст? Я надеялся, что меня снова возьмут в театр, хотя бы ночным сторожем. А из-за этой истории я попаду в тюрьму.

— Еще как попадешь! Но мне все-таки хотелось бы знать, что думает об этом маэстро.

Доктор Фелл вынул изо рта потухшую сигару и обследовал ее.

— История весьма интересная…

— Интересная? Судя по словам Уилли…

— Интересная, — продолжил доктор, — вследствие не только показаний мистера Истабрука, но и заявления судьи Каннингема.

— При чем тут судья?

Доктор Фелл упорно рассматривал сигару.

— Этим вечером в саду Бродлонс он выдвинул определенные теории. По его мнению, преступление объяснимо лишь в том случае, если предположить, что его замыслили двое. Таким образом, утверждает наш юрист, мы можем ответить на один насущный вопрос. Реконструируя преступление, необходимо объяснить, каким образом жертву вынудили принять позу, в которой она подверглась нападению. История мистера Истабрука это объясняет. Сообщник убийцы, стоя снаружи запертой на засов двери ложи «В», убеждает жертву встать и повернуться. В этот момент убийца стреляет с другой стороны зала.

— Значит, вы мне верите?! — обрадованно воскликнул Уилли.

— Давайте, по крайней мере, рассмотрим этот вариант.

— Рассматривайте, реконструируйте, делайте что хотите! — Лейтенант задумался. — Но сейчас я хочу, чтобы вы все пошли со мной.

— Афинские архонты! Куда?

— На сцену. Там и реконструируем этот бред. Идем!

Энн Уинфилд и Бэрри Планкетт вышли первыми — он обнимал ее за плечи. За ними последовал Уилли, потом Кейт Хэмилтон, а за ней Нокс, лейтенант Спинелли и доктор Фелл, который вновь возвысил голос:

— Надеюсь, мисс Хэмилтон, вы почтите нас своим присутствием еще некоторое время? Предстоит выяснить пару вопросов…

— Конечно, я останусь! Я всего лишь маленькая девочка из города Афины в штате Джорджия, — проговорила массивная Кейт, — но я не хочу ничего пропустить… Погодите! Что происходит, Бэрри?

— Происходит?

— Я ничего не слышу, — пояснила Кейт Хэмилтон.

Она говорила правду. Хотя сцена все еще была тускло освещена, вокруг царило молчание. Из уборных не доносилось ни звука.

— Веселье закончено, — объяснил Бэрри Планкетт. — Все разошлись по домам — или продолжать праздник где-нибудь еще. Может, это и к лучшему, лейтенант.

— Разумеется, к лучшему! Я не в силах постоянно орать на них, как Саймон Легри.[137] Скажите, молодой человек, не могли бы вы принести арбалет, которым пользовались вчера вечером?

— Я позаимствовал его у Джо Харпендена, который играл маленькую роль. Если арбалет все еще у него в уборной, так нет ничего легче.

— А стрела для него найдется?

— Та самая, которую я использовал, когда…

— Когда пустили ее в заднюю стену зала, едва не отстрелив ухо мистеру Ноксу? Мне об этом рассказал Джадсон Лафарж. Но вернемся к делу. Если Уилли говорит правду, то человек в маске перед выходом на сцену должен был установить механизм люка, который вы описывали, а провалившись вниз, поднять крышку на прежнее место и проделать все это так, чтобы на сцене никто ничего не заметил.

— Бэрри… — начала Энн Уинфилд, но мистер Планкетт зажал ей рот ладонью.

— Поймите, лейтенант, — начал он объяснять, — артисты на сцене поглощены своими ролями и текстом, поэтому не замечают абсолютно ничего. Что до установки механизма, то это можно было сделать заранее в любое время.

— Отлично! Тогда установите механизм, принесите арбалет и зарядите его. Теперь вы будете играть не Меркуцио, а человека в маске.

— Огни рампы вам понадобятся?

— Ну, нам незачем быть до такой степени реалистичными. Уилли! — отозвался лейтенант. — Когда ты впервые увидел человека в маске, откуда он вышел?

— Не знаю, лейтенант. Он просто шел по коридору.

— О'кей. Беги на другую сторону и покажи нам, где ты стоял, когда это случилось. Какие персонажи были на сцене?

— Только трое, — ответил Нокс. — Ромео, Бенволио и Тибальт. Заколов Меркуцио, Тибальт убежал, потом вернулся с правой стороны, и Ромео вызвал его.

— С этого момента мы и начнем. Вы, доктор Фелл, будете Ромео, мистер Нокс — Тибальтом, а вам, мисс Хэмилтон, придется справиться с ролью Бенволио.

— Не беспокойтесь, Шерлок Холмс! — заверила его Кейт. — Мне в жизни приходилось играть кого угодно, так что могу взяться и за Бенволио.

— О роли Ромео, — скромно произнес доктор Фелл, — я не мог мечтать даже в самых счастливых сновидениях, и никакой режиссер за пределами сумасшедшего дома не поручил бы мне ее. Кроме того, я не помню весь текст.

— А мне не нужно, чтобы вы его помнили, маэстро! Просто делайте что-нибудь, чтобы создать атмосферу. Потом вы и мистер Нокс бросайтесь друг на друга с воображаемыми шпагами и кинжалами — можете использовать вместо шпаги вашу трость — и притворяйтесь, что сосредоточены на поединке, пока я не крикну: «Давай!» Тони Феррара, Ли Хаксли и Бен Редфорд, игравшие эти три роли на репетиции и на премьерном показе, клянутся, что после возвращения Бенволио, сообщившего о смерти Меркуцио, смотрели только друг на друга. Даже Ли Хаксли — Тибальт, — который стоял лицом как раз в нужном направлении, утверждает, что сосредоточился только на собственной смерти и не заметил бы даже розового слона, появись он на сцене. Вы, трое, знаете, чего ожидать, поэтому не сможете не смотреть в ту сторону. Но постарайтесь смотреть как можно меньше. — Спинелли обернулся. — Уилли! Мистер Планкетт!

— Да, лейтенант? — отозвались два голоса.

— Уилли, положи бутылку в карман! Мистер Планкетт, постойте секунду там. Я должен сказать вам кое-что.

Спинелли подбежал к ним и начал что-то тихо говорить. После этого Бэрри Планкетт и Энн Уинфилд исчезли в тени. Лейтенант тоже скрылся. Уилли шагнул назад, поднеся ко рту бутылку.

И тут началась шарада.

Декорации на сцене изображали площадь в Вероне, где завтра должно было начаться первое действие. Занавес был поднят при пустом зале. По знаку Кейт Хэмилтон Нокс отступил назад, оказавшись между изображениями двух домов справа. Он ощущал неуверенность, однако после реплики Бенволио «Ты видишь, вот опять Тибальт кровавый!» шагнул вперед с самодовольным видом.

Доктор Фелл, несмотря на уверения в незнании текста, в точности произнес клятву Ромео отомстить за Меркуцио. Тибальт в ответ пригрозил ему смертью. «Еще посмотрим, кто!» — воскликнул доктор Фелл и сделал выпад тростью.

Разумеется, человек, обладающий габаритами доктора, не мог достичь успехов в фехтовании. Но он старался вовсю. Нокс, размахивая воображаемыми шпагой и кинжалом, пытался подражать тому, что видел на репетиции. Очки доктора Фелла болтались на черной ленте; его дыхание становилось все более тяжелым.

— Афинские архонты! Сколько это еще продлится?

— Поединок был долгим. Сейчас я повернусь лицом туда, откуда вышел на сцену…

— Ну?

— А когда я повернусь в противоположную сторону, сосчитайте до двадцати и прикончите меня.

— Как? Кинжалом, согласно большинству описаний?

— Нет, ударом шпаги между плечом и шеей. Они это ловко изобразили, хотя у Тибальта, возможно, была защитная подкладка. Готовы?

— Получай, злодей!

Становясь в первую позицию, Нокс бросил взгляд на ложу «В». Он смог разглядеть изогнутый выступ, инкрустированный позолотой, красный занавес сбоку и белую дверь в глубине.

Нокс посмотрел в другую сторону. Бэрри Планкетт стоял в кулисах, держа в левой руке арбалет с натянутой тетивой и положив правый указательный палец на спусковой крючок.

Доктор Фелл, громко пыхтя, коснулся тростью левого плеча Нокса. Тот подогнул колени, собираясь падать.

— Давай! — скомандовал лейтенант Спинелли и тут же завопил: — Не стреляйте из этого чертова арбалета! Я же говорил вам, не стре…

Бэрри Планкетт нажал на спуск.

Снова раздался зловещий щелчок тетивы, но на сей раз за ним последовал резкий удар железного наконечника, пробившего дерево. Нокс задержал падение. Все вытянули шеи, глядя на ложу «В». В белой двери торчала стрела.

Из ложи послышалась крепкая ругань. Взглядам зрителей предстала фигура полисмена с сигаретой в левой руке. Правая рука покоилась на рукоятке висевшего на бедре револьвера.

— Это вы, Полсон? — крикнул лейтенант Спинелли.

— Да, сэр.

— Что вы там делаете, черт возьми?

— Вы же сами сказали, лейтенант, чтобы я оставался поблизости. Я сидел на диване и покуривал, а какой-то проклятый псих…

— Псих, говорите? Может, и так. Но…

— Слушайте, лейтенант, ведь эта штука могла в меня попасть!

— И поделом. Вытащите стрелу из двери и принесите мне.

Последовала пауза.

— Черт побери, лейтенант, она пробила дверь насквозь!

— Слышали, что я сказал? Поднимите задницу и действуйте!

— Хорошо проводите время, лейтенант? — осведомилась Кейт Хэмилтон.

— Не очень, — подумав, ответил Карло Спинелли. — Не могу сказать, что это мои лучшие дни со времен медового месяца.

— Не переживайте, дорогуша, все образуется.

— Учитывая, что источник звука было трудно определить, — продолжал лейтенант, — а музыка заглушила звук стрелы, попавшей в… это могло случиться. Хотя я так не думаю. Я ведь был совсем рядом! Не понимаю, как подобное могло произойти у меня под носом, если только на сцене не выступал трехаренный цирк[138] Барнума[139] и Бейли! Но…

Мисс Хэмилтон указала на квадратное отверстие в деревянном полу сцены — чуть позади бетонированной авансцены и в нескольких шагах от кулис.

— Где Бэрри Планкетт? — спросила она.

Внезапно из темноты бесшумно поднялась крышка люка, на которой стоял вышеупомянутый джентльмен с арбалетом в руках.

— Я здесь, милая Кейт. Не видела, как я спустился, а?

— Зато я видел! — сердито объявил лейтенант. — И едва не прыгнул следом, чтобы свернуть вам шею! Ладно, успокойтесь! Если это произошло таким образом — повторяю: если! — то я могу в точности описать, как это случилось. Возвращайтесь в «зеленую комнату».

Полицейскому Полсону, подошедшему со стрелой в руке и с виноватым видом, было велено оставаться на месте и ждать вызова. Энн Уинфилд, материализовавшись из-за кулис, направилась в «зеленую комнату», склонив голову на плечо Бэрри Планкетта. За ними последовали Кейт Хэмилтон, Нокс и доктор Фелл; лейтенант замыкал шествие.

Настольная лампа отбрасывала мягкий свет на плащ и шляпу доктора Фелла и фигурку клоуна Джоуи. Лейтенант Спинелли занял командный пост у окна.

— По словам Уилли… — Он оборвал фразу и вздрогнул. — Уилли! Где Уилли?

Никто не ответил. В дверях появилась голова Полсона, прибежавшего на крик.

— Найдите Усталого Уилли! — приказал взбешенный лейтенант. — Последний раз его видели за кулисами. Приведите его, Полсон, иначе я вам не завидую!

— Бегу, лейтенант.

Дверь закрылась.

— Ну, посмотрим, что я смогу сообщить окружному прокурору. Три свидетеля на сцене — Тони Феррара, Ли Хаксли, Бен Редфорд — ничего не видели. Семь свидетелей в зрительном зале — судья Каннингем, мисс Харкнесс, миссис Нокс, мистер и миссис Лафарж, мистер Нокс и я сам — также не видели ничего. Тем не менее человек в черной одежде и маске всадил в леди Северн такую же стрелу, как та, которая у меня в руке, спустился в люк, поднял пустую крышку, и никто этого не заметил. Очевидно, впоследствии у него появилась возможность проскользнуть в зал и оставить арбалет на полу, прежде чем поднялась тревога.

— Даже несколько возможностей, — согласился Бэрри Планкетт.

— Никто, кроме законченного психа, не решился бы на подобную выходку, а тем более не рискнул бы пользоваться, как уверяет судья Каннингем, ненадежным арбалетом. Я не желаю, чтобы окружной прокурор счел психом меня. Но поскольку большинство, кажется, согласно, что убийство произошло именно так, то его мог совершить лишь один человек.

— И кто же он? — осведомился Бэрри Планкетт.

Лейтенант Спинелли посмотрел ему прямо в глаза.

— Вы, — ответил он.

Глава 16

ДВА ЧАСА НОЧИ

— Господи, неужели мы опять беремся за старое?

— А мы от него и не отказывались.

— Вот как? Я же говорил вам…

— Вы сказали мне не слишком много, верно?

Бэрри Планкетт швырнул арбалет на диван и отошел в сторону. Лейтенант двинулся к нему, словно намереваясь в буквальном смысле загнать его в угол.

— Если хотите знать мое мнение, — продолжал он, — то это называется двойным блефом.

— Двойным блефом?

— Такое уже встречалось один-два раза в делах, расследуемых маэстро. На репетиции вы носили бросающийся в глаза голубой с серебром костюм Меркуцио. Уилли видел, как вы возвращались в свою уборную, но больше, по его словам, он вас не заметил. Вы ведь далеко не дурак — возможно, этот безумный трюк был самым безопасным способом. Кто мог догадаться, что вы переоденетесь в черное трико и маску и вернетесь на сцену в качестве кого-то другого? Ведь вы, актеры, умеете быстро переодеваться.

— Вы спятили, лейтенант! Конечно, вы открыли возможный способ и показали, как он мог быть осуществлен…

— Нет, молодой человек, — прервал лейтенант Спинелли, — это вы показали, как он мог быть осуществлен. Я расставил маленькую ловушку, и вы в нее попались!

— Ловушку?

— А вы как думаете? Мне жаль, что все так вышло, — по-своему вы не такой уж плохой парень. Но я коп и должен руководствоваться уликами. Кто бы мог вообразить, что вы проделаете подобный двойной блеф?

— Вы уже вообразили! — огрызнулся Планкетт. — Если вы меня арестуете…

— Пока еще нет. У меня недостаточно доказательств.

— Да вы безумны, как Мартовский заяц! — завопил Бэрри Планкетт. — Зачем мне убивать эту женщину? Какой у меня мотив?

— По закону, молодой человек, обвинение не должно предъявлять мотив.

— По закону — может быть, — отозвался актер. — Но это чистая формальность. В любой демократической стране, будь то Америка, Англия или Ирландия, обвинение должно предъявить очень веский мотив, иначе присяжные не признают подсудимого виновным. Как коп, вы знаете это куда лучше, чем мы.

— Я выясню мотив, как только поговорю с… Доктор Фелл! — позвал лейтенант. — Где доктор Фелл?

Но доктора не было в комнате, хотя еще несколько минут назад он находился здесь. Казалось невозможным, чтобы человек его пропорций исчез абсолютно незаметно. Однако Нокс, хорошо знакомый с этим трюком своего друга, чувствовал себя обязанным упомянуть о нем. Его остановило внезапное появление Полсона.

— Усталый Уилли…

— Что с ним, Полсон?

— С ним все в порядке, лейтенант. Валяется пьяный на полу с бутылкой скотча в кармане.

— Валяется пьяный? Прекрасный из него получится свидетель!

— В том-то и дело. Окружному прокурору не понравится, лейтенант, что вы позволили ему напиться снова.

— Плевать я хотел на окружного прокурора, Полсон! Он может отправляться в… Нет-нет, я не это имел в виду!

— Конечно, не это, лейтенант. Так что мне делать с Уилли?

— Отвезите его в участок и запихните в вытрезвитель! Завтра утром спросим у мистера Лафаржа, какие обвинения…

— Кто тут упомянул мое имя?

Джадсон Лафарж во фраке и съехавшем набок белом галстуке, слегка шатаясь, вошел в комнату.

— Бэрри, — сказал он, — мы ждали вас и Энн в «Одиноком дереве». Я уже всех поздравлял, верно? Вы наплевали на все суеверия и добились своего! Мы не разорились — во всяком случае, пока. Но вам следовало прийти раньше — вечеринка кончилась, и бар закрылся. Я слышал, как тут упоминали Усталого Уилли?

— Совершенно верно, мистер Лафарж, — мрачно кивнул лейтенант. — Только он вовсе не Усталый Уилли. Его настоящее имя Уильям Истабрук, и в 1928 году он занимал в труппе то же положение, что теперь занимаете вы. К сожалению, он порядком опустился, а посещение театра, очевидно, пробуждает у него приятные воспоминания. Но я согласен, что это не служит ему оправданием. На ночь мы поместим его в вытрезвитель, а завтра, если вы скажете, какие обвинения хотите ему предъявить…

— Какие еще обвинения? Кто говорил об обвинениях?

— Вы! Прошлой ночью вы жаждали его крови!

— Значит, он опустился? В эти суровые времена, сержант, такое может случиться и со мной, и с вами, и с кем угодно. Ладно, подержите его ночь в вытрезвителе, а завтра утром… — мистер Лафарж отделил купюру от толстой пачки, — дайте ему пять долларов и скажите, чтобы он пришел ко мне на Олд-Мэнор-роуд, 318, в Фарли, штат Коннектикут. Не стоит быть слишком суровым к бедняге.

— Это далеко не все, папаша Джад, — вмешался Бэрри Планкетт. — Если бы вы слышали, какую историю поведал Уилли и какие выводы сделал из нее лейтенант Спинелли!

Он в нескольких словах обрисовал ситуацию, опустив маловажные подробности.

— Лейтенант утверждает, что это сделал я! — закончил Планкетт. — Как вам это нравится, папаша Джад?

— Никак, — ответил мистер Лафарж. — Ну, я, пожалуй, пойду. Никто не знает, сколько сейчас времени? — Он посмотрел на Нокса: — Вы не знаете, Фил?

— Нет, я потерял счет времени. А где Джуди?

— В машине с Конни. Вы к нам не присоединитесь?

— Боюсь, что здесь еще есть дела. Попросите Джуди подождать меня.

— Почему бы вам с Джуди не переночевать у нас? В доме полно места! Но она об этом и слышать не хочет — говорит, что должна вернуться в Нью-Йорк. Знаете что? На дороге есть еще один бар — «Джон Ричбеллс Плейс», он открыт до трех часов ночи. Конни немного выпила, поэтому не так строга, да и Джуди тоже. Мы поедем туда, а вы присоединитесь к нам, когда закончите. Слушайте, а почему бы вам всем не отправиться туда и…

— Простите, мистер Лафарж, — прервал лейтенант Спинелли, — но об этом не может быть и речи!

— Да поймите, — снова заговорил Бэрри Планкетт, — что все это крайне серьезно…

— Серьезно? — воскликнул Джадсон Лафарж. — Да брось ты, Бэрри! Ты, конечно, чокнутый, но никого не убивал и никогда не убьешь. Ну, пожалуй, это все. Увидимся позже, Фил! — И он вышел, напевая себе под нос.

— Меня вас незачем убеждать, что это серьезно, — произнес лейтенант. — Я и так это знаю. Мне нужно поговорить с доктором Феллом. Куда он мог деться?

— Вы имеете в виду толстяка в очках, который вечно натыкается на разные предметы? — спросил Полсон. — Он на балконе.

— Что ему там понадобилось?

— Не знаю, лейтенант. Когда я пытался привести в чувство Уилли, доктор Фелл прошел мимо меня, что-то бормоча о мэре Вагнере.[140] А когда я шел по сцене, то видел его в середине балкона зажигающим сигару. Привести его сюда?

— Приведите, и поскорее! Только без грубостей — помните, что он гость. Помогите ему спуститься.

Дверь за полисменом захлопнулась.

— Да, мой ирландский дружок, — продолжал лейтенант Спинелли. — Я очень рад, что вы понимаете, насколько это серьезно. И не твердите мне про отсутствие мотива — это негативный фактор, а я располагаю позитивными. Вы не можете предъявить ни одного свидетеля, который бы видел вас после того, как вы покинули сцену в роли Меркуцио, и до четверти двенадцатого, когда репетиция была прервана, не говоря уже о критическом моменте, когда произошел выстрел и все в зале слышали щелчок тетивы.

Энн Уинфилд вскочила с дивана:

— Тут вы не правы, лейтенант. Я видела его!

Она и в самом деле напоминала Марджери Вейн в молодости, хотя Ноксу казалось, что Марджери было недоступно такое напряжение эмоций.

— Вы хотите знать, когда это было? Как раз когда мы услышали этот жуткий щелчок арбалета — правда, в тот момент мы не знали, что это за звук. Бэрри как раз выходил из моей уборной, где он искал меня. Я видела его с лестницы.

Лейтенант Спинелли покачал головой:

— Вы славная девушка, мисс, и нам бы не хотелось, чтобы вы оказались в этом замешанной.

— Я и так в этом замешана!

— Но вы говорили…

— Я говорила, что была в уборной Харри Диливена.

— А это неправда?

— В общем правда. Рассказать вам во всех подробностях?

— Пожалуй, так будет лучше.

— Ну, вчера Бэрри держался со мной не слишком любезно. А я тоже была не в духе из-за того, что Марджери Вейн оказалась не такой, как я ее себе представляла, и из-за задержки репетиции. Мы всегда срываем плохое настроение на самых дорогих людях, а я еще хотела отплатить ему за грубость. Мистер Диливен был очень внимателен…

— Парень, который играл Париса?

— Сегодня он его не играл, — вмешался Бэрри Планкетт. — Если помните, лейтенант, я спустил эту крысу с лестницы и вышвырнул из труппы. Мы поручили роль Париса Джеку Хардингу, и он справился с ней не хуже других.

— Продолжайте, мисс Уинфилд.

— Я сказала, что мистер Диливен был ко мне очень внимателен. Во время репетиции, в промежутке между первым и вторым актом, он остановил меня у кладовой, где хранятся принадлежности для уборки. Мы вошли внутрь и поговорили — дверь была закрыта. Мистер Диливен попросил меня подняться с ним в его уборную в начале третьего акта, потому что там не будет двух других актеров, которые тоже ей пользуются. Мне он не слишком нравился, но я согласилась, так как злилась на Бэрри, хотя теперь об этом жалею. Мы поднялись туда, и он опять стал меня целовать…

— Мне следовало вырвать сердце у этой свиньи! — огрызнулся Бэрри Планкетт. — Если он снова приблизится к театру…

— Не мешайте, молодой человек! Да, мисс Уинфилд?

— Но я все время представляла себе Бэрри. Наконец, я вырвалась, сказала «извините» и побежала вниз по лестнице. Бэрри как раз выходил из моей уборной. Он стоял ко мне спиной и не видел меня. Я собиралась его окликнуть, когда услышала этот щелчок, который слышали все, и поняла, что что-то случилось, по голосам на сцене. Бэрри направился в свою уборную, а я снова побежала наверх и сказала Харри: «Произошло что-то ужасное — не знаю, что именно». Тогда Харри предложил: «Раз случилась какая-то неприятность, нам лучше говорить, что мы все это время провели вместе. В конце концов, это не ложь». На этом мы и условились. Минуты через две репетицию остановили, и мы узнали, в чем дело. Вот и все.

Лейтенант задумался.

— Вы действительно ожидаете, мисс, что я этому поверю? — осведомился он.

— А почему нет? Это правда!

— Не слишком ли велико совпадение? Как раз в тот момент, когда произошел выстрел, вы стояли на лестнице и смотрели на вашего дружка?

— Если хотите знать, я следила за Бэрри! Я не могла выбросить его из головы! У меня и в мыслях не было, что могут возникнуть такие нелепые подозрения!

— Тем не менее вы признаете…

— Дорогая, — вмешался Бэрри Планкетт, положив ей руку на плечо, — берегись этого парня — он коварен, как Макиавелли![141] Ничего не признавай!

— Вы не слышали, что я велел вам не встревать?

— Я буду говорить ей, что хочу и когда хочу! Энн, не позволяй этому проклятому итальяшке запугивать тебя!

Лейтенант Спинелли шагнул вперед:

— Еще одно слово…

— Еще одно слово, и, клянусь Богом, один из нас не выйдет живым из этой комнаты!

— Стоит ли так волноваться, молодой человек? Я проведу расследование по всем правилам, — заявил лейтенант, со звоном бросив на пол стрелу, которую все еще держал в руке, — даже если меня разрежут на кусочки и подадут на стол окружному прокурору. Вас было двое — только это может объяснить все факты. Вы, мисс, подошли к ложе, постучали в дверь и попросили леди Северн впустить вас. А ваш дружок…

— Вы в самом деле думаете, что мисс Вейн открыла бы мне дверь? Если так, то вы понятия не имеете, как она ко мне относилась!

— Неужели, мисс?

В глазах Энн блеснули слезы.

— Я выставила себя дурой перед всеми, потому что не подумала как следует! Мой идол оказался глиняным божком! Мисс Вейн не могла вынести мысли, что выскочка вроде меня может преуспеть в роли Джульетты в том самом театре, где она потерпела фиаско. Конечно, мне повезло, что труппой руководил Бэрри. Но она приехала сюда, уже готовая меня возненавидеть… Думаете, я не слышала сплетню, будто я ее дочь? Как это ужаснуло бы мою семью в Спрингфилде! Вся беда в том, что я действительно на нее похожа и старалась ей подражать. Однажды моя тетя, которая видела ее в Лондоне, сказала: «Не правда ли, девочка напоминает Марджери Вейн?» С этого все и началось. А вчера вечером я чувствовала себя такой несчастной из-за Бэрри…

— Дорогая моя, — заметил мистер Планкетт, — я, как сказал бы лейтенант, самый худший сукин сын по эту сторону Порт-Честера.[142] Но я очень тебя люблю и всегда буду любить.

— Сукин вы сын или нет, — промолвил лейтенант Спинелли, — дайте мне хотя бы половину шанса, и я привлеку вас обоих к суду за преднамеренное убийство!

— Чушь! — послышался голос Гидеона Фелла, открывшего дверь с такой сияющей физиономией, словно он представлял собой рождественский подарок. — Почему добрые друзья смотрят исподлобья? Нарушены какие-то биологические функции? Забудьте о Бэрри Планкетте, лейтенант! Он виновен в этом преступлении не больше вас, и вы в глубине души отлично это знаете.

— Вы можете предложить альтернативу, маэстро?

— Должен вам напомнить, что преступление и милосердие обычно берут начало в одном и том же месте.

— Дома? Вы имеете в виду, здесь, в Ричбелле? Знаю, но чем нам это поможет. И я спросил, можете ли вы предложить альтернативу.

— Время объяснений приближается. Окончательные штрихи можно будет добавить, если мне удастся задать пару вопросов…

— Кому?

— Мисс Хэмилтон, с вашего и ее позволения.

До сих пор Кейт не вносила вклада в дискуссию. Теперь она поднялась с похожего на трон стула.

— Ну и ну! Неужели этот старый косоглазый людоед обратил взгляд на меня? Мы много о вас слышали, Гаргантюа,[143] — вы похожи на старого короля Коула и ведете себя как Джек Кетч.[144] Я всего лишь маленькая девочка из Афин в штате Джорджия и никому не причиняла вреда. Скажите, вы баптист?

— Нет, мадам.

— В свое время я наделала немало дел, — продолжала мисс Хэмилтон. — Прыгала из одной постели в другую, пьянствовала с двумя мужчинами целую неделю в гостинице возле Покипси.[145] Короче говоря, мне есть что вспомнить! Но на моей совести только один грех, который я не в силах забыть. Когда бедная Мардж Вейн была зверски убита, я выиграла в кости у…

— У Лоренса Портера из Фер-де-Ланс в Кентукки, отцу которого принадлежит половина этого штата? Вполне простительный грех, ибо он может себе позволить проиграть. Кроме того, с каких пор стало новостью, когда один южанин выигрывает в крап у другого?

— Ну-у…

— Мои вопросы, мадам, касаются Уэстчестерской труппы тридцатисемилетней давности. Как хорошо вы помните это время?

— Лучше, чем многое из происшедшего позже. О чем вы хотите знать?

— О «Шерлоке Холмсе»! — возвестил доктор Фелл, словно произнося пароль. — Несколько месяцев назад на борту «Иллирии» мисс Вейн сказала мне, что, хотя Эдам Кейли приобрел права на пьесу Уильяма Джиллета «Секретная служба», он не намеревался ставить самое знаменитое произведение этого джентльмена — «Шерлок Холмс». Коль скоро леди весьма бойко солгала по другому поводу, меня заинтересовало, действительно ли Эдам Кейли не собирался ставить «Шерлока Холмса».

— Нет, не собирался. Я никогда не видела эту пьесу, хотя мистер Джиллет представил ее в «Крайтерионе» в качестве своего прощального спектакля в 1929 году. В этой пьесе Холмса женили — на такую наглость о великом сыщике не решаются даже в теперешнем бродвейском мюзикле. Эдам Кейли приобрел текст пьесы, они с Марджи прочитали его и сказали, что женская роль паршивая, да и сама пьеса не лучше.

— А вы читали ее, мисс Хэмилтон?

— По-вашему, младшего члена труппы могли попросить прочитать пьесу и высказать о ней свое мнение? Бросьте, Гаргантюа!

— Значит, вы не помните знаменитую сцену с сигарой в газовой камере в Степни?[146]

— Что это был за газ? Если цианид, как в камере смертников в Калифорнии, — это одно, а если обычный газ, которым пользуются на кухне, то его и спичкой не всегда зажжешь — не то что сигарой. И вообще, Гаргантюа, какое отношение имеет пьеса «Шерлок Холмс», написанная в 1899 году, к убийству Мардж прошлой ночью?

— Очень большое, уверяю вас. Вы раньше были хорошо знакомы с Уильямом Истабруком?

— Я знала Уилла, и он мне нравился. Правда, он и тогда прикладывался к бутылке — ну и что из того?

— А Джона Фосдика вы знали?

— Джона Фосдика? Его настоящее имя было Лютер Маккинли — кто-то говорил мне, что он недавно покончил с собой в отеле на Сорок третьей улице. О, мы все знали Джека! Многие думали, что он неравнодушен к подружке Мардж, Бесс Харкнесс, но Мардж бы ничего такого не позволила — она его на дух не переносила. Что касается Уилла Истабрука, то он вроде положил глаз на Мардж. И Грейем Каннингем…

— Вы имеете в виду судью Каннингема?

— Тогда он не был судьей, а к нашей труппе имел отношение только в качестве зрителя. Грейем Каннингем был просто адвокатом с хорошо подвешенным языком, жил в Скардейле[147] и приезжал сюда время от времени — ему было не больше тридцати пяти. Может, он тоже положил глаз на Мардж, а может, и нет — Грейем был хитрой бестией и не болтал о своих делишках. Но какое это имеет отношение к нашему делу?

— Это я тоже хотел бы знать! — рявкнул Спинелли, вскочив на ноги. — Вы сказали, что приближается время объяснений. Не пора ли объяснить кое-что прямо сейчас? Было выдвинуто предположение, что убийство совершено двумя людьми, действовавшими сообща. Это так, маэстро?

— Ну… нет.

— Вы говорите так, словно колеблетесь!

Доктор Фелл выпрямился:

— Тогда я скажу то же самое без колебаний, черт побери! Это преступление, безусловно, дело рук только одного человека. И все же…

— Все же что?

— Предположение о двух сообщниках хотя и ложно, но ближе к истине, чем все остальные. Понимаете, вы забыли о Хансе Вагнере…

— Я думала, речь идет о мэре Вагнере! — воскликнула Энн Уинфилд. — Но не забыли ли вы кое о чем еще?

— Весьма необычно, дорогая, — заметил Бэрри Планкетт, — видеть тебя разыгрывающей великого детектива.

— Я не разыгрываю ни детектива, ни кого другого! Я знаю, что не слишком умна, и не собираюсь притворяться. Но этот Усталый Уилли! Не слишком ли легко вы приняли его за безобидного пьяницу, которым он старается казаться? Если Марджери Вейн могла таить злобу тридцать семь лет, то это был в состоянии делать и кто-то другой. Разве Уилли не мог совершить убийство?

— Мог, — кивнул доктор Фелл. — По-вашему, он его совершил?

— Не смотрите на меня! — завопил лейтенант Спинелли. — А то я за себя не ручаюсь! У меня голова кругом идет — я становлюсь психом!

— Видишь, Энн, ты едва не довела лейтенанта до припадка. Помягче, крошка, иначе его уволокут в психушку.

Кейт Хэмилтон поднялась со стула.

— Я не забыла о Хансе Вагнере, — откликнулась она, — а также о Кристи Мэтьюсоне,[148] Тае Коббе[149] и других звездах бейсбола. Но я не понимаю, зачем мне о них помнить. И я еще хуже, чем лейтенант. Он только становится психом, а я уже спятила. Как этот клоун, который кувыркается вокруг перекладины…

— Только не заводи его, Кейт! — закричал Бэрри Планкетт, ибо она уже к этому приступила. — И не ставь на стол! Он придвинется к краю и…

— Я буду осторожна, Бэрри. Смотри, как он вертится, — совсем как ты! Прости меня, Брайан Бору, но не пора ли вам с Энн громко петь осанну? Если Гаргантюа говорит, что вы невиновны, то вам больше не о чем беспокоиться.

— Не знаю, Кейт. Меня беспокоит не Гаргантюа, а наш Макиавелли с записной книжкой. Если он все еще думает, что я нарядился Гамлетом и пальнул из арбалета, то мне по-прежнему грозит обвинение в убийстве первой степени…

— Кейт! — вскрикнула Энн Уинфилд. — Ты поставила Джоуи слишком близко к краю! Хватай его скорее!

Кейт Хэмилтон сделала доблестное, но бесполезное усилие. Джоуи перекувыркнулся еще раз, свалился со стола и разбился надвое на покрытом линолеумом бетоне.

Шесть человек в «зеленой комнате» погрузились в напряженное молчание. Бэрри Планкетт сидел неподвижно. Кейт Хэмилтон уставилась на разбитую игрушку. Лейтенант Спинелли взмахнул кулаком. Доктор Фелл потянул себя за разбойничий ус. Энн Уинфилд со слезами на глазах собрала обломки и прижала их к груди.

— Ну, — заговорил Филип Нокс, — так кто же, в конце концов, совершил убийство.

Вдалеке часы на церкви пробили два.

Глава 17

ПРАВДА В ПОЛЕ ЗРЕНИЯ?

Часы на столике у кровати показывали половину двенадцатого дня.

Нокс, проснувшись от телефонного звонка в комнате отеля «Грамерси-Хаус», приподнялся на локте, посмотрел на часы и протянул руку к телефону.

Был вторник, 20 апреля. В трубке послышался голос Джуди:

— Доброе утро, Фил! Ты уже встал?

— Только открыл глаза.

— Еще бы — после очередного возвращения из Ричбелла на такси в половине третьего ночи! Но в Нью-Йорке тебе придется привыкнуть обходиться без сна. Я была в офисе уже в девять утра.

— И ты все еще там, Джуди?

— Нет, я в Ричбелле.

— В Ричбелле? Что ты там делаешь?

— Выполняю поручение для журнала. Большой босс полагает, что нам необходима статья «Женский взгляд на преступление», и попросил меня ее подготовить. Я не писатель, как ты, но, по крайней мере, знаю, что нужно нашим читателям. Мне надо взять интервью у нескольких женщин — прежде всего, у Конни Лафарж.

— Конни живет в Фарли — несколькими станциями дальше.

— Знаю, но сейчас она в театре. Ты говорил мне в такси, Фил, что сегодня встречаешься за ленчем с твоим издателем и что во второй половине дня у тебя еще одна встреча.

— Да.

— Это дело, по-видимому, займет весь день. Не могли бы мы пообедать с тобой в таверне «Одинокое дерево» в Ричбелле?

— С удовольствием! Знаешь, Джуди, ты впервые попросила меня о встрече!

— Разве? Ну, у меня есть на то причины, Фил. — После паузы Джуди добавила: — Еще кое-что. Это произошло в ночь с воскресенья на понедельник, а не прошлой ночью, но с тех пор столько всего накопилось, что я об этом забыла.

— О чем?

— После убийства Джад Лафарж отвез Конни домой, а потом приехал назад в театр якобы исправить впечатление, создавшееся благодаря чьим-то словам, которые он слышал. Только этого быть не могло.

— Не понимаю, Джуди. Объясни подробнее.

— До того Бэрри Планкетт сказал, что единственный путь на балкон — по наружной лестнице, куда можно войти с бокового переулка. Вернее, не совсем сказал, а скорее из его слов действительно возникло такое впечатление. Джад Лафарж заявил, что слышал, как Бэрри говорил это, и захотел внести ясность.

— Ну?

— Джад никак не мог это слышать! Мы были в зале, а когда Бэрри это сказал, там находились, кроме него, только ты, я и Марджери Вейн. Джад и Конни были за кулисами и пришли в зал почти сразу же. Но как Джад мог это слышать?

— В этом театре, дорогая, голоса разносятся по всему зданию. Когда Бэрри возвращался со шпагами и кинжалами для нашего импровизированного поединка, он задержался у железной двери, чтобы поговорить с Энн Уинфилд. Мы стояли на некотором расстоянии, а они разговаривали не повышая голос, однако мы слышали каждое слово.

— Ну может, ты и прав, — с сомнением произнесла Джуди. — Но это не давало мне покоя.

— А мне не дает покоя кое-что другое.

— Вот как?

— Тебе известно, что один из копов лейтенанта Спинелли расспрашивал твоего босса?

— Правда? Надеюсь, обо мне не сказали ничего плохого?

— Напротив, шеф дал тебе блестящую характеристику. Но ты впервые получила работу в журнале в апреле 1946 года — через шесть месяцев после твоего прибытия в Нью-Йорк. Чем ты занималась до того?

— Встретимся в таверне, Фил. Скажем, в семь часов?

— Когда тебе удобно. Но я хотел спросить…

— Значит, в семь в «Одиноком дереве»! — Джуди положила трубку.

Не чувствуя быстро приближающейся беды, Нокс побрился, принял душ и оделся. После ленча с Эдуардом Стивенсом из компании «Хералд и сыновья» он отправился в Публичную библиотеку, где изучал подобранные для него книги, документы и подшивки газет, касающиеся дела Харри То — Стэнфорда Уайта в 1906 году.

Было еще довольно рано. Но чтобы избежать вечерней сутолоки на Гранд-Сентрал, Нокс провел немного времени в книжном магазине, сел на стэмфордский пригородный поезд в 16.25 и сошел в Ричмонде незадолго до четверти шестого.

Погода была неустойчивой — угроза дождя сменялась ярким солнцем. Нокс спустился с моста в зал ожидания — тусклое помещение с освещенным окошком кассы, деревянными скамьями с высокой спинкой и газетным киоском, который почти всегда был закрыт. Афиша возле кассы сообщала, что 26 апреля труппа Марджери Вейн представит Бэрри Планкетта, Энн Уинфилд и Энтони Феррару в «Ученике дьявола» Джорджа Бернарда Шоу.

Высокий молодой крепыш, явно только что из парикмахерской, где ему укоротили и без того короткие каштановые волосы, быстро вошел в зал. Выглядел он слегка встревоженным.

— Вы мистер Нокс, не так ли, сэр? Помните меня? Я Лэрри Портер.

— Да, я хорошо вас помню. Как поживаете?

— Так себе. Думаю, Шерлок Спинелли и его ребята все еще охотятся за мной, хотя не понимаю почему. — Взгляд мистера Портера устремился на афишу. — Бедная старушка Мардж! — вздохнул он. — Ее отправят назад в Англию и похоронят на семейном кладбище Севернов в Сомерсете, когда медицинские эксперты выдадут тело. Я собираюсь помочь Бесс проследить за этим. Полагаю, я должен это сделать?

— Очевидно.

— Но, как я сказал, полиция все еще не оставляет меня в покое. Шерлок здорово мучил меня ночью и утром после убийства, покуда мой отец не позвонил и не растолковал ему все. Тогда меня отпустили, но сейчас все началось заново. Сегодня утром они получили в нью-йоркском банке копию завещания Мардж, хотя обо мне там нет ни слова. Понимаете, — продолжал Лэрри, — Мардж не знала, каким образом у меня в кармане не переводятся деньги. Я не хотел признаваться, что мой старик все еще меня поддерживает, и говорил, что зарабатываю игрой в бридж и в покер. Все это, конечно, полная чушь. Я весьма скверно играю в бридж, а в покер мне не выиграть и десяти центов. Не понимаю, что не дает покоя копам. Разве только чертовы драгоценности. Но ведь они уже знают, что я их не брал!

— Не возражаете против вопроса насчет этого?

— От вас — не возражаю.

— Насколько я понял, леди Северн заявила, что видела, как вы взяли ожерелье и браслет?

— Мардж солгала. Она так умела врать, что благодаря этому, возможно, попадет на небо.

— В то время как вы, по словам лейтенанта Спинелли, утверждаете, будто видели, как она сама это сделала.

— Между нами говоря, я этого не видел, в чем уже признался Шерлоку. Но я хорошо знал Мардж. Такой трюк был как раз в ее духе. И все же я любил ее куда больше, чем кто-нибудь может себе представить. А теперь я должен идти. Откуда отправляется поезд в Нью-Йорк?

— Пройдете через эту дверь, — показал Нокс, — по коридору и вверх по ближайшей лестнице. Не скажете ли вы…

— Простите, сэр, я очень спешу.

Портер быстро вышел. Стрелки часов над кассой показывали восемнадцать минут шестого. Поезд в Нью-Йорк отправлялся меньше чем через полчаса. Нокс повернулся к выходу и едва не налетел на лейтенанта Спинелли.

— Этот парень, Портер…

— Он едет в Нью-Йорк. Вы намерены его задержать?

— Мог бы, но не стану. Это не так важно. А что вы здесь делаете?

Нокс объяснил. На смуглом лице лейтенанта появилось странное напряженное выражение.

— Вы обедаете с миссис Нокс? Но еще рановато, не так ли?

— Да, но я подумал, что смогу убить время здесь.

— Значит, она собирается интервьюировать женщин? Вы уверены, что она сказала «женщин»?

— Да. А что бы изменилось, если бы она сказала «мужчин»? Да что с вами происходит?

— Мне это не нравится — совсем не нравится. Пошли со мной.

— Куда?

— Скоро узнаете. Мы как раз готовились завершить расследование, а тут появились новые улики…

Они вышли со станции и свернули на Ричбелл-авеню. Припаркованные автомобили выстроились в ряд вдоль тротуаров. Казалось, все ожидало весенних сумерек — луч солнца скользнул по дороге и тут же погас.

Нокс и Спинелли прошли мимо театра «Маска», аптеки, ювелирного магазина, лавки с товарами для декорирования помещений и таверны «Одинокое дерево». На перекрестке Ричбелл-авеню и Элм-стрит висел светофор — красные буквы «Стойте!» на переходе сменились зелеными «Идите!». Лейтенант перевел Нокса на северную сторону Ричбелл-авеню, после чего они зашагали на восток, мимо витрин довольно убогих лавок к большому окну из разноцветных стекол под надписью золотыми готическими буквами «Джон Ричбеллс Плейс».

Нокс припомнил староанглийский интерьер — темное резное дерево, гравюры на охотничью тему, кабинки вдоль стен, запах виски и пива. В четверть третьего ночи они с Джуди выпили там по стаканчику, после чего их усадили в такси полупьяная Конни и ее полностью пьяный супруг.

В данный момент «Джон Ричбеллс Плейс» был пуст, если не считать удрученного бармена и доктора Гидеона Фелла, который сидел за столиком с кружкой пива, покуривая большую трубку. Лейтенант Спинелли подошел к телефону в дальнем конце стойки, набрал номер и быстро заговорил. При этом он использовал репортерский трюк, говоря так близко к микрофону, что на расстоянии ярда не было слышно ни единого слова. Нокс направился к доктору Феллу.

— Сегодня было бы неразумно посещать театр, — сказал доктор. — Они репетируют «Ученика дьявола» и пребывают в нервозном состоянии. Мистер Планкетт, сын пресвитерианского священника, играет Энтони Эндерсона, весьма нетрадиционного пресвитерианского священника в штате Нью-Гэмпшир в 1777 году. Он божился, что хотел играть Джентльмена Джонни Бергойна,[150] но его отговорила мисс Уинфилд. Ему лучше вычеркнуть свои импровизации, которые наверняка сочтут антиклерикальными, пока публика не подожгла театр. Все же у труппы не должно быть особых опасений. Вы видели утренние газеты?

— Видел «Геральд трибюн». Реклама весьма шумная.

— В других газетах тоже. А ведь мы еще не сообщили им…

— Не сообщили что?

Левой рукой доктор Фелл бросил на столик пару красных игральных костей, которые показали две двойки.

— То, — ответил он, — что, по-моему, лейтенант Спинелли собирается сообщить вам.

Лейтенант положил трубку и подошел к столику с мрачным, сосредоточенным видом.

— Леди Северн была весьма деловой женщиной, даже когда совершала неделовые поступки. Ее нью-йоркским банком был филиал Гибралтарского национального банка на углу Парк-авеню и Шестьдесят первой улицы. В феврале, когда леди Северн была во Флориде, она составила завещание при помощи ее лондонских поверенных. После выработки всех условий леди отправила одну подписанную копию поверенным, а другую — в филиал Гибралтарского национального банка. Этим утром я побывал там и прочитал завещание. Вот его условия. — На свет в очередной раз была извлечена записная книжка. — У леди не осталось живых родственников. Мисс Харкнесс завещана небольшая сумма — явно недостаточная, чтобы возбудить алчность, «вместе с моими театральными афишами, которые Бесс всегда хотела иметь». Еще меньше оставлено слугам, проработавшим у нее несколько лет, и на благотворительные нужды. Зато основная часть состояния — чертовски крупная, даже с учетом налогов — завещана…

— Ну? Кому же?

— «Моей любимой труппе актеров, которые решили назвать себя труппой Марджери Вейн и которые трудятся под умелым финансовым руководством мистера Джадсона Лафаржа и вдохновенной режиссурой мистера Бэрри Планкетта. Помимо этого, значительная сумма должна быть передана упомянутым джентльменам с целью основания актерской академии, аналогичной Королевской академии драматического искусства, которая будет именоваться Академией Марджери Вейн, дабы мое имя пережило мою бренную плоть». Ну и как вам это нравится? — осведомился лейтенант. — Как можно отделить в этой женщине — впрочем, и в любой другой — хорошее от плохого, стервозность от щедрости и великодушия?

— Это еще не все, верно? — спросил Нокс. — У вас на уме есть что-то еще?

— Было! Я подумал: все ли в этом завещании на должном уровне? Там были указаны имя и адрес лондонских поверенных. Я ожидал, что это окажется адвокатской фирмой с причудливыми именами вроде «Кэдуоллейдер, Блип, Хогуош и Кэдуоллейдер». Но фирма называется просто «Паркер и Паркер» и помещается по адресу Грейс-Инн-сквер, 4. Я решил, что имею основания для трансатлантического телефонного звонка. В полдень мы с доктором Феллом позвонили в Лондон из Уайт-Плейнс и нарвались на одного из Паркеров — весьма болтливого старикашку.

— Ну?

— Мистер Нокс, с завещанием все в полном порядке. Конечно, оно составлено невесть как. Но поверенный заявил, что завещание утвердят просто потому, что его некому опротестовывать. А теперь, — добавил Спинелли, — пожалуй, лучше сообщить маэстро, что вы здесь делаете. — И он тут же это сообщил.

Доктор Фелл воздержался от комментариев. Он допил свое пиво и продолжил попыхивать трубкой. Однако вид у него был настолько серьезный, что у Нокса сжалось сердце.

— Вы спрашивали меня, — продолжал лейтенант, — выслеживаю ли я Лэрри Портера? Я его не выслеживаю — мне просто нужно было с ним поговорить. Но кое-кого выслеживают очень тщательно, чтобы избежать дальнейших неприятностей.

— Убийцу?

— Да, убийцу, — подтвердил доктор Фелл. — Как вы, вероятно, поняли, полиция почти готова к аресту. Мистер Спинелли и я совместно все проработали.

— «Совместно»! Что вы под этим подразумеваете, маэстро?

— Не скромничайте, — усмехнулся доктор Фелл. — Во время нашей конференции за ленчем, прежде чем я произнес хоть слово объяснений, вы внезапно все поняли.

— Да, понял, когда вспомнил рост этого пария и разобрался во фразе относительно преступления и милосердия. А когда вы начали объяснять, все стало таким чертовски ясным, что я был готов убить себя за собственную медлительность!

— Насчет медлительности я снова попросил бы вас не скромничать, — возразил доктор Фелл, пуская дым. — Убийство произошло в воскресенье, около четверти двенадцатого ночи. Сейчас вторник, и еще нет шести вечера. Если ваши действия кажутся вам медлительными, то у вас странные представления о скорости. Что мы будем делать теперь?

— Только ждать. Если бы у нас было достаточно доказательств…

Луч заходящего солнца скользнул по Ричбелл-авеню, прежде чем скрылся за облаками. Разноцветные стеклышки окоп отбрасывали на лица доктора Фелла и лейтенанта Спинелли золотистые, красные, оранжевые, голубые и зеленые пятна. Снаружи появилась хорошо знакомая фигура, курящая сигарету. Фигура остановилась, прижалась носом к окну и стала вглядываться внутрь сквозь матовые стекла.

Сигарета полетела на тротуар, и в «Джон Ричбеллс Плейс» вошел Бэрри Планкетт, как обычно с непокрытой головой, в свитере и слаксах. Он направился прямиком к лейтенанту Спинелли.

— Что теперь творится в этом городе? — осведомился Бэрри. — Кейт Хэмилтон исчезла!

Глава 18

СНОВА ПАНИКА

— Исчезла? Что вы имеете в виду?

— Что обычно имеют в виду под словом «исчезла»? То, что ее здесь нет.

— Сэр, — вмешался доктор Фелл, — вопрос лейтенанта, несомненно, касается, так сказать, свойств этого исчезновения. Было ли оно в какой-то степени странным, необычным или даже зловещим?

Бэрри Планкетт взмахнул рукой, сунув другую в карман.

— Сейчас все что угодно начинает казаться зловещим! Репетиция началась в десять утра. Кейт играет старую и злобную пуританскую мамашу. Весь первый акт она находится на сцене, а потом больше не появляется. Но Кейт — общительное создание. Даже если ей нечего делать, она любит торчать поблизости и во все вмешиваться.

Ну, первый акт мы отрепетировали спокойно. Дальше работа незамысловатее — там слишком много статистов, и приходится играть особенно тщательно, чтобы не возникало никаких смешков. Мы начали второй акт, а когда я в половине первого отпустил актеров перекусить, велев им вернуться через час, Кейт была на месте и не закрывала рта.

В половине второго она вернулась, продолжая болтать. После перерыва дела пошли хуже. Со сценой в доме священника все было в порядке — я играю этого паршивого пастора, а Энн его жену, — но в сцене суда началась неразбериха. Энн, убедив меня не играть генерала Бергойна, теперь снова стала умолять меня переменить роли и играть Дика Джаджена. Я сказал ей очень ласково: «Милая, заткнись, не то я исполосую тебе всю задницу!» А тут еще репортер приставал ко всем с вопросами об убийстве. Что бы он ни написал, для нас это будет самой скверной рекламой, но прессу ведь не вышвырнешь пинком пониже спины!

— Мы высоко оцениваем ваши трудности и вашу тактичность, — заметил доктор Фелл сквозь клубы сигарного дыма, — но что произошло с мисс Хэмилтон?

— Это я и пытаюсь объяснить. Когда привыкаешь видеть кого-нибудь сидящим на одном месте и подстерегающим, словно паук муху, возможности почесать язык, то поневоле испытываешь шок, когда этот человек вдруг исчезает. Примерно в четверть шестого я спросил: «Где Кейт?» Но никто этого не знал.

Не понимаю, почему я забеспокоился — после первого акта ее присутствия не требовалось. Очевидно, я не такой толстокожий, каким кажусь. Тоби у служебного входа сказал, что в пять она говорила по телефону. Больше ее никто не видел — это походит на трюк с исчезновением. Кейт живет в отеле «Адмирал Колиньи» в Нью-Рошель. Сначала я хотел позвонить туда, но потом раздумал. Какое мне дело, где она, — пусть хоть на свидании с дружком в здании приходского совета епископальной церкви, лишь бы появилась вечером на спектакле. Тем не менее это не давало мне покоя. В половине шестого я сказал: «Ладно, ребята, на сегодня хватит. Сейчас выметайтесь, но чтобы к вечернему представлению «Ромео и Джульетты» все были трезвыми». Актеры разошлись, веселые и довольные, а мне пришло в голову, что я, возможно, был пару раз чересчур резок с Энн. Но я нигде не смог найти моей драгоценной потаскушки и отправился в «Одинокое дерево». Я был в баре, утешая себя виски, когда посмотрел в окно и увидел Энн на другой стороне Ричбелл-авеню, идущую в восточном направлении. Я бросился за ней, перебежал улицу и, проходя мимо этого заведения, увидел вас. Боюсь, я больше не могу задерживаться — мне нужно бежать за Энн, она не могла уйти далеко. Но, — он посмотрел на Нокса, — у меня есть кое-что для вас.

По улице прогромыхал серый автобус. Погруженный в свои мысли Нокс внезапно напрягся.

— Для меня? Что?

— Когда я пришел в «Одинокое дерево», метрдотель спросил у меня: «Вы, случайно, не мистер Филип Нокс?» Я уклонился от этой чести, но сообщил, что знаю вас. «Если вы его увидите, — продолжал метрдотель, — передайте ему, что у меня есть сообщение от его жены». Я спросил, что за сообщение, но он ничего мне не пояснил.

Нокс поднялся со стула:

— При всем моем уважении к Джону Ричбеллу я должен поспешить в «Одинокое дерево».

— Пожалуй, я пойду с вами, — предложил лейтенант Спинелли.

— Эта идея кажется мне неплохой, — промолвил доктор Фелл.

— Что касается меня, — заявил Бэрри Планкетт, — то я, как обычно, бегу за моей феей. Что со мной делает эта маленькая шлюшка!

— Не знаю, что означают ваши ирландские штучки, — проворчал лейтенант, — но на всякий случай постараюсь не упустить их из виду… Что за спешка, мистер Нокс?

— Если я говорю, что должен спешить, значит, так оно и есть.

Нокс выбежал на улицу. Он бы помчался через дорогу, несмотря на оживленное движение транспорта, если бы Спинелли не крикнул ему вслед, убеждая пройти немного на запад и воспользоваться официальным переходом. Миновав перекресток с Элм-стрит, Нокс устремился в центральный коридор таверны. Метрдотель ресторана, крючконосый молодой человек в смокинге, шагнул ему навстречу.

— Моя фамилия Нокс. У вас для меня сообщение от моей жены?

— А у вас есть какое-нибудь удостоверение, сэр?

— К чему эти формальности? Что она передала?

— Вы не можете себе представить, — простонал метрдотель, — как нам достается на этой работе по самым незначительным поводам! Пожалуйста, сэр, покажите удостоверение.

— Вот мои водительские права — они подойдут?

— У вашей жены есть английский акцент?

— Должен быть, раз она англичанка. Так что же она передала?

— Миссис Нокс звонила в половине шестого. Она передала извинения за то, что вынуждена задержаться, и сказала, чтобы вы обедали без нее. Обед в шесть — хотите что-нибудь заказать?

— Откровенно говоря, я не голоден. — Нокс повернулся к подошедшим следом лейтенанту Спинелли и доктору Феллу. — Разве только что-нибудь выпить?

— Эта идея, — заметил доктор Фелл, направляясь к бару на противоположной стороне коридора, — заслуживает всяческой похвалы.

Передний бар был убран и начищен до блеска. Штору на окне, в которое выбросили друга мэра Дженкинса, починили или заменили вовсе. Подойдя к стойке, они увидели свое отражение в висящем за ней зеркале. Толстый бармен лениво двинулся к ним.

— И такой тупица будет нас обслуживать! — вздохнул доктор Фелл. — Что вам заказать, друг мой?

— Как всегда, пиво, — ответил Нокс.

— А вам, лейтенант?

— Вообще-то мне не положено ничего — я на службе. Но пиво подойдет.

— Ну, тогда мне тоже пиво, — решил доктор Фелл.

Бармен, подавая пиво, стал почти любезным.

— Здравствуйте, лейтенант! Похоже, будет дождь, верно?

— Привет, Стив. Трудно сказать. Не возражаешь, если я воспользуюсь твоим телефоном?

— Конечно, лейтенант! Звоните!

Телефон находился в дальнем конце стойки. Лейтенант Спинелли снял трубку, набрал номер, поговорил обычным чревовещательным способом и вернулся к остальным. Не успели они поднять кружки, как дверь распахнулась и ворвался Бэрри Планкетт.

— Теперь пропала Энн! — воскликнул он. — Исчезла прямо с тротуара в шесть вечера! Если только в старом Ричбелле не завелись колдуны, то могло произойти лишь одно…

— А именно, молодой человек?

— Лейтенант, вы видели автобус номер восемь, который проехал по Ричбелл-авеню на восток как раз перед тем, как я вышел из другой пивной? Этот маршрут начинается в Мамаронеке и следует через Ричбелл в Харрисон и Рай, останавливаясь только у парка «Страна чудес». Мне говорили, что парк открывают сегодня. Не представляю себе, за каким чертом Энн могло понадобиться туда идти, но так же не понимаю, зачем ей ехать в Харрисон или Рай. Если только нас всех не околдовали…

— Спокойно, сэр! — прервал его доктор Фелл. — Держите себя в руках. Что будете пить?

— Перед спектаклем? Ничего, о мудрец!

— Совсем ничего?

— Хоть несколько галлонов после того, как занавес опустится, и ни наперстка до того! Чтобы испортить целую сцену и даже весь спектакль, не нужно быть пьяным — достаточно нескольких капель. — Выглянув в окно, Бэрри воскликнул: — Кого я вижу! Кто приближается к вместилищу порока, где квакеры устроили беспорядки и едва не кастрировали мэра? И какая же тяжесть, папаша Джад, — добавил он чуть позже, — лежит сегодня на вашем благородном сердце?

Джадсон Лафарж вытер лоб носовым платком.

— Это сущий ад, Барри! Некоторые люди — не помню, как их называют, — говорят, будто мы возвращены в эту жизнь, чтобы испытать страдания за все грязные делишки, которые натворили в предыдущей. Если так, то в прошлой жизни я, вероятно, был самым вонючим сукиным сыном, какого можно себе представить! Знаешь что?

— Нет, папаша Джад, я не знаю что. Я просто осведомился о причине вашего теперешнего состояния. Неужели Усталый Уилли вновь подвел вас после того, как вы изобразили доброго самаритянина?[151]

— Нет, с Уилли все в порядке. Судья Каннингем и я купили ему новую одежду, и он поклялся оставаться трезвым или хотя бы не напиваться до бесчувствия, а если он и в самом деле хочет чем-нибудь заняться, мы подыщем ему работу.

— Тогда в чем дело?

— В Конни. Она исчезла! Конечно, Конни часто доводит меня до белого каления, и я начинаю представлять себя в роли счастливого вдовца, но в действительности я бы не согласился потерять эту чертову бабу за все золото Форт-Нокса![152] Где она может быть?

— Отлично! — воскликнул Бэрри Планкетт. — Прошу прощения, папаша Джад. Я не имел в виду «отлично, что исчезла Конни». Просто я хочу сказать: добро пожаловать в наш клуб! Уже три женщины похищены колдунами, хотя любого колдуна, задумавшего украсть Кейт Хэмилтон, следовало бы в самом начале карьеры упрятать в колдовскую психушку.

— Только три женщины? — переспросил Нокс. — Будем надеяться…

В этот момент зазвонил телефон. Толстый бармен сиял трубку и сказал:

— Это вас, лейтенант!

Спинелли направился к телефону; Нокс последовал за ним. Ему показалось, что, когда лейтенант положил трубку, его взгляд стал еще более напряженным.

— Вы собираетесь сказать мне то, что я боюсь услышать? — спросил Нокс.

— О вашей жене?

— Да.

— Если вы имеете в виду, что она тоже исчезла, то ответ — нет! — Лейтенант говорил с наигранным добродушием. — Однако я должен сообщить вам кое-что еще о миссис Нокс.

— Ну?

— Сейчас она в доме… короче говоря, в эту минуту она находится в обществе убийцы — вернее, человека, которого мы считаем убийцей. История об интервью, которую наплела вам ваша жена, была всего лишь прикрытием для…

— Для чего? Господи, если Джуди грозит опасность, то как же вы это допустили?

— Никакая опасность ей не грозит! Двое моих людей все контролируют. Им помогает еще один — кстати, он из Ричбелла, — впервые пробующий силы в качестве детектива. На него я не слишком полагаюсь, но на тех двоих — полностью. В случае необходимости они войдут в дом и, если понадобится, будут стрелять.

— Но, лейтенант…

— Успокойтесь, мистер Нокс. В ночь убийства вы сумели сохранить хладнокровие — не теряйте голову и теперь.

Спинелли вернулся к другому краю стойки; Нокс снова двинулся следом. Бармен только что поставил неразбавленное виски перед Джадсоном Лафаржем.

— У меня с утра похмелье, — объяснил Лафарж, поднимая стакан. — Это поможет мне прийти в норму. Что ты там говорил, Бэрри?

— Кейт Хэмилтон исчезла из театра. Моя Энн исчезла прямо посреди улицы. А как Конни покинула этот мир?

— Не говори так!

— Простите, папаша Джад. Я имел в виду — что случилось?

— Откуда я знаю? Этим утром Конни была в театре и разговаривала с Джуди Нокс — должно быть, ты ее видел. Мы оба пошли домой к ленчу. Потом мне понадобилось выйти, а когда я вернулся, горничная сказала, что Конни позвонили по телефону около половины шестого, и она уехала на своей машине, не сообщив куда. Думаешь, они все отправились в одно и то же место?

— Будь я трижды проклят, папаша Джад, если могу хоть что-то придумать! Полагаю, мне лучше чего-нибудь поесть. В театре все билеты распроданы на три месяца вперед. Прошу прощения.

Бэрри Планкетт вошел в обеденный зал, вскоре вернулся, жуя сандвич с холодным ростбифом, и наконец удалился в театр. Джадсон Лафарж допил свое виски и тоже ушел.

Лейтенант Спинелли, доктор Фелл и Нокс остались одни в тускло освещенном баре. На Ричбелл-авеню зажглись фонари. В небе свернула молния. Давно пропавший аппетит Нокса сменился чем-то вроде тошноты при виде пищи. Его бешеные усилия получить дополнительную информацию не увенчались успехом.

— Лейтенант, за кем мы охотимся? Кто убийца?

— Вы неплохо использовали ваши мозги, когда предположили, что Лютер Маккинли — это Джон Фосдик. Испробуйте их снова.

— В чьем доме находится Джуди?

— Разве я сказал, что она в чьем-то доме? Конечно, я и маэстро не упоминали о недавно найденных уликах, а он даже не привлек мое внимание к разрезу в подкладке манто, но… В чем дело, маэстро?

Доктор Фелл с трубкой в одной руке и стаканом в другой уставился в окно.

— У нас еще один посетитель, — сообщил он.

Судья Грейем Каннингем в шляпе-котелке и сером галстуке, не слишком гармонирующими с коротким темным пиджаком и полосатыми брюками, вошел в таверну, перебросив через руку легкий плащ.

— Благодарю вас, джентльмены, я ничего не буду пить. Я пообедаю дома, а потом, пожалуй, хотя я еще не решил, пойду на «Ромео и Джульетту». Кстати, что сейчас беспокоит беднягу Лафаржа? Он казался очень встревоженным исчезновением трех леди…

— В действительности их четыре, судья, — поправил Нокс. — Понимаете…

— Сэр, — прервал доктор Фелл, — женская тема, как подмечали очень многие до меня, слишком обширна и запутанна, чтобы обсуждать ее теперь. У вас не появилось новых теорий относительно убийства?

— Я буду отстаивать те, которые уже изложил, пока их не опровергнут или не исправят. И все же не поторопился ли я? Не ошибся ли в своих суждениях? Ведь я уже не молод. Возможно, как утверждает младшее поколение, les grand-peres ont toujours tort.[153]

— Les grandperes ont toujours peur,[154] — переиначил доктор Фелл. — Во всяком случае, я.

— Что-то подсказывает мне, сэр, что вы и лейтенант не желаете обсуждать практически ничего. Я прав?

— Правы, сэр. Мы просто ждем.

— В таком случае, — промолвил судья Каннингем, — я больше не стану вас беспокоить. До вечера, джентльмены.

Время тянулось медленно. Сумерки сгущались, в баре включили полное освещение, вдалеке послышался раскат грома. Нокс не мог ни есть, ни пить.

— Слушайте! — не выдержал он наконец. — Если вы не в состоянии ничего предпринять, ответьте по крайней мере на один вопрос. Убийца — человек, с которым мы часто виделись и разговаривали?

— Это человек, — ответил доктор Фелл, — который часто разговаривал с нами. Даже очень часто!

— И он находился под сильным подозрением?

— Зависит от того, что вы подразумеваете под словом «подозрение». Я сказал бы, что да. А мистер Спинелли прошлой ночью сказал бы, что нет.

Снова раздался царапающий нервы телефонный звонок. На сей раз бармен не сдвинулся с места. Лейтенант схватил трубку.

— Хорошо! — произнес он после паузы. — Мы будем там раньше вас… Пускай в «Сумасшедшем доме». Надеюсь, все уже там. До встречи, Джейкобс.

Спинелли положил трубку.

— Все в сумасшедшем доме и, по всей вероятности, там останутся! — сердито проворчал Нокс. — Что происходит?

— Наша дичь на какое-то время уходила, но вскоре вернулась. Отлично! Моя машина снаружи. Это «мустанг» — я купил его для Фло, так как им может управлять любая женщина, несмотря на всю его мощь, а теперь она жалуется, что им пользуюсь только я. Мы можем запихнуть доктора Фелла на заднее сиденье…

— Для чего мы должны запихивать доктора Фелла на заднее сиденье?

— Чтобы поехать в «Страну чудес». Наша дичь и миссис Нокс сейчас уже на пути туда. Конечно, парк с аттракционами — странное место для раскрытия карт, но нам нужно спешить.

Глава 19

МАСКА СБРОШЕНА

Гирлянды разноцветных ламп — красных, белых и синих — горели над центром парка, обозначенным на указателе как «Площадь всей Америки». Доктор Фелл в черном плаще и шляпе с загнутыми полями шагал, опираясь на палку; по бокам шли Спинелли и Нокс — оба с непокрытой головой.

С парковкой не возникло хлопот — посетители, и так немногочисленные во вторник вечером, начали разбегаться, напуганные грозовым небом.

Впереди возвышались чертово колесо и американские горки. Между ними, на северо-востоке, небо разрезал зигзаг молнии, за которым почти сразу же грянул гром. Но дождь пока не начался.

На одной стороне площади вращалась карусель с ярко раскрашенными деревянными животными; на другой вытянулся ряд лотков, где торговали хот-догами, конфетами, мороженым и прохладительными напитками; третью занимали игры, где победителям вручали малопривлекательные призы; четвертая же являла собой главную приманку для посетителей.

На одном ее краю размещалась «Мельница с привидениями», окруженная «Индейской территорией». Противоположный конец был занят «Землетрясением в Сан-Франциско» и «Аквариумом Нептуна». В центре возвышалось квадратное белое сооружение, где над украшенным колоннами фасадом виднелась надпись беспорядочно разбросанными красными, белыми и синими буквами «Сумасшедший дом».

Изнутри доносились крики и женский визг. Лейтенант Спинелли направился к «Сумасшедшему дому».

— Вы знаете, что внутри? — спросил он.

— Догадываюсь, — ответил Нокс.

— Сначала вестибюль с кривыми зеркалами. Оттуда проходят в центральную часть сооружения по мосту, где внезапные порывы ветра надувают женщинам юбки.

— Неужели в наши дни людей еще развлекают столь изысканными шутками? — удивился доктор Фелл. — В 1893 году это считалось верхом остроумия и, возможно, производило определенный эффект еще в 20-е годы нашего столетия. Но сегодня, когда столько женщин носят джинсы или слаксы, шутка теряет смысл. Нам сюда?

— Да. Не доставайте деньги — я покажу значок, и нас пропустят. По мосту нам незачем проходить. Подождем в вестибюле, маэстро! Не хочу медлить, если понадобятся решительные действия.

— Какие именно? — осведомился Нокс.

— Думаю, скоро увидите. Теперь вверх по ступенькам, мимо этого чучела с головой из папье-маше.

Группа молодежи побежала с площади, спасаясь от грозы. Но аттракционы продолжали работать. Огни «чертова колеса» вертелись в вечернем небе; веселая музыка карусели смешивалась с воплями, доносящимися с американских горок, когда вагонетки ныряли вниз.

В центре площади стояла фигура, казавшаяся знакомой. Присмотревшись, Нокс узнал полицейского Полсона в штатском.

— Добрый вечер, лейтенант. Здравствуйте, джентльмены, — проговорил Полсон уголком рта. — Поблизости вы можете увидеть кое-кого из ваших знакомых. Но, за исключением Усталого Уилли, это дамы.

— Бог с ними, с дамами! Вы видели Джейкобса или Клиффорда?

— Нет, лейтенант, они еще не прибыли. Собираетесь в «Сумасшедший дом»?

— Только в вестибюль. А теперь заткнитесь и смотрите в оба.

— О'кей, сэр. Я думаю…

— Не думайте, а выполняйте!

Пройдя за занавесы, Нокс, лейтенант и доктор Фелл очутились в довольно тесном холле с кривыми зеркалами, в которых они выглядели при тусклом свете порождением ночного кошмара.

В «Сумасшедшем доме» были и другие посетители — издали доносились приглушенные голоса, шаги и негромкий стук. Но больше никто не входил, так что в зеркальном вестибюле они оказались одни.

— Должен признаться, — заметил доктор Фелл, — что этот род развлечений никогда не вызывал у меня приступов веселья. Моя фигура, не говоря уже о лице, настолько чудовищна сама по себе, что нет нужды в кривых зеркалах, дабы пугать ею детей.

— Ладно, маэстро! — прервал его лейтенант Спинелли. — Давайте начнем.

— Что именно?

— Мы разобрались во всем, кроме роли, которую играла миссис Нокс. Что имела против нее леди Северн?

— Я уже говорил вам, что не знаю и не могу догадаться, — ответил доктор Фелл. — Но раз мы решили, что ее роль в любом случае невинна, то имеет ли это значение?

— Может, и нет. Разве только чтобы не оставалось белых пятен… Кстати, о белых пятнах, мы так и не выяснили детали прелюдии. Я имею в виду происшедшее на корабле в январе. Джон Фосдик, или Лютер Маккинли, вел себя там весьма странно — выстрелил из револьвера, как вы утверждаете, не намереваясь никому повредить. Что все это означало?

— Сэр! — воскликнул доктор Фелл. — Марджери Вейн мертва, и Джон Фосдик также мертв. К какому бы выводу мы ни пришли, это останется всего лишь предположением.

— О'кей, маэстро. Долой предположения! Давайте уточним то, что можем.

— Что касается событий на лайнере, джентльмены, то единственно важный момент — состояние, в котором пребывала мисс Вейн. Спустя три месяца и при совершенно иных обстоятельствах это состояние привело ее к гибели. Оно формировалось буквально на наших глазах, — Доктор Фелл посмотрел на Нокса: — Вы там были и должны это помнить.

Нокс помнил.

Он уже не видел кривых зеркал, не слышал музыку карусели и крики на американских горках. Мысленно перенесясь на «Иллирию», Нокс видел перед собой курительную и спортзал, слышал свист ветра, ощущал под ногами качающуюся палубу и живо представлял лицо Марджери Вейн.

— Ее состояние беспокоило меня уже тогда, о чем я, вероятно, упоминал, — продолжил доктор Фелл. — Мисс Вейн вошла в курительную, слегка растрепанная из-за ветра на палубе, и заявила, что видела призрак. Когда я спросил, чей призрак, она сначала попыталась уклониться от ответа, но позже, когда я повторил вопрос в спортзале, сообщила, что это был призрак Эдама Кейли. Она якобы видела его стоящим у трапа на шлюпочную палубу, в старой шотландской шапочке, которую он обычно носил. Призрак не произнес ни слова, но протянул руку, словно собираясь к ней прикоснуться.

Я не мог в это поверить. Для мисс Вейн Эдам Кейли был слишком давним воспоминанием, чтобы его появление расстроило ее даже во сне. У нее на уме было нечто иное — куда более близкое к современности и пробуждающее бурю эмоций.

Кого или что видела леди Северн, если она видела что-то вообще? Возможным ключом к разгадке снабдил нас, случайно или намеренно, молодой Портер, упомянув имя Джона Фосдика и поинтересовавшись, что с ним стало. Леди заявила, что не помнит никакого Фосдика, с такой горячностью, которая вызвала бы подозрения у любого тупицы.

Но что именно она сказала? «Право, я не припоминаю такого человека! Если он и в самом деле существовал, то получил, что заслуживал и продолжает заслуживать!» Это ее точные слова! Теперь кажется несомненным, что мисс Вейн узнала от своего друга с Ривьеры по имени Сэнди Мактэвиш, что Джон Фосдик еще жив и намерен присоединиться к новой труппе. Она твердо решила этого не допустить. Каков бы ни был первоначальный повод, тридцать семь лет не уменьшили ее ненависти.

Мы можем ясно прочесть это между строк в ее гневных фразах перед выстрелом: «И с ним я тоже разберусь — на этот раз окончательно!»

— А сам Фосдик? — спросил Нокс.

— Фосдик был на борту, во втором классе. Мисс Вейн этого не знала — она не смогла опознать Фосдика в сморщенном старике в корабельной столовой, тем более что он путешествовал под своим настоящим именем Лютер Маккинли, которое ей не было известно. Но теперь, располагая газетной вырезкой из «Уорлд телеграм» за 13 апреля, мы можем догадаться, что Марджери Вейн увидела на палубе в ту бурную январскую ночь.

— В газетной статье, — возбужденно заговорил Нокс, — упоминалось, что после самоубийства Фосдика среди его вещей была обнаружена маска молодого человека. Вы имеете в виду, что маска изображала лицо Фосдика, каким оно выглядело в 1928 году? Что он намеренно надел маску и показал ее в ту ночь мисс Вейн?

— Я имею в виду лишь то, что это весьма вероятно, — ответил доктор Фелл.

— Но почему Фосдик это сделал? Надеялся вызвать в ней жалость? Тогда зачем было стрелять?

— К сожалению, мы слишком мало знаем о характере этого человека. Мисс Кейт Хэмилтон говорила мне, что в молодости он обладал поразительным обаянием. Исчезло ли оно с годами, или какая-то часть сохранилась до конца его дней? Фосдик, несомненно, был талантлив, но безволен и нерешителен. Он всегда шел по линии наименьшего сопротивления, что в итоге привело его к самоубийству.

Давайте попытаемся реконструировать ту ветреную и дождливую ночь. Марджери Вейн не знала, что Фосдик находится на борту. Но он отлично знал о ее присутствии, так как это было известно всем на корабле. Что подумала леди, увидев живой призрак прошлого, смотревший на нее хорошо знакомым взглядом? Решила, что ей почудилось, как она потом говорила нам? Или же постоянно ощущала соседство человека, которого так ненавидела? Интересно, что она подумала, когда ищейки судового эконома нигде его не обнаружили?

О том, почему Фосдик имел при себе маску и надел ее той ночью, мы можем только догадываться. Возможно, он хотел вызвать в мисс Вейн жалость, а может быть, пригрозить ей. Во всяком случае, выстрел означал угрозу.

У Фосдика был револьвер — он выстрелил через стеклянную панель, а потом, вероятно, выбросил оружие за борт. Но не забывайте, что он не намеревался никому повредить. Из паспорта, который забрала после самоубийства нью-йоркская полиция, мы знаем, что его рост составлял пять футов восемь дюймов. Человек такого роста не мог прицельно выстрелить через панель на высоте шести футов над палубой. Один из корабельных офицеров видел его сразу же после выстрела — он не стоял на деревянном ящике или еще на чем-нибудь, чтобы увеличить рост.

Все, что Фосдик мог разглядеть в спортзале, скажем подпрыгнув в воздух, была группа людей за столиком у левого борта. Будучи на пределе душевных сил и окончательно потеряв голову, он выстрелил наугад, и пуля пролетела в нескольких ярдах от нас. Это была бомба, взорвавшаяся у него в мозгу. Выбросив револьвер за борт, Фосдик убежал к себе в каюту.

— Возможно, именно так все и произошло, — согласился лейтенант Спинелли. — Но в таком случае поступки Фосдика не назовешь последовательными.

Доктор Фелл взмахнул палкой — этот жест причудливо отразило установленное сзади кривое зеркало.

— Вы ищете последовательность в человеке, которого мы обсуждаем? Черт возьми, вы не найдете ее ни в ком из замешанных в эту историю — даже в Марджери Вейн, которая могла быть мягкой, как воск, с Лоренсом Портером и твердой, как сталь, с Джоном Фосдиком! Прежде чем мы доберемся до финиша, мы увидим, что последовательным в этом деле от начала до конца было лишь одно лицо — убийца!

— И в эту минуту, — осведомился Нокс, — в его обществе находится Джуди?

— Боюсь, что да. Понимаете…

Одна из входных дверей внезапно открылась. Рука отодвинула занавес, и в зеркальный вестибюль вошел крепкий, скуластый молодой человек в надвинутой на глаза шляпе. При виде лейтенанта он вытянулся в струнку.

— Да, Джейкобс?

— Они здесь, лейтенант. Идут к «Мельнице с привидениями».

— И собираются войти внутрь?

— Возможно, сэр. За ними наблюдает Клиффорд. На этой мельнице довольно забавно.

— В каком смысле?

— Я знаком с Кимом О'Брайеном — парнем, который заведует аттракционами. Мельница стоит на воде — по узкому каналу плавают лодки через пещеры со скелетами и тому подобными штуками. Местные и нью-йоркские власти подняли шум из-за перерасхода воды. Тогда Ким нанял пару грузовиков с цистернами и привозит в них морскую воду. Но механизм, контролирующий течение воды, часто заедает, и лодки застревают внутри, хотя вполне законно использовать морскую воду для…

— Не важно, что законно, а что нет! Вы тупица, Джейкобс! Неужели вы позволили им войти внутрь этого чертова аттракциона — самого подходящего места для очередного убийства?

— Но, лейтенант, должен же был кто-то сообщить вам…

— Вы уже сообщили! Пошли скорее!

Лейтенант Спинелли выбежал из вестибюля; остальные последовали за ним.

Начавшийся ливень прогнал с «Площади всей Америки» всех, за исключением полицейского Полсона. Но дождь почти сразу же прекратился. Небо по-прежнему разрезали молнии, за которыми звучали раскаты грома. Спинелли мчался в сторону «Мельницы с привидениями», Джейкобс и Нокс не отставали от него, доктор Фелл пыхтел сзади.

В передней стене «Мельницы» с темными окнами и коричневыми фронтонами виднелась низкая арка, под которой находился узкий канал. Вода в канале не двигалась, как и две пустые лодки, рассчитанные на шесть персон каждая.

Справа, за маленьким зарешеченным окошком кассы, сидел седой мужчина в комбинезоне. Перед сооружением стоял молодой человек, который мог бы казаться братом-близнецом Джейкобса, если бы, в отличие от последнего, не был блондином. Несомненно, это был полицейский Клиффорд.

— Они уже там, — обратился он к лейтенанту, — но механизм заело.

— И какого же дьявола вы их туда пустили? — осведомился Спинелли.

— Вы же велели ждать указаний, сэр!

— Поэтому вы позволили им войти и даже не последовали за ними?

— Сейчас последую — не волнуйтесь.

Седой мужчина в комбинезоне выбежал из кассы.

— Эй, погодите! — крикнул он. — Куда это вы собрались?

— Это Ким О'Брайен, лейтенант, — сказал Джейкобс. — Он вам объяснит…

— Не возьму в толк, — продолжал мистер О'Брайен, — почему вы так боитесь за этих двоих. Кроме них, внутри никого нет. И незачем прыгать в воду — она вам до колен. Я покажу вам более короткий путь, и вы даже брюки не намочите!

— Так показывайте! — рявкнул Спинелли, подавая знак Ноксу держаться рядом с ним. — Клиффорд, вы и Джейкобс, ждите здесь. Я справлюсь сам. Только бы ничего не случилось! Показывайте дорогу, папаша!

Теперь побежал человек в комбинезоне. Спинелли и Нокс помчались за ним вдоль левой стены «Мельницы». Их проводник остановился у закрытой двери в середине стены.

— Сюда, — произнес он, открывая дверь. — Как войдете, начнется дорожка вдоль канала — по ней можно идти гуськом. Свернете налево и увидите застрявшую лодку. Если вы коп, то все в порядке. Но скажите, что случилось?

Лейтенант не обратил на него внимания. При свете молнии он шагнул внутрь. Нокс последовал за ним и закрыл дверь.

Туннель был сырой, но не совсем темный. Если механизм, приводящий в движение воду, вышел из строя, то этого нельзя было сказать о прочих автоматических приспособлениях. В помещении слышался жуткий хохот с металлическим оттенком; страшные светящиеся физиономии появлялись и исчезали во мраке.

Дорожка шириной около восемнадцати дюймов шла на высоте двух футов над каналом. На воде виднелось еще несколько лодок, но все они были пусты.

Нигде не было заметно никаких признаков жизни. В стенах туннеля время от времени появлялись тускло освещенные ниши. Из одной внезапно выбежал скелет и тут же скрылся. Опять заскрежетал металлический смех. В другой нише лежал манекен, настолько похожий на подлинного мертвеца, что даже Карло Спинелли на момент заколебался.

Пошарив под пиджаком, лейтенант извлек короткоствольный полицейский револьвер.

— Быстрее и побольше шума! — велел он Ноксу. — Только без разговоров — у нас нет на них времени. Если бы это место в самом деле было мельницей с привидениями, то могу догадаться, чей призрак мы бы здесь увидели.

— Ну и чей же?

— Джона Фосдика, или Лютера Маккинли. Он преследовал нас с самого начала этой истории, а мы с ним так ни разу и не столкнулись. Но я велел вам не разговаривать, а сам разболтался. Вот проклятое место!.. Эй, вы, бросьте!

Последние слова были адресованы не Ноксу. Свернув, они увидели очередную, более просторную нишу с полом, возвышающимся над водой всего на один фут. На заднем плане виднелось нечто вроде вращающегося мельничного колеса, а на переднем — две человеческие фигуры.

Одна из них, несомненно, была жива; вторая — в лучшем случае без сознания. Джуди Нокс лежала лицом вверх на усыпанном соломой полу — глаза ее были закрыты, а лицо имело оттенок воска. Стоя на коленях возле Джуди и спиной к вновь прибывшим, вторая фигура подняла стрелу с четырьмя остриями, готовясь нанести удар. Нокс не мог видеть лица убийцы, но знал, кто это.

— Бросьте стрелу! — крикнул лейтенант Спинелли. — Бросьте, говорят вам, не то…

Убийца, словно не слыша, взмахнул стрелой. Лейтенант выстрелил.

Треск полицейского револьвера заглушил мощный удар грома, отозвавшийся гулким эхом.

Железная стрела со звоном упала на пол. Пуля угодила убийце под левую лопатку. Рухнув лицом вниз поперек ног Джуди, жертва меткого выстрела лейтенанта Спинелли осталась лежать на краю пола, уронив в воду голову и руки.

— Займитесь вашей женой, — посоветовал детектив. — Убийце уже ничем не поможешь.

Это было чистой правдой. Шляпка и очки, свалившись в канал, вскоре ушли под воду. Из раны в спине текла струйка крови. Пуля попала в сердце Элизабет Харкнесс.

Глава 20

КОНЕЦ ПУТЕШЕСТВИЯ

Вечером в воскресенье, 25 апреля, сцена театра «Маска» изображала кухню фермерского дома в Нью-Гэмпшире, где происходит первый акт «Ученика дьявола», премьера которого была назначена на завтра. На сцене при ярком освещении собралась группа людей, участвующих в последнем действии неофициальной пьесы.

Доктор Гидеон Фелл восседал на диване со своей длинной трубкой. Филип и Джуди Нокс поместились на стульях с длинными спинками из того же гарнитура. Необычно молчаливый Бэрри Планкетт и более робкая, чем всегда, Энн Уинфилд присели на край стола возле декоративного камина. Лейтенант Спинелли мерил шагами сцену, иногда отпуская замечания.

— Меня с самого начала сбили с толку, — сообщил он, — слова маэстро, что женщина не могла совершить это преступление.

— Прошу прощения, сэр, — вежливо возразил доктор Фелл. — Вы заявили о готовности держать пари, что ни одна женщина не могла выстрелить из этого арбалета, а я ответил, что согласен без всякого пари. Но все дело в том, что арбалет не использовали в качестве оружия.

— Однако мы слышали звук выстрела! — воскликнул Бэрри Планкетт.

— На спуск нажали, возможно, через полминуты после убийства. Как я постараюсь объяснить, это было частью изобретательного плана. Чтобы разобраться в убийстве Марджери Вейн, леди и джентльмены, мы должны уяснить, что никакой арбалет не был и при данных обстоятельствах не мог быть использован в качестве орудия преступления.

— Почему?

Доктор Фелл затянулся погасшей трубкой.

— Насколько я понял, судья Каннингем прочитал двоим из вас небольшую лекцию об арбалетах. Удивительно, что он не заметил погрешности в первоначальной версии, хотя сам подчеркивал мощную ударную силу арбалета. Вы, лейтенант, оказались очень близки к истине, когда сказали, что убийца не мог проскользнуть в ложу и выстрелить в спину Марджери Вейн, так как выстрел с такого короткого расстояния превратил бы ее в кровавое месиво, какого вы не видели со дня высадки в Нормандии в 44-м году. Но если бы выстрел произвели с другой стороны зала — с большего, но все же относительно короткого расстояния, — тело жертвы выглядело бы почти столь же плачевно. Большинство из вас видели, что произошло, когда мистер Планкетт, стоя на сцене, выстрелил в дверь ложи «В». Стрела на половину своей длины пробила насквозь крепкую дубовую дверь.

— Вы имеете в виду, — осведомился актер, — что стрелой воспользовались как… как ручным оружием?

— Не обязательно, — отозвался доктор Фелл, — хотя это зависит от того, что вы подразумеваете под ручным оружием. Это я также попытаюсь объяснить. Как я однажды заметил, преступление было совершено таким способом, потому что это был единственный способ, которым данный преступник мог его совершить.

— Элизабет Харкнесс! — поежилась Энн Уинфилд. — Но она казалась такой… такой симпатичной!

— Во многих отношениях она и была таковой. Ее многолетняя преданность Марджери Вейн, которую она хотя и преувеличивала в собственных целях, ни в коей мере не являлась притворной. Если бы Марджери Вейн не растравляла в себе давнюю и нелепую злобу, ее компаньонка никогда не причинила бы ей вреда. Во время так называемой прелюдии на борту лайнера я мог поклясться, что от мисс Харкнесс не исходит никакого зла. И я был прав — тогда она еще не замышляла ничего дурного. Ее душу обуяла ярость, только когда ненависть к Джону Фосдику, которую Марджери Вейн лелеяла десятилетиями, вступила в прямой конфликт с любовью, которую Элизабет Харкнесс питала к нему столь же длительное время.

— Значит, история Кейт Хэмилтон была правдой? — воскликнула Энн Уинфилд. — Она говорила, что в молодые годы Фосдик был неравнодушен к Бесс. Выходит, Бесс тоже любила его?

— Мисс Уинфилд, могу я попросить вас не забегать вперед?

— О, простите! Но когда у вас возникли подозрения?

— Даже у такого старого маразматика, как я, — ответил доктор Фелл, — пробудились подозрения, когда мисс Харкнесс в ночь после убийства сидела перед нами наверху и рассказывала историю, которая была… хрмф!.. слишком хороша для правды. Одна маленькая деталь беспокоила меня и до того. Она вдохновила мое неверно истолкованное заявление, что преступление и милосердие часто берут начало в одном и том же месте.

— Дома! — подхватил лейтенант Спинелли. — И я сперва подумал, что вы имеете в виду Ричбелл.

— Полно, сэр! Конечно, многие могут назвать Ричбелл своим домом, но только не Марджери Вейн. Ее домом могли быть Лондон, Сомерсет, Канн или — в последнее время — Флорида. Короче говоря, место, где она останавливалась со своей свитой, в которой постоянно присутствовала Элизабет Харкнесс.

Повторяю: деталь, беспокоившая меня, была очень маленькой. К вечеру в воскресенье мисс Вейн с Элизабет Харкнесс и Лоренсом Портером прибыли в отель «Першинг» в Уайт-Плейнс. Вскоре два ценных ювелирных изделия — бриллиантовый браслет и золотое ожерелье с бриллиантами и изумрудами — были украдены из ее спальни. У вас с собой, случайно, нет этих вещиц, лейтенант?

— Они у меня в кармане, маэстро. Дать их вам?

— Спасибо, не сейчас. Позже они мне понадобятся. — Доктор Фелл продолжал попыхивать погасшей трубкой. — Марджери Вейн клялась, что их украл Портер, — она заявила, что видела это собственными глазами. Портер так же решительно заявлял, что драгоценности взяла сама мисс Вейн, хотя потом признался, что не видел, как это произошло. Что, если то же самое относилось к словам Марджери Вейн? Каждый из них обвинял другого, так как был уверен, что вором мог быть только он. Но ведь существовало еще одно лицо, имеющее доступ к драгоценностям. Так как мисс Вейн и Портер не сомневались, что преданная компаньонка никогда не возьмет их ради собственной прибыли, им и в голову не пришло подозревать ее. Но боюсь, что это пришло в голову мне.

Потом мы услышали рассказ преданной компаньонки в офисе этого театра и познакомились с таинственной газетной вырезкой, благодаря которой смогли идентифицировать Лютера Маккинли, или Джона Фосдика.

Этот рассказ, леди и джентльмены, был еще более любопытным, чем казался!

Марджери Вейн, безусловно, видела ту же вырезку, что и мы, так как мисс Харкнесс упоминала о ней в присутствии своей подруги. Но какие у нас были доказательства, что кто-то здесь, в Ричбелле, вырезал эту заметку из газеты, положил в конверт и отправил авиапочтой во Флориду?

— В то время, — ответил лейтенант Спинелли, — только никем не подтвержденные слова самой мисс Харкнесс. Она сказала, что леди Северн, должно быть, сохранила конверт, так как всегда все хранила. Вы попросили меня поискать конверт среди ее вещей в отеле — я поискал, но не смог его обнаружить.

— Элизабет Харкнесс была умна — мисс Вейн как-то заметила, что Бесс может придумать любой план. Однако она добавила, что Бесс не хватает твердости, и в этом была ее ошибка. Элизабет Харкнесс старалась по возможности говорить правду. Она даже призналась, что получала нью-йоркские газеты везде, куда бы ни отправлялась. Ей ничего не стоило вырезать заметку из газеты, полученной в Майами, и показать ее мисс Вейн, как якобы анонимно присланную по почте. А очень странная история, которую она нам поведала…

— Что такого странного в этой истории? — спросил Филип Нокс.

— Подумайте сами! — Доктор Фелл свирепо нахмурился. — По ее собственному признанию, мисс Харкнесс было известно, что Фосдик плывет на «Иллирии» вторым классом. Она решила, руководствуясь теми же данными, что и мы, что это Фосдик стрелял сквозь стеклянную панель, но тем не менее не сообщила об этом Марджери Вейн! В этом мы можем не сомневаться, так как в противном случае мисс Вейн тут же использовала бы это в качестве очередного оружия против того, кого она считала своим смертельным врагом. Если бы преданность Бесс свой подруге действительно не имела границ, в чем она пыталась нас убедить, то она, безусловно, упомянула бы ей об этом открытии. Однако мисс Харкнесс этого не сделала. Почему?

Наша отважная Бесс, пребывая в ночь с воскресенья на понедельник во вполне понятном напряжении, повторила свою историю несколько раз и лишь однажды слегка потеряла самообладание. Тем не менее она начала представать в несколько странном свете. По словам мисс Харкнесс, она была едва знакома с Джоном Фосдиком, и то много лет назад. Но в ее рассказе Фосдик присутствовал буквально повсюду. Симпатия к нему сквозила в каждом слове. Мисс Харкнесс даже в точности назвала нам его рост — пять футов восемь дюймов, в чем лейтенант удостоверился по паспорту. Как же это можно объяснить, если Фосдик ничего для нее не значил?

Но Кейт Хэмилтон следующей ночью снабдила нас ключом к разгадке. Она смогла это сделать, будучи единственным из членов труппы Марджери Вейн, входивших и в старую Уэстчестерскую труппу.

Каковы же были в те далекие дни отношения между молодым актером, обладавшим — цитирую — «поразительным обаянием», и, очевидно, весьма невзрачной и бесцветной молодой женщиной на год или два старше Марджери Вейн, которая жаждала внимания и никогда его не получала?

Фосдик соблазнил Бесс? Или это была всего лишь лишенная порывов страсти викторианская идиллия, перенесенная в 20-е годы? Здесь нам снова приходится вступать в область догадок, но мы можем не сомневаться, что она никогда его не забывала, хотя не встречалась с ним в последующие годы — бдительная Марджери этого не допустила бы. Женщина вроде Бесс способна лелеять свою давнюю любовь до смертного часа. Здесь я, к сожалению, сам вынужден забежать вперед, но это поможет нам уяснить последовательность событий.

Что почувствовала Бесс на борту «Иллирии», увидев старого и больного Джона Фосдика, волочащего свои кости в Нью-Йорк в последней надежде получить работу? Такая женщина не отвернулась бы от него — думаю, прежняя любовь вспыхнула бы с новой силой. Должно быть, она догадалась в Нью-Йорке, если не раньше, что неумолимая Марджери расстроит замыслы Фосдика и не даст ему работать в новой труппе. Конечно, мистер Бэрри Планкетт, который старается казаться суровым, являясь в действительности самым мягкосердечным человеком в мире, мог не согласиться с могущественной Марджери и дать бедняге работу. Но этого не допустил бы Джадсон Лафарж с его деловой проницательностью. Фосдику было не на что рассчитывать.

Элизабет Харкнесс ничем не могла ему помочь. А в апреле она прочитала в нью-йоркской газете, что Джон Фосдик покончил с собой в захудалом гостиничном номере.

Конечно, было нелегко справиться с вошедшей в привычку сорокалетней преданностью своей патронессе. Но еще труднее было вырвать из сердца давно пустившую в нем корни великую любовь. Своим последним поступком Марджери Вейн переполнила чашу — она должна была умереть! И Элизабет Харкнесс хватило духу, сидя в кабинете наверху, рассказывать нам о своем тяжком горе!

— Самое странное, — заметил Нокс, — что, когда она все это рассказывала, я был готов поклясться, что вы искренне тронуты.

Лицо доктора Фелла приобрело свирепое выражение.

— Так оно и было! — подтвердил он. — Я был тронут трагической иронией судьбы: рука той, что казалась воплощением верной дружбы, поразила насмерть объект своей преданности. И, говоря откровенно, я испытывал к этой женщине некоторую жалость. Леди и джентльмены, никогда не убивайте того, кто, как вам кажется, дурно с вами обошелся; впоследствии вам может понадобиться его (или ее) моральная поддержка. Нет, история нашей Бесс далеко не во всем была лживой. К тому же у нее, как и у многих убийц, имелись основания для того, что она совершила.

Среди нас мягкосердечен не только мистер Планкетт. Я мог бы закрыть глаза на доказательства и позволить Элизабет Харкнесс выйти сухой из воды, как позволял иногда некоторым другим нарушителям закона, если бы она, заставив одну женщину подтвердить ее алиби, не попыталась убить и ее. Ибо когда Бесс рассказывала свою историю в кабинете…

Во время этого монолога Джуди Нокс не проронила ни слова. Она тихо сидела на стуле, но в ее глазах застыл страх. Теперь она вскочила на ноги.

— Едва ли я хочу слышать эту часть ваших объяснений, — заявила Джуди. — Фактически не только не хочу, но и не могу! Прошу меня извинить. И не ходи за мной, Фил. Я подожду тебя в фойе.

— Вам незачем покидать нас, миссис Нокс, — возразил доктор Фелл. — Вы ничего не могли поделать — вас вынудили так поступить. Примите наши с лейтенантом уверения, что вам абсолютно нечего опасаться.

— Неужели вы не понимаете, что это не имеет никакого отношения к убийству? Я не в силах слушать, как вы будете рассказывать им совсем о другом! Конечно, я подожду тебя в фойе, Фил, но когда ты об этом узнаешь, то сам не захочешь, чтобы я тебя ждала.

— Не понимаю вас, мадам. Помимо убийства, я не намерен рассказывать ни о чем, касающемся вас. Что бы мисс Вейн против вас ни имела, это не мое дело, да и в любом случае это уже давно быльем поросло.

Но Джуди ничего не желала слушать.

— Ты не захочешь, чтобы я тебя ждала, — крикнула она, — и вообще больше не захочешь меня видеть! Прощай, Фил! — И, стуча каблуками, Джуди побежала по сцене и по коридору к железной двери.

Лейтенант Спинелли сердито повернулся:

— Это нас ни к чему не приведет! Сядьте, мистер Нокс! И вы тоже, доктор Фелл! Вы начали говорить…

Доктор Фелл глубоко вздохнул:

— Я уже сказал, что, когда Элизабет Харкнесс рассказывала свою историю в кабинете, в моем неповоротливом уме забрезжила идея относительно того, как было совершено убийство. Последовавшее далее упоминание о Хансе Вагнере превратило мои подозрения в уверенность.

— Это мы уже поняли, маэстро. Но не объясните ли вы нам, какое отношение имеет к этому делу знаменитый бейсболист?

— Значит, он был знаменитым бейсболистом? — осведомился доктор Фелл. — Я слышал это от нескольких персон (как сказал бы судья Каннингем), хотя сам не мог бы в этом поклясться. Во время моего единственного визита на бейсбол много лет назад, когда бруклинские «Доджеры» были в Бруклине, а не в Лос-Анджелесе, у меня лишь сложилось впечатление, что Бруклин — святая земля, которую лучше не осквернять посторонним… Боюсь, — доктор Фелл взмахнул потухшей трубкой, — что мое замечание вновь было неверно понято. Хансом Вагнером звали не только знаменитого бейсболиста, но и ночного сторожа этого театра — причем, кажется, весьма неумелого. Он должен был следить, чтобы Усталый Уилли не пробрался на балкон, и потерпел неудачу. Для меня слова «Ханс Вагнер» означали балкон или — дабы соблюсти точность и избежать дальнейшего непонимания — уровень балкона. Вот подлинное объяснение тайны.

— Да ну? — усмехнулся Бэрри Планкетт. — Лучше поведайте нам все до конца, о мудрец, а то у Энн в трусиках уже завелись муравьи. Никогда бы не подумал, что малышку так интересует убийство!

— Глупый, меня интересует только…

— Знаю, но заниматься этим здесь и сейчас противоречило бы правилам хорошего тона. Подождем до поздней ночи, ладно?

— Может, вы оба заткнетесь? — рявкнул лейтенант Спинелли. — Продолжайте, маэстро.

— Думаю, — проговорил доктор Фелл, — было бы полезным как можно скорее прояснить все побочные элементы, которые вносили путаницу в это дело. Разумеется, я имею в виду историю, рассказанную нам мистером Уильямом Истабруком — он же Усталый Уилли, — о человеке в маске и черном костюме, который выстрелил из арбалета со сцены, после чего исчез, провалившись в люк.

В истории этой не было и слова правды — зная то, что произошло в действительности, я в этом не сомневался. Почему же Усталый Уилли поведал ее нам? Потому что он, по собственному признанию, надеялся вновь быть принятым в театр, с которым некогда сотрудничал. Поступил ли Уилли глупо, рассказав нам эту дикую историю? Нет, черт возьми! Ибо его надежды оправдались. Я с радостью убедился, что вокруг полным-полно сердобольных людей. Мистер Джадсон Лафарж — громогласный джентльмен, гневающийся по любому поводу, — может смело вступать в этот клуб, как и судья Каннингем. Они одели Уилли, накормили его, дали ему денег на выпивку. Так что, если кто-нибудь хочет трижды прокричать «ура» Ричбеллу и округу Уэстчестер, я с удовольствием к нему присоединюсь.

Разобравшись в том, что не произошло здесь вечером в прошлое воскресенье, перейдем к тому, что все-таки произошло. Почему Марджери Вейн решила лететь на север — повинуясь внезапному инстинкту или спланировав это заранее, — не имеет значения, хотя я склоняюсь к последнему варианту. Зато крайне важны передвижения Элизабет Харкнесс, которая вошла в этот театр в воскресенье перед обедом, уже продумав все детали своего замысла.

Полагаю, она продумала их перед отлетом из Флориды. Коль скоро между Марджери Вейн и мистером Планкеттом велась интенсивная переписка, он вполне мог сообщить ей об арбалете и двух стрелах, выставленных в фойе.

— Я так и сделал! — простонал Бэрри. — Значит, Бесс тоже об этом знала?

— Разумеется — как всегда. Теперь давайте проведем маленький эксперимент.

Тяжело поднявшись с дивана, доктор Фелл окинул взглядом зал. Как и перед репетицией, бордовые занавесы были раздвинуты, а освещение включено не полностью.

— Вы сказали, лейтенант, что у вас при себе ожерелье и браслет. Могу я их позаимствовать? И газетную вырезку, если она тоже при вас.

— О'кей, маэстро! Обернуть браслет вокруг ожерелья, а вырезку засунуть между ними, как было, когда я обнаружил их на полу?

Доктор Фелл кивнул. Оба ювелирных изделия были соединены друг с другом, образуя поблескивающую конструкцию причудливой формы.

— Теперь стрелу, лейтенант. Ту, которой едва не прикончили миссис Нокс во вторник вечером.

Согнав со стола Энн Уинфилд и Бэрри Планкетта, лейтенант Спинелли выдвинул ящик и извлек оттуда железную стрелу с тяжелым наконечником и четырьмя остриями.

Доктор Фелл отложил свою палку и спрятал в карман трубку. С драгоценностями в одной руке и стрелой в другой он неуклюже двинулся по сцене и окликнул:

— Полисмен Полсон!

— Здесь, док! — послышался голос.

Никто до сих пор не замечал Полсона, сидящего в одном из первых рядов партера все еще в штатском.

— Мистер Полсон, этим вечером я дал вам определенные указания. У вас имеется арбалет?

— Да, сэр, — ответил Полсон, показывая арбалет. — Этот побольше того, который мы считали орудием убийства. В том было всего восемнадцать дюймов ширины и менее двух футов длины. Но мой арбалет тоже готов к использованию, хотя добиться этого было нелегко. Он подойдет?

— Подойдет, — кивнул доктор Фелл. Он бросил стрелу и драгоценности Полсону, который ловко их поймал. — Идите к тому месту, которое я вам назвал. Затем, по моему сигналу, приступайте к демонстрации. Заранее благодарю.

Полсон зашагал по проходу к вращающейся двери в задней стене. Доктор Фелл повернулся к остальным.

— Пообедав в таверне «Одинокое дерево», — продолжил он, — мисс Вейн, Элизабет Харкнесс и Лоренс Портер вернулись сюда. Портера вы увидели не сразу, да и мисс Харкнесс тоже. Марджери Вейн появилась в конце краткого поединка на шпагах и кинжалах. После определенного интервала она окликнула свою преданную компаньонку, которая пришла лишь тогда. Помните ли вы, как была одета преданная компаньонка?

Хотя я увидел ее позже, отвечу сам. На ней была обтягивающая голову шляпка, которую она носила на борту лайнера. В руке она, как обычно, держала деревянную вешалку с норковым манто Марджери Вейн.

Мисс Харкнесс появилась не позже чем через две минуты после мисс Вейн. Но за это время, находясь одна в фойе, она успела… что?

— Снять со стены и спрятать арбалет и две стрелы? — предположил Нокс.

— Совершенно верно! — кивнул доктор Фелл. — Стрелы были короткими — они легко поместились бы во внутренних карманах манто. Что касается арбалета, мы знаем его размер — он был легким и имел на древке острый крючок для подвешивания. В тот момент крючок был прикреплен к подкладке внутри манто. В результате мисс Харкнесс могла держать арбалет спрятанным под самым носом у своей жертвы.

В начале репетиции Филип Нокс видел, как Элизабет Харкнесс, сидя в первом ряду бельэтажа, повесила манто, не снимая его с плечиков, на спинку соседнего стула. Но к тому времени она уже спрятала арбалет под другое сиденье. Позднее, когда лейтенант Спинелли впервые допрашивал нашего ангела мщения, я смог бросить взгляд на подкладку манто и увидел маленький разрез от крючка арбалета.

Лейтенант Спинелли обвинил меня в сокрытии улик, потому что я не сразу сообщил ему о разрезе в подкладке. Конечно, он был прав, но в тот момент разрез всего лишь добавлял одно указание к ряду других, а я еще не был готов к объяснениям.

Итак, продолжим. Сев в первом ряду бельэтажа, Элизабет Харкнесс тут же проделала кое-что на глазах у всех и, очевидно, продолжала это делать. Что это было?

— Она закурила сигарету! — воскликнул Нокс. — Эта женщина была заядлой курильщицей. При этом она держала сигарету абсолютно неподвижно, как я уже заметил на борту «Иллирии». После начала репетиции я отправился в бельэтаж поговорить с Джуди и ориентировался по вечному огоньку сигареты Бесс Харкнесс.

— Но после этого ни вы, ни кто другой к ним не подходили, верно? К тому времени присутствие Элизабет Харкнесс и Джуди Нокс казалось само собой разумеющимся, тем более что огонек сигареты продолжал светиться. Теперь скажите, не напоминает ли это вам эпизод одной старой пьесы?

В мозгу Нокса словно блеснула искра.

— Пьесы «Шерлок Холмс»! — воскликнул он. — Приключение Холмса в газовой камере в Степни!

— А подробнее?

— Холмса завлек туда профессор Мориарти. Свет выключен, и зрители думают, что видят зажженную сигару, которую держит Холмс. Но когда свет зажигается снова, выясняется, что сигара лежит на высоком подоконнике, а Холмс исчез. Я был одурачен и в этом театре! Мне и в голову не пришло…

— Что это было алиби Элизабет Харкнесс, вдохновленное пьесой, которую много лет назад читала Марджери Вейн и, конечно, она сама? Снова совершенно верно! Но я рискну предположить, что в ее первоначальный план не входило обеспечить себе алиби. Являясь самым преданным другом Марджери Вейн, она могла считать себя в безопасности от подозрений, как, в общем, и было. Но ваша жена случайно оказалась рядом, и Бесс Харкнесс, будучи гением импровизации, воспользовалась этим в своих целях.

В ложе «В» Марджери Вейн набросилась на Джуди Нокс. Не буду касаться причин, но это вызвало панику, которая едва ли прекратилась даже после гибели жертвы. Испуганная миссис Нокс выбежала из ложи и нашла убежище рядом с сочувствующей мисс Харкнесс.

Конечно, Бесс использовала угрозы, чтобы удержать рядом с собой вашу жену и заставить ее подтвердить, что она не покидала своего места. Но так как миссис Нокс сейчас отсутствует, я позволю себе предположить, что эти угрозы звучали мягко и завуалированно, поэтому практически не были расценены как таковые обезумевшей от страха женщиной, которой они предназначались. Хотя Бесс Харкнесс в действительности уходила из бельэтажа, дабы осуществить в полумраке свой замысел, Джуди Нокс, вероятно, по-настоящему не подозревала ее в убийстве, покуда во вторник вечером она не сбросила маску.

Но ангел мщения убедил вашу жену сделать кое-что еще, помимо подтверждения алиби. Мисс Харкнесс уговорила (или заставила — как вам больше нравится) испуганную женщину держать неподвижно зажженную сигарету во время ее недолгого отсутствия в начале третьего акта. Можем ли мы удивляться, что у миссис Нокс с тех пор возникла стойкая неприязнь к табаку и она рассердилась на мужа, когда он всего лишь предложил ей сигарету?

Мисс Харкнесс ускользнула в полутьме в своем собственном темном манто, захватив арбалет, одну из стрел, соединенные друг с другом драгоценности и вставленную между ними газетную вырезку. Попытаемся представить, что она сделала дальше.

Снова шагнув на бетон авансцены, доктор Фелл повернулся налево.

— Мистер Полсон! — окликнул он.

Голос отозвался гулким эхом. Глаза всех присутствующих на сцене инстинктивно устремились на ложу «В», ее изогнутый, обитый плюшем выступ, футов на пятнадцать-двадцать возвышавшийся над покрытым ковром проходом, где на крайних сиденьях горели лампочки.

— Допустим, — продолжал доктор Фелл, — что мы сейчас на репетиции третьего акта «Ромео и Джульетты», незадолго до времени убийства. Ромео еще не сражается с Тибальтом. В данный момент происходит поединок Тибальта и Меркуцио в правой стороне сцены, если смотреть на нее оттуда, где находитесь вы, и с левой, если смотреть оттуда, где стою я. Что делала Марджери Вейн во время этой схватки?

Мисс Вейн обожала фехтование. Она сама рассказывала нам, как видела сэра (тогда мистера) Лоренса Оливье в «Ричарде III» в Новом театре в 1944 году. По ее словам, во время кульминационного поединка Ричарда с Генрихом Ланкастерским она едва не выпала из ложи.

Но убийца — Элизабет Харкнесс — должна быть твердо уверена в позе своей жертвы. Она не может рассчитывать на то, что увлечение поединком заставит Марджери Вейн высунуться из ложи настолько, чтобы представлять собой удобную мишень. Обеспечить это можно лишь одним способом. Ваша очередь, Полсон!

Из ложи «Г» что-то упало вниз и осталось лежать, поблескивая на красном ковре под обеими ложами.

— Две тяжелые дорогие побрякушки, взятые из шкатулки Марджери Вейн, пролетают мимо ее головы и падают в проход внизу. Она знает, что это ее драгоценности, и, удивленная и рассерженная, высовывается из ложи над выступом, выгнув спину и стараясь лучше разглядеть упавшие предметы. В этот момент… Действуйте, Полсон!

Железная стрела, брошенная Полсоном, промелькнула мимо выступа ложи «В» и со стуком вонзилась в ковер, оставшись торчать перпендикулярно полу.

— Еще ни один убийца не расставлял для своей жертвы более надежной ловушки! — продолжал доктор Фелл. — Стрела вошла в спину мисс Вейн под косым углом не потому, что выстрел был произведен снизу, а потому, что жертва наклонилась в момент вертикального падения стрелы. Элизабет Харкнесс сделала свое дело. Конечно, безобидная на вид газетная вырезка, зажатая между двумя драгоценностями, якобы кем-то украденными, могла бы, будучи интерпретирована должным образом, объяснить причину преступления. Но никто не смог ее правильно объяснить, поэтому Бесс Харкнесс чувствовала себя в полной безопасности. Однако, подобно большинству убийц, она была не в силах удержаться от эффектного жеста. — Доктор Фелл повысил голос. — Вы меня слышите, мистер Полсон?

— Слышу, док.

— Мы собираемся прохронометрировать последние действия убийцы. Повторяя их, вы можете торопиться, но бежать вам незачем. Предположим, она только что уронила стрелу и убила свою жертву. Начинайте, когда я сосчитаю до трех. Один, два, три!

Полсон исчез из поля зрения. Нокс не отрывал взгляда от секундной стрелки своих часов. Лейтенант Спинелли был занят тем же. Доктор Фелл достал массивные, как пресс-папье, карманные часы.

— Ложа «Г», — заявил он, — находится слишком высоко, чтобы мы могли видеть, как открывается и закрывается дверь. По крайней мере, вы можете представить, как Полсон спускается по маленькой лестнице за ложей, по которой поднимался несколько минут назад. Сейчас он спустился на уровень бельэтажа. Смотрите! Полсон поднимается от ложи к задней стене бельэтажа и переходит на другую сторону, вытирая платком отпечатки пальцев с арбалета. Тогда было темно, а сейчас намного светлее, но старайтесь не упускать его из виду. Сейчас он движется к ложе «А» по боковому проходу бельэтажа.

Нокс на момент оторвался от секундомера. Полсон появился в ложе «А», делая последние взмахи платком.

— Пока всего двадцать три секунды! — сообщил Нокс.

— Следите дальше! — велел лейтенант Спинелли.

— Со сцены уводят заколотого Меркуцио, — продолжал доктор Фелл. — Бенволио возвращается, Тибальт — тоже. Ромео бросает ему вызов. Их схватка происходит примерно в том же месте, где мы изображали ее в понедельник вечером. Темп поединка все ускоряется. Теперь мы приближаемся к моменту…

Доктор Фелл не договорил. Они снова услышали зловещий звук тетивы арбалета. Нокс опять бросил взгляд наверх. Полсон, обернув пальцы носовым платком, осторожно перебросил арбалет через выступ ложи «А».

— Музыка в прошлое воскресенье приглушила вместе с другими звуками и негромкий удар арбалета о ковер, — пояснил доктор Фелл. — Полсон покидает ложу — оттуда недалеко до первого ряда бельэтажа. Смотрите! Он вернулся к сиденью, которое занимала Элизабет Харкнесс. Дело сделано, и ложные улики расставлены по местам. Кто-нибудь назовет мне время?

— С того момента, как вы сказали «три», и до того, как Полсон подошел к месту мисс Харкнесс, прошло двадцать девять секунд, — ответил Нокс.

— Точно! — подтвердил лейтенант Спинелли.

— Двадцать девять секунд, — повторил доктор Фелл. — И ни одна невинная душа — включая миссис Нокс — не видела и не имела ни малейшего понятия, что произошло. Это конец, леди и джентльмены. Больше нечего сказать об убийстве в ложе «В».

— Но ведь это не конец всей истории? — спросил Нокс.

— Почти конец. Что Элизабет Харкнесс делала на публике, известно всем нам. А о том, что она делала втихомолку, вы отчасти можете узнать у вашей жены — об остальном нетрудно догадаться.

Паника в ложе «В» заразила и Бесс Харкнесс, несмотря на ее железную волю. Ваша жена знала слишком, много, и, хотя королева Бесс, несомненно, пыталась убедить невольную сообщницу в своей полной невиновности, она боялась, что миссис Нокс обо всем догадается и пойдет в полицию — что та со временем и сделала бы.

Следовательно, миссис Нокс предстояло умереть. Удобная возможность не заставила себя ждать. Ваша жена вознамерилась взять у Элизабет Харкнесс, как и еще у нескольких женщин, интервью для журнальной статьи. Бесс отбросила всякую осторожность. Она не сомневалась, что сможет выйти сухой из воды, совершив убийство в суматошной обстановке парка развлечений и снова подготовив прикрытие.

— Прикрытие? Какое?

— Мой дорогой Нокс, кто, по-вашему, сделал анонимные телефонные звонки всем женщинам, хоть как-то замешанным в этой истории, — Кейт Хэмилтон, Энн Уинфилд, Констанс Лафарж, — сказав каждой, что она узнает разгадку тайны, если будет находиться неподалеку от «Площади всей Америки» в «Стране чудес» между половиной шестого и половиной восьмого? Мисс Уинфилд и мисс Хэмилтон пошли туда, но, будучи добросовестными членами труппы, вернулись в театр в положенное время. Мне сказали, что только миссис Лафарж ждала почти до конца.

— Но зачем эта безумная женщина так поступила? Неужели ей были нужны свидетели преступления?

— Свидетели? Афинские архонты, только не они! Ей были нужны подозреваемые. Впоследствии стало бы известно, что миссис Нокс видели в обществе какой-то женщины. Но показания свидетелей в таком месте, как парк с аттракционами, всегда неточны и ненадежны. Собрав на сцене преступления несколько возможных подозреваемых, мисс Харкнесс надеялась, что ее не смогут опознать.

Конечно, она наполовину обезумела. Ведь водитель такси, который привез в парк ее и вашу жену, наверняка запомнил обеих. Но у Бесс Харкнесс оставалась одна из украденных ею стрел, и если бы лейтенант Спинелли не подоспел вовремя…

— Мне пришлось так поступить, мистер Нокс, — пояснил лейтенант. — Надеюсь, вы это понимаете?

— Понимаю! — с горечью отозвался Нокс. — Вы сознательно подвергли опасности жизнь Джуди. У вас не было достаточных доказательств, и в результате мы едва не получили еще одно убийство, чтобы убедить присяжных.

— В нашей работе, — заметил Спинелли, — часто приходится делать вещи, которые нам не по душе. Маэстро все это совсем не нравилось, и он пытался меня остановить, но я переубедил его. Если что-то необходимо сделать, я это делаю! А теперь послушайте внимательно, — продолжал он, слегка повысив голос. — У вашей жены, независимо от того, виновна она или нет, могло быть множество неприятностей в результате ее поведения. Думаю, мы будем с ней в расчете, если избавим ее от них. Я уже заручился обещанием окружного прокурора. Все кончено — дело закрыто. Если вы не хотите поблагодарить меня, то почему бы вам не сообщить об этом миссис Нокс и не снять ношу с моих плеч?

На этот раз бегом пустился Нокс. Личные обиды и боли не успокаивает решение чужих проблем. Его проблема никуда не делась — напротив, стала еще более сложной. В сумраке фойе, чьи бело-розовые стены были видны лишь благодаря подсвеченному портрету Марджери Вейн, он обнаружил дрожащую Джуди.

— Да, я слышала доктора Фелла! — всхлипывая, пробормотала она. — Я открыла дверь в зал и слышала каждое слово! Он был прав — я не подозревала эту ужасную женщину в убийстве. Не подозревала, даже когда она ускользнула из бельэтажа, а я осталась сидеть и держать ее проклятую сигарету. Бесс Харкнесс заявила, что все обо мне знает, но дело было не в том. Она сказала, что в театре находится кто-то, кто может попытаться убить Марджери Вейн, и ей нужно это предотвратить. Позже она сообщила, что не смогла это сделать и теперь надо ждать, пока убийца совершит какой-нибудь промах. Я не подозревала Бесс и когда отправилась брать у нее интервью в отеле в Уайт-Плейнс. Но под конец она стала говорить настолько странно и бессвязно, что любой тупица что-то заподозрил бы. Когда Бесс пригласила меня в парк «посмотреть на жизнь, которую не видела много лет», мне это не понравилось, но я согласилась. Я думала, что сильнее ее физически и смогу с ней справиться. Откуда я могла знать, что она ударит меня по голове железной стрелой и вытащит из лодки, чтобы…

Джуди снова задрожала. Нокс стиснул ее плечи:

— Что все это значит, дорогая? Она сказала, что все о тебе знает…

— Да! Выходит, они тебе не рассказали? Тогда расскажу я!

— Что расскажешь?

— Казалось, это не должно меня беспокоить спустя почти двадцать лет. Тем не менее это беспокоило меня всегда! Фил, когда мы впервые встретились в том ресторане около недели назад, ты потом сказал, что я выглядела испуганной. Так оно и было — я очень боялась!

— Чего?

— Того, что ты узнаешь! Все годы, когда мы жили вместе, ты не позволял мне тратить ни единого пенни моих собственных денег — даже слышать об этом не желал. Так вот, я тебе лгала! Никаких денег у меня не было. И когда я оказалась на мели в Нью-Йорке…

— Джуди, может, ты постараешься говорить осмысленно?

— Хорошо, постараюсь. Но тогда ты выведешь меня из театра и пинком сбросишь в сточную канаву! Помнишь, что говорила Энн Уинфилд ночью после убийства, когда она была так расстроена? Что она пыталась, принимая ухаживания других мужчин, отомстить Бэрри Планкетту?

— Ну и что?

— То, что и я пыталась это сделать, когда ушла от тебя. А помнишь, кем, по словам Энн, она думала стать только назло Бэрри? Все сочли это просто забавной шуткой…

— Джуди…

— Ну а я действительно стала девушкой по вызову, причем не очень высокого класса. Я пользовалась только своим настоящим именем — Дороти, — потому что меня так никогда не называли, и телефонным номером… Хотя какое это имеет значение!

Я встретила леди Северн во время этого ужасного плавания в 45-м году, и мы поссорились из-за какой-то ерунды. А через полтора месяца она увидела меня в Нью-Йорке выходящей вместе с одним ее знакомым из квартиры в таком месте… ну, где могла жить только та, кем я тогда была. Леди Северн ничего не сказала, но навела справки и все запомнила.

Мне смешно, когда я вижу, как иногда романтизируют жизнь девушек по вызову. Там нет никакой романтики — это вообще не жизнь. Если бы я рассказала тебе все подробности этого бизнеса, чего я не собираюсь делать, то ты бы почувствовал куда большее отвращение, чем, должно быть, чувствуешь сейчас. А выбраться из этой ямы нелегко — иногда даже вовсе невозможно, — потому что это грозит смертью.

Ну, я смогла выбраться, так как стала законченной стервой и мне было наплевать, что произойдет. Потом я получила работу в журнале, где работаю и сейчас. Я не хотела покидать Сан-Франциско, так как боялась, что в Нью-Йорке меня могут узнать даже после стольких лет. А потом я увидела тебя в ресторане!.. Ну, Фил, если ты не хочешь меня ударить, то каков будет твой ответ?

— Таков, Джуди, что мне наплевать.

— На меня?

— На все и на всех, кроме тебя.

— Если ты хочешь меня успокоить…

— Я не хочу тебя успокоить, а просто констатирую факт. Когда тебе вот-вот стукнет пятьдесят пять, начинаешь жалеть о несбывшихся мечтах. Но если ты намерена избегать меня…

— Избегать тебя? О, Фил, если бы я не хотела быть с тобой все время, неужели ты думаешь, что я бы провела в твоем обществе хоть пять минут? Иногда я думала: а вдруг у нас получится?..

— Получится, дорогая. Должно получиться. Во всяком случае, давай попробуем.

— Давай! И это не будет так, как раньше, правда?

— Конечно, не будет. Если бы ты только смогла удержаться от своих язвительных замечаний…

— Я? Но это ты постоянно делал такие замечания, и, что самое худшее, они были чертовски остроумными. Между прочим, Фил, чем кончились твои истории с Нелл Уэнтуорт и той стриптизеркой из «Ветряной мельницы»?

— Долорес Дэтчетт не была стриптизеркой из «Ветряной мельницы», Джуди. Я уже говорил тебе…

Окончание фразы утонуло в реве тяжелого грузовика, проезжавшего мимо них по ночной Ричбелл-авеню.

notes

Примечания

1

Король Коул — британский фольклорный персонаж. Существуют предположения, что он действительно жил в III в. или что его прототипом явился богатый торговец сукном, живший в XVI в. в Рединге. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Да здравствует выпивка (нем.).

3

Ныне пьем! (лат.)

4

Олбени — административный центр штата Нью-Йорк.

5

Архонты — верховные судьи в Древних Афинах.

6

Панч и Джуди — персонажи английской кукольной комедии.

7

Сомерсет (Сомерсетшир) — графство на юго-западе Англии.

8

Сирано де Бержерак Савиньен (1619–1655) — французский поэт и храбрый воин; герой одноименной пьесы Эдмона Ростана (1868–1918).

9

Здесь и далее перевод «Ромео и Джульетты» Б. Пастернака.

10

Шоу, Джордж Бернард (1856–1950) — английский писатель.

11

«Круг» — пьеса Уильяма Сомерсета Моэма (1874–1965).

12

Пьеса английского драматурга Ричарда Бринсли Шеридана (1751–1816).

13

Пьеса норвежского драматурга Генрика Ибсена (1828–1906).

14

Бат — курорт на юго-западе Англии в графстве Сомерсетшир.

15

Дюран, Уильям Джеймс (1885–1981) — американский писатель.

16

Брайант, сэр Артур Уинн Морган (1899–1955) — английский историк и писатель.

17

Квикверема — древняя галера с пятью рядами весел.

18

Ниневия — древняя столика Ассирии.

19

Национальный праздник во Франции. Бастилия — тюрьма для политических преступников — была захвачена восставшим народом 14 июля 1789 г.

20

Цирцея — в греческой мифологии обольстительная волшебница, умеющая превращать людей в животных.

21

Рассеянной (фр.).

22

Северн — река в Великобритании.

23

Рай — город на юго-востоке Англии, в графстве Суссекс.

24

Бирмингем — город в Центральной Англии, в графстве Уорикшир.

25

Гилберт Кит Честертон (1874–1936).

26

Не слишком сухого (фр.).

27

Галифакс — административный центр канадской провинции Новая Шотландия.

28

Йоркшир — графство на севере Англии.

29

Неофициальный юрисконсульт в судебном процессе (лат.).

30

«Олд Вик» — лондонский театр на южном берегу Темзы, знаменитый постановками шекспировских пьес.

31

Оливье, Лоренс Керр, барон Брайтон (1907–1989) — английский актер.

32

Ричардсон, сэр Ралф Дейвид (1902–1983) — английский актер.

33

Неточность автора. Имеется в виду Генрих Тюдор, граф Ричмонд, будущий король Генрих VII, состоящий в дальнем родстве с Ланкастерами, поединком которого с Ричардом III завершается историческая хроника У. Шекспира «Король Ричард III».

34

Неловкость (фр.).

35

Джон, Огастес Эдвин (1878–1961) — английский художник.

36

Джиллетт, Уильям Хукер (1855–1937) — американский актер и драматург, автор неоднократно экранизированной пьесы «Шерлок Холмс» и впервые исполнивший на сцене роль великого сыщика.

37

Джеймс Бонд — персонаж шпионских романов английского писателя Иэна Ланкастера Флеминга (1908–1964) и многочисленных фильмов.

38

О. Генри (Уильям Сидни Портер) (1862–1910) — американский писатель, мастер новеллы.

39

Дейвис, Ричард Хардинг (1864–1916) — американский журналист, романист и драматург.

40

Columbia Broadcasting System — американская телерадиокомпания.

41

Жареный картофель (фр.).

42

Казанова, Джованни Джакомо, шевалье де Сенгаль (1725–1798) — итальянский авантюрист, прославившийся любовными похождениями.

43

Поэма Генри Лонгфелло (1807–1882) «Скачка Пола Ривира».

44

Ривир, Пол (1735–1818) — серебряных дел мастер, герой Войны за независимость США.

45

Стихотворение американской поэтессы Роуз Хартуик Торп (1850–1939).

46

«Барбара Фритчи» — стихотворение американского поэта Джона Гринлифа Уиттиера (1807–1892).

47

Джексон, Томас Джонатан по прозвищу Каменная Стена (1824–1863) — генерал армии конфедератов во время Гражданской войны в США.

48

Пензанс — порт на юго-западе Англии в графстве Корнуолл.

49

Нью-Рошель — город на юго-востоке штата Нью-Йорк.

50

Чизлхерст — район на востоке Большого Лондона.

51

Клэпем — район и железнодорожная станция в Южном Лондоне.

52

Пресвитерианская церковь — разновидность кальвинизма, распространенная в Великобритании и США, отрицавшая церковную иерархию. Религиозными делами должны были ведать избираемые старейшины или пресвитеры.

53

Великая хартия вольностей — документ, который английские бароны вынудили короля Иоанна Безземельного подписать в нюне 1215 г., гарантирующий определенные свободы и привилегии.

54

Пак — эльф-проказник в комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь».

55

Банделло, Маттео (1485–1561) — итальянский писатель.

56

Это утверждение более чем спорно. Описываемые в пьесе события, очевидно, произошли в начале XIV в., когда Вероной правил Бартоломео делла Скала (у Шекспира — Эскал).

57

О времена! О нравы! (лат.)

58

Олдрич, Томас Бейли (1836–1907) — американский писатель.

59

Эмпайр-стейт-билдинг — небоскреб в Нью-Йорке.

60

Ньюарк — портовый город в штате Нью-Джерси на берегу Ньюаркского залива.

61

«Зеленая комната» — так обычно называют артистическое фойе.

62

Крап — разновидность игры в кости.

63

Гоблин — в британском фольклоре существо типа домового.

64

Вильгельм Телль — легендарный швейцарский патриот, которого австрийский наместник заставил стрелять из лука в яблоко на голове сына.

65

Друри-Лейн» — знаменитый театр на одноименной улице в Лондоне.

66

Генрих Бурбон (1553–1610) — король Наварры, а с 1589 г. король Франции Генрих IV.

67

Поэма «Иври» английского историка, литератора и государственного деятеля Томаса Бэбингтона Маколи (1800–1859).

68

Осаждая Париж, находившийся в руках сторонников Католической лиги, Генрих IV в очередной раз сменил веру, превратившись из гугенота в католика и заявив, что «Париж стоит мессы».

69

Гражданская война между английским королем Карлом I Стюартом и мятежным парламентом, завершившаяся казнью короля и временным установлением республики.

70

Удар Жарнака (фр.). В 1547 г. французский дворянин Ги де Шабо, барон де Жарнак (1509–1572), одержал верх в поединке с Франсуа де Вивонном, нанеся ему удар в колено и перерезав сухожилия.

71

«Школы и мастера фехтования» Эджертона Касла (Лондон. Джордж Бедд и сыновья, 1893 г.). (Примеч. авт.)

72

Берн-Джоунс, Эдуард Коули (1833–1898) — английский художник.

73

В пьесе английского драматурга Джорджа Фаркуара (1678–1707) «Стратегия щеголей» богатая и щедрая дама. В переносном смысле — благотворительница.

74

Итальянское название фехтовального приема, используемое в «Ромео и Джульетте».

75

Пикадилли-серкес — площадь и станция метро в центре Лондона.

76

Джексон, Эндрю (1767–1845) — 7-й президент США (1829–1837).

77

Этими словами южане подбадривали себя в битве при Булл-Ран в июле 1861 г.

78

Уинчестер — город в Северной Вирджинии, место сражений Гражданской войны в 1862-м и 1864 гг.

79

Шеридан, Филип Генри (1831–1888) — генерал федеральной армии в период Гражданской войны в США.

80

Стихотворение американского поэта Томаса Бьюкенана Рида (1822–1872).

81

Троя — древний город в Малой Азии, об осаде которого греками повествует поэма Гомера «Илиада».

82

Эпидемия чумы, разразившаяся в 1665 г. в Лондоне и уничтожившая около пятнадцати процентов городского населения.

83

Заключительная строка стихотворения Роберта Браунинга (1812–1889) «Потерянный вождь».

84

Гуно, Шарль (1818–1893) — французский композитор.

85

Росций, Квинт (ок. 126 — ок. 62 г. до н. э.) — римский актер.

86

Имеется в виду эпизод из 2-й сцены III акта трагедии У. Шекспира «Гамлет», где Гамлет инструктирует бродячих актеров перед представлением пьесы «Убийство Гонзаго».

87

То есть в стиле периода царствования английского короля Эдуарда VII (1841–1910; на троне с 1901 г.).

88

«Дама с камелиями» (фр.) — роман Александра Дюма-сына, который лег в основу сюжета оперы Джузеппе Верди «Травиата».

89

Планкетт перефразирует слова Гамлета из монолога в конце II акта трагедии Шекспира: «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?»

90

Методизм — религиозное течение, основанное английским богословом Джоном Уэсли (1707–1788) и отделившееся от англиканской церкви в XVIII в.

91

6 июня 1944 г. — день высадки союзных войск в Европе.

92

Дикейтер — название нескольких городов в США.

93

Джонсон, Сэмьюэл (1709–1784) — английский лексикограф.

94

Босуэлл, Джеймс (1740–1795) — шотландский юрист, биограф С. Джонсона.

95

Улица в Лондоне, где находится столичный полицейский суд.

96

Капоне, Аль (Альфонсо) (1899–1947) — американский гангстер.

97

Борджа — знатное итальянское семейство испанского происхождения, представители которого (папа Александр VI, его дети Чезаре и Лукреция) прославились в конце XV — начале XVI в. чудовищными преступлениями.

98

Вагнер, Хонас или Ханс (настоящее имя — Джон Питер) (1874–1955) — американский бейсболист.

99

Беседа (фр.).

100

Мир вам! (лат.)

101

Челлини, Бенвенуто (1500–1571) — итальянский скульптор, ювелир и писатель.

102

Речь идет о группе рабовладельческих южных штатов, отделившихся от США в 1860 г., что привело к Гражданской войне, закончившейся отменой рабства.

103

Борден, Лиззи (1860–1927) была обвинена в убийстве топором своих отца и мачехи в 1892 г. в Фолл-Ривер, штат Массачусетс, и оправдана за недостатком улик.

104

Эйзенхауэр, Дуайт Дейвид (1890–1969) — американский государственный и военный деятель. В 1943–1945 гг. Верховный главнокомандующий войсками союзников в Западной Европе; в 1950–1952 гг. Верховный главнокомандующий вооруженными силами НАТО; В 1953–1961 гг. 34-й президент США.

105

Гарвард — университет в Кембридже, штат Массачусетс.

106

Бродлонс — широкие лужайки (англ.).

107

Карлайл Томас (1795–1881) — английский историк и эссеист.

108

Доджсон, Чарлз Латуидж (1832–1898) — английский математик и писатель, автор сказок «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье», писавший под псевдонимом Льюис Кэрролл.

109

Пул — род игры в бильярд.

110

Снукер — род игры в бильярд.

111

Лови сегодняшний день, так как ты не знаешь, что готовит завтрашний (лат.) — девиз эпикурейцев.

112

Уайет, Ньюэлл Конверс (1882–1945) — американский художник.

113

Эмхерст, Джеффри, 1-й барон (1717–1797) — британский фельдмаршал; в 1760–1763 гг. генерал-губернатор Британской Северной Америки.

114

По отношению к пэрам Англии (в том числе баронам) титул «лорд» употребляется перед фамилией, а не перед именем.

115

Йель — университет в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, названный так в честь одного из его основателей, британского колониального чиновника Илайхью Йеля (1648–1721).

116

Бульдог — эмблема Йельского университета

117

Корнелл — университет в Итаке, штат Нью-Йорк, названный в честь американского филантропа Эзры Корнелла (1809–1874).

118

Жандармерией (фр.).

119

Ройял Альберт-Холл — концертный зал в лондонском районе Кенсингтон, названный в честь принца Альберта Саксен-Кобург-Готского (1819–1861), супруга английской королевы Виктории.

120

Кембридж — университетский город в Англии, центр одноименного графства.

121

Принстон — колледж в одноименном городе в штате Нью-Джерси.

122

Квакеры (от англ. quakers — трясуны; самоназвание — Общество друзей) — христианская секта, основанная в середине XVII в. в Англии.

123

Хэверфорд — колледж в одноименном городе в штате Пенсильвания

124

Мэрилебон — район на северо-западе Лондона.

125

Хаксли, Томас Генри (1825–1895) — английский биолог, сподвижник Чарлза Дарвина.

126

Фокс, Джордж (1624–1691) — английский проповедник, основатель секты квакеров.

127

Пенн, Уильям (1644–1718) — английский квакер, основатель штата Пенсильвания.

128

Сиббер, Колли (1671–1757) — английский драматург и поэт.

129

Диккенс Ч. «Посмертные записки Пиквикского клуба».

130

Черчилль, сэр Уинстон Леонард Спенсер (1874–1965) — британский государственный деятель, в 1940–1945-м и 1951–1955 гг. премьер-министр.

131

Голконда — в XVI–XVII вв. мусульманское королевство в Индии, славившееся добычей алмазов.

132

Графства в Ирландии.

133

См. роман «Вне подозрений».

134

Брайан Бору (926–1014) — король Ирландии с 1002 г.

135

Тара — деревня на северо-востоке Ирландии, бывшая резиденцией древних ирландских королей.

136

То есть относящимся к периоду царствования английской королевы Елизаветы I Тюдор (1533–1603; на троне с 1558 г.).

137

Сайман Легри — жестокий рабовладелец, персонаж романа «Хижина дяди Тома» американской писательницы Харриет Бичер-Стоу (1811–1896).

138

Цирк с примыкающими друг к другу тремя аренами, на каждой из которых происходит самостоятельное представление.

139

Барнум, Финеас Тейлор (1810–1891) — американский цирковой антрепренер.

140

Вагнер, Роберт Фердинанд Младший (р. 1910) — американский политический деятель; в 1954–1965 гг. мэр Нью-Йорка.

141

Макиавелли, Никколо (1469–1527) — итальянский политический мыслитель. Допускал любые средства ради укрепления государственной власти.

142

Порт-Честер — город на берегу Лонг-Айленде кого пролива к северо-востоку от Нью-Йорка.

143

Гаргантюа — великан, герой романа французского писателя-гуманиста Франсуа Рабле (1494–1553) «Гаргантюа и Пантагрюэль».

144

Кетч, Джек (1663?–1686) — английский палач, прославившийся своей жестокостью.

145

Покипси — город на реке Гудзон на юго-востоке штата Нью-Йорк.

146

Степни — район на востоке Лондона.

147

Скардейл — город на юго-востоке штата Нью-Йорк.

148

Мэтьюсон, Кристофер (1880–925) — американский бейсболист.

149

Кобб, Тайрес Реймонд (1886–1961) — американский бейсболист.

150

Бергойн, Джон (1722–1792) — британский генерал, сражавшийся с колонистами во время Войны за независимость США и фигурирующий в пьесе Б. Шоу «Ученик дьявола».

151

Имеется в виду евангельская притча о самаритянине (жителе Самарии — одной из областей древней Палестины), оказавшем помощь человеку, ставшему жертвой разбойников. (Лука, 10:30–37).

152

Форт-Нокс — военная база на севере штата Кентукки, место Хранения золотого запаса США.

153

Старики всегда ошибаются (фр.).

154

Старики всегда боятся (фр.).

Table of Contents

Джон Диксон Карр «Паника в ложе "В"»

Глава 1 ПУТЕШЕСТВИЕ

Глава 2 ПЕРЕРЫВ В ПУТЕШЕСТВИИ

Глава 3 НЕСЧАСТНЫЙ ВЛЮБЛЕННЫЙ

Глава 4 ТЕАТР «МАСКА»

Глава 5 МНОГО МАСОК

Глава 6 МАСКИ НА МЕСТЕ

Глава 7 НАЧАЛО ПАНИКИ

Глава 8 ПАНИКА

Глава 9 АРБАЛЕТ И БРИЛЛИАНТЫ

Глава 10 МАСКА АКТЕРА

Глава 11 ПОЗДНО НОЧЬЮ

Глава 12 ПРЕМЬЕРА

Глава 13 ВЕЧЕРИНКА МАСОК

Глава 14 ПАНИКА В «ЗЕЛЕНОЙ КОМНАТЕ»

Глава 15 МАСКА ГОБЛИНА

Глава 16 ДВА ЧАСА НОЧИ

Глава 17 ПРАВДА В ПОЛЕ ЗРЕНИЯ?

Глава 18 СНОВА ПАНИКА

Глава 19 МАСКА СБРОШЕНА

Глава 20 КОНЕЦ ПУТЕШЕСТВИЯ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154