Annotation

Джим Томпсон — современный классик, признанный исследователь темных сторон человеческой натуры; своим любимым автором его называли такие мастера, как Стивен Кинг и Стэнли Кубрик (поставивший по сценариям Томпсона свои, пожалуй, лучшие фильмы). В сентябре 2010 года на российские экраны вышла поставленная Майклом Уинтерботтомом экранизация романа Томпсона «Убийца внутри меня»; теперь же вашему вниманию предлагается другой его классический роман — «Кромешная ночь».

Знаменитый киллер Чарли Бигер по кличке Малый как сквозь землю провалился. Никто не знал его в лицо, никто не может быть уверен, залег он на дно или погиб. Но через десять лет подпольный воротила по кличке Босс находит его и делает предложение, от которого невозможно отказаться. И вот Чарли отправляется в городок Пиердейл под Нью-Йорком якобы как студент педагогического колледжа, а на деле — с заданием убрать опасного для Босса свидетеля на грядущем судебном процессе, причем убрать так, чтобы это выглядело несчастным случаем. Ничего особо сложного для специалиста его квалификации — но все, кого он встречает в Пиердейле, скрывают двойное дно, и ни в ком нельзя быть уверенным, что он именно тот, кем кажется…

Роман публикуется в новом переводе.

- Джим Томпсон

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- notes

- 1

Джим Томпсон

Кромешная ночь

1

Пока мотался с вокзала на вокзал в Чикаго, слегка простыл, потом Нью-Йорк, там в ожидании стрелки с Боссом замутил трехдневный гудеж с девками, так что поправить здоровье, увы, не получилось. Когда приехал на Лонг-Айленд, был уже никакой. Впервые за много лет заметил в мокроте следы крови.

Зал ожидания станции Пиердейл крошечный — вошел и вышел; стою в дверях, смотрю. Главная улица. Она там всего-то четыре квартала, делит город на две половины, одинаково задрипанные. Ведет к педагогическому колледжу — полудюжине красных кирпичных домиков, разбросанных примерно на пяти гектарах неухоженной территории кампуса. Самое высокое здание — три этажа. А общежития так и вовсе бараки.

Напал кашель, я закурил сигарету, утихомирить. Подумал: может, рискнуть да опрокинуть два-три стопарика — как-то же надо от похмелья избавляться. «Надо» — это даже не то слово! Поднял свои два чемодана и шагнул на улицу.

Отчасти, конечно, тому виной было мое настроение, но чем дальше я углублялся в Пиердейл, тем меньше он мне нравился. Весь городок скукоженный, поганый — как яблоко, загнившее на ветке. Местная промышленность, похоже, отсутствует напрочь — так, собирают в кучку то, что привезут фермеры. Чтобы в Нью-Йорк на работу ездить — с этим тоже облом: куда там, девяносто пять миль, шутка ли! Педагогический колледж как раз кстати — все-таки подспорье, но он, видать, тоже маленький и никчемный. И у всего вокруг унылый вид — как у лысеющих мужиков, что зачесывают последние пряди волос из-за ушей на макушку.

Прошел пару кварталов, и ни одного бара — ни на главном «броде», ни в переулках. Потный, дрожа всеми поджилками, я поставил чемоданы и прикурил еще одну сигарету. Опять закашлялся. Выругал про себя Босса последними словами, какие только вспомнил.

Я все на свете отдал бы за то, чтобы вновь оказаться на той автозаправке в Аризоне.

Но это — дудки. Или я буду с тридцатью тысячами Босса, или не будет ни тысяч, ни меня, ни вообще ничего.

Остановился у обувного магазина и, выпрямившись, краем глаза поймал свое отражение в витрине. Особо не впечатлился. Нет, ну, конечно, видно, что за последние восемь-девять лет я практически выздоровел: вон какой стал — почти как огурчик, чего там. Но вот красавцем — нет, не сделался. Штабелями при виде меня девки не укладываются, врать не буду. Главное, росточком не вышел. В витрине отражался мальчик, который пытается выглядеть мужчиной. Как говорится, метр с кепкой. Ну, полтора.

Отвернулся от витрины, постоял, посмотрел снова. Светить деньгами мне не с руки, это да, но, чтобы иметь приличные ботинки, человеку что, непременно надо в золоте купаться? Новая обувка всегда влияла на меня благотворно. Надел — и кум королю, даже если остальное не очень катит. Захожу внутрь.

У входа небольшой прилавок, полный носков и подвязок, над ним морда щекастого малого средних лет — хозяин, надо полагать; склонился, читает газету. На меня едва глянул, лишь ткнул через плечо большим пальцем.

— Тебе туда, сынок, — проговорил он. — К тем красным кирпичным зданиям — видал?

— Что?! — вырвалось у меня. — Да какой я тебе…

— Туда, туда. Ходи прямо, не промахнешься, там пристроят. Направят в общагу и скажут все, что тебе надо знать.

— Слышь, ты! — сказал я. — Я ведь…

— Давай-давай, топай, сынок.

Что меня в жизни сильно раздражает, так это когда меня называют сынком. Дико ненавижу это обращение. Я вздел чемоданы повыше да как грохну ими об пол! От сотрясения у него чуть очки с носа не слетели.

Подошел к примерочным креслам, сажусь. Покрасневший, с обескураженным видом он последовал за мной, сел против меня на табурет.

— Не надо так. Зачем? — произнес он с укоризной. — Ай, вспыльчивый какой! Надо за собой следить.

Это он в точку. Мне предстояло крепко держать себя в руках.

— Да надо, конечно, — процедил я с ухмылкой. — Просто, когда меня называют сынком, я взрываюсь. Ты ж тоже, наверное, так же… когда тебя пузаном величают.

Он начал было хмуриться, но в конце концов усмехнулся. Ладно, думаю, парень ты вроде неплохой.

Просто любопытный больно. Деревенщина! Я попросил принести самые лучшие штиблеты на каблуке и суперской толстой подошве, и он занялся своим делом. Двигался, правда, нога за ногу, чтобы успеть ковырнуть меня как можно большим количеством вопросов.

Не в педагогический ли колледж я приехал? И не слишком ли поздно: семестр давно начался! Где думаю поселиться? Место забил?

Я сказал, что задержался по болезни, а жить буду на квартире у мистера Джей Си Уинроя.

— У Джейка Уинроя?! — кинул он на меня удивленный взгляд. — Да ты неужто не… Зачем тебе туда?

— Главным образом из-за цены, — объяснил я. — То ж самый дешевый пансион из всех предлагаемых колледжем!

— Ну да, — кивнул он, — но ты хоть знаешь, почему там так дешево, сынок… в смысле, молодой человек? Да потому что квартировать у них никто не жаждет!

Я разинул рот, сижу гляжу на него. С этаким жутко обеспокоенным видом.

— Ох, да ни фигас-се, — говорю. — Ты, что ли, серьезно? Это тот самый Уинрой?

— В том-то и дело! — Он победительно вскинул голову. — Он самый и есть, кто ж еще! Жулик, собиравший дань со всех — черт бы их драл-то — ипподромов штата!

— Ни фигас-се, — повторил я. — А я думал, его закрыли!

Хозяин лавки улыбнулся снисходительно и жалеючи.

— Отстал, отстал ты от времени, сы… Слушай, как тебя звать-то?

— Бигелоу. Карл Бигелоу.

— Отстаешь от жизни, Карл. Джейк на свободе уже… два, четыре… шесть или семь месяцев. Тошно, видать, ему в тюряге сделалось. Невмоготу стало — даже притом, что большие люди платили крутые бабки, лишь бы сидел да помалкивал.

Я продолжал изображать обеспокоенность, даже испуг.

— Ты пойми правильно: я не говорю, что с тобой в доме этого Уинроя что-то должно случиться. Есть у них, кстати, и еще один жилец — не студент, нет. Просто работает чувак неподалеку — в пекарне, что ли, — и ничего, живет себе, в ус не дует. Полиция неделями к дому не подходит.

— Еще и полиция! — пробурчал я.

— А ты как думал! Надо же им следить, чтобы Джейка не кокнули. Пойми, Карл, — заговорил он с нажимом, будто объясняет умственно отсталому ребенку. — Этот Джейк — он же главный свидетель по делу о шайке в верхах, которая опекала букмекеров! Только он один может ткнуть пальцем в каждого из оборзевших политиков, всяких там взяточников-судей и прочих крупных коррупционеров. Так что с тех самых пор, как он согласился дать показания и вышел из тюрьмы, следователи опасаются, чтоб его не порешили.

— Апып… — я даже поперхнулся. Но, вообще-то, благодаря разговору с этим клоуном мое здоровье резко улучшилось. — А пып-пытались уже?

— Ну-ка, ну-ка… Встань на минуточку, Карл. Не жмет? Давай тогда вторую туфлю примерим… Не-ет, никто не пытался ни разу. И чем больше об этом думаешь, тем легче понять почему. В обществе просто нет большой заинтересованности в том, чтобы букмекеров посадили, и это тоже понятно. Люди не видят, что дурного — делать ставки у них в конторах, если прямо на ипподроме по закону можно. Но заключать пари, делать ставки — это одно, а убийство — извините, совсем другой коленкор. Такое народу не понравится, и, конечно, все сразу поймут, кому оно выгодно. И у тех же букмекеров весь бизнес прахом пойдет. Такой вонизм подымется, что наверху просто придется изобразить кое-какую чистку — пусть через силу, пусть нехотя, но придется.

Я кивнул. Это он точно, не в бровь, а в глаз. Джейка Уинроя убивать нельзя. Во всяком случае, нельзя убивать его так, чтобы это выглядело заказухой.

— И что, по-твоему, теперь будет? — спросил я. — Так и позволят Джей… мистеру Уинрою спокойно дать показания?

— Отчего ж нет-то! — фыркнул он. — Если доживет. Как суд начнется — съездит, даст показания; лет, этак, через сорок. Может, через пятьдесят… В них и потопаешь?

— Ага. Старые сам выкинь, ладно?

— Н-да, вот таким вот образом. Заканителят. Все откладывают и откладывают. Суд переносили дважды, и будут продолжать в том же духе. Готов поставить сотню долларов на то, что никакого суда не допустят.

Деньги-то он потерял бы. Суд был уже назначен — через три месяца, и никто его откладывать не собирался.

— Что ж, — сказал я, — видимо, так и будет. Хорошо, что ты мне объяснил, а то и не знаю уж, как бы я жил у этих Уинроев.

— Не тушуйся, — подмигнул он мне. — Тебе, может, еще и понравится. Миссис Уинрой еще та штучка, но это я не к тому, чтобы в ее дела лезть, осуждать… Ты меня понял?

— Разумеется. Еще та — как ты сказал? — штучка, да?

— Ну, то есть, похоже, она бы не отказалась, если бы ей кто-нибудь подвернулся. Джейк женился на ней, когда переехал отсюда в Нью-Йорк, он там высоко летал — сыт, пьян и нос в табаке. Для нее то, как она живет сейчас, — у-у — большое понижение!

К кассе забирать сдачу я подошел с хозяином вместе.

На первом углу свернул налево, зашагал по немощеному переулку. Тут даже и домов-то не было, только задний фасад углового конторского здания с одной стороны да какой-то двор за забором с другой. Тротуар узкий, под ногами неровные грубые кирпичи, но мне теперь было все нипочем. Возникло ощущение, будто я вырос и стал как бы на равных со всем, что меня окружало. Предстоящее дело уже не казалось мне безнадежным. Хотя встревать в него у меня никакого желания не было — ни прежде, ни теперь. Теперь главным образом из-за того, что я узнал об этом Джейке.

Эк ведь, до чего этот несчастный раздолбай похож на меня! Был ничем, но лез из кожи вон, чтобы стать кем-то. Удрал из захолустья и завел себе парикмахерскую в Нью-Йорке. Единственное ремесло, которым владел (точней, единственное, в чем худо-бедно петрил), это стрижка-брижка — чем он еще мог заняться? Но уж парикмахерскую приобрел правильную, какую надо — у самого здания Сити-Холла! Правильно обхаживал правильных завсегдатаев, смеялся их сальным шуткам, лизал задницы, втирался в доверие. К моменту, когда все рухнуло, он уже много лет не брал в руки ножниц, зато денег (всяческой дани и взяток) через его руки проходило по лимону в месяц.

Ну как есть раздолбай — ни кожи ни рожи, ни образования, ничего, — а умудрился влезть на самый верх. И вот теперь на дно обратно — шмяк! Сидит опять в захолустье, в той самой — об одном-единственном кресле — парикмахерской, с которой начинал, да пытается еще слегонца наварить на семейном своем обиталище, развалюхе, которую даже не продашь.

Все нахапанное на рэкете сгинуло. На часть бабок наложил лапу штат, еще изрядный кус выхватили федеральные власти, остальное докушали господа адвокаты. Все, что осталось, это жена, причем ходит слушок, будто он давно от нее доброго слова не может дождаться, не говоря уже о чем-то большем.

Я шел и все думал о нем, жалел; даже не заметил, как подрулил большой черный «кадиллак», и на человека, в нем сидящего, не обратил внимания. Только было нацелился пройти мимо, слышу: «Псст!», гляжу — здра-асте! — да это же Кувшин-Варень!

Опустил наземь чемоданы, сошел с поребрика.

— Ты, гнида сцаная, — приветствовал его я. — Почем слово за шухер?

— Спокуха, — осклабился он, сузив глаз. — Желаю знать, почем твое слово, сынишка. Твой поезд уже час как сдриснул.

Я покачал головой, от обиды онемев. Ведь ясен пень: не Босс подвесил его мне на бейцым. Если бы Босс опасался, что я сделаю ноги, меня бы тут не стояло изначально.

— Давай-ка хряй отсюда, — сказал я. — Черт тебя принес! Если не уберешься из города с концами, уберусь я.

— Да ну? И что, по-твоему, скажет на это Босс?

— А спроси его, — предложил я. — Расскажи, как рассекал тут в цирковом фургоне и ко мне на улице подкатывал.

Он облизнул губы, явно смущенный. Я прикурил сигарету, опустил пачку в карман и вновь вынул руку. Скользнул ею вдоль спинки сиденья.

— Ну ладно, ладно, чо ты возбухаешь! — забормотал он. — В субботу будешь в городе? Босс вернется, и… э, э!

— Нож выкидной, — объяснил я. — Сейчас он у тебя в горле на три миллиметра. Хочешь поглубже щекотнуться?

— Ты чо? Прям в жопу раненная рысь… Э, э!

Я усмехнулся и выпустил нож, он упал на сиденье.

— Чирк можешь оставить себе, — сказал я. — Все равно собирался выкинуть. А Боссу передай, что повидаться с ним приеду обязательно.

Обругав меня, он со скрежетом воткнул передачу и пулей рванул с места — мне аж отпрыгнуть пришлось, не то с ним вместе так бы и уехал.

Посмеиваясь, вернулся на тротуар.

Кувшин-Варень у меня давно дожидался, только все случая не было. Еще с тех пор, как законтачил со мной в Аризоне, — крутой какой: прямо с первотыка наезжает. Я ничего ему еще не сделал, а он давай с ходу погонять… Какой я ему пацан! Какой сынишка! Интересно, что на сей раз все это означало.

Кувшин-Вареню обещанное лавэ надо как хряку сиськи. Когда-то он был бутлегером, потом соскочил и до войны еще, очень вовремя, переключился на подержанные машины. Теперь у него несколько стоянок в Бруклине и Квинсе; легально (если бывает что-то легальное в торговле левыми тачками) он делает денег больше, чем когда-то ему приносило нелегальное спиртное.

Но если он вписался нехотя, зачем рвет на ходу подметки? Уж сюда-то точно не обязательно было соваться! Тем более сегодня. Боссу, между прочим, это совсем не понравится. Стало быть… Стало быть — что?

Так ни до чего и не додумавшись, я подошел к дому Уинроев.

2

Тому, кто много мотылялся по востоку Штатов, такие дома должны примелькаться. Всего два этажа, но выглядит выше, потому что узкий, с остроконечной крышей и дымовыми трубами с обоих концов конька; по середине ската пара чердачных слуховых окошек, тоже остроухих. Такие домики, когда покрашены под позолоту, смотрятся чертовски круто, однако обычно их малюют таким цветом, из-за которого они выглядят в два раза хуже некрашеных. Этот был выкрашен в казенную зелень с блевотно-бурыми наличниками.

Я, как увидел, сразу и сочувствовать этому Уинрою почти перестал. Мужик, который живет в таком доме, должен знать, что сам нарывается. Вы ж понимаете, и хоть меня на этот счет, быть может, чуточку заносит, но жить вот так я просто не вижу смысла. Я тоже купил себе в Аризоне халабуду, но халабудой она оставалась недолго. Я выкрасил ее в слоновую кость, наличники и прочие причиндалы сделал голубыми, а по оконным рамам прошелся ярчайшим красным лаком… Красиво? А то нет: как на рождественской открытке!

Пихнул перекошенную калитку. По скрипучим ступенькам поднялся на веранду и позвонил в звонок. Раз позвонил, потом еще, послушал, как звенит внутри, и ни ответа ни привета. И никакого шевеления вокруг.

Я развернулся и оглядел голый двор. Понятно: парень слишком ленив, чтобы засеять его хотя бы травкой. В облупившемся заборчике дыры — недостает половины штакетин. Затем я поднял взгляд и поглядел через улицу. А! Вот она.

Я не позволил себе подать виду, но сразу понял, что это она и есть. Пусть в свитере, в джинсах и с волосами, собранными в конский хвост. Стоит в дверях небольшого бара поодаль, а на лице неуверенность: стою ли я того, чтобы ей напрягаться.

Я спустился с крыльца, вышел за калитку, а она неуверенно направилась через улицу.

— Вы к кому? — окликнула она меня еще издали. — Чем могу вам помочь?

Голос у нее был этакой манерной дамы — они такие голоса специально себе отращивают, — как бы приятный, но с хрипотцой и не без металла. А уж где она набралась манер, об этом ясно говорит физиономия: вся ее юность была, похоже, сплошным родео на хвостангах — когда в кроватях, а когда и не только. В глаза глянешь — мама дорогая! — случись что, она тебя так обложит, столько выдаст грязи, сколько не найдешь на квадратной миле сортирных стенок, самых расписных.

— Я ищу мистера или миссис Уинрой, — сказал я.

— И что? Вот я как раз и есть миссис Уинрой.

— Как поживаете? — пропел я. — Меня зовут Карл Бигелоу.

— И что? — Это ее «и что» сразу начало меня доставать. — И что, мне положено обрадоваться?

— Не смею надеяться, — сказал я. — Но может быть, вас обрадуют пятнадцать долларов в неделю?

— Пят… А, ну конечно! — Она вдруг улыбнулась. — Простите великодушно, Карл… мистер Бигелоу. Нашей уборщице… то есть горничной… пришлось уехать домой повидать родителей — что-то у них там приключилось, не знаю, — а вас мы ожидали на прошлой неделе, но потом все как-то завертелось, закрутилось…

— Конечно. Разумеется… — прервал я поток самооправданий. Противно, когда человек так уродуется из-за жалкой пятнашки баксов. — Это полностью моя вина. Можно, я слегка заглажу ее, предложив вам немножко выпить?

— Вообще-то, я как раз только что, вы… — Она замялась, задумалась и сразу стала мне куда милее. — Если вы уверены, что…

— Могу себе позволить, — сказал я. — Сегодня праздную. А ужиматься начну с послезавтра.

— Что ж, — проговорила она, — в таком случае…

Я взял ей два виски. Потом, заметив, что у нее вертится на языке вопрос, дал тридцать долларов.

— За две недели вперед, — пояснил я. — о’кей?

— Ах, ну что вы! — изобразила она протест, с этакой хрипотцой, во всей красе демонстрируя голос манерной светской дамы. — Платить вперед совсем не обязательно. Все-таки мы — мистер Уинрой и я — делаем это не ради денег. Считаем, что такие вещи в каком-то смысле наш социальный долг. Понимаете? Когда живешь в маленьком городке при колледже, надо…

— Слушайте, давайте дружить, — сказал я.

— Дружить? Боюсь, что я не совсем вас…

— Да ладно. Будьте проще. Я не успел приехать, как через четверть часа уже узнал обо всех проблемах мистера Уинроя.

Ее лицо чуть напряглось.

— Что же вы сразу-то не сказали! А то я тут, как дура последняя…

— Я ж говорю, — повторил я, — будьте проще! — И я осклабился, предъявив коронную свою улыбку — широкую, мальчишескую, открытую. — Когда мне втирают про то, как все завертелось, про дуру последнюю и прочую дребедень, у меня голова сразу кругом. А она и так у кого угодно закружится, стоит ему только взглянуть на вас.

Она улыбнулась. Положила руку на мое запястье и сжала.

— Вас, мужчин, только послушай! Или вы это в хорошем смысле?

— Конечно, в хорошем, неужто в плохом, — усмехнулся я.

— Боже, я, наверно, выгляжу ужасно! Нет, честно-честно, Карл… Ой, что я говорю? Не слушайте меня. Вот разболталась! Уже по имени к вам обращаюсь!

— Вообще-то, ко мне все так обращаются, — успокоительно произнес я. — Я даже и не знаю, как бы я себя чувствовал, если бы кто-нибудь вдруг назвал меня «мистер».

«Но если кто-то попытается, против не буду, — подумал я. — И наверное, постараюсь к этому привыкнуть».

— Тут такое было, Карл, такое! Месяцами я не могла дверь открыть без того, чтобы передо мной тут же не вырос коп или газетчик, а потом… Только это я подумала, что наступила передышка, как все понеслось сызнова. Поймите, Карл, я не люблю ныть, я и сейчас не ною, но…

Ныть и жаловаться она, естественно, любила, да еще как! Это все любят. Однако дамочка, которая столь долго каталась как сыр в масле, не может не быть достаточно хитра, чтобы сверх меры нытьем не увлекаться.

Она сняла с волос резинку и слегка их взлохматила — как раз настолько, чтобы выглядеть по-свойски.

— Все это действительно ужасно, — сказал я. — И как долго вы планируете здесь кантоваться?

— Как долго? — Она коротко усмехнулась. — Похоже, всю оставшуюся жизнь.

— Да ну, несерьезно, — сказал я. — Такая женщина, как вы!

— Ну почему несерьезно? Что я теперь могу? Все побоку пустила, выйдя за Джейка. Перестала петь… Вы знаете, что я была певицей? Все сгинуло. Много лет уже я не была в ночном клубе — я имею в виду по работе, а не просто зайти пропустить рюмашку. Пропало все — голос, контракты, буквально все. Да ведь и юность ушла.

— Вот это бросьте, — сказал я. — Даже и слышать не хочу.

— Да я не жалуюсь, Карл. Ни боже мой… Как насчет еще по одной?

На сей раз я позволил ей самой заплатить за выпивку.

— Что ж, — снова заговорил я. — Я, конечно, про ваше дело многого не знаю, поэтому мне легко говорить. Но…

— Да?

— Я думаю, мистеру Уинрою следовало бы оставаться в тюрьме. Я бы на его месте остался.

— Вы-то остались бы. Любой мужчина бы остался.

— Но ему, может быть, лучше знать, — сказал я. — Он, видимо, продумал крутую комбинацию, чтобы вам снова взлететь наверх, выше, чем были.

Она резко ко мне обернулась, ожгла взглядом. Но я смотрел все теми же невинными распахнутыми глазами.

Пламя в ее взоре угасло, она улыбнулась и снова стиснула мою руку.

— С вашей стороны, Карл, предполагать такое очень мило, но, боюсь… Я вся внутри выжжена… В общем, что толку говорить, когда сделать я все равно ничего не в силах.

Я вздохнул и дернулся идти за новой порцией выпивки.

— Давайте остановимся, — сказала она. — Я знаю, вы не можете этого себе позволить, да и мне хватит. И так уже я вроде как немножко не в себе. И вообще, меня раздражает, когда человеку достаточно, а он глушит одну за одной.

— О чем вы говорите! — подхватил я. — Это, по-моему, без всяких слов ясно. Я на это смотрю точно так же. Могу выпить рюмку, могу даже три или четыре, но затем, конечно, нужен перерыв. Вообще для меня главное — общение, компания, ведь вот же, по идее, что важно.

— Конечно! Разумеется! — закивала она. — Именно так и должно быть.

Я забрал сдачу, мы вышли из бара. Перешли дорогу, я взял с веранды чемоданы и двинулся за ней в отведенную мне комнату. При этом вид у хозяйки был какой-то слегка озадаченный.

— На мой взгляд, все замечательно, — сказал я. — Уверен, мне здесь понравится.

— Карл… — Она уставилась на меня странным взглядом. Вроде и дружелюбным, но все равно каким-то странным.

— Да? — отозвался я. — Что-нибудь не так?

— Вы ведь гораздо старше, чем выглядите, правда?

— А что, на вид дитё малое? — Затем я кивнул, трезво и серьезно. — Наверное, я чем-то себя выдал, — сказал я. — Иначе вы бы нипочем не догадались.

— Почему вы говорите это таким тоном? Вам не нра…

— Нравится не нравится — что толку? — пожал плечами я. — Ну конечно нравится. Обожаю. Быть мужчиной, который выглядит сопляком. Редкое счастье, не правда ли? Сделаешь что-нибудь как нормальный взрослый, и все смеются.

— Я не смеялась над вами, Карл.

— Просто я вам не давал такой возможности, — скривился я. — Представьте, что было бы, если бы мы встретились иначе. Предположим, познакомились на вечеринке, и я попытался вас поцеловать — нормальное желание любого нормального мужчины. Вы бы ухохотались. И не говорите мне, что нет, потому что я-то знаю!

Я сунул руки в карманы и повернулся к ней спиной. Стоял, ссутулясь, и, склонив голову, разглядывал вытертый ковер под ногами. Старый, избитый, замызганный приемчик, но прежде он почти всегда действовал; сработает и с нею — в этом я был уверен.

Она прошла по комнате и встала передо мной. Взяла меня ладонью за подбородок и подняла его.

— Ты знаешь, кто ты есть? — с хрипотцой спросила она. — Ты настоящий хитрюга.

После чего поцеловала в губы.

— Хитрюга, — повторила она, глядя искоса и улыбаясь. — Что, интересно, такой матерый пройдоха делает в захолустном педагогическом колледже?

— А я и сам не пойму, — отозвался я. — В двух словах не объяснишь. Ну… ты, наверное, в общем-то, знаешь, как это бывает. Долго-долго изо дня в день делаешь одно и то же и вдруг обнаруживаешь, что вперед почти не продвигаешься. Поэтому начинаешь озираться в поисках способа все изменить. При этом то, что делал до сих пор, тебе уже так, скорей всего, осточертело, что с радостью хватаешься за любую возможность.

Она кивнула. Ей-то известно, как это бывает.

— Больших денег я никогда не зарабатывал, — сказал я. — Ну, и решил, что не мешало бы повысить образовательный уровень. Здесь дешево, но, судя по каталогам, не хуже, чем где бы то ни было. Правда, в этом я как раз и усомнился, едва успел сойти с поезда. Вплоть до того, что чуть не полез обратно в вагон.

— Да уж, — мрачно подтвердила она. — Я тебя понимаю. И тем не менее… собираешься все-таки попробовать, верно?

— Ну-у, вроде как, — сказал я. — М-м-м… А вот ответь мне на один вопрос.

— Если смогу.

— Они у тебя настоящие?

— Что-что? Ах вот ты о чем! — проговорила она, тихонько усмехнувшись. — Ну ты и хрюшка-хитрюшка! Так-таки хочешь убедиться?

— Ну так как?

— Как? А вот так!

Она резко наклонилась. Не сводя с меня вдруг заигравших глаз, принялась поводить плечами из стороны в сторону, вверх и вниз. Потом быстро сделала шаг назад, смеясь и отталкивая меня выставленными руками.

— Нет-нет-нет-нет! Нетушки, Карл! И так уже сама не знаю… Должно быть, совсем косая — напрочь стыд потеряла.

— Главное, все остальное не потерять, — сказал я первое, что пришло в голову.

Она опять засмеялась.

На сей раз ее смех был куда громче, чем прежде; хрипотцы в нем тоже прибавилось. Точь-в-точь ржанье, что доносится ночью из салунов определенного пошиба. Ну, сами знаете — когда все гурьбой толпятся у одного конца стойки, глядят на некоего парня зачарованно, заранее приоткрыв рты, скаля зубы и блестя остекленевшими глазами; окончание речи рассказчик словно припечатывает, с размаху хлопнув ладонью по прилавку. Тут-то и раздается гортанное ржанье.

— Ах, какой ты зайчик! — Вновь она коротко потрепала меня по щеке. — Зайчик какой сладкий! Сейчас я должна идти вниз: соберу по-быстрому что-нибудь к обеду. Обед через час, так что при желании можешь лечь отдохнуть.

На это я ответил в том смысле, что почему бы и нет, вот только шмотки распакую; она напоследок одарила меня улыбкой и вышла. Я принялся разбирать чемоданы.

Что ж, я мог быть вполне доволен тем, как на первых порах пошло дело. Был момент, когда я засомневался, не слишком ли я гоню, но, с другой стороны, все вроде бы пока о’кей. С такой мадамой, если она и впрямь проникнется к тебе расположением, можно будет тормоза и вовсе выкинуть.

Закончив раскладывать вещи, я растянулся на кровати с журналом, посвященным криминалистике и реальным расследованиям.

Перелистнул до той страницы, на которой остановился в поезде.

…стала история некоего Чарли Бигера «Малого» — самого неуловимого киллера в истории уголовного мира. Установить общее количество совершенных им заказных убийств, скорее всего, не удастся никогда, официально же ему вменяется шестнадцать эпизодов. По однотипным делам его разыскивает полиция Нью-Йорка, Филадельфии, Чикаго и Детройта.

В 1943 году Бигер Малый будто сквозь землю провалился — исчез сразу после того, как во время преступной разборки убили его брата и доверенного посредника «Большого» Люка Бигера. Что именно с Малым Бигером произошло, до сих пор является предметом жарких споров как в полицейских, так и в криминальных кругах. Ходят слухи, что несколько лет назад он умер от туберкулеза. По другим сведениям, его кто-то убил из мести, как его брата, Большого Люка. Есть и такие, кто утверждает, что он жив. Причина расхождений проста: что бы ни произошло с Малым Бигером, никто об этом рассказать не может, потому что лично его никто не знал. Вернее, из тех, кто его знал лично, в живых никого не осталось.

На заказчиков он выходил через брата. Полицией не задерживался, отпечатки пальцев у него не брали, его фотографий тоже нет. Разумеется, о столь активном преступнике не может не быть известно хотя бы что-то, и кое-что о Малом Бигере мы знаем. Но тот его портрет, который у нас все же имеется, составлен из разнородных фрагментов и поэтому в большей мере дразнит воображение, нежели несет в себе действительно полезную информацию.

Если предположить, что Малый Бигер жив и с тех пор не изменился, то это безобидный с виду мужчина маленького роста — чуть больше полутора метров при весе килограммов сорок пять. Из-за слабого зрения носит очки с толстыми стеклами. Предположительно болен туберкулезом. У него очень плохие зубы, щербатый рот. Раздражителен, очень неглуп, курит и пьет умеренно. По нашим оценкам, сейчас ему должно быть лет тридцать — тридцать пять, но выглядел он всегда моложе своих лет.

Несмотря на не слишком презентабельную внешность, Малый Бигер умеет располагать к себе людей, особенно женщин…

Я отложил журнал. Сел, сбросил башмаки на удлиняющей рост «манной каше». Подошел к трюмо, наклонил зеркало ниже и открыл рот. Вынул верхнюю и нижнюю вставные челюсти. Приподнял одно веко, другое, извлек контактные линзы.

Постоял немного еще, осмотрел себя в целом. Мне понравился мой загар, понравилось то, как я раздался, прибавил в весе. Кашлянул, посмотрел на платок, но увиденное там мне понравилось уже меньше.

Я снова лег, размышляя о том, что за здоровьем надо последить, и, кстати, вот: не будет ли мне вредно с нею трахаться?

Я закрыл глаза, подумал о ней… о нем… о Боссе… о Кувшин-Варене… об этой паршивой, рвотного цвета халабуде с голым двором и скрипучим крылечком и… Да, кстати, между прочим: калитка.

Мои глаза открылись, но я их тут же снова прикрыл. С этой калиткой надо что-то делать. А то пойдет кто-нибудь мимо — не ровён час, зацепится, одежду порвет…

3

С мистером Кендалом (вторым их квартирантом) я встретился на лестнице, спускаясь к обеду. Это был старый пень из тех, что с детства имеют начальственную осанку; мужчина этой породы сохранит значительный вид, даже выползая из-под двери общественного сортира, где его заперли. Он сказал, что весьма рад знакомству и почтет за честь содействовать моему обустройству в Пиердейле. Я поблагодарил.

— Я тут насчет работы думал, — сказал он по пути в комнату, служившую столовой. — С приездом вы, конечно, припозднились, это усложняет дело. Практически все места с неполным рабочим днем уже заняты. Но я взгляну — может, подыщу для вас что-нибудь у себя в пекарне; у нас, между прочим, студентов больше, чем на любом другом предприятии в городе. Не исключено — глядишь, что-нибудь и подвернется.

— Мне бы не хотелось заставлять вас из-за меня беспокоиться, — сказал я.

— Да какое тут беспокойство? Мы все-таки соседи, а кроме того… О, миссис Уинрой, как это красиво смотрится!

— Спасибо. — Она скривила губы, дунув на лезущую в глаз прядь волос. — А пора уже и на вкус попробовать. Скоро ли явится Джейк, все равно один бог знает.

Все сели. Мистер Кендал полностью взял на себя труд распорядителя: передавал, накладывал, тогда как хозяйка сидела, откинувшись в кресле, и обмахивалась ладонью. Насчет того, чтобы соорудить обед по-быстрому, она, оказывается, не шутила. Выскочила, видимо, в магазин да и набрала там первых попавшихся консервов.

Обед не был плох, вы не подумайте. Она накупила кучу всего, причем лучшего качества. Просто, если бы она хоть слегка приложила руки, получилось бы в два раза лучше и в два раза дешевле.

Мистер Кендал отведал спаржи и сказал, что она бесподобна. Попробовал кильку, импортных сардин и консервированный язык и тоже каждый раз хвалил. Приложил к губам салфетку, и, я думал, ее он тоже похвалит. Или разразится развернутым славословием по поводу несказанного качества хозяйского консервного ножа. Но нет, вместо этого вдруг повернулся и, склонив голову набок, посмотрел на дверь.

— Должно быть, это Руфь, — сказал он через мгновенье. — Верно я говорю, миссис Уинрой?

Миссис Уинрой послушала. Кивнула. Облегченно перевела дух.

— Слава богу, — просветлев, выговорила она. — А я уж боялась, что она там еще на день застрянет.

— Руфь — это молодая леди, которая здесь работает, — пояснил мне мистер Кендал. — Она тоже студентка колледжа. Очень славная девушка, весьма достойная.

— Правда? — счел возможным усомниться я. — Может, мне не следует этого говорить, но на мой слух… у нее погуливает поршень.

Старый пень посмотрел на меня без выражения. Миссис Уинрой коротко хохотнула.

— Да нет же, глупенький! — сказала она. — Машина не ее, ее папаши — «Па», как она его называет. Он ее увозит и привозит обратно, когда она ездит навещать родных на ферме.

В тоне миссис Уинрой мельком прозвучало что-то пародийное; правда, едва ли злое, скорее насмешливо-высокомерное.

Автомобиль остановился перед домом. Дверца открылась и закрылась (с дребезжащим лязгом), после чего мужской голос сказал: «Ну, пока, Руфь, береги себя», после чего постукивание поршня в изношенном цилиндре возобновилось и автомобиль уехал.

Скрипнула калитка. Послышались шаги на дорожке — странные: шаг — и тут же удар, этакий шаг с прихлопом. Странные шаги двинулись по дорожке — то есть не шаги, конечно, а она, эта самая Руфь, странными шагами одолела дорожку (шаг-стук, шаг-стук, шаг-стук), поднялась на крыльцо (шаг-стук, шаг-стук) и пошла по веранде.

Мистер Кендал глянул на меня и печально качнул головой.

— Бедная девочка, — понизив голос, сказал он.

Миссис Уинрой, извинившись, встала.

Она встретила Руфь в дверях дома и тут же отправила ее по коридору прямиком на кухню. Поэтому я девчонку почти не разглядел — вернее, только и успел бросить на нее один-единственный взгляд. Но то, что я увидел, поразило меня. Может быть, вас это не поразит, но меня поразило.

На ней было старенькое, какое-то серо-буро-малиновое пальтецо (настолько явно из универмага «Сирс и Роубак», что по совести эта уважаемая торговая фирма должна была бы ей за его ношение приплачивать) и грубошерстная юбка. На носу очки, в каких ходил, может быть, еще ваш дед, — маленькие круглые стекла, стальные дужки, оправа, давящая на переносицу. Такие очки делают глаза похожими на орешки в тарелке взбитых сливок. Волосы черные, густые и блестящие, но прическа — убиться можно!

У нее была одна нога, правая. Пальцы левой руки, сжимающие перекладину костыля, казались слегка кривоватыми.

Было слышно, как миссис Уинрой на кухне ею командует — опять-таки не то чтобы зло, но довольно жестко и нервно. Доносился шум воды, льющейся в раковину, звон кастрюль и шаг-стук, шаг-стук, шаг-стук во все более и более быстром темпе; в этих звуках слышалась встревоженность, покорность, признание вины. Казалось, чуть напрягись, и на их фоне расслышишь учащенное биение сердца.

Мистер Кендал передал мне сахарницу, а затем и в свой кофе положил ложечку сахара.

— Ц-ц-ц, — произнес он.

По книжкам я давно знал, что иногда люди произносят такие звуки, но в реальной жизни он был первым, от кого я их услышал.

— Как жаль! Такая славная девушка!

— М-да-а, — сказал я, — надо же!

— И ничего тут, видимо, не попишешь. Так и придется ей всю жизнь с этим маяться.

— Это вы к тому, что ей на деревянную ногу капусты не накосить? — переспросил я. — Так насчет этого есть обходные способы.

— Ну-у-у, — начал он, смущенно глядя в тарелку, — вообще-то, да, семья у них очень бедная. Но тут… в общем, дело тут не в деньгах.

— А в чем же?

— Ну… гм… гм… — Он даже покраснел. — Я, в сущности… гм… ничего конкретного о ее ситуации не знаю, но, насколько мне известно, дело в весьма специфической деформации ее левой… ну, как это…

— Ну! ну! — подстегивал его я.

— …нижней конечности! — закончил он.

Он так запинался и страдал, словно в этом слове было что-то неприличное. Я внутренне ухмыльнулся и опять его понукаю: «Ну! Конкретней!..» Но он не пожелал больше говорить о Руфи и ее… гм… конечностях, а я не стал настаивать. Когда не знаешь, оно даже как-то интереснее.

Я предчувствовал, что все узнаю сам.

Он набил трубку и прикурил. Спросил меня, замечал ли я когда-нибудь, сколь многие достойные люди — люди, которые бьются как рыба об лед, делают все от них зависящее, — от жизни получают слишком мало.

— Ясен пень, — подтвердил я.

— Н-да, — проговорил он. — Однако же у каждой тучки, как я понимаю, есть и светлая изнанка. Руфь не могла устроиться ни к кому другому, а миссис Уинрой не могла… гм… миссис Уинрой испытывала некоторые трудности в кадровом вопросе. Так что все замечательно сошлось. Миссис Уинрой получила благодарную и усердную прислугу. А Руфь имеет стол и дом и деньги на расходы. Теперь, кажется, пять долларов в неделю.

— Да неужто? — вскинулся я. — Пять долларов в неделю! Это, должно быть, ужасная нагрузка для бюджета миссис Уинрой.

— С учетом всех обстоятельств, думаю, да, — серьезно согласился он. — Но Руфь на редкость хороший работник.

— А как же! Старается — за такие-то деньжищи!

Он вынул трубку изо рта, заглянул в ее чашечку.

Поднял взгляд на меня и хмыкнул.

— У меня нет привычки без конца ссылаться на собственный опыт, мистер Бигелоу, но… в общем, я много лет преподавал. Вел курс родной литературы. Да-да, и в этом колледже тоже какое-то время работал. Тогда еще живы были мои родители, и на нас троих моей зарплаты категорически не хватало. Поэтому я сменил амплуа и занялся делом, которое кормит лучше. Но интерес к литературе у меня никогда не пропадал, и особенно я обожаю сатириков.

— Понятно, — сказал я.

Пришла пора и мне слегка покраснеть.

— Но мне всегда казалось, что сатира не может существовать вне области, где царит атмосфера совершенства. То есть должно быть либо совершенство, либо не надо ничего. Буду рад одолжить вам «Путешествия Гулливера», мистер Бигелоу. А также избранные сочинения Луцилия, Ювенала, Батлера…

— Все, все, сдаюсь. И так уже, в натуре, выше крыши! — Улыбаясь, я поднял руки вверх. — Извините, мистер Кендал.

— Ничего, ничего, — миролюбиво замотал он головой. — Вам просто неоткуда знать, но студентка, которая зарабатывает пять долларов в неделю, имея при этом полный пансион, может считать, что она очень неплохо устроилась. По крайней мере, в этом городе.

— Конечно, — сказал я. — Ни капельки не сомневаюсь.

Внезапно у меня насчет него появилась сумасшедшая идея — из тех, что возникают в минуты озарений. Потому что не от каждого встречного-поперечного может быть прок, а вот от этого тупого, спесивого старого пня — хо-хо! — еще как может! Значит, надо его купить — дать ему то, что он хочет, а потом запрячь его и на нем ехать. Если придется ломать комедию, он может послужить мне опорой, а может и в полном смысле реально выручить. Впрочем, не исключено, что он вообще здесь только для того, чтобы за мной приглядывать, пасти меня, смотреть, как бы я отсюда не свинтил.

Нет, это вряд ли. Как я говорил уже, Босс знает: никуда я не денусь. И осечек за мной не водится. Так что это свое подозрение я выкинул из головы решительно. Подобные фантазии, вообще-то, до добра не доводят.

Из кухни вышла миссис Уинрой, взяла с серванта сумочку. У стола задержалась.

— Не хочу торопить вас, джентльмены, но Руфь готова приступить к уборке, как только вы закончите.

— Конечно, конечно. — Мистер Кендал поднялся, отодвинул стул. — Что если нам взять с собой кофе в гостиную, а, мистер Бигелоу?

— А вы не могли бы захватить с собой чашку Карла? — спросила хозяйка. — Я хотела еще минутку с ним поговорить.

— Разумеется, конечно, — с готовностью согласился он.

Он взял наши чашки и перешел в гостиную — напротив, через коридор. А я вышел за хозяйкой следом на крыльцо.

На улице стемнело. Женщина стояла ко мне вплотную.

— Ах ты, мерзавчик! — полушутя напала на меня она. — Думаешь, я не слышала, как ты меня продернул? Я, значит, подвергаю свой бюджет большой нагрузке, да?

— Черт! — воскликнул я. — Как же я мог — такой удобный случай да упустить! Между прочим, когда дело до всяких подначек доходит, я…

Она хихикнула.

— Послушай, Карл, зайка…

— Да-а? — проговорил я, обхватывая ее пониже талии.

— Или нет, все, все, зайчик, я помчалась, надо в город сбегать. Постараюсь обернуться мигом, но, если Джейк вернется, пока меня нет, не надо… в общем, не обращай на него внимания.

— Довольно сложная задачка, на мой взгляд, — сказал я.

— Это я к тому, что он почти наверняка явится пьяный. Если задерживается допоздна, всегда пьяный приходит. При этом наболтать может с три короба, но ни на что реальное его не хватит. Просто не обращай внимания ни на какие его слова, и все будет в ажуре.

Я сказал, что постараюсь. Что я еще мог сказать? Она наскоро, но довольно крепко меня поцеловала. Затем отерла мне губы платком и пошла с крыльца вниз.

— Помни, Карл. Просто не обращай внимания.

— Ладно, усёк, — сказал я.

Мистер Кендал ждал, переживая, что остынет мой кофе. Я заверил его, что это не важно, как раз такой я и люблю, и тогда он, расслабившись, откинулся в кресле. Опять повел разговор о том, чтобы найти для меня работу, — то, что она нужна мне, он считал само собой разумеющимся. От работы для меня переключились на его собственную. Насколько я понял, он был в пекарне за начальника, хотя официально таковым не числился и вкалывал день и ночь, получая всего на несколько долларов больше обычного простого работяги.

Похоже, он решил посвятить весь свободный вечер тому, чтобы преподать мне полный курс истории хлебопекарного дела. Но вышло, что поразглагольствовать ему дали всего минут десять-пятнадцать, потому что потом прибыл Джейк Уинрой.

Вы, конечно, видели Джейка на фотографиях: его видел каждый, кто читает газеты. Однако на газетных снимках он, видимо, такой, каким оставался, пока был при делах. Так что тот Джейк, которого видели вы, и тот, которого увидел я, это два разных человека.

Мужик он был длинный, под два метра ростом, в норме его вес был бы килограмм под сто. Но теперь он отощал чуть ли не до семидесяти. Кожа на лице собралась складками. Брыли отвисли, уголки рта оттянулись вниз, под глазами мешки. Даже нос загнулся книзу. Висел, как тающая свечка, воткнутая в прилепленный к столбу блин грязного стеарина. Ссутулился, плечи опали. Подбородок чуть не касался грудины, тонкая шея вихлялась, вот-вот сломается под тяжестью головы.

Естественно, он был пьян в дымину. А что? Имел полное право! Потому что он был мертв — или все равно что мертв; надо полагать, он понимал это.

Входя в калитку, он, конечно, попался — я же говорил, калитка была сущий капкан. А когда он наконец из него вырвался, то промчался, загребая ногами, на грани падения, почти до самого крыльца. Пока на него взбирался, падал на каждой ступеньке по два раза — во всяком случае, судя по звукам, было очень на то похоже. По веранде пробежал на заплетающихся ногах. Ввалился в коридор. Стоял, клонясь и раскачиваясь, моргая и пытаясь сообразить, куда двигаться дальше.

— Мистер Уинрой! — Мистер Кендал стал осторожно к нему подбираться. — Может быть, вы… гм… Можно я уложу вас в кровать, мистер Уинрой?

— Как-кая-шо кровать? — икнув, выговорил Джейк. — Тык-к кто такой?

— Да ладно вам, вы же меня отлично знаете, сэр!

— Коэш-шно. Я — знаю, а ты-то сам — знаешь? Ты скажешь или нет? Г-говри!

Мистер Кендал поджал губы.

— Мистер Бигелоу, не сходить ли нам ненадолго в пекарню, а?

— А может, мне просто к себе подняться? — сказал я. — Я бы…

Тут Джейк как дернется, будто подстреленный.

Дернулся и аж завертелся, услышав незнакомый голос. Глянул на меня дикими глазами, и одна из его длинных жилистых рук выметнула указующий перст.

— Ты кто такой?

— Это мистер Бигелоу, — сказал мистер Кендал. — Ваш новый жилец.

— Да ну? Здра-асте вам! — Он сделал шаг назад, не спуская с меня глаз. — Ж-ж-жилец, да? Наш новый ж-ж-жилец — а-га! Ну на-адо же!

— Жилец — кто же еще! — возмутился мистер Кендал. — Очень приличный молодой человек, а вы сейчас закатываете отвратительную сцену, смущаете его. Слушайте, почему бы…

— Скажи-ите-ка! На-адо же!

При этом он исподволь сдвигался в сторону двери, отступал, пригнувшись и как бы на полусогнутых. Сквозь спутанные пряди сальных черных волос взглядом так и сверлил меня.

— Новый жилец! Я, видите ли, его смущаю! Я! Его! Смущаю! Это ж надо!

Его голос звучал как с заезженной пластинки — пластинки, запиленной тупой, изношенной иглой. Он виделся мне больным диким зверем, загнанным в угол.

— Ах как интересно! Коне-ечно!

Он не владел собой. Единственное, что он мог, — это пятиться, пятиться, пятиться…

— Слушайте, постыдились бы, сэр! Вы прекрасно знаете, что мистер Бигелоу и должен был приехать. Помню, как вы при мне говорили об этом с миссис Уинрой.

— Да ну? Вот это да! Мистер Бигелоу и должен был приехать? Все ждали-ждали, не могли дождаться!

Его спина коснулась противомоскитной сетчатой двери.

Тут он споткнулся о порог, пробежал, заплетаясь ногами, по веранде и с грохотом свалился с крыльца. Падая, сделал форменное сальто.

— Бог ты мой! — проговорил мистер Кендал, бросаясь включить свет на крыльце. — Бог мой! Он же, наверное, убился!

Ломая руки, Кендал пролетел веранду, сбежал с крыльца. Я неспешно пошел за ним. Однако Джейк Уинрой если и убился, то отнюдь не до смерти, а уж помощи от меня не желал и вовсе.

— Н-н-н-е-ет! — вопил он. — Нет! Нет! Нет!

Перекатился на живот, встал на ноги. Бросившись к калитке, поскользнулся и опять упал. Кое-как поднялся и на неверных ногах выскочил на дорогу.

И пустился в путь к центру города, причем по самой середине проезжей части. Взмахивая руками, вихляя ватными ногами и выписывая дикие кренделя. К тому же еще и бегом — что ему оставалось, как не бежать!

Мне ужасно было его жаль. Ему, конечно, не обязательно было доводить свой дом до состояния лачуги, этого я ему не прощал. Но все равно его было жалко.

— Пожалуйста, постарайтесь из-за этого не расстраиваться, мистер Бигелоу. — Кендал коснулся моей руки. — Просто он как примет на грудь, так дуреет.

— Конечно, — сказал я. — Я понимаю. У меня у самого отец крепко поддавал… Давайте свет выключим, а?

Кивком головы я указал на улицу. За моей спиной стайкой выкатившиеся из бара остолопы во все глаза таращились через улицу на нас.

Свет я выключил, вернулся и еще пару минут мы стояли на веранде, разговаривали. Он выразил надежду, что все это не слишком испугало Руфь. Еще раз пригласил меня в пекарню, но я отказался.

Набив трубку табаком, он нервно ею запыхтел.

— Не могу выразить, как я восхищен вашим самообладанием, мистер Бигелоу. Со своей стороны… боюсь, что я… А ведь я всегда считал себя человеком выдержанным и спокойным, но…

— Но так оно и есть, — заверил его я. — Вы были просто супер. Просто вы не привыкли общаться с пьяными.

— Вы говорите, ваш отец… гм… а?

Странно, чего ради я упомянул отца? Не в том смысле, что это может как-то повредить, но все это было так давно — больше тридцати лет назад!

— Да я, в сущности, ничего о нем и не помню, — сказал я. — Дело было в тридцатом году, я в те времена сосунком был; но вот мать… — То была ложь, которую требовалось вбить покрепче: мой возраст.

— Ц-ц-ц! Бедная женщина. Представляю, как ей приходилось ужасно.

— Он работал на угольной шахте, — продолжил я. — Около Макалестера, в Оклахоме. Профсоюз в те годы ничего не значил, к тому же — не мне, как говорится, напоминать вам — грянула депрессия. Работу можно было найти только на диких выработках, где ни разведки, ни инспекции. На толщину столбов между штреками вообще ноль внимания…

Я помолчал, вспоминая. Что я помнил? Помнил сгорбленную спину, свирепый взгляд полубезумных от страха глаз. Помнил сдавленные звуки по ночам, скрываемые рыдания.

— Он вбил себе в голову, что мы хотим его смерти, — рассказывал я. — Перевернешь ли тарелку с едой, порвешь одежду или еще что-нибудь такое сделаешь, отлупит почем зря… То есть других своих детей, я хочу сказать. Я-то был еще маленький.

— Да? Я только не совсем понимаю, почему…

— Это просто. Во всяком случае, ему это казалось очевидным. Он убедил себя в том, что мы стараемся покрепче привязать его к шахте. Сделать так, чтобы он никогда оттуда не вырвался. Как можно быстрее тратим все им заработанное, чтобы он подольше оставался под землей… пока не окажется там похоронен.

Мистер Кендал опять поцокал, потом говорит:

— Кошмар! Бедняга. Надо же как сам себя заморочил! Как будто от вас что-то зависело.

— Да нет, не зависело, конечно, — кивнул я, — но ведь ему от этого не легче. Хочешь не хочешь, должен был идти работать в забой: ведь когда человек вынужден — что ему остается? Хотя… все равно от этого не легче. Можно даже сказать, еще в два раза тяжелее. Потому что он видит себя не храбрым, благородным, дерзновенным или еще каким-то, каким каждому хочется себя видеть. Он просто крыса, загнанная в угол, и вести себя начинает соответственно.

— М-м-м. Похоже, вы необычайно вдумчивый молодой человек, мистер Бигелоу. Вы, кажется, сказали, ваш отец умер от пьянства?

— Нет, — сказал я. — Он умер в шахте. Его завалило такой толщей породы, что пришлось неделю откапывать.

После еще нескольких «ц-ц-ц» и «какой ужас» мистер Кендал отвалил в свою пекарню, а я пошел обратно в дом. Там я невзначай забрел на кухню.

Она стояла, склонившись над раковиной и сжимая костыль под мышкой, мыла посуду, которой там громоздилось чуть не тысяча предметов. Все время, пока прислуга отсутствовала, миссис Уинрой, похоже, копила немытые тарелки (как и прочие виды грязных и неприятных работ).

Я повесил пиджак на стул и закатал рукава. Взял большую ложку и принялся ею скоблить сковородки.

То, что удалось выскрести, собрал в одну и пошел с нею к двери черного хода.

С самого момента моего появления Руфь ни разу на меня не посмотрела; и теперь не взглянула тоже. Зато — ну надо же! — заговорила. Слова брызнули торопливым фонтанчиком, будто она ребенок, отважившийся прочесть стихотворение, — он знает, что лучше оттарабанить его быстро, а то собьешься и ничего не выйдет вообще.

— Мусорный бак у самого крыльца — вот прямо сразу, сбоку.

— То есть хозяева не держат кур? — удивился я. — Странно, столько еды пропадает, могли хотя бы кур завести.

— Д-да, — неуверенно согласилась она.

— Разве можно едой так разбрасываться? Когда на свете столько голодающих!

— Я… я тоже так думаю, — чуть задохнувшись, проговорила она.

Больше она в тот момент ничего произнести не смогла. Вспыхнула, как перегретый овин, и головой так низко наклонилась к раковине, что я уж думал, она туда нырнет. Я вынес объедки на крыльцо и неспешно вывалил в бак.

Я знал, что она чувствует. Мне ли не понимать ощущений того, кто всю жизнь будто не человек, а анекдот ходячий, кого окружающие не принимают всерьез и считают, что так и надо. Привыкнуть к этому невозможно, но к тому, чтобы не ожидать ничего иного, — привыкаешь.

Когда я вновь вошел в дом, она еще пребывала в потрясении оттого, что я заговорил с нею. Однако при всей своей потрясенности вполне явно показывала, что этому рада. Сказала, что мне не с-следует помогать ей вытирать посуду… и тут же сунула в руки полотенце. Сказала: «М-может, фартук наденете?» — и сама мне его повязала (при этом явно не спеша оторвать от меня дрожащие пальчики).

Мы стояли рядом, вместе вытирали тарелки, наши локти то и дело соприкасались. Сперва она при этом вздрагивала, отдергивая руку так, словно коснулась горячей плиты. Довольно скоро, впрочем, дергаться перестала. Был даже такой момент, когда мой локоть скользнул по ее груди, и мне показалось, что она к нему вроде как привалилась плотнее.

Исподволь за нею наблюдая, я увидел, что насчет ее левой руки я был прав. Пальцы действительно кривые. Этой рукой она владела не в полной мере и старалась ее от меня прятать. Но несмотря на руку и ногу (что бы там ни было у нее с ногой), как женщина она одарена была неслабо.

От тяжелой работы и дыхательных упражнений с костылем ее грудь поднялась и налилась так, что о-го-го. Ходьба на одной ноге сделала ее зад мощным и твердым. Взглянуть на него в отдельно взятом виде — чистой воды гузно шетландского пони. Это я не к тому, что он был так велик. Но как ладно он был к ней пристроен, как ловко состыкован с плоским животом и узкой талией! Словно с нею таким образом расплатились за все, что недодали в других местах.

А я ее и разговорил! И рассмешил! Второе кухонное полотенце обернул вокруг головы и заходил, завыступал перед ней, закуролесил; а она стоит, облокотясь на сушилку, и, раскрасневшаяся со смеху, машет руками:

— С-стой, Карл, стой! — Ее глаза сияют. В них словно взошло солнце и льет на меня жар и свет. — Д-да перестань же ты, ну хватит!

— Что — хватит? — возражал я, ничуть не унимаясь. — Что ты хочешь, чтобы я прекратил, Руфь? Вот это или вот это?

Продолжая дурачиться, я все время наблюдал за ней, и по ходу дела насчет кое-чего передумал. Решил, например, что не стану наставлять ее по поводу одежды. Не следует также снабжать ее ни пудрой, ни румянами. Потому что, хотя ей и неплохо бы примарафетиться, с этим она вполне справится сама, да и не очень-то ей это на самом деле нужно.

Тут ее смех внезапно смолк. Она застыла — стоит, смотрит на что-то у меня за спиной.

Куда она может смотреть, я догадался. Сейчас что-то будет, это я уже давно чувствовал. Медленно повернулся, особенно следя за тем, чтобы держать руки подальше от карманов.

То ли он позвонил в дверь, а мы звонок не услышали, то ли вошел без звонка, неизвестно. В общем, стоит — высокий костистый парнюга в седеющих кофейно-пегих усах и с цепким взглядом голубых глаз (впрочем, скорее дружелюбных, если приглядеться).

— Веселитесь на приволье, а, ребятишки? — вместо приветствия начал он. — Что ж, молодцы. Сердцу любо, когда видишь, как молодежь радуется жизни.

Руфь открыла рот. Закрыла. Я улыбался, ждал.

— Давно собираюсь съездить, навестить ваших родных, мисс Дорн, — продолжал он. — Слышал, у вас там прибавление, ребеночек народился… А вас, молодой человек, я вроде бы прежде не встречал. Я Билл Саммерс. Шериф Саммерс.

— Рад познакомиться, шериф, — сказал я, и мы пожали друг другу руки. — Я Карл Бигелоу.

— Надеюсь, я вас не слишком напугал. Заскочил посмотреть на пацана по имени… а, Бигелоу! А вы как сказали? Так вы и есть Карл Бигелоу?

— Да, сэр, — сказал я. — А что, шериф, что-то не так?

Он медленно смерил меня взглядом. Нахмурившись, оценил фартук, кухонное полотенце на голове — с таким видом, словно не может для себя решить, то ли усмехнуться, то ли выругаться.

— Есть мнение, что нам надо бы поговорить, Бигелоу… Будь он неладен, этот Джейк Уинрой, достал уже!

4

Мы пошли в мою комнату. Миссис Уинрой, явившаяся через пару минут после шерифа, так демонстративно распыхтелась, что пришлось нам удалиться наверх.

— Я, вообще-то, не понял, — сказал я. — Мистер Уинрой знал о моем приезде за несколько недель. Если я ему здесь не нужен, на кой же черт он…

— Ну, во-первых, он вас тогда еще не видел. А как увидел, да сопоставил с одним именем, которое по звучанию схоже с вашим… В общем, я могу понять, откуда у него взялось некоторое… скажем, беспокойство. Совсем не удивительное для человека в его положении.

— Если тут кто и вправе беспокоиться, так только я. Это я вам ответственно заявляю, шериф. И вообще, если бы я знал, что Джеймс Си Уинрой — это тот самый Джейк Уинрой, меня бы сейчас здесь не было.

— Да уж конечно. — Он сочувственно покачал головой. — Правда, с этим мне тоже не все ясно, сынок. Зачем вообще ты сюда приперся? Это ж от самой Аризоны и в такую дыру, как Пиердейл!

Я пожал плечами:

— Отчасти именно потому, что далеко. От Аризоны. Поскольку, если уж решил начать жизнь заново, надо как следует отряхнуть прах. Не так легко ведь сделаться чем-то в глазах людей, которые знают тебя и помнят, что ты был ничем.

— А-га. Вот оно как.

— Дело, конечно, не только в этом, — сказал я. — Здесь дешево и разрешают записаться вольнослушателем. Не так много колледжей, где это допускается, вы ж понимаете! Если у тебя нет аттестата средней школы — всё, отвали. — Я издал короткий смешок, постаравшись, чтобы он прозвучал мрачно и подавленно. — И надо же как вляпался! А ведь мечтал годами — чуточку подучиться, найти приличную работу и… Н-да, не надо было, видимо, строить иллюзии.

— Да ладно, сынок!.. — Он с огорченным видом прокашлялся. — Не бери в голову. Я понимаю, это дичь и чушь собачья, мне самому все это нравится не больше, чем тебе. Но у меня нет выбора — при том кто такой Джейк Уинрой. Так что ты уж выручи меня, давай вместе это как-нибудь по-быстрому утрясем.

— Спрашивайте, я все вам расскажу, шериф Саммерс, — сказал я.

— Отлично. Что у нас с родственниками?

— Отец у меня умер. Про мать и остальных членов семьи ничего не знаю — где они, что… У нас раздрай пошел сразу после смерти отца. Разбрелись кто куда. Это было так давно, что я не помню даже, как они выглядят.

— Да ну? — удивился он. — Неужто?

Я перешел к подробностям. Из того, что я сообщал ему, ничего проверить было невозможно, но я заметил, что он мне верит; да и странно было бы, если бы он совсем уж ничему не верил. Говорил-то я почти правду. Практически как на духу, за исключением дат. В начале двадцатых угольные шахты в Оклахоме прозябали в жуткой депрессии. Забастовки, беспорядки, усмиряющие население спецвойска, и ни у кого не было денег даже на харч, не говоря уже о врачах и похоронщиках. Было о чем подумать и помимо свидетельств о рождении и смерти.

Я рассказал ему о том, как мы перебрались в Арканзас — собирали там хлопок; потом двинулись дальше к югу, в долину Рио-Гранде, на фрукты и снова к северу, в Империал (штат Небраска), там как раз поспевал урожай… Сначала держались вместе, потом начали расставаться — на день, на два, когда это требовалось по работе. Все чаще расставались и наконец разбрелись окончательно.

Я продавал газеты в Хьюстоне. Был мальчиком на побегушках в Далласе. Разносчиком программок и шипучки в Канзас-Сити. А в Денвере перед самым отелем «Браун-Пэлэс» я выцепил из толпы пацана, одетого чуть получше, собравшись стрельнуть у него мелочишки на кофе. А он говорит: «Бог ты мой, Чарли, ты что, не узнаешь? Я же твой брат Люк…»

Но этот эпизод я, разумеется, опустил.

— Ладно, ладно, — перебил меня он. — Ты когда в Аризоне-то оказался?

Я столько ему лапши навешал, что у него уже начали сворачиваться в трубочку уши.

— В декабре сорок четвертого. Когда у меня день рождения, я сам толком не знаю, но тогда мне, насколько я помню, как раз стукнуло шестнадцать. Во всяком случае, — тут я счел нужным разыграть особенную тщательность подсчета, — больше семнадцати мне никак быть не могло.

— Понятное дело, — кивнул он, чуть нахмурившись. — Это и к гадалке не ходи. Не пойму, как тебе тогда могло быть даже и шестнадцать!

— Короче, шла война, и получить какую-либо помощь было сложно. А эти Филдсы — то есть мистер Филдс с женой (необычайно славная пожилая пара) — взяли меня на свою автозаправку. Платили немного, потому что и дохода она давала с гулькин нос, но мне там очень нравилось. Жил я у них прямо как все равно что сын и каждый цент откладывал. А два года назад, когда па… я хочу сказать, когда мистер Филдс скончался, я выкупил у старушки заведение. Думаю… — тут я поколебался, — думаю, это стало еще одной причиной, чтобы меня потянуло уехать из Тусона. Когда папа Филдс помер, а мама возвратилась в Айову, я как-то перестал там ощущать себя дома.

Шериф кашлянул и высморкал нос.

— Вот хренов Джейк, — проворчал он. — Так ты, стало быть, продал бензоколонку и приехал сюда, так?

— Да, сэр, — сказал я. — Хотите поглядеть на копию справки о продаже?

Вынул, показал. Да еще и несколько писем — из тех, которые миссис Филдс присылала мне из Айовы перед смертью. Их он смотрел куда внимательнее, чем справку о продаже, а когда закончил, снова высморкался.

— Фу-ты ну-ты, Карл! Мне даже стыдно, что я устроил тебе эту проверку, но, пожалуй, она еще не закончена. Ты не возражаешь, если я перекинусь с Тусоном парочкой телеграмм? Служба такая, что поделаешь! Иначе Джейк ни в жисть не перестанет тут метаться, как курица с отрубленной башкой.

— Это вы к тому… — я сделал паузу, — что хотите связаться с начальником полиции Тусона?

— Ну, ты ведь не возражаешь, верно?

— Нет, — сказал я. — Просто я его не знал так хорошо, как некоторых других. Вы не могли бы заодно послать весточку тамошнему шерифу?.. А, да, вот: еще окружному судье Маккаферти. Иногда я производил кое-какое обслуживание их автомобилей.

— Фут-ты ну-ты, ножки гнуты! — опять тряхнул он головой, вставая.

Я тоже встал.

— А много это времени займет, а, шериф? А то, покуда все не утрясется, мне оформляться в колледже не очень-то с руки.

— Конечно! И не надо, — кивнул он сочувственно. — Мы быстро все по полочкам раскидаем; как раз с понедельника и начнешь.

— Да, еще я хотел в Нью-Йорк сгонять, — сказал я. — Но без вашего разрешения, естественно, не поеду. Купил, понимаете, новый костюм, пока между вокзалами мотался, и к этой субботе мне там подгонку по фигуре должны закончить.

Я проводил его до двери своей комнаты, и мне показалось, что я услышал, как скрипнула дверь напротив.

— На такой службе, как у меня, положено вроде как уметь с людьми ладить, так что со мной тебе не придется прошибать стенку лбом. Но эти Уинрои… ох, не сэкономишь ты, у них поселившись, как бы тут ни было дешево. Так что, мой тебе совет…

— Да? — с готовностью вклинился я.

— Нет, — качнул он головой и вздохнул. — Пожалуй, теперь тебе нельзя. Джейк наскандалил, поднял тучу пыли, ты сразу съезжаешь, и тут уже не важно, что скажу я или скажешь ты: выглядеть это будет хреновато. Получится, что съехать тебе пришлось, а в его идиотской выходке какое-то зерно все-таки было.

— Да, сэр, — сказал я. — Ужасно жаль, что, прежде чем приехать, я не выяснил, кто он такой.

Пропустив его в дверь, я снова закрыл ее. Растянулся на кровати с сигаретой, лежал, прикрыв глаза и пуская дым в потолок. Чувствовал себя выжатым как лимон. Не важно, как хорошо ты подготовлен к такого рода делу, все равно оно требует огромного напряжения. Мне нужен был отдых, нужно было побыть одному. А дверь как раз отворилась и вошла миссис Уинрой.

— Карл, — понизив голос, произнесла она, усаживаясь ко мне на край кровати, — дорогой, извини. Я убью этого Джейка, как только доберусь до него!

— Да ну, плюнь, — сказал я. — А где он, кстати?

— У себя, наверное, в парикмахерской. Видимо, и ночевать там останется. Любит этак показать: он, дескать, сам себе хозяин!

Я пробежался вверх по ее бедру пальцами и дал им там немножко порезвиться. Пару секунд спустя она рассеянно, но крепко взяла мою руку и положила обратно на одеяло.

— Карл… Ты не сердишься?

— Нельзя сказать, чтобы я был в восторге, — ответил я. — Но я не сержусь. Между прочим, я очень сочувствую Джейку.

— У него уже шарики за ролики заскакивают. И чего ради? Они же не осмелятся его убить! От этого их положение станет в два раза хуже, чем если он просто даст показания.

— В самом деле? — непритворно удивился я. — Впрочем, я мало что в этих вещах соображаю, миссис Уинрой.

— Они… Слушай, почему бы тебе не звать меня Фэй, солнышко. Когда мы одни, как сейчас.

— Хорошо, Фэй, солнышко, — сказал я.

— Они не посмеют! Правда, Карл? Прямо здесь, в его родном городе, где все его знают, где он знает всех! Ха-ха! Еще чего! — Она нервно усмехнулась. — Да боже мой! Это единственное место на белом свете, где он в безопасности. Чужой к нему здесь даже и не подберется (ну, то есть тот, кого бы он не знал), и потом…

— Как? Я же подобрался, — сказал я.

— Да ну, — дернула она плечом, — ты не считаешься. Он понимает, что кого к нам посылает колледж, с тем все в порядке.

— Да? По тому, как он себя вел, этого не скажешь.

— Так ведь он был мертвецки пьян! В таком состоянии ему уже черти мерещатся.

— Что ж, — сказал я, — даже если так, ты не можешь его за это винить.

— Чего-чего? Почему это я не могу?

— Ну, просто тебе бы не стоило. На мой взгляд.

Я приподнялся на локте и раздавил в пепельнице уголек сигареты.

— Я думаю так, Фэй, — сказал я. — Будь я на месте Джейка… Хотя, все, что я знаю о преступном мире, я вычитал из газет, но я зато здорово умею ставить себя на место другого, так что могу себе представить, что бы я чувствовал, окажись я в его шкуре. Перво-наперво я бы знал, что, если им втемяшилось меня убить, у меня нет способа помешать им. Ничего не сделаешь и никуда не сбежишь. Тебя…

— Но, Карл…

— …не достанут в одном месте, достанут в другом. Рано или поздно где-нибудь обязательно замочат, несмотря ни на какие трудности. Все. Кранты. Вот что я знал бы, Фэй.

— Но они не решатся! Не посмеют!

— Конечно, — сказал я.

— Дело вообще не дойдет до суда. Все так говорят.

— Ну, говорят, значит, наверное, знают, — сказал я. — Я-то всего лишь о том, что чувствовал бы Джейк, если бы они и впрямь задумали его убить.

— Да, но ты же говоришь… То есть если он знает, что они не станут, отчего же он…

— Он это знает, но вот знают ли они? Ты поняла меня? Да и он также знает, что у них куча мозгов и куча денег. Он знает, что они найдут, как его замочить, — если твердо решат, то способ отыщут.

— Но они…

— Ну, хорошо, не посмеют, — рассуждал я. — А если б захотели? Сразу не стало бы ни одной живой души, на кого Джейк мог бы положиться. Ха, вплоть до того, что они могут к нему подъехать через того же старикашку Кендала.

— Ой, да ну, Карл! Ну, ты уж слишком!

— Ну да, слишком, — согласился я. — Но это я, чтобы донести идею. Это сделает кто-то такой, кого и заподозрить-то невозможно.

— Карл…

Сощурившись, она смотрела на меня внимательно и настороженно.

— Что, Фэй? — отозвался я.

— А ты… Что, если… если…

— Что «если» — что? — спросил я.

Смотрю, она опять уставилась на меня тем же оторопело-настороженным взглядом. Потом неожиданно усмехнулась и вскочила на ноги.

— Гос-споди! — воскликнула она. — Все Джейк да Джейк, у меня у самой скоро мозга за мозгу заскочит! Слушай, Карл. Ты в школу-то на этой неделе собираешься?

Я покачал головой. Делать ей втык за подслушивание было лень.

— В общем, так: у Руфи завтра первый урок в девять, так что, если хочешь поспеть к завтраку, спускайся к восьми. Но можешь и сам себе кофе сварить, когда встанешь. Сообразишь к нему каких-нибудь бутербродов. Сама я обычно так и делаю.

— Спасибо, — сказал я. — Утром посмотрю по самочувствию.

После этого она ушла. Я отворил окно и вновь вытянулся на кровати. Следовало бы принять ванну, но до этого я еще внутренне не дозрел. Не дозрел до такой малости, как раздеться и пройти несколько шагов по коридору к ванной комнате.

Я неподвижно лежал, изо всех сил храня эту неподвижность наперекор позыву встать и глянуть в зеркало. Спокуха! Не бери в голову! Нельзя бежать на рекорд с песком в ботинках. Закрыл глаза, стал осматривать себя внутренним взором.

Вдруг даже испугался. Это было все равно что осматривать кого-то другого.

Вообще-то, я таким саморазглядыванием занимался уже сотни раз, и каждый раз обнаруживал нечто новое. Хотя то, что предположительно видят другие, меня, по большому счету, скорее, успокаивало: «А что? Вполне славный такой пацанчик. Ни у кого и справок наводить не надо: порядочный, нормальный хлопец».

Я и теперь сделал такой же вывод, и по телу почему-то пробежали мурашки. Сосредоточил мысли на зубах и других тонких моментах, хотя и понимал, что все это пустяки. Но все равно заставил себя еще раз об этом подумать.

Я чувствовал себя куда безопаснее, полагая, что все зависит именно от этого, а не от… от чего?

…Так: зубы, контактные линзы. Загорелое, вполне здоровое на вид лицо. С весом тоже порядок. Увеличенный рост… Причем всего лишь часть этого увеличения достигнута за счет туфлей на каблуке и толстой пористой подошве, какие я ношу с 1943 года. Когда удалось наконец стряхнуть с себя бациллу, я очень распрямился. Ну да, стряхнул… вот только до конца ли? Вдруг заболею прямо сейчас? Да так, что не смогу выполнить задание. Босс будет недоволен. Вот с погоняловом тоже вопрос: Чарльз Бигер — Карл Бигелоу. Да ну! Нет вопроса. Во-первых, какая разница? Ничуть не лучше было бы назваться Честером Беллоузом или Чонси Биллингслеем, потому что брать пришлось бы все равно только с этой полки. От настоящего имени далеко отходить нельзя — вы, кстати, это тоже учтите. То есть попытка не пытка, но на этом пути можно и шею свернуть. Есть, в частности, такая вещь, как метки прачечной. Еще можно проколоться, автоматом ответив, когда окликнут. Да мало ли…

Так что ошибок я не наделал. Да и вообще. Но Босс все же нашел меня! Хотя тоже никогда прежде в глаза не видел, а точно угадал, куда за мной послать. А коли разыскать меня удалось Боссу, то…

Я прикурил сигарету, тут же загасил ее, вновь откинулся на подушки.

Босс! Босс вообще не считается. Ошибок я не наделал и не наделаю. Распишу все как по нотам и отход себе обеспечу — что, вообще-то, самое трудное. Потому что, как бы гладко все ни прокатило, некоторой сумятицы не избежать. И вернейший способ спалиться — это если попытаешься сделать ноги. Все карты Боссу этим спутаешь. И тогда если не они тебя ухайдакают, то он.

Так что… Мной начала овладевать дремота.

Нет. Не расслабляться. Ни на секунду нельзя выпускать вожжи. Не болеть. И всех нахлестывать, всех: миссис Уинрой использовать прямо, остальных косвенно. Они все должны быть подо мной. Они должны твердо знать, что я не способен сделать то, что я должен сделать. Боссу нет необходимости за мной следить. Проследят они. Они все не спускают с меня глаз, следят, чтобы я все сделал правильно, и… следят, следят… а я… всегда на стреме…

…На тротуарах узкой улицы народ. Много народу, чуть ли не толпа, а все равно одиноко. Все спешат по своим делам, смеются, болтают и радуются жизни, но все равно все следят за мной. Смотрят, как я крадусь за Джейком, а Босс крадется за мной. Я весь в поту, задыхаюсь, потому что я давно на этой улице, я устал. А они все время заслоняют от меня Джейка, все время кто-то встревает между ним и мной, зато между мной и Боссом — никого. Меня, только меня все стараются сбить с толку. А я… я чувствую во рту вкус черной вязкой слабости, слышу, как трещат и подламываются стойки усадочной крепи, фонарь у меня на каске мигает, мигает… Одного из мерзавцев удается схватить. Крепко держу его (ее?), мы падаем, катаемся по забою, так что я..

Вот, держу. Она подо мной. Здесь, на кровати; а я держу костыль поперек ее горла, вжимаю обеими руками.

Я моргнул. Нет, это наяву! Смотрю на нее сверху, уже выскочив на поверхность сна.

— Господи, детка. Как ты вообще здесь…

Я отпихнул костыль в сторону, и она опять задышала, но говорить еще не могла. На вид очень испугана. Я глядел в огромные, полные страха глаза — (они следят за мной!) — и тем держался, чтобы не прибить ее.

— Давай колись! — сказал я. — Говори давай! Что ты тут делала?

— Я… я…

Я ткнул ее кулаком в бок, с подкруткой. Она ахнула.

— Давай-давай, колись!

— Я… я… за тебя боялась. Я беспокоилась, а вдруг… Карл! Ну не надо…

Она вновь начала сопротивляться, я придавил ее всем весом. Я держал ее, выкручивал, заламывал, она охала и стонала. Попробовала вырваться из захвата, я выкрутил ей руку сильнее.

— Не смей… Пожалуйста, не надо… я никогда еще не была с… К-карл, ну нельзя же так, ой, Карл! Карл! Что ты делаешь?.. Вдруг у меня будет ребенок?.. Я… — Тут биться и просить она прекратила.

Просить стало не о чем.

Я посмотрел вниз, тесно приближенной к ее лицу головой загораживая обзор, чтобы она не проследила направление взгляда. Посмотрел и сразу закрыл глаза. Но не удержал их закрытыми.

Ее нога была как у ребенка. Крошечная голень и ступня. Детская ножка начиналась над коленным суставом — то есть там, где он был бы, если бы у нее имелось колено. Крошечная, толщиной с большой палец, голень и младенческая ступня.

Пальчики на ней сгибались и разгибались, двигаясь в ритме содроганий тела.

— Карл!.. О! О! Карл! — выдыхала она.

Через какое-то время, которое показалось мне очень долгим, я вновь услышал ее голос.

— Не надо, — тихо говорила она. — Пожалуйста, Карл, ну, что ты, что ты… Все хорошо, пожалуйста, не плачь…

5

Я долго не мог уснуть, хотя и всячески старался, а через тридцать минут после того, как мне это удалось, опять проснулся. Проснулся совершенно изможденным, но с ощущением, будто проспал много часов. Представляете? И так продолжалось всю ночь.

Когда я пробудился окончательно, было полдесятого, в комнату лился свет солнца. Луч падал прямо на подушку, и мое лицо было горячим и влажным. Я резко сел, охватив руками живот. Свет, внезапно ударивший меня по глазам, вызывал тошноту. Я плотно зажмурился, но свет все равно пробивался. Казалось, он проник под веки, заперт там и, посверкивая, играет тысячами крошечных картинок. Вот белые какие-то букашки, вот штучки-дрючки в форме цифры семь — танцуют, извиваются, мельтешат.

Я сел на край кровати, покачиваясь и обнимая себя руками. Во рту вкус крови, солоновато-кислый, и я подумал про то, как она будет выглядеть при ярком свете солнца — будет она желтоватой или багряной, ближе к лиловому…

Кое-как я добрался до комода, поставил на место линзы и съемные пластины с зубами. Прошлепал по коридору, захлопнул за собой дверь ванной и опустился на колени перед унитазом. Обхватил его руками и напряг все силы, глядя в лужицу воды на белом с бурыми пятнами фаянсе. Тут у меня внутри все раздулось, по телу прошла судорога и меня вывернуло.

Первый раз, то есть первый приступ рвоты, был наихудший. Меня будто разрывало надвое, выдирало у меня нутро и тут же впихивало его обратно. Потом пошло легче; самое трудное было восстановить дыхание, не задохнуться напрочь. Сердце билось все сильнее и сильнее. Пот слабости струился по лицу, мешаясь с кровью и рвотой. Я понимал, что произвожу чертовски много шума, но мне было без разницы.

В дверь постучали, и Фэй Уинрой окликнула:

— Карл! С тобой все в порядке, а, Карл?

Я не ответил. Не смог. Дверь отворилась.

— Карл! Что там с тобой? Что случилось, зайчик?

Не оборачиваясь, я махнул рукой. В том смысле, что со мной все в порядке, извини и отвали на хрен.

— Сейчас вернусь, зайчик, — сказала она, и я услышал, как она, торопливо пробежав по коридору, спускается по лестнице.

Все еще не открывая глаз, я спустил воду.

Ко времени когда она вернулась, я успел плеснуть себе в лицо холодной воды и уселся на крышку унитаза. Немощный, как былинка, но тошнота ушла.

— На-ка вот, выпей это, зайка, — сказала она.

Я выпил; «это» оказалось полстаканом неразбавленного виски. Я поперхнулся, стал хватать ртом воздух; она сказала:

— Вот. Затянись.

Я взял протянутую мне сигарету и глубоко затянулся.

Виски внутри меня все-таки прижилось, подействовало, где надо согревая меня, где надо прохлаждая.

— Господи, зайчик! — Она стояла передо мной на коленях; зачем, кстати, носить такие халатики, не понимаю; во всяком случае, тот, что был на ней, не скрывал ничего. — С тобой такое часто бывает?

Я покачал головой:

— Такого приступа у меня не было с детства. Даже не пойму, что его вызвало.

— Вот тебе и на, прямо не знаю, что думать. Выглядит в каком-то смысле хуже, чем бывает у Джейка.

Она улыбалась как бы вполне сочувственно. Но в ее рыжевато-карих глазах просвечивал расчет. Вправду ли я ловкий парень, с которым она может пережить массу приятных моментов? Или никчемный и больной лопух, с которого только и проку, что пятнадцать долларов в неделю, и никаких больше развлечений и приключений?

Тут она, похоже, выбор сделала. Встала и заключила меня в объятия. Со звуком «ммммххх!» поцеловала взасос.

— Ты хитрый маленький мерзавчик! — прошептала она. — Ух какой ты хитрый маленький мерзавчик! Есть мнение, что ты…

Но я-то вовсе не хотел этого. Пока что. Не был еще к этому готов. Поэтому я начал слегка буянить, чем сбил ее с настроя.

— Вот гаденыш! — хохотала она, прислонясь к стене коридора. — И ведь хватает наглости! Мерзкий волчонок!

— А где флажки? Флажков не вижу! — балагурил я. — Меня останавливают только красные флажки!

Я смотрел, как она стоит, смеется, выставив напоказ свои прелести. При этом повторяет как заведенная: не смотри, не смей, не лапай! Я наблюдал за нею, слушал. И так же наблюдал и слушал себя, смотрел на себя со стороны. Прямо как в кино, в фильме, который видел тысячу раз. И в результате решил, что странного в данной ситуации как раз таки ничего и нет.

Побрился и принял ванну, о которой мечтал с вечера. Оделся, немного торопясь, потому что хозяйка уже звала с нижней лестничной площадки, и спустился в кухню.

К завтраку она приготовила яичницу с беконом, поджаренный хлеб, несколько порезанных на ломтики апельсинов и жареный картофель. А уж перемазала-то! — чуть не все имеющиеся в доме посудины, но зато красиво. Села против меня за кухонный стол и с прибаутками и смешками все подливала мне в чашку кофе. И уже знал я, что она из себя представляет, а ничего не мог поделать — ну нравилась она мне, да и все тут!

Мы оттрапезничали, и я передал ей сигарету.

— Карл…

— Да? — откликнулся я.

— Я вот… насчет того, про что мы вчера говорили, насчет…

Подождала. Я помалкивал.

— Ай, да ну! — в конце концов бросила она. — Ладно, схожу лучше в город, повидаюсь с Джейком. Пусть сколько хочет там отсиживается, но денег-то он мне должен дать!

— Нехорошо, что тебе приходится каждый раз искать его, — сказал я. — А что, думаешь, домой он не придет?

— Да кто же знает, что взбредет ему в голову? — Она сердито передернула плечиком. — Наверное, не появится, пока не наведут все справки про тебя.

— Передай, что я прошу прощения, — сказал я. — Мне ужасно жаль, что из-за меня у него столько мороки.

Она вновь задержала на мне задумчивый взгляд; за облачком дыма ее глаза сузились.

— Карл, с этим все будет в порядке, правда? Ну, то есть шериф и все такое…

— А почему нет? — удивился я.

— И ты действительно собираешься ходить в колледж?

— Да было бы как-то глупо от этого отказываться, — сказал я. — Разве нет?

— Ну, я не знаю. Ладно, проехали! — Она засмеялась несколько раздраженно. — Что-то я нынче с утра какая-то чокнутая.

— Это ваш город виноват, — сказал я. — Когда сидишь в такой дыре, да еще и заняться нечем… Не для этого ты создана. В тебе слишком много энергии. Я заметил это в ту самую минуту, как тебя увидел.

— Правда, зайчик? — Она похлопала меня по руке.

— Мне все же кажется, тебе нужно найти работу, связанную с пением, — сказал я. — Что-то такое, что скрасит твою жизнь.

— Ну да. Может быть. Не знаю, — усомнилась она. — Если бы у меня были костюмы, были бы деньги на первое время… Может, тогда и можно было бы, но… не знаю, Карл. Я так давно уже от всего этого оторвалась. Не знаю, смогу ли я снова работать, да и вообще… Как отсюда вырвешься?

Я кивнул. И сделал следующий шаг. Он, вероятно, был не так уж нужен, но особых трудов не стоил, зато потом мог сберечь много сил.

— Кроме того, ты боишься, не правда ли? — после паузы заговорил я. — Боишься, что для жены Джейка Уинроя все может оказаться куда как сложно.

— Боюсь? — Она озадаченно нахмурилась. — Почему я должна…

Ей это даже в голову, наверное, не приходило. И сразу результат: я прямо вижу, как в нее проникает, укореняется в ней и разрастается новый вопрос. У нее даже кровь от лица отхлынула, затрепетали губы.

— Н-но я-то тут при чем, ко мне-то какие претензии, а, Карл? Меня не должны обвинять ни в чем, разве не так?

— Не должны, — сказал я. — И не станут, я думаю. Особенно если узнают, как ты переживаешь.

— Ой, господи! Что же мне… Карл, зайчик, не могу понять, как я не сознавала, что…

Я тихонько засмеялся. Пора было жать на тормоз. Ее воображение поговорит с нею куда лучше, чем это сумею я.

— Ох, ни фига себе, — сказал я. — Взгляни на время. Почти одиннадцать, а мы все еще за столом.

— Но, Карл, я…

— Брось. — Я посмотрел на нее с улыбкой. — Ну что я могу знать о таких вещах? Давай беги скорее в город.

Я встал и принялся убирать тарелки. После долгой паузы она тоже встала, но двигаться к двери даже не думала.

Я взял ее за плечи и слегка встряхнул.

— Все правильно, — сказал я. — Этот городишко действует тебе на нервы. Тебе надо смыться и провести уик-энд в Нью-Йорке.

Она слабо улыбнулась; до сих пор она имела бледный вид.

— Смыться? Вот разве что. В открытую-то кто меня отпустит?

— А почему нет? — сказал я. — У тебя там родственники есть? Хоть кто-нибудь, к кому ты могла бы наведаться.

— Вообще-то, у меня сестра в Бронксе, но…

— Она может тебя прикрыть? Обеспечить алиби на случай, если Джейк попытается проверить.

— Ну, я даже и… Да зачем это? — Она посмотрела на меня хмуро, моргнула; я даже подумал, уж не ошибаюсь ли насчет нее, не слишком ли я ее зашугал. Но тут она тихо и с хрипотцой рассмеялась. — Гляди-ка на него! — сказала она. — Ты ли это? А был такой больной и немощный! Но послушай, Карл. Не будет ли это немножко странно, если мы вдвоем…

— А мы не вдвоем, — сказал я. — Детали можешь предоставить мне.

— Хорошо, Карл. — Она торопливо кивнула. — Но ты… но ты не думай, будто я какая-нибудь шлюха, ладно? Все дело в том, что…

— Да нет, — сказал я. — Ты не шлюха.

— Пока могу, я человека не бросаю, веду с ним честную игру до конца. Но уж когда кончено, значит, кончено. Тогда уж я с ним не хочу иметь ничего общего. Ты меня понимаешь, Карл?

— Я-то понимаю, — сказал я. — А теперь разбежались, ладно? Или ты остаешься, но тогда выметаюсь я. Со стороны выглядит не очень прилично, если мы тут наедине будем валандаться целый день.

— Ладно, зайчик. Уже ухожу. Да, вот еще что: насчет посуды не беспокойся, Руфь вымоет.

— Ты уйдешь отсюда или нет? — рявкнул я.

Она улыбнулась, поцеловала меня и вышла.

Я вымыл посуду, поставил сушиться. Нашел какой-то старый, ржавый молоток и вышел на задний двор. Там у забора лежал полураздолбанный упаковочный ящик. Я добыл из него несколько гвоздей, прошел к парадному крыльцу и занялся калиткой.

Спервоначалу-то она была почти что даже и в порядке: покрепче прибить петли парой гвоздей, и весь ремонт. Но никто этого не сделал, ею хлопали, пытаясь закрыть через силу, и чуть не отломали окончательно.

Я все еще в поте лица трудился, когда на ленч из пекарни явился Кендал.

— О-о-о! — одобрительно протянул он. — Я вижу, вы как я, мистер Бигелоу. Безделья не любите.

— Да это я так, — сказал я. — Чтобы убить время.

— Наслышан о ваших… гм… вчерашних проблемах. Рад, что вы на них не зациклились. Я… гм… не хочу, конечно, лезть в ваши дела, но у меня к вам большой персональный интерес, мистер Бигелоу. Я был бы весьма разочарован, если бы вы позволили какому-то пьяному болвану спутать все ваши планы.

Я сказал «да» или «спасибо», или что-то в этом роде.

— Ну, — предложил он, — пошли? Ленч, наверное, уже готов.

Я сказал, что только что позавтракал.

— Думаю, придется вам перекусить в одиночестве, мистер Кендал. Миссис Уинрой ушла в город, а насчет того, чтобы пришел мистер Уинрой, я очень сомневаюсь.

— Я передам Руфи, — быстро сказал он. — Бедной девочке столько мороки, а толку ноль.

Он вошел в дом, а я вернулся к работе. Через мгновение он появился снова.

— Послушайте, мистер Бигелоу! — окликнул он меня с крыльца. — Вы не знаете, куда подевалась Руфь?

— В глаза не видел, — отозвался я. — Я и не знал, что среди дня она тоже приходит.

— Конечно, приходит. А как же. — Он выглядел раздраженным. — Утренние занятия у нее кончаются в одиннадцать, и к половине двенадцатого она уже здесь, готовит ленч.

— Вот как? — сказал я и снова взялся за молоток.

Он нерешительно мялся на крыльце.

— Ничего не понимаю, — нахмурился он. — В полдвенадцатого она всегда как штык. Иначе до возвращения в колледж не успеет приготовить еду и перестелить постели.

— Да-а, — протянул я. — Что и говорить, плотный график.

Ну вот. С калиткой наконец покончил. Прикурил сигарету, сел на ступеньки отдохнуть.

Руфь. Вот-те здрасте! Встречаться с ней лицом к лицу после вчерашнего не хотелось совершенно. Она, конечно, сама напросилась, без спросу влезла в мою жизнь, а главное, сама хотела этого и потом сказала, что все в порядке. Но ведь такая беззащитная, сама как ребенок…

И вот уже я вновь хочу ее увидеть. Да как хочу! Больше всего на свете! Словно она недостающая часть меня.

Я затянулся сигаретой. Отбросил ее, зажег новую. Стал думать о том, как она… нет, я! — это я враскачку ковыляю с костылем, опустив голову, опасаясь смотреть на окружающих, боясь поймать на себе косые взгляды. Тут делай что угодно, бейся как рыба об лед, ничто не поможет. Хоть в лепешку расшибись, хоть наизнанку вывернись…

Я встал и пошел за дом. Почти побежал… Кендал сказал, что она всегда приходит к половине двенадцатого. Иначе просто не управится с работой. Да и то успевай поворачиваться. Действительно ведь в лепешку расшибается.

Я распахнул калитку заднего двора и поглядел вдоль вереницы высоких дощатых заборов. И оказалось, что выглянул я в тот самый момент, когда в переулке появилась Руфь — тащилась, держась одной рукой за забор, а костылем упиралась, как обычной палкой.

На миг мне стало чуть не так же тошно, как нынче утром. Затем тошнота отступила, зато накатил гнев. Я побежал ей навстречу, ругаясь на чем свет стоит.

— Да боже ты мой, господи, малышка! — Я выхватил у девушки костыль и положил ее руку к себе на плечо. — Ты поранилась? Давай-ка отдохни чуток, отдышись…

— Нет! — выдохнула она. — П-просто дай на тебя обопрусь…

Ее лицо было перепачкано, левая сторона пальто в пыли и грязи. Видимо, у костыля крепление опорного наконечника разболталось, он подломился, и она очень нехорошо упала.

— Где это случилось? — спросил я. — Почему ты никого не попросила помочь? Господи, детка, нельзя же так…

— С-скорей, — сквозь одышку выговорила она. — Пожалуйста, скорее, Карл.

Я засеменил быстрее, стараясь как можно лучше заменять ей костыль. И уже не лез с глупыми вопросами. Какая разница, где это с ней случилось, пришлось тащиться два квартала или шесть?

Вместе мы одолели задний двор и крыльцо. Торопясь, ковыляя, тесно прижавшись, мы словно сделались единым существом. Ее бьющееся сердце, стучащее так мощно, словно готово было выскочить наружу, стало и моим сердцем.

Я помог ей войти в кухню, пихнул под нее стул. Она сопротивлялась, пыталась встать, я не давал, придавливал за плечи.

— Сиди! — прикрикнул я. — Черт побери, сиди, где села! Будешь дергаться, ей-богу, зашибу!

— Но н-нельзя же! Миссис Уинрой…

— Слушай сюда! — приказал я. — Ты можешь меня выслушать, а, Руфь? Все будет хорошо.

— Не б-будет! — Она раскачивалась на стуле, беспомощно причитая: — Т-ты не понимаешь. Т-ты не знаешь ее. Она ув-волит меня, а мне просто н-нельзя… Я д-должна, мне обязательно н-нужно…

Дважды быстро и крепко я ударил ее по лицу — сперва ладонью, потом ее тыльной стороной.

— Ты будешь меня слушать или нет? — Я занес руку, готовый вновь отвесить пощечину. — Просто скажи, будешь или нет? Будешь слушать или тебе башку оторвать?

— Я… я… — содрогнувшись, она подавила всхлип. — Я слушаю, Карл.

В буфете я нашел бутылку виски, плеснул на донышко стакана. Стоял над ней, смотрел, чтобы она выпила все до капли.

— Ну, полегчало? — улыбнулся я. — Теперь тебе надо что-нибудь съесть, а потом ты ляжешь.

— Нет! Я…

— Тебе на занятия сегодня обязательно? Кровь из носу? Правильно, не нужно, и ты туда не пойдешь. А здесь у нас все схвачено. На ленч не пришел никто, кроме Кендала, а он никому не скажет. Я поговорю с ним, он будет за нас.

— Т-ты не понимаешь! Миссис Уинрой…

— Она ушла в город за деньгами. И она их добудет, даже если придется выдирать у мужа из кишок, а когда добудет, станет их долго, вдумчиво тратить. Поэтому домой она вернется не скоро. Я это знаю, ты поняла меня? Я точно знаю, что она будет делать.

— Но… — Она поглядела на меня с удивлением, слегка нахмурившись. — Мне надо перестелить…

— Так. Перестелить постели. Что еще?

— Ну, в комнатах слегка прибраться.

— Когда ты обычно возвращаешься с занятий?

— В четыре.

— Что ж, будем считать, что сегодня ты сорвалась пораньше. Ты поняла, к чему я? Если она заявится домой прежде, чем я рассчитываю, ты пришла пораньше и в поте лица вкалываешь. О’кей?

— Но я должна…

— Я все сделаю, — сказал я. — И не говори, что не сумею. По застиланию постелей и приборке я виртуоз. Сейчас соберу тебе кое-что перекусить, потом помогу подняться наверх и…

— Нет, Карл, нет! Давай по-другому. С ленчем я сама соображу. Я смогу, честно-честно. Я сделаю все, что ты скажешь, но, пожалуйста…

— Как ты собираешься готовить? Костыля-то нет!

— Я починю. Я уже это делала. Затяну столовым ножом винтики, где-то тут была изолента, и… Карл, пожалуйста!

Ладно, пес с ней, пускай. Лучше пусть полезным трудом займется, чем опять впадет в истерику.

Подал ей костыль, нож и моток изоленты.

На нижнем этаже дома были две жилые комнаты — в одной ночевала Руфь, другая свободна; туда соваться я, естественно, не собирался. Наверху спален было четыре — или, лучше сказать, четыре комнаты с кроватями. Потому что помещение, где спал Джейк, настоящей спальней вряд ли назовешь. Оно походило скорее на длинный, узкий чулан, где едва помещались кровать, стул и кривобокий комод с выдвижными ящиками. Думаю, в те времена, когда Фэй еще не перестала спать с мужем, это и был чулан.

Поскольку предыдущей ночью он там не появлялся, работы в его комнате для меня практически не было. То есть на самом деле вовсе не было. Но я зашел и огляделся, предварительно надев перчатки.

На комоде стоял полупустой литровый «фугас» портвейна. Дешевого, по семьдесят пять центов за бутыль. В верхнем ящике небольшая беленькая коробочка с лекарством. Я легонько шевельнул ее кончиком пальца. Прочитал этикетку: «Amyt. 0.3 g. НЕ БОЛЕЕ ОДНОЙ КАПСУЛЫ ЗА ШЕСТЬ ЧАСОВ».

Амитал натрия по ноль три грамма. Колеса, причем сверхмощные. Где только он такие надыбал? Мне попадались только по ноль одной и ноль две. Каверзная вещь, между нами говоря. Съешь таблеточку и тут же забываешь. И еще одну съешь… Несколько таких колесиков в бормотуху, и…

И ни фига. Не катит. Он может выпить слишком мало, и только наследишь. А может хлебнуть лишку, блеванет, и опять все насмарку.

Нет, в чистом виде это не катит, но базовая идея здравая. Надо придумать что-то в таком же духе, что-то такое, что логически должно с ним случиться, что-то свойственное именно ему.

В нижнем ящике оказался дробовик сорок пятого калибра с отпиленным стволом.

Я осмотрел его, подвигал кончиками пальцев и обнаружил, что он вычищен и заряжен. Я закрыл ящик и вышел из комнаты.

С близкого расстояния такой штукой даже не надо целиться. Спускай курок не глядя: она вокруг все свинцом обдаст. А если угораздит задеть за спуск, когда ее чистишь…

Ну да, еще чего! Слишком очевидно. Когда человеку случается быть убитым чем-то, что как раз для убийства предназначено… Дальше думайте сами. Ведь подозрения возникают даже тогда, когда для них и вовсе почвы нет.

Комната миссис Уинрой имела вид как после урагана — словно той хотелось выйти на предел бардака, который она способна вокруг себя развести. Я там особенно хорошо потрудился и перешел к мистеру Кендалу.

Тут все как ожидалось. Одежда развешана. Полные книг полки, покрывающие собой целую стену и половину другой. Единственной неубранной вещью была книга, лежавшая на подлокотнике кресла.

Сделав то немногое, что требовалось по части уборки, я поднял книгу. Это оказалось нечто под названием «Мистер Блетсуорси на острове Рэмполь» Герберта Уэллса. Я прочитал несколько абзацев со страницы, на которой книжка была открыта. Речь шла о парне, которого захватила ватага дикарей и держит в чем-то наподобие каньона в качестве пленника. А парня очень волнует, как бы не сделаться таким же грязным и мерзким, как они, но еще больше он беспокоится о другом. Как остаться в живых, всего-навсего. Как я уже сказал, прочел я всего несколько абзацев, но мне сразу стало ясно, чем дело пахнет. Когда дойдет до выбора — быть приличным и мертвым или мерзким и живым, — парень пустится во все тяжкие, лишь бы скорее стать грязным негодяем.

Напротив через коридор — моя комната. Я там как раз заканчивал, слышу — по лестнице поднимается Руфь.

Сперва она заглянула во все остальные спальни, чтобы убедиться, видимо, что я там все правильно сделал.

Спрашиваю: как себя чувствуешь? Отвечает, нормально, мол, а потом:

— Карл, не могу выразить, как я тебе…

— Раз не можешь, так, наверное, не стоит и пытаться? — ухмыльнулся я. — Пошли, помогу спуститься. Хочу, чтобы ты немного отдохнула перед приходом миссис Уинрой.

— Но у меня все вроде бы… Не надо меня так…

— Думаю, надо, — сказал я. — По-моему, ты еще не совсем оправилась.

Я свел ее по лестнице вниз, требуя сильнее опираться на меня. Заставил лечь в постель, присел на краешек. Больше вроде я ничего не мог для нее сделать и не мог ничего выдумать, что бы такое сказать. Но она лежала и так смотрела на меня, словно ждала чего-то еще, а когда я дернулся вставать, положила руку поверх моей.

6

— Слушай, по-моему, мне пора валить, — сказал я. — Надо сказать мистеру Кендалу, чтобы помалкивал про то, что остался без ленча.

— К-карл. А ты…

— Кстати, насчет Кендала. Давно он тут живет?

— Ну, — задумалась она, — в принципе не очень. Они и вообще-то начали пускать квартирантов только прошлой осенью.

— И он сразу тут поселился?

— Ну… да. Я хочу сказать, по-моему, от него они и мысль такую почерпнули — держать пансион. Дело в том, что здесь, в городке, что вокруг колледжа, не положено селить в одном доме девчонок и мальчиков… то есть мужчин. Поэтому в доме, где он жил, все постояльцы были мальчишки, и они вели себя ужасно шумно. Вот он, видимо, и…

— Понятно. У Уинроев было пусто, он к ним и попросился. А уж раз взяли одного квартиранта, решили, что надо бы и еще.

— Ну да. Только больше никто к ним селиться не хотел. Думаю, мистер Кендал знал, что большой толпы здесь никогда не будет.

— Да-а, — протянул я. — Хитрован какой. Что ж, пойду навещу его, скажу…

— Карл, — ее рука сжала мою ладонь, — насчет прошлой ночи. Я ни о чем не жалею, Карл.

— Вот и хорошо, — сказал я, пытаясь быть твердым и нежным одновременно. — Я рад, что ты не жалеешь, и хочу сказать, что беспокоиться тебе не о чем. А теперь давай на этом все и закончим. Сделаем вид, будто ничего просто не было.

— Н-но я… я думала…

— Так будет лучше, Руфь. Вдруг как-нибудь прознает миссис Уинрой? Есть у меня подозрение, что ей это не понравится.

— Но вчера-то она не заметила! Если мы будем осторожны…

Она вся пылала и никак не могла заставить себя взглянуть мне в глаза.

— Слушай, — вновь заговорил я. — Эта ерунда не принесет тебе ничего хорошего, детка. Выйдут одни неприятности. До этого ведь у тебя все было в порядке, правда? Ну так и зачем…

— Скажи мне честно, Карл. Это из-за моей… Из-за того, что я — такая?

— Я уже сказал тебе из-за чего, — нахмурился я. — Ты лезешь в очень тухлый бизнес. У меня ничего нет. И неизвестно, долго ли я здесь пробуду. Побед тут никаких тебе не светит, понимаешь? Тебе надо подружиться с каким-нибудь хорошим местным мальчиком — завести постоянного, надежного парня, который обеспечит тебе надлежащую жизнь.

Она закусила губу и повернула на подушке голову так, что ее взгляд оказался уперт в стену.

— Да, — медленно проговорила она. — Наверное, мне так и следует поступить. Подружиться с хорошим мальчиком. Выйти замуж. Спасибо.

— Слушай, я же только пытаюсь…

— Это моя вина, Карл. С тобой я почувствовала себя совсем другой. Мне показалось, что я нравлюсь тебе, что ты не замечаешь того, как… В общем, ничего такого не замечаешь. Я думаю, мне показалось это потому, что ты… Я не к тому, что с тобой самим что-то не так, но…

— Я знаю, — сказал я. — Я чувствовал то же самое.

— А ты… — она, казалось, меня не слышала, — а ты просто старался щадить мои чувства, соблюсти вроде как приличия, да?

— Руфь, — укоризненно проговорил я.

— Да ладно, ничего, Карл. Спасибо тебе за все. А сейчас уходи. Ступай.

Я, конечно, не двинулся. После таких ее речей уже не мог. Лег рядом с ней, обнял ее, повернул к себе лицом и удерживал, несмотря на сопротивление. Вскоре она перестала отпихиваться и обнимала меня в два раза крепче, чем я ее.

— Не уходи, Карл! Обещай, что не оставишь меня! У меня никогда никого не было, и если ты уйдешь, я…

— Никуда я не денусь, — сказал я. — Надолго, во всяком случае. Я здесь, я буду рядом, Руфь.

— Скажи, а тебе правда… — Она шептала мне на ухо, прижимая лицо к моему, шептала, дрожа всем телом. — Тебе хорошо было — ну, это… со мной?

— Мне… Слушай, — отстранился я. — Мне кажется, не следует сейчас…

— Пожалуйста, Карл. П-прошу тебя! — еще жарче зашептала она, мало-помалу втискиваясь под меня.

И тут уж доказать, что мне с ней хорошо, можно было только одним способом.

А мне и впрямь было хорошо. Лучше, чем хорошо. На ее крошечную, младенческую ножку я не смотрел, и все было хорошо, как никогда.

В ванную мы отправились вместе. Потом я вышел из дому и направился в пекарню.

Пекарня занимала длинное одноэтажное здание бурого кирпича, стоявшее на той же улице примерно в полутора кварталах ближе к деловому центру. Пройдя мимо парадного входа в ее контору, я зашел за угол, туда, где двое ребят укладывали хлеб в грузовик.

— Мистер Кендал? — переспросил один и кивнул на боковую дверь. — Да где-нибудь внутри, наверное. Зайди, по ходу там его и встретишь.

Я вошел. Пройдя по длинному коридору, заставленному проволочными корзинами с хлебом, оказался в большом помещении, где трудилось с полсотни мужиков. Одни накидывали узкие полосы теста на крюки в стене — накидывали, стягивали и снова туда бросали. Другие снимали тесто с крюков и раскладывали на длинных деревянных столах.

Одна стена помещения целиком состояла из ряда кирпичных печей; мужики, работавшие около них, ходили голые по пояс. Распахивали дверцу печи, совали внутрь что-то вроде плоской лопаты, причем всовывали ее туда чуть ли не на одну шестидесятую долю секунды — так, во всяком случае, казалось со стороны. Глядя на них, я подумал, что без этакой работы я как раз с удовольствием обойдусь, и тут сзади меня нарисовался мистер Кендал.

— Ну, — проговорил он, тронув меня за рукав, — что о нас скажете, мистер Бигелоу?

— Впечатляет, — отозвался я.

— У нас не очень современно, — посетовал он. — В том смысле, что не так механизировано, как на хлебозаводах в больших городах. Но когда на подхвате столько дешевых рук, механизация не очень-то и нужна.

Я кивнул.

— Я пришел объяснить, почему не было Руфи, мистер Кендал. Около полудня по пути домой с ней произошел несчастный случай, и она…

— Как несчастный случай? Что с ней? Что-то серьезное?

— Да нет, отделалась испугом. Ее костыль подломился, и она навернулась.

— Ах, бедняжка! Вы не торопитесь? Тогда давайте отойдем отсюда, тут очень шумно.

И он пошел вперед, смешной щуплый дедок в белом комбинезоне и белом матросском беретике.

Мы перешли в другое помещение, раза в три меньше, и он плотно прикрыл за нами дверь. Сел на какой-то стол и жестом пригласил располагаться рядом.

— Здесь чисто, мистер Бигелоу. Муку мы здесь не держим, только продукты, что подороже. Похоже на бакалейную лавку, правда? Все эти полки, полки…

— Ага, — подтвердил я. — Да, так вот, насчет Руфи. Я хотел попросить вас…

— В этом нет необходимости, мистер Бигелоу. — Он вынул трубку и принялся ее набивать. — Естественно, я ничего не скажу миссис Уинрой. Но спасибо, что сообщили, в чем было дело.

— Да в общем не за что, — сказал я. — Прибрать комнаты, шконки перестелить — это я ей помог. В смысле…

Тут я запнулся, про себя выругавшись. Зачем мне надо, чтобы кто-то знал, что я побывал во всех комнатах?

— Угу, — рассеянно кивнул он. — Я очень рад, что вы зашли, мистер Бигелоу. Как я и просил вас во время нашей встречи в полдень. Я не хотел бы выглядеть настырным, но я все думал, гм… Не кажется ли вам, что чем сидеть в бездействии и ждать вестей от шерифа, может быть, лучше начинать, что называется, всерьез укореняться? Одним словом, нет ли у вас ощущения, что психологически правильно было бы продемонстрировать отсутствие каких бы то ни было сомнений в том, чем кончатся для вас вчерашние затруднения?

— Чего-чего? — переспросил я. — Я не совсем понял вас.

— Я имел в виду… — он замялся. — То есть теперь… То, как вы только что ответили, немножко меняет смысл моего к вам предложения. Разумеется, если я в ваших глазах не выгляжу, гм…

— Да нет, ну что вы! — запротестовал я. — У меня и в мыслях не было. Я вовсе не считаю вас каким-нибудь клещом приставучим, просто вы очень заботливый. Из любви к ближнему и желания помочь вы, видимо, хотите дать отеческий совет.

Эту тираду я произнес правильно: так, чтобы ни выражением лица, ни тоном не выдать неискренности.

— Я рад, что вы меня понимаете, мистер Бигелоу. Начну с наименее важного. Я бы вам посоветовал быть чуть осторожнее с языком. Я знаю, молодежь сейчас в большинстве своем разговаривает… гм… весьма идиоматично и даже грубовато, и никто на это особого внимания не обращает. Однако в вашем случае… ну, ведь понятно же, разве нет?

— Я понимаю. И очень благодарен вам за совет, — сказал я. — Так или иначе, независимо от того, что произошло вчера, мне бы ничуть не помешало освоить и применять несколько более правильный язык.

— Я, может быть, не вполне корректно выразился, — сказал мистер Кендал. — Или неучтиво, что, в общем-то, почти одно и то же. Видимо, слишком уж привык гонять и в хвост и в гриву наших студентов-подсобников…

— Да ну, ништяк… то есть конечно, — сказал я. — Не надо извиняться, мистер Кендал. Говорю вам: я высоко ценю ваше ко мне отношение.

— Я действительно к вам очень расположен, мистер Бигелоу. — Он с полной серьезностью кивнул. — Всю жизнь у меня было о ком заботиться, а теперь, когда моих родителей нет в живых — упокой их Господи — и мне нечем больше себя занять, кроме разве что работы да чтения книжек, я…

— Да конечно, конечно, — повторил я.

Он усмехнулся, сконфуженно и печально.

— В прошлом году я попытался взять отпуск. У меня есть маленький домик на озере в Канаде — ничего особенного, вы ж понимаете, в местах таких затерянных и отдаленных, где недвижимость большой цены не имеет. Мы с отцом там сами построили себе хибарку. Ну, я купил машину, выехал туда. Только из города вон — глядь, двух дней не прошло, как я опять тут. И снова на работе. С тех пор я и машину-то из гаража почти не выводил.

Я покивал, подождал. Он снова вяло усмехнулся.

— Примите это как объяснение, да и как извинение тоже, если я вам не чересчур еще заморочил голову. Кстати, если вам для чего-нибудь понадобится машина, милости прошу.

— Спасибо, — сказал я. — Если что, я заплачу, буду рад, так сказать, компенсировать.

— Да ну! Этим вы только еще больше осложните мне жизнь. — Он снова усмехнулся. — Деньги я смогу разве что добавить к сбережениям, а они мне, со всей очевидностью, ничего путного дать не способны, потому что, во-первых, я не ценю те удовольствия, которые можно купить, а во-вторых, скоро начну получать пенсию, по моим нуждам более чем достаточную, так что…

Я сказал: «Понимаю» или что-то столь же высокоумное.

— Как я это себе представляю, я слишком стар, чтобы обрести вкус к тратам, — продолжал он. — Бережливость и работа стали для меня чем-то вроде дурных привычек. Которые как будто бы и скучны, и обременительны, а без них и того хуже. Должно быть, вам все это режет слух: какая глупость, не правда ли?

— Ну, так-то уж я не сказал бы, — замялся я. — Впрочем, если бы у вас было действительно вдоволь денег — например, двадцать или тридцать тысяч долларов, — вы много чем могли бы себя побаловать.

— Гм. Вы полагаете, в моем случае есть признаки недостаточной осведомленности? Возможно, вы правы. Но поскольку кое-каким состоянием, пусть и сравнительно малым, я все-таки обладаю, и притом не вижу способа существенно его приумножить, то… — Вместо окончания фразы он лишь махнул рукой. — Ах, вернемся к нашим общим начинаниям, мистер Бигелоу, если, конечно, у вас не возникает ощущение, что я грубо вторгаюсь в вашу жизнь.

— Да нет, ну что вы, — сказал я.

— Я тут давно уже чувствовал, что нам не хватает кладовщика. Сотрудника, который следил бы за расходованием припасов, а то сейчас в данной области полный кавардак — приходи из любого отдела и бери что хочешь. Я переговорил сегодня об этом с владельцем, и он одобрил, так что, если хотите этим делом заняться, можете начать прямо сейчас.

— Вы уверены? — спросил я. — То есть по поводу того, чтобы начинать сейчас.

— Ну… — Он поколебался, затем решительно кивнул. — Я действительно не вижу, что вы при этом теряете.

Я вынул сигарету и стал прикуривать — это дает возможность увильнуть, сбить темп, пусть на какие-то секунды. Быстро обдумав ситуацию, решил, что вне зависимости от того, кто он на самом деле, жертвовать свободой я не должен. Задание дано мне, это моя игра, и я сам знаю, как в нее играть. Если же кто-то тщится диктовать мне, что делать и чего не делать, этот «кто-то» может быть только сам Босс.

— Вот что я вам скажу, мистер Кендал, — заговорил наконец я. — Позади у меня долгая дорога, я не совсем еще от нее отошел и…

— Да ведь работа вовсе не трудная. Вплоть до того, что вы практически сами себе можете установить расписание, причем большую часть времени вам и делать-то будет нечего.

— Пожалуй, лучше чуть погодить, — сказал я. — Мне надо смотаться в Нью-Йорк — завтра вечером или самое позднее в субботу. Получается, что сегодня у меня единственный рабочий день до воскресенья включительно.

— А-а-а, — протянул он. — Что ж, в таком случае конечно…

— Но в принципе эта работа меня бы устроила, — сказал я. — Если вы можете ее чуть-чуть попридержать.

Он ответил, что может, но сказал это довольно неохотно — настоять на своем не получилось, это ему было неприятно. Затем его лицо вдруг прояснилось, и он сполз со стола.

— Да, я приму вас, и приму сейчас же, — решительно проговорил он. — Будем считать, что я вам предоставил два дня отгулов.

— Прекрасно, — сказал я.

— Вообще-то, я всегда осторожничаю, вечно опасаюсь подвоха. Но если есть какая-то возможность оградить человека от вероятных неприятностей, в долгий ящик это откладывать не надо.

— Наверное, вы правы, — согласился я.

Мы шли вдоль ряда полок, он то и дело указывал мне на какую-нибудь банку или коробку с ингредиентами и давал беглое описание того, как их используют.

— У меня приготовлены специальные карты замесов — бланки требований с перечислением составляющих, и с этими картами к вам будут обращаться из цехов. А вам надо будет только выдавать указанные там продукты. Вот, а здесь у нас рефрижераторная, там мы храним все скоропортящееся.

Нажав на массивную дверную ручку, он отворил дверь в морозилку — комнату-холодильник, какие бывают на мясных рынках, — и мы вошли внутрь.

— Яичные белки, — объявил он, пнув носком туфли пятнадцатигаллонный бидон. — Здесь желтки, а тут цельные яйца, — и попинал два других. — Пекарни покупают их в таком виде по двум причинам: во-первых, это, как вы понимаете, значительно дешевле, да и отмерять так куда удобнее.

— Понятно, — сказал я, сдерживая дрожь. В этом помещении я пробыл всего какую-нибудь минуту, но холод уже пронизывал до костей.

— Да, насчет двери, — сказал он, вновь ее распахивая. — Вы заметили? Закрывая, я не доводил до щелчка. Советую вам поступать так же, иначе рискуете замерзнуть насмерть. А этого, — тут он мне ласково улыбнулся, — вы, конечно же, не хотите.

— Да уж спасибо, не надо, кушайте сами! — выпалил я, покидая вслед за ним морозилку. — То есть я хочу сказать…

Он усмехнулся и начальственно похлопал меня по спине:

— Ничего, ничего, все будет хорошо, мистер Бигелоу. Как я только что говорил, по складу характера я перестраховщик… В общем, думаю, на сегодня хватит. Гм… Да, по поводу денег: платят у нас, конечно же, не много, понимаю, но в свете прочих преимуществ вашей будущей должности… гм… как вам двенадцать долларов в неделю, нормально?

— Прекрасно, — сказал я.

— Можете сами установить себе рабочие часы, в пределах разумного. Заранее проверил ингредиенты, отсыпал, что указано в карте для данного замеса, и — свободен, можешь готовиться к занятиям или… гм… короче, делай что хочешь.

Из главной кладовой мы перешли в помещение поменьше, называвшееся приемной, чуть не до потолка заваленное мешками с солью, сахаром и мукой. В конце узкого прохода, оставленного между штабелями мешков, виднелась дверь на улицу. Подмигнув мне, Кендал ее отпер.

— Что скажете, мистер Бигелоу? Ваш собственный, персональный вход и выход! От этой двери ключ положено иметь только мне, но, если вам случится заработаться и вы захотите глотнуть свежего воздуха, я не вижу причины, почему бы вам… гм…

Он одарил меня этакой чопорной начальственной улыбкой и пропустил в дверь. Оказавшись на воле, я прикурил очередную сигарету, одновременно невзначай осмотревшись. Дверь, через которую я только что вышел, располагалась гораздо правее входа в главную контору пекарни. Так что, даже если во время моей вечерней работы кто-то, задержавшись сверхурочно, там и окажется, я все равно смогу входить и выходить незамеченным. А дом — вот он: чуть пройти по улице, всего в каких-нибудь ста пятидесяти ярдах!

Если Фэй Уинрой обеспечит появление Джейка в определенное время (хорошим темным вечерочком), это будет верняк. Я смогу, стоя в дверях, наблюдать за тем, как он подходит, а потом…

Что-то это больно жирно. Жуй корье, рубай опилки, я начальник лесопилки! Расклад такой роскошный, что я уж и не знал, нравится он мне или нет.

Я неспешно прошелся по улице, завернул в бар напротив дома. Заказал эля, сел.

Кендал. Просто ли это старый хлопотун, дедок, которому я понравился, как нравился многим пожилым людям, или это ставленник Босса? Никак я с ним не разберусь. Два раза, нет, даже три уже думал, что раскусил его. И каждый раз (вот и сейчас тоже) после того, как он практически сам объяснил мне, кто он есть, — ведь всю операцию преподнес на блюдечке! — нет, все равно опять и опять сомневаюсь.

Ну не годится он на эту роль, ни в одни ворота, что называется, не лезет. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, я просто не могу себе представить этакую личность замешанной в заказном убийстве. И все же… нет, вы врубаетесь? Ведь как раз это и делает его идеальной кандидатурой! Если (я подчеркиваю — если!) Босс мне не совсем доверяет, если и впрямь держит здесь своего крота, тогда старый пень Кендал как раз и должен быть его мальчонкой. Именно он или кто-то очень на него похожий.

Я так и сяк крутил и переворачивал это в голове, и то в одну сторону меня потянет, то в другую… Кем бы он ни был, Кендал далеко не дурак. Сам из огня каштаны таскать не будет, в том случае, конечно, если дело можно поручить малому попроще. И в качестве сообщника связываться со мной не станет. Все от него зависящее сварганит так, чтобы обвинить его было просто не в чем. А уж если я свою часть работы завалю, если облажаюсь или спалюсь, вот тогда…

О том, что будет тогда, думать не хотелось. Потому что, если я облажаюсь или спалюсь, дожить до следующего задания мне не дадут. Может, мне и в любом случае не дадут до него дожить, но так у меня хотя бы есть шанс. Исчезнуть и залечь на дно мне уже однажды удалось, и пролежал я так более шести лет. Но под присмотром Кендала (если он крот) не исчезнешь — ведь он тут же стукнет Боссу, едва я завалю дело или оно завалится на меня…

Н-да. Извинений Босс не принимает. И отыграть в кусты не даст. Рванешь в бега — не успеешь толком вспотеть, как тебя кокнут.

Я заказал еще эля. Допустим, даже так — и что? Я согласился сделать дело, и, пока я его делаю, со мной все будет в порядке. А раз так, какая мне разница, кто такой этот Кендал?

Вообще-то, большая. Разница в том, что Босс, получается, не доверяет мне, а если Босс тебе не доверяет, это не есть хорошо. Либо так, либо для Босса само это дело почему-то стало сомнительным. И это также не хорошо. На основе подозрений и предчувствий Босс дел не делает. Если что-то стало для него сомнительным, значит, на то есть веские причины.

Интересно, что он скажет, если я на голубом глазу спрошу его про Кендала. А ничего интересного — ясно как божий день. Вот так всегда: не успел подумать, и уже неинтересно.

Он бы удивился, а потом высмеял меня. Обнял бы за плечи и начал говорить о том, как он меня любит. И для меня это было бы началом конца, причем чертовски быстрого. Ему просто пришлось бы от меня избавляться. Иметь меня за спиной стало бы не с руки. Он начал бы опасаться, как бы я, заподозрив двойную игру, не задергался.

Я допил эль и пошел вон из бара. В дверях, однако, столкнулся с Фэй Уинрой.

— А, вот ты где, зайч… — начала она и осеклась. — Я так и подумала, что вы здесь. Там шер… Там кое-кто пришел к вам, ждет в доме.

Она увлекла меня за собой наружу и вновь заговорила, понизив голос:

— Там шериф пришел, зайчик. Может, тебе лучше без меня появиться? А я останусь тут, что-нибудь выпью.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо, что отыскала.

— Карл… — Она поглядела на меня с беспокойством. — Ты уверен, что все будет в порядке? Не может у него быть какого-нибудь повода, чтобы?..

— Да ну! — отозвался я. — Откуда?

— Никакого? Ни малейшего? Он говорит, что все в порядке, но…

— Что — но?

— Да ведет он себя как-то странно. Так как-то… Короче, странно, да и все тут.

7

Шериф поджидал меня в гостиной. Когда я вошел, он начал привставать с кресла, уже поднялся на пару дюймов, словно собираясь поздороваться за руку. Но тут же плюхнулся обратно, а я сел напротив.

— Извините, что заставил ждать, — сказал я. — Я был в пекарне, подыскивал себе вечернюю подработку.

— Ага, ага, — закивал он. — Мисс Руфь мне так и сказала: он, мол, скорей всего, в пекарне, но, когда я туда заглянул, тебя там уже и след простыл. И как, нашел работу, да?

— Да, сэр, — сказал я. — Правда, я еще не приступил, но…

— Ага, ага. Планируешь, значит, остаться? Посещать колледж и все такое?

— Ну да, а что? — удивился я. — За этим я сюда и приехал.

— Ага, ага, конечно, — опять врастяжку произнес он. — Что ж, я надеюсь, все так и будет. У нас вполне симпатичный маленький городишко. Симпатичный уютный колледж. И мы хотим, чтобы таким он и оставался.

Я посмотрел ему прямо в глаза, нахмурился.

— Вообще-то, шериф, мне здесь не очень нравится, — сказал я. — На самом деле я много бы дал за то, чтобы в глаза не видеть ни вашего городишки, ни этого колледжа. Но поскольку я уже здесь, я останусь. А если вам пришла на ум хоть какая-нибудь причина, почему я оставаться не должен, то вы уж, пожалуйста, будьте так добры, расскажите.

Он тяжело сглотнул. Не привык он, чтобы с ним так разговаривали.

— Я, кажется, не говорил ни о каких таких причинах; тебе не послышалось? Может, лучше ты мне расскажешь, не приходит ли на ум какая-нибудь такая причина тебе.

На это я даже отвечать поленился.

В некотором изумлении он лишь прочистил горло. Через мгновение взгляд шерифа дрогнул, и он одарил меня смущенной улыбкой.

— Да тьфу ты! — пробормотал он. — Не могу понять, какого лешего мне взбрело накинуться на тебя, да еще в таком тоне! Наверное, хотел тебя помучить, потому что уже так долго держу в себе добрые вести, что они успели прокиснуть и створожиться. С тобой так не бывало? Тебе надо человеку что-то доброе сказать, ты его ищешь, ищешь, найти не можешь, и уже…

— Добрые вести? — переспросил я. — Какие такие добрые вести?

— Пришли ответные телеграммы из Аризоны. Не помню, чтобы мне когда-нибудь за один раз про человека столько хорошего рассказали. Такое впечатление, будто судья и начальник полиции наперебой старались, задавшись целью перещеголять друг друга.

— Ну, они очень достойные джентльмены, — сказал я.

— Наверное. Да и какие же они могут быть еще! — серьезно согласился он. — Когда такие два выдающихся человека кого-либо так явно поддерживают, я не понимаю…

— Чего вы не понимаете? — спросил я.

— Да нет, ничего. Это я, скорее, сам с собой разговаривал. Есть у меня такая дурная привычка. — Он встал, хлопнул себя шляпой по бедру. — Что у нас там еще? Говоришь, собирался съездить на выходные в Нью-Йорк?

— Завтра или в субботу, — подтвердил я. — Если вы не против.

— Конечно, конечно, с чего мне быть против? Пожалуйста! Вперед!

Он подал руку и сильно пожал на прощание мою ладонь.

Я пошел наверх и едва коснулся головой подушки, как в комнату проскользнула Фэй.

— Карл, я не помешаю? Что там?.. Чего он хотел?

— Да ничего особенного. Так… — Я подвинулся на кровати, освобождая место, чтобы она могла присесть. — Он зашел сообщить, что из Аризоны получены все надлежащие подтверждения.

— Правда? А сам так странно себя вел! Карл, я подумала, что…

— Слушай, а не в тебе ли дело? — предположил я. — Ты ему, когда он меня искать пришел, случайно скипидаром нигде не мазнула? Соли на хвост… Нет?

— Н-нет! — Сказала и тут же засомневалась. — Ну, то есть, естественно, я не люблю, когда копы около нас кругами ходят, машины свои ставят перед домом, но… в общем-то, я уверена, что ничего такого особенного ему не говорила.

Вот за это я бы всерьез ручаться как раз не стал.

— Полагаю, Кендалу тоже не очень понравилось, что он приперся в пекарню, — сказал я. — Наверное, вот в чем финт. Большому начальнику там сильно накрутили хвоста.

— А может, дело в чем-то другом?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Вряд ли. А с Джейком ты как-нибудь разобралась?

Ее глаза вспыхнули и погасли.

— Не хочу даже и говорить о нем.

— Да я тоже не хочу, — давя зевоту, пробормотал я. — Мне и вообще говорить не очень хочется. Я бы лучше поспал.

— Что ж, — вставая, усмехнулась она. — Почуяла курочка кыш, снялась и полете-е-ела-полетела-полетела… Между прочим, скоро ужинать, зайка.

— Есть пока что-то не хочется, — сказал я.

— А можно и сюда принести. Соберу тебе ужин на подносе, что-нибудь через часик, а?

— Ну… — нахмурился я.

— Очень даже будет нормально. Кендал уберется обратно в свою пекарню (ему, по идее, туда бы и кровать перенести), а Руфь будет на кухне занята по горло. Уж это я обеспечу.

Я кивнул.

— Ладно, давай тогда через часик.

Ушла. А я закрыл глаза, стараясь не думать ни о Кендале, ни о шерифе, не говоря уже о Боссе или Кувшин-Варене.

Час спустя я все еще старался, но тут она толкнула дверь и вошла со своим долбаным подносом.

На нем был, кроме прочего, прикрытый салфеткой стакан, в стакане до половины налито виски. Виски я выпил и сразу почувствовал голод.

Обед оказался хорош — тушеная говядина с овощами и на десерт яблочный пирог. Я ел, а Фэй развалилась на кровати, сцепив и закинув за голову руки.

Ну вот, допил кофе. Плюхнулся поперек кровати рядом с ней, обнял и притянул ее к себе.

— Карл…

— Я тут, — отозвался я.

— Сегодня утром — это ты всерьез? Насчет того, чтобы мне… чтобы нам в Нью-Йорк съездить.

Я молча достаю из кармана бумажник, вынимаю две двадцатки и сую их ей за вырез платья.

— Ой, Карл, зайка! — Она аж задохнулась. — Скорей бы!

Я рассказал, где меня найти: есть один отель на Западной Сорок Седьмой, там меня дожидался заранее снятый номер.

— Я еду завтра в первом часу дня, — объяснял я, — а вернусь поздней ночью в субботу. Ты появляешься в субботу утром, а сюда вернешься вечером в воскресенье. И не забудь предупредить сестру.

— Не забуду, зая. — Вся напружиненная, она резко села. — Я буду внимательна к каждой мелочи. Джейку скажу, что это сестра прислала мне на дорогу денег и…

— Хорошо-хорошо, — перебил я. — Просто будь осторожна, и хватит об этом.

Вынув из лифчика деньги, она расправила купюры на колене. Затем аккуратно сложила и сунула опять между грудей.

— Какой ты милый, — проворковала она, склонив голову на мое плечо. — Ничего, что приходится ждать? Ты еще не замучился, а, зайчик?

Я не замучился. Я, конечно же, был не прочь (а кто, интересно, бывает «прочь» в такой ситуации?), но нетерпение меня не распирало. Просто есть некий ритуал, который надо исполнить, чтобы сделка получилась прочнее.

— А что, было бы много проку, если б замучился? — спросил я.

— Ну-у, где-то да-а, — несколько вкось кивнула она. — Но ты пойми: конечно, я далеко не такая уж правильная, не все делаю как положено, но пуститься во все тяжкие прямо здесь… чтобы у нас все началось в доме Джейка?.. Но если ты настаиваешь, я — конечно, но…

— Да ладно, все путем, — сказал я.

— Ты не обиделся, Карл? Ну, ты ведь понял, что я хочу сказать?

— Думаю, да, — подтвердил я. — И это очень разумно. Но я не знаю, как долго еще я буду способен оставаться пай-мальчиком, если ты сию же секунду не выметешься вон.

Склонив голову чуть на сторону, она хитро на меня посмотрела.

— А что, если я передумаю? — проговорила она. — Что, если ночью проснусь, и…

Я сделал выпад, будто бы схватить. Смеясь, она отпрыгнула к двери. В дверях поджала губы и, прошептав: «Доброй ночи, зайчик», упорхнула.

Ночь прошла спокойно. Утро тоже — тишь, гладь, ничего необычайного. Встал около девяти, когда Кендал и Руфь уже ушли, и сам себе собрал завтрак. Ел с чувством, с толком, думал, что и Фэй ко мне присоединится, но нет. Тогда я сам помыл посуду и ушел на железнодорожную станцию.

Лонг-Айлендский почтово-багажный в тот день превзошел сам себя. Прибыл в Нью-Йорк всего с часовым опозданием. Я забрал купленный костюм и зарегистрировался в отеле. В шесть вечера из уличного автомата позвонил Боссу. Потом прогулялся до угла Сорок Второй и Бродвея, там в кафе подождал.

Кувшин-Варень остановился против кафе ровно в семь. Я сел к нему в «кадиллак», и мы поехали к Боссу.

8

О нашем Боссе вы, конечно, наслышаны. Его знают все. Месяца не проходит, чтобы в газетах о нем не появилась очередная история с обязательным фото. То он держит ответ перед какой-нибудь правительственной комиссией. То присутствует на большом политическом приеме — смеется и болтает с теми самыми людьми, которые всего месяц назад вызывали его на ковер.

Босс крупный бизнесмен. Контролирует транспортные компании, винокурни и нефтеперегонку, ипподромы и оптовые базы, кредитные учреждения и новостные агентства. Он чуть не самый значимый в стране работодатель, не признающий ограничений на рынке труда, но не потому, что он против борьбы рабочих за свои права. Наоборот, входя в состав правления нескольких прославленных отраслевых профсоюзов, он поддерживает многие их начинания и регулярно получает письма от профсоюзных вождей, в которых они благодарят его за «неоценимый вклад в американское рабочее движение».

Босс контролирует ипподромы — и в то же время лоббирует законы, направленные против игры на бегах. Свою поддержку этих законов ему легко доказать, а вот то, что он контролирует ипподромы, как докажешь? Контролирует винокурни? А чем вы это подтвердите? Ведь он так поддерживает борьбу за трезвость! Держит в руках кредитные компании (то есть тех, кто возглавляет эти компании непосредственно) и одновременно продвигает законы, ограничивающие произвол ростовщиков.

В тридцатые годы Босс щедро жертвовал на защиту «мальчишек из Скоттсборо» — вы помните, конечно, шумевшую с тридцать первого по тридцать седьмой год историю про беспризорников-негров, которые якобы изнасиловали двух белых девушек-бродяжек в товарном поезде. Три раза Верховный суд отменял решение присяжных. И три раза присяжные вновь приговаривали пацанов к смерти на электрическом стуле. Ни логика, ни здравый смысл не могли оградить их от банального оговора. Всего лишь потому, что дело было на Юге, в Алабаме.

И он же всячески, вплоть до внесения залога, способствует тому, чтобы головорезы из ку-клукс-клана не сидели в тюрьме подолгу.

Никто и никогда ни в чем его не уличил.

Слишком он велик и могуч: везде у него лапа и со всех сторон крыша. Только попытаешься на него что-нибудь подвесить — глядь, не донес: только что вот оно в руках было, а уже ничего и нету.

Босс жил в районе Форест-Хиллз в большом кирпичном доме с гранитным цоколем. Женат он, конечно, не был (хотя почему я сказал «конечно», честно говоря, сам не знаю), а единственной в доме прислугой был встретивший нас и впустивший широкомордый и квадратный «бой», японец.

Бой проводил нас в библиотеку-гостиную, где ждал Босс. Встретив нас стоя, при виде меня Босс разулыбался, долго тряс руку, спросил, как я добрался с Запада, и сказал, что видеть меня для него радость невыразимая.

— Жаль, в прошлый раз не поболтали — вы так быстро укатили в Пиердейл! — сказал он своим мягким проникновенным голосом. — Но я это не к тому, чтоб непременно лезть со своими советами.

— Ну, я решил не терять времени, — объяснил я. — Тем более что семестр в колледже давно начался.

— Конечно. Естественно. — Он наконец отпустил мою руку и указал на кресло. — Зато теперь вы здесь, и это главное.

Он сел и, продолжая улыбаться, кивнул Кувшин-Вареню:

— Как замечательно! Согласен, Мерф? На эту работу лучшего специалиста, чем Бигер Малый, нам в жизни не найти. Помнишь, я говорил тебе: ищи! — этот парень стоит любых затрат и усилий!

Кувшин-Варень утвердительно хрюкнул.

— А ничего, если я спрошу, как это вам удалось? — поинтересовался я. — Как вы меня отыскали?

— Да ничего, спрашивайте. Только, боюсь, в моем ответе вы не найдете для себя ничего особо любопытного.

— Да я, типа, не очень-то и любопытствую, — сказал я. — В смысле, думаю, я и сам уже сообразил. Здесь, на Востоке, я горел синим пламенем, да еще и некоторые проблемы с легкими…

— А еще с зубами и с глазами не меньшие…

— Вот вы и догадались, что иначе как на Запад мне деваться некуда. А там я должен буду тянуть лямку на какой-нибудь не шибко квалифицированной работенке, и желательно на свежем воздухе. Глаза и зубы я поправил — не там, где жил, а несколько поодаль, — да и на то, чтобы создать себе хорошую репутацию, трудов не жалел. И в итоге…

— Да все, наверное, достаточно? — хохотнул он, вновь радостно заулыбавшись. — Зубы и контактные линзы — вот главный ключ.

— Но ведь полиции было известно про меня все то же, что и вам. Даже, наверное, побольше. Если найти меня сумели вы, почему же не смогли они?

— Ах, полиция, полиция, — усмехнулся он. — Бедняги. У них неразбериха, отчеты, нагоняи, всевозможные ограничения. Переизбыток дел при нехватке средств.

— Так ведь даже награда была объявлена! По последним моим сведениям, доходило до сорока семи тысяч долларов!

— Ах, милый мой Чарли! Ну не можем же мы тратить общественные деньги на выплату наград полиции, даже если им посчастливится кого-нибудь вдруг найти. Их-то как раз все эти награды не касаются. Мало того, хотите искать — ищите, но в нерабочее время и за свой собственный счет. Я могу понять некоторое ваше беспокойство по этому поводу, но, уверяю вас, оно абсолютно беспочвенно. Какой будет прок тому, кто найдет вас? Пусть даже и выскочит вдруг где-то жадный до наград или озабоченный общей пользой умник. Ему ведь придется устанавливать вашу личность, правда же? А кто поверит, что вы — велеречивый, обходительный стебелек-заморыш — профессиональный киллер? Ведь вы ни разу не бывали под арестом, у вас не брали отпечатки пальцев, не фотографировали.

Я кивнул. Улыбаясь, он развел руками.

— Вот видите, Чарли. А мне доказывать, что вы — это вы, ни к чему. Мне нужно просто знать. А зная, можно входить с вами в контакт — выдвигать предложения, просить содействия… Не люблю слово «требовать», а вы? И вы любезно согласились. А полиция, суд… — он брезгливо поежился, — тх-хэх!

— Мне бы хотелось прояснить еще один момент, — сказал я. — На эту работу я с удовольствием подписался, но больше мне никаких заданий не надо. Не хочу нахвататься тех же блох, что в прошлый раз.

— Да разумеется, конечно. Какого… Мерф, ты что, не говорил ему?

— Ну да, но, правда, всего раз двадцать, не больше, — отозвался Кувшин-Варень.

Босс оглядел его долгим, медленным взглядом. Вновь обернулся ко мне:

— Это я вам слово даю, Чарли. Было бы неразумно использовать вас дважды, пусть мне бы даже захотелось.

— Заметано, — сказал я. — Это все, что я хотел знать.

— Был рад рассеять ваши опасения. А теперь, возвращаясь к нашим баранам…

За сим последовал мой подробный отчет об обстановке в Пиердейле — я рассказал о столкновении с Джейком, о том, как устроился в пекарню и как лихо расчехвостил шерифа. Боссу вроде понравилось. Он все кивал, улыбался и повторял: «Великолепно!», «Потрясающе!» — в таком духе.

Затем он задал мне вопрос, от которого я прямо остолбенел. Почувствовал, что краснею, замешкался. Он даже вынужден был повторить вопрос.

— Ну так как? Вы сказали, что шериф получил о вас подтверждение вчера во второй половине дня. А Джейк? Он после этого пришел домой ночевать?

— Я, это… — Я сглотнул слюну. — Похоже, что нет.

— Как это — похоже? Вы что, не знаете?

Я должен был знать, конечно. Уж это я должен был знать точно. Я был почти уверен, что домой он не приходил, но я жутко устал, да еще Фэй Уинрой затеяла шманцы-обжиманцы, да еще…

— Вот это очень важно, — сказал Босс. Сделал паузу. — Если он не пришел ночевать вчера, откуда может быть уверенность в том, что он вообще когда-нибудь будет спать дома?

— Ну-у, — протянул я, — не думаю, чтобы он…

— Чего-чего? — фыркнул Кувшин-Варень. — Ну, ты, пацан, даешь!

Это вернуло меня в строй.

— Слушай, — сказал я. — Послушайте, сэр. Вчера я второй раз за два дня разговаривал с шерифом. Больше часа провел с этим еще, как его — Кендалом. Он ни во что не въезжает, но вообще такой весьма неглупый старикашка.

— Кендал? Ах да, пекарь. Не вижу, почему вам надо его опасаться.

— Да вовсе я его не опасаюсь. Ни его, ни шерифа. Однако при том, какие чувства ко мне распирают Джейка, я могу запросто погореть на первой же ерунде. Я не должен показывать, что он меня интересует. Не должен делать ничего такого, в чем можно было бы усмотреть внимание к нему. Я нарочно вчера рано лег и продрых все утро. Я…

— Ну да, ну да, — нетерпеливо перебил Босс. — Я одобряю вашу осмотрительность. Но надо же найти какой-то способ…

— Он будет ночевать дома, — сказал я. — Это обеспечит его жена.

— Жена?

— Да.

Босс тряхнул головой и весь устремился ко мне, склонившись в кресле.

— Что значит «да», что значит «да», Чарли? Уж не хотите ли вы сказать, что на вторые сутки знакомства вы уже сделали миссис Уинрой своей сообщницей?

— Типа, я к этому веду, и она конкретно ведется. Она ненавидит Джейка всеми фибрами. Возможность избавиться от него и при этом приподняться воспримет на ура.

— Меня радует ваш оптимизм. Однако лично я, прежде чем на такое решиться, не погнушался бы, пожалуй, затратить на разработку этой темы времени чуть побольше.

— Я просто не мог тянуть. Она открылась мне буквально минут через пять при первом же разговоре. Если бы я не начал ей сразу подыгрывать, другого случая могло не представиться.

— И что? Вы решили, что без ее содействия вам не справиться?

— Думаю, оно будет весьма полезно, а то нет! Заставлять Джейка прыгать через обручи она еще как способна. Вить из него веревки ох намастырилась! Коли решила, что кормушка уплывает и надо примазываться к другой, будет травить его как борзая.

— Что ж… — Босс вздохнул. — Могу только надеяться, что с экспертной оценкой вы не ошиблись. Ведь она, кажется, бывшая актриса, нет?

— Певица.

— Певица, актриса… Очень близкие сферы. Пересекающиеся.

— Я вижу ее насквозь, — сказал я. — С ней я знаком дня два, но таких женщин наблюдаю всю жизнь беспрестанно.

— М-м-м. А могу я предположить, что между ее и вашим приездом в Нью-Йорк, хотя и на день раньше, существует связь?

— Да, мы с ней завтра утром встречаемся. Якобы она навещает свою сестру, но…

— Я понял, понял. Н-да-а, все-таки жаль, что вы не посоветовались со мной, но раз уж не посоветовались…

— А я думал, вы потому меня и пригласили, — сухо отозвался я, — что мне не надо ничего разжевывать и в рот класть.

— А, ну конечно, Чарли, конечно. — Он торопливо изобразил улыбку. — Я вовсе не сомневаюсь в ваших способностях и здравомыслии. Просто мне ваша тактика кажется очень уж смелой, необычайно смелой, я бы сказал, для такого важного мероприятия.

— Это отсюда так кажется. Отсюда многие вещи могут представляться необычайными. Отсюда. А я должен работать на основе того, как мне это видится там. Я могу работать только так. Если бы я должен был спрашивать вас каждый раз, когда хочу сделать ход… Да ну, я бы тогда вообще ничего не мог сделать! Я… я не к тому, чтобы качать права, перечить, я просто…

— Нет, ну конечно нет, — кивнул он с теплой улыбкой. — Да и потом, мы ведь здесь все одно дело делаем! Мы все друзья. И все мы можем много обрести… или много потерять. Вы эту сторону дела, надеюсь, понимаете, а, Чарли? Мерф хорошо вам это объяснил?

— Он объяснил, хотя это было не обязательно.

— Ладно. Теперь о времени. Разумеется, в некоторой степени вы будете руководствоваться местными факторами, но оптимальный момент — это примерно за неделю до суда. Остающееся время позволит вам глубоко врасти в жизнь городка, что развеет подозрительность, с которой всегда смотрят на приезжего. Кроме того, если избавиться от Джейка непосредственно перед самым судом, газеты будут лишены подпитки: у них будет один информационный повод вместо двух.

— Я постараюсь это обеспечить, — сказал я.

— Прекрасно. Замечательно. А теперь… Ах да, — его улыбка увяла, — еще кое-что. Мерф говорит, что вы на него набросились с ножом. Практически воткнули ему в шею.

— Он не должен был появляться в Пиердейле. Вы же сами это знаете, сэр.

— Возможно. Но это ваших действий не оправдывает. Мне совсем эта история не понравилась, Чарли. — Он строго покачал головой.

Я глядел в пол, хавальник держал на замке.

— Мерф, будь так добр, подожди в приемной, ладно? Мне надо Чарли кое-что высказать.

— Конечно, хорошо, — сказал Кувшин-Варень. — Подожду сколько надо. — И он с ухмылкой выкатился вон.

Босс тихонько усмехнулся, я поднял голову. Смотрю, протягивает мне тот самый ножик.

— Сумеете им вновь воспользоваться, а, Чарли?

Я на него так уставился — наверное, челюсть отвисла до пупа. А он вложил нож в мою ладонь и сомкнул мне пальцы.

— Вы убили его брата, — сказал он. — Вы это знали?

— Господи, нет! — Так, значит, вот в чем дело. — Но когда, при каких обстоя…

— Вот деталей-то я не знаю. А дело было, насколько я понимаю, в Детройте, году в сорок втором.

Детройт, 1942. Я попытался вспомнить, но, конечно, не смог. Имя тоже ничего бы мне не сказало. В Детройте у меня таких было… четверо… нет, пятеро.

— С некоторых пор меня стало беспокоить то, как он к вам относится. И я навел кое-какие справки… Так не годится, Чарли. Он глуп и мстителен. Может так все запалить, полыхнет до небес.

— Да-да, — сказал я. — И что, прямо сегодня?

— Прямо сегодня. Кстати, когда вас тут еще не было, Чарли, был один случай. Он приходил ко мне по денежному делу. Когда поговорили, я вышел проводить его до машины. А потом смотрю, уже на шоссе он остановился и взял пассажира. То есть мы оба, Токо и я, оба это видели!

Он снова тихо усмехнулся.

— Ведь вы мои резоны понимаете? Да, Чарли? Я зависел от него, а он подвел. Долго ли я протяну, если буду терпеть, когда люди, от которых я завишу, меня подводят? Этого я не могу себе позволить, причем невзирая ни на лица, ни на затраты. Вся система основана на скорой награде и незамедлительном возмездии.

— Я понимаю, — сказал я.

— В таком случае… — Он встал. — Как вы насчет по рюмочке на посошок?

— Пожалуй, не стоит, — сказал я. — В смысле — спасибо, нет, сэр.

Провожая меня и Кувшин-Вареня к машине, он шел между нами, обнимая обоих за плечи. С каждым попрощался за руку и постоял еще рядом с машиной — никак не мог с нами расстаться.

— Какой прекрасный вечер, — говорил он, глубоко вдыхая. — Чувствуете, Чарли, какой воздух чудный? Бьюсь об заклад, в Аризоне и то нисколько не лучше.

— Нет, сэр, — сказал я.

— Знаю, знаю. Такого рая, как Аризона, больше нет нигде, верно я говорю? А между прочим… — Он игриво ткнул Кувшин-Вареня кулаком в плечо. — Ты почему последнее время так редко стал появляться, а? Ты заходи — помимо бизнеса, просто так. Посидели бы, поболтали, а? Чего молчишь?

— Да ведь что я скажу? — Кувшин-Варень принялся расти и раздуваться. — Это вы скажите. Одно ваше слово, и я…

— Давай-ка, например, в воскресенье… или нет, я сам к тебе зайду. — Радостно сияя, он наконец отступил от автомобиля. — Значит, заметано: вечером в воскресенье. А то все дела, дела. Отдохнуть хочу!

Отъехал Кувшин-Варень уже такой весь раздувшийся, что еле за рулем умещался. А меня распирал смех. А может, плач. Потому что хоть он и мудак мудаком, но мне его было жалко.

— Выволочку небось получил? Дело житейское, — проговорил он, искоса на меня глянув. — Повезло еще, что обошлось словами.

— Выволочку, да, — сказал я. — Повезло.

— Что думаешь, это он просто так? Насчет ко мне зайти. Думаешь, мы с ним не кореша?

Я покачал головой. Ничего я такого не думаю. Конечно, Босс к тебе зайдет. Посидите, покалякаете вечером в воскресенье.

9

С убийством самое паршивое это то, что совершить его до безобразия легко. Без единой мысли все обставляешь, подбираешься вплотную. Тут бы подумать, ан нет: делать-то проще!

…Кувшин-Вареню я сказал, что в центр еду на метро, и он довез меня до станции «Квинс-Плаза». Остановить машину я велел в тени надземки и говорю:

— Слушай, Кувшин-Варень, я дико извиняюсь. Ты ведь меня простишь, ладно?

Будучи до сих пор вне себя от счастья, он протягивает руку и говорит:

— О чем речь, братэлла! Раз ты ко мне так, дык и я, что ж…

Его правую руку я зажал коленями. Схватил его за пальцы левой, заломил их назад и выщелкнул нож.

— Го-гос-споди… — Его глаза полезли из орбит, а рот раскрылся широко, как кошелка; по подбородку побежала толстая, блестящая струя слюны. — Чтот-ты-дела… а-а-х-х-х…

Шею я ему почикал крепко. Чуть кадык к хренам собачьим не вырезал. Вынул из его нагрудного кармана носовой платок, вытер руки и нож и положил нож ему в карман. (Все для людей: пусть покумекают.) Потом спихнул его с сиденья на пол, сел в поезд и уехал на Манхэттен.

Однако не успел доехать до следующей станции, чувствую: ну я дура-а-ак!

Кувшин-Варень… Ведь ему было что рассказать! Я мог заставить его говорить — рассказать то, что может означать для меня жизнь или смерть. А теперь все — не расскажет.

Его брат!.. КАКОЙ К ЧЕРТУ БРАТ! Я почти что вслух это выкрикнул; нет, кажется, и впрямь произнес вслух. Но там, на переднем сиденье, я был сам не свой. Сказано — сделано, главное, шито-крыто. Люди меня, вообще-то говоря, в упор не замечают. Быть может, в этом и причина того, что я…

Его брата… Детройт сорок второго года… подробностей не знаю… Не знает он! Босс, да не знает! Прикинь, да? Как будто, когда он привлекал Кувшин-Вареня к этому делу, не узнал предварительно о нем все, что только можно, вплоть до последней сраной ерундовины!

И ведь он не просто привлек его, а втравил! Над Кувшин-Варенем не капало, сидел в тепле и уюте, загребал лавэ, а Босс втянул его в дельце, на котором можно так погореть, что мало не покажется. А он Боссу просто отказать не мог. Не мог даже рожу скривить — дескать, не все ему в этом деле нравится. Но ему ох не нравилось! Весь был на нервах. И, не имея возможности сорвать зло на Боссе, отыгрывался на мне.

Вот ведь что паршиво. Главное, я с самого начала так и думал. Все же на живую нитку схвачено… Как я сразу-то не догадался?

Его брата. Даже если бы у него и был брат, даже если бы у него было пятьдесят пять братьев и я их всех замочил, ничего бы он по этому поводу не предпринял. До тех пор, во всяком случае, пока я не кончил дело. Надо же понимать! И я понимал это, но перестал думать. Босс так оглоушил меня этим его братцем, что я все схавал — заглотал, не жуя. Зачем думать? Резать-то проще!

Босс хотел, чтобы я поверил, будто Кувшин-Варень приперся тогда в Пиердейл по собственной инициативе. Ему нужно, чтобы я так думал, потому что иначе я догадаюсь об иной причине его появления. О настоящей причине. Потому что он там был по заданию. Но если я об этом узнаю, это может мне сорвать работу. То есть сорвать меня, дать повод удариться в бега… и, может быть, вчистую соскочить — вместо того чтобы огрести то, что обычно огребают, провалив дело или попытавшись слинять.

Умом Кувшин-Варень не блистал. Да ему и не надо было им блистать на том задании, которое Босс ему дал: может быть, доставить кому-нибудь деньги, а может, припугнуть — смазанное деньгами дослать до места кувалдой страха. Но ему и на это ума не хватило. Каким-то образом его угораздило разминуться с тем, с кем он должен был пересечься, и, вместо того чтобы свалить и повторить попытку позже, он замешкался и засуетился. А ко мне полез так и вовсе по чисто конкретной дури.

Когда я щекотнул его пером, он забеспокоился, а по дороге в город, видимо, сообразил. Он не мог не понять, что облажался. Да и потом тоже, давно имея дело с Боссом, должен бы знать, что когда тот всерьез на тебя зол, по нему никогда не скажешь… Но парень умом не блистал, я говорю же, так что…

А может, ничего подобного и не было? Может, я изо всех сил ломлюсь в открытую дверь? И Босс передо мной чист как стеклышко?

Не исключено. Такой человек, как я, — он уже так привык за все углы заглядывать, что не может смотреть по прямой. Чем более честная перед ним фигня, тем меньше он ей доверяет. Совсем не обязательно, что Босс мне вешает лапшу. Я даже — черт! — уверен, что не вешает, но ведь может! И вот гадай теперь: плюнет — поцелует.

Я ничего не знал. Ни в чем не мог быть уверен. И виноват в этом был не Босс и уж тем более не Кувшин-Варень. Единственным, кого можно всерьез винить, это глупый, задроченный шибздик по имени Чарльз Бигер.

А уж крутым себя вообразил!.. Умник хренов.

Я прямо ощущал это. Как стекленеют, покрываются сухою коркой мои глаза. Чувствовал, как бьется сердце, молотит, будто ко мне ломятся в дверь. Бьется, как испуганный мальчонка, запертый в чулане. Я чувствовал, как мои легкие сжимаются, словно кулаки, — туго, жестко, обескровленно, всю кровь отправив на питание мозгу.

На станции «Таймс-Сквер» пассажиры обступили поезд нетерпеливой толпой. Я сквозь нее протиснулся. Практически прошел по головам. Кого под ребра, кому по голени. Никто даже не пикнул — возможно, они чувствовали мой настрой и понимали, что легко и счастливо отделались. Потому что они действительно счастливцы.

Среди них была женщина, которой я так саданул локтем в грудь, что она чуть не уронила ребенка. И она тоже была счастливица, а вот насчет ребенка — не уверен. Может, ему-то как раз лучше бы оказаться там, внизу, под колесами. Сразу кранты, и все.

Почему нет? Вот скажите мне, почему нет?!

Я прошел назад до Сорок Седьмой улицы, по дороге прикупив две-три газеты. Свернул трубкой, сунул под мышку, и толстая твердость у локтя почему-то была приятна. Вынул, свернул потуже, хлопнул о ладонь. Это тоже оказалось приятно. Шел, помахивая газетным свертком, дирижировал им уже, как палочкой, фехтовал, как саблей, — все быстрее и быстрее, резче, четче…

«Спокуха, братан! Спокуха!»

Откуда это?.. (Да еще и голосок в ушах стоит — пронзительный, якобы детский.) Я криво ухмыльнулся, при этом больно треснула губа; о! а ведь и эта боль приятна. «Спокуха, братан!» Вспомнил: это же хулиганистый дятел Вуди из мультфильма.

Да знаю я, знаю. Конечно. Надо держать в руках свой диковатый нрав. Значит, будем держать. Мне даже нравится его, как говорят на флоте, «одерживать». Есть только одна вещь, которая нравится мне больше. Но как вовремя они поняли, что они счастливцы!.. А через минуту-другую я буду в своем номере один. И все опять придет в порядок.

Пешком преодолел два марша лестницы. Лифт в здании единственный, он вечно переполнен, и у меня хватило соображения в него не соваться.

Поднялся на третий этаж, прошел по коридору. Последний номер справа. На мгновение привалился к двери, пыхтя и сотрясаясь. Стоял, прижавшись к ней, весь дрожа, как после битвы, и…

Услышал. Из номера плеск и пение.

Всю одышку и дрожь как рукой сняло. Повернул шишку двери. Не заперто.

Встал в дверях ванной, глядя в упор. Она только что скрылась в пене, выставив одну руку, чтобы намылить под мышкой. Увидела меня, выронила мочалку и тонко пискнула.

— Карл, зайка! Ты напугал меня до смерти!

— Что вы здесь делаете? — проговорил я.

— Как? — Она склонила голову набок, глядя на меня с ленивой улыбкой. — Ты что же, не узнал свою жену, миссис Джек Смит?

— Что вы здесь делаете?

Ее улыбка начала вянуть, жухнуть по краям, как осенний лист.

— Ну что ты сердишься, зайка, я… я… Ну, не смотри на меня так. Ну, знаю, я должна была приехать завтра, но…

— Вылазь оттуда, — сказал я.

— Ну как же ты не понимаешь, зайчик! Так получилось. Откуда ни возьмись сестра со своим бой-френдом приперлись к нам в Пиердейл, и я… Было вполне естественно уехать в Нью-Йорк с ними вместе. Никто и не подумает, что дело нечисто.

Я не слышал ни единого ее слова. Не слышал и слышать не хотел. То есть я слышал, но заставлял себя не воспринимать. Кому нужны объяснения! Мне было не важно, естественно там что-то было или неестественно, чисто или нечисто. От ужаса меня тошнило, валило с ног, надо мной тяжело нависала, готовая раздавить, участь Кувшин-Вареня. И не отпрянешь, не сбежишь. Следят, ждут, чтоб улучить момент, сбить подножкой.

А я? Что я умею делать? Только убивать.

— Вылазь оттуда, — сказал я.

Я мерно бил газетами по ладони.

— Вылазь — шлеп — оттуда — шлеп, шлеп — Вылазь — шлеп — оттуда — шлеп, шлеп…

Ее лицо стало белее хлопьев пены, но хладнокровия ей было не занимать. С вымученной улыбкой она снова склонила голову набок.

— Ну, ты, зая, придумал. Прямо вот при тебе? Лучше бы шел в кроватку, а я…

— Вылазь — шлеп — оттуда — шлеп, шлеп — Вылазь — шлеп…

— Пожалуйста, зайка. Уж прости меня, дуру… Тебе будет сладко-сладко. Ведь я уже больше года как не эт-самое, а ты и представить не можешь, что это для женщины… Ты даже и не знаешь, как сладко-сладко я тебе…

Тут она приумолкла. Потому что я уже тащил ее из воды, намотав мокрые волосы на кулак. Вырваться не пыталась. Медленно поднялась — сперва шея, груди; хлопья пены стекали неторопливо, словно не желая с ними расставаться.

Наконец встала.

Шагнула из ванны.

И вот стоит уже на банном коврике, изо всех сил борясь с тем, с чем ей пришлось внутри себя бороться: вся — жертва, вся — покорность. Но нет, чувствует, простой покорности будет маловато. Она поняла это даже раньше меня.

Медленно-медленно подняла руки — так медленно, что они казались вовсе неподвижными, — и прикрыла ладонями лицо. Шепнула:

— Только не по лицу, Карл. Только не бей меня по…

Я хлестнул ее газетами по животу. Слегка. Хлестнул по грудям. Размахнулся ударить наотмашь — и с поднятой рукой замер. Пусть крикнет, пусть попробует увернуться. Я очень надеялся, что она так и сделает… и тогда счастье от нее отвернется.

Слишком много счастливцев развелось на белом свете!

— А ты хорошая актриса, — сказал я. — Ну, давай скажи, что ты не актриса. Скажи, что ты не подстрекала меня, разыгрывая из себя прожженную и доступную, чтобы меня на дело подписать. Давай-давай, скажи! Или, может, я вру?

Молчит. Даже не шевельнется.

Я выпустил из руки скрученные газеты. Меня качнуло вперед, я сел на крышку унитаза и заставил себя рассмеяться. Хохотал, захлебывался смехом, давился и всхлипывал, качаясь на горшке взад и вперед. Словно поток пронесся сквозь меня, им промыло мое нутро, унесло страх, психованность и тревогу. После него я сделался чистым, непринужденным и окрепшим.

Со мной всегда так. Если нашел в себе силы смеяться, я в порядке.

Тут я услышал, что и она несмело фыркнула, а через миг уже смеялась этим своим хрипловато-гортанным — словно в ночном салуне — смехом. Смеясь, опустилась передо мной на корточки, лицом уткнувшись в мои колени.

— Ах ты, чокнутый мелкий негодяйчик! Ты ж у меня десять лет жизни отнял!

— А, так тебе теперь шестнадцать? — веселился я. — Хочу-хочу-хочу!

— Во псих! Что, ради всего святого, на тебя нашло? — Она подняла голову, еще смеясь, но с видом все же слегка встревоженным. — Да почему ж мне было не зайти? Нормально, ведь сестра со своим…

— Да, конечно, нормально, — сказал я. — Обалденно! Полный отпад. Просто у меня сегодня был трудный день, и я не ожидал тебя, а кроме того… Ай да какая разница! Забыли. Дай-ка я встану с унитаза, пока не провалился в очко.

— Ага, только, зая…

Приложив кулак, я поднял ее подбородок.

— Что — «только»? Забыли или не забыли?

— Ну-у… — Она поколебалась; потом быстро кивнула и вскочила на ноги. — Поганец! Тиран! Пошли, налью выпить.

В дорожной сумке у нее была поллитровая бутылка виски. Накинув халатик, она ее откупорила, и мы уселись по-турецки на кровать, стали пить, курить и разговаривать. Особо ничего объяснять уже было не нужно. С моей легкой руки лед тронулся еще тогда, в ванной. Кто я есть, она теперь знает, если не догадывалась прежде. Знает, зачем я в Пиердейле. Знает, зачем затащил ее в Нью-Йорк. И, похоже, это ни капли ее не смущает.

— Малый Бигер! — произнесла она, глядя на меня сияющими глазами. — Малый Бигер. Это надо же! Господи! Зая, я ведь про тебя слышала еще во-он когда!

— О’кей, о’кей, — сказал я. — Значит, я знаменит. А теперь выкинь это имя из башки и не вспоминай больше.

— Конечно, зая. Карл.

— Как я это сделаю, еще не ясно. Надо обмозговать вместе. А теперь насчет денег…

Оказалось, она и тут не промах. Могла запросить пятнадцать или двадцать тонн. Я мог согласиться. А потом я мог подумать (да и другим передать): ну, мол, у девушки и аппетиты! Может, нам лучше ее… того… утихомирить?

— Да ну, зая! — Она скривила губы. — Давай об этом не будем, а то что ж получится, я… из-за этого? Мы будем вместе, правда? Ну, в смысле, потом. А ты не из тех, кто загребает все под себя, это я поняла уже.

— Только ведь это «потом» наступит не так уж скоро, — сказал я. — Мне придется сидеть на жопе ровно как минимум до лета. Ты, разумеется, в любой момент можешь свалить, но я к тебе присоединиться смогу разве что летом.

— Я подожду. А куда мы поедем, а, зая? В смысле — потом.

— Разберемся. Это не проблема. С деньгами всегда найдешь где перекантоваться. Черт, да хотя бы и здесь можно жить, да где угодно, но — через пару лет, когда тут все немножко поостынет.

— А ты меня… Ты не находишь меня мерзкой, а, Карл?

— Да откуда ж я знаю. Я тебя еще не попробовал.

— Ну, не дури, не в том смысле, ты ведь понял. Ты не думаешь, что я… что я так же могу поступить и с… Ты меня не будешь опасаться, а, зайка? Не решишь, что лучше тебе меня…

Я затушил хабарик.

— Слушай сюда, — сказал я. — Слушаешь? Мотай на ус. Если бы я тебя опасался, тебя бы здесь не было. Ты поняла меня?

Она кивнула.

— Я тебя поняла.

Помолчали.

— Карл, зайка… — Опять этот гортанный тембр, словно маслом по всем местам. — Может, эт-самое?

— Что — эт-самое?

Она указала на выключатель.

10

Неделя номер два неописуема. Столько событий! Странных, непостижимых уму. Или, вернее, таких, которые мой ум постигать страшился. Столько всякой дребедени, которая держала меня в напряжении, беспокоила, а то и пугала до полусмерти.

Время было. Я знал, что торопить события не надо. Результат был нужен Боссу не раньше чем через десять недель; главное — определиться по звездам, лечь на курс и поменьше шевелить румпелем. Однако после первой недели (да какое там! — черт! — она еще и кончиться толком не успела) я стал подозревать, что наши с Боссом пожелания едва ли здесь что-то значат.

А может, даже и на первой неделе я уже очень сильно склонялся к тому, что следующая запросто способна оказаться последней.

А уж на той, второй, неделе конкретно замаячила рука Кендала… По крайней мере, мне так показалось.

То была неделя, когда Джейк попытался меня подставить.

Неделя, когда после этого он пробовал и вовсе меня убить.

Неделя, когда мы с Фэй начали собачиться.

Неделя, когда Руфь…

Господи! Христос-Спаситель, ну и неделька! Даже теперь… хотя чего уж мне теперь-то волноваться? А ведь как вспомню — кишки узлом.

Но давайте уж по порядку. Вернемся к пятнице, когда та неделя еще не началась, а мы с Фэй сидели в гостинице.

…Вы помните, она сказала, что она на диком взводе, потому что больше года как не эт-самое? Хо-хо! Когда дошло до дела, я подумал, это еще было мягко сказано!

Потом, напоследок, она одарила меня на сон грядущий долгим поцелуем — как будто пятьдесят поцелуев в одном флаконе — и отвернулась к стенке. А спустя минуту принялась храпеть.

И это был не просто храп, а нечто наподобие бензопилы. Как будто у нее в носу магнето, на шкив которого намотан шнур, и на каждом примерно десятом вдохе за него дергают, так что мотор пилы оживает с негромким, но отчетливым взревом.

Скованный и напряженный, я лежал, считал ее вдохи, от всей души жалея, что это нос, а не запальная свеча двигателя, за него нельзя покрепче ухватиться разводным ключом и выкрутить. Лежу, значит, считаю вдохи, готовлюсь к очередному взреву, пронзающему мозг, словно каленый гвоздь. И только вроде бы приспособишься, уже ждешь, она вдруг — бац! — меняет, зараза, темп. Заводит эту свою балиндру при счете семь, потом девять и, наконец, двенадцать!

Постепенно промежуток увеличился, балиндра начала взревывать уже на двадцатом дыхании, и вдруг — боже ж мой, не прошло сорока часов! — храп прекратился.

Может, и вам случалось спать с подобной тетенькой; то есть пытаться спать. Такая ни за что не отъедет в страну сновидений, пока не придавит тебя всей тяжестью. Вот и эта тоже. Как только она прекратила свои лесоповальные взревы, тут же началась новая затея: принялась вертеться с боку на бок и елозить по всей кровати. Просто какой-то ад.

Я пытался заставить себя заснуть — ага, разбежался! И тогда принялся вспоминать. Вспомнил парня, с которым когда-то познакомился, подорвавши когти из Нью-Йорка. Раз спать нельзя, так хоть повспоминаю…

Светиться рожей в поездах, самолетах и автобусах я опасался, а потому ловил попутки, целясь в Коннектикут. Планировал подобраться ближе к канадской границе, чтобы в случае чего перескочить, а пока все тихо, буду, мол, помаленьку сливаться к западу. Ну и подобрал меня некий парень, посадил в тачку, а тачила у него была будьте-нате, значит, и башли на кармане наверняка топорщились пыром. Но… в общем, какая-то у нас с ним сразу дурка началась — то есть дурдом полнейший. Типа, он сам с таким приветом оказался. В сравнении с ним я просто отдыхаю! Короче, едем.

Он был писателем, но слова этого избегал. Называл себя писькателем, звездуном и глюкогоном.

— Вонизм секешь? — неожиданно спросил он. — Я только что в Нью-Йорке вывалил воз дерьма, а времени проветрить тачку не было.

Мой нос, впрочем, улавливал лишь запашок перегара, потому что он поминутно прикладывался к бутылке. Болтал без умолку, причем его речь вовсе не была такой правильной, как вы бы ожидали от писателя. Но уж забавник — это не отнять.

Стал рассказывать про свою ферму в Вермонте, где он выращивает женские причинные места — да-да, как раз те самые. Все на полном серьезе, без смешка, на честном голубом глазу, и заливает так, что ему почти что веришь.

— Их у меня дикий песец своими выбросами удобряет, — пояснил он. — И заодно опыляет. Опыляет — понял, да? — …пестики, тычинки… Пока что тамошний песец, вообще-то, по большей части ручной, однако — зуб даю — вскорости ох одичает! Смрад — мама не горюй. Кормлю его пьяным зерном, размоченным в лучшем алкоголе, и кустиков повсюду насадил, чтобы песец подкрадывался нежданно. Ведь им, пилоточкам моим, иначе, поди, не вставишь. Но ни хрена ж, гад, не ценит! Видел бы ты, как он по ночам на голове ходит! Да как утробно воет — уй-ё-о!

Я усмехнулся, сам удивляясь собственному благодушию.

— Я и не знал, что песец воет, — сказал я.

— Только дикий, — объяснил он. — Для этого ему надо сперва малость одичать.

— А больше ты ничего не выращиваешь? — спросил я. — Типа тел, чтобы в комплекте были с этими, ну, как ты их, причинными пилотками.

— Да боже сохрани! — Он повернулся ко мне так резко, словно я грубо обругал его. — У меня без того, что ли, проблем мало? Даже жопы и сиськи и то попробуй сбагри! Рынок забит, спрос нынче только на одни на эти… ну, ты понял. — Он передал мне бутылку, затем снова припал к ней сам, после чего несколько подувял. — Ну да, когда-то, было дело, выращивал и всякое другое, — сказал он грустно. — Тела. Глаза. Лица. Мимику. Мозги. Окучивал их в комнатке на Четырнадцатой стрит (снимал за три доллара в неделю), а сам жрал аспирин, когда на гамбургер не наскребал по сусекам. Время от времени приходил какой-нибудь страшно важный из себя издатель, забирал у меня урожай и продавал по два с полтиной за экземпляр и — вот! слышь-ка? самое-то главное: если я ему истово, коленопреклоненно льстил и, не дай бог, не намекал, что он замаскированный потомок семейки Джуксов[1], — он иногда, так уж и быть, тратил три-четыре доллара на рекламу. Тогда — о, счастье! Книга расходилась тиражом аж в девятьсот экземпляров, в каковом случае мне отстегивали десять процентов дохода… Тогда, когда он это соблаговолит.

Писатель сплюнул в окно и сделал еще глоток.

— Как насчет порулить?

Я пополз через него, протискиваясь между ним и баранкой, и его руки меня невзначай обшмонали.

— О! — сказал он. — Пику-то дай глянуть.

— Глянуть — чего?

— Ну, финягу, перо, свинорез, чирк, выкидуху, нож, складень, тесак, мачете… бандерилью, наконец, — госсподи ты боже мой! Ты, ваще, как — слова понимаешь? Ты, случаем, не издатель?

Протягиваю. С ходу просто не придумал, как отбазлаться. Он большим пальцем пощупал лезвие. Открыл карман на дверце, пошуровал там, вынул оселок.

— Ай-яй-яй, — сказал он, вжикая ножом по оселку туда-сюда, — что хорошего можно сделать этакой мотыгой! С тем же успехом можно пилить глотки лопатой имени совка!.. Лопата бывает имени штыка и имени совка. Слыхал? Ах, ты лучше меня все про лопату знаешь? По-онял, не дурак! Но все равно, тебе бы лучше нечто имени штыка… Ну вот, — протягивает нож, — уж как сумел. Но не советую тебе этой лопатой резать. Лучше как штык пхай в брюхо, для этого она, может, со скрипом и сгодится.

— Послушай, что за вольты? — начал я. — Ты за кого меня, вообще-то…

— Нет, это ты послушай! — возразил он. С этими словами наклоняется и тянет у меня из-за пояса люгер. Уволок его к бардачку, сунул под фонарик, пристально изучил. — Смотри-кты, фирменный: «Маузер-Верке»! Ну-у, ничо волына! — Типа, одобрил. — Но здорова! Тебе для скрытного ношения на самом деле надо ствол навроде вот такого. — И опять лезет в дверной карман, достает маленький, чуть не с ладошку, самозарядный кольт тридцать второго калибра — то есть семь и шестьдесят пять, если в миллиметрах. — Хошь попробовать? Давай пробуй на мне. Останови машину и пробуй оба.

Пихнул их мне и потянулся к ключу зажигания, а я…

Вот черт, не помню, что я сказал.

Кончилось тем, что он засмеялся, но не так, как похохатывал прежде, а как-то более дружелюбно, что ли. Мой девятимиллиметровый «парабеллум» сунул обратно мне за пояс, а кольт бросил назад в дверной карман.

— Все это хрень пустая, правда? — сказал он. — Тебе, вообще, докуда надо-то?

— Да чем дальше, тем лучше, — ответил я.

— Нормалёк! Стало быть, в Вермонт. Наговориться успеем.

Едем дальше, ведем по очереди, заходим в придорожные кафешки — кофе там, сэндвичи, то да се, и всю дорогу трындим. То он, то я. То есть не о себе, конечно, никакой конкретики. Он лишним любопытством не страдал. О книжках, о жизни, о религии — в таком примерно духе. И что он ни скажет, все как-то так свежо, незаезженно; думал, дословно все запомню, но постепенно оно умялось, уварилось и свелось почти что к нескольким словам.

— Поверь, ад существует, я точно знаю, — стоял у меня в ушах его голос; я так и слышал его, лежа в постели, где она дышала мне в лицо, придавив своим настырным телом. — Это безрадостная, скучная пустыня, где солнце не дает ни тепла, ни света, где закоснелая Привычка насильно кормит дряхленькую Похоть. То место, где умирающее Желание бок о бок стиснуто с бессмертной Необходимостью, а ночь навевает ужас и мрак стенаниями одного и разнузданными воплями другой. О да, ад существует, друг ты мой любезный, и, чтоб туда попасть, глубоко рыть не надо!..

Когда мы с ним в конце концов расстались, на прощанье он дал мне сто девяносто три доллара — все, что было в бумажнике, кроме последней десятки. И больше я никогда его не видел, не знаю даже, как его зовут.

Тут Фэй снова принялась храпеть.

Прихватив бутылку виски и сигареты, я укрылся в ванной. Запер дверь, сел на стульчак. Должно быть, я провел там часа два или три — курил, прихлебывал виски и размышлял.

Все думал про того парня: по-прежнему ли он сидит в Вермонте, выращивая свои срамные пилотки. И про то, что он сказал тогда насчет ада, я тоже думал, и никогда его слова не говорили мне так много, как в ту ночь.

Никоим образом я даже близко не был стариком, но все равно закрадывалась мысль: не оттого ли я себя так скверно чувствую, что старею. Это, в свою очередь, вызывало желание узнать: а в самом деле, сколько мне лет? Ведь мне и это толком неведомо.

Все, на что я мог опереться, это слова матери, а она нынче говорила одно, а завтра совсем другое. Да и сама-то знала ли она — ох сомневаюсь! Какие-то наметки на сей счет у нее, видимо, имелись, но при том, сколько у нее было детей, вряд ли она в этих наметках не путалась. А значит…

Я все пытался это дело раскумекать, пробиться к каким-то основам. Складывал, вычитал, пробовал вспоминать места и события давнего прошлого, но в результате получил только головную боль.

Мелким я был всегда. И всегда (кроме разве что нескольких лет в Аризоне) ходил не просто по краю, а прямо по зазубренному острию.

Все перебрал, чуть ли не вплоть до колыбели, но если и бывали другие времена или сам я бывал другим, то где, когда? Нет, ничего определенного вспомнить не удалось.

Я пил, курил и думал и в конце концов поймал себя на том, что головой отяжелел и она клонится, клонится…

Вернулся в комнату.

Фэй спала, согнувшись углом, — зад на одном краю постели, колени и плечи на другом. Место оставалось только в ногах, и я там кое-как, калачиком, примостился.

Проснулся оттого, что ее ноги лежат у меня на груди, плющат ребра. Девять утра. Поспать не удалось и четырех часов. Я понял так, что больше все равно не засну, поэтому выбрался из-под нее и встал.

Сходил в туалет и принял ванну, стараясь шуметь поменьше. Когда стоял в ванной перед зеркалом, прилаживая на место контактные линзы, заметил, что она стоит в дверях, смотрит.

Она не знала, что я ее вижу. Забавно, с каким иногда выражением человек смотрит, наблюдая тебя в зеркале, когда не сознает, что и ты можешь за ним наблюдать. Ее взгляд был направлен на нижнюю часть моего лица, на рот. Смотрю: скривилась. И тут же смахнула с лица гримасу — похоже, внезапно осознав, что я за ее мимикой слежу. Тихо вернулась в комнату, чуть помедлила и снова направилась к двери, по дороге шумя, чтобы предупредить о своем приближении.

Я вставил зубные протезы. Без них у меня рот и впрямь, пожалуй, выглядел паршиво — словно я с ним вроде как восстал черт-те откуда. Но мне было до глубины души плевать, нравится он ей или нет.

Она вошла, зевая и с заспанным видом почесывая голову обеими руками.

— Ну ты даешь, зая, — сказала она. — И что ты вдруг вскочил-то в этакую рань? Я спала та-а-к-ыа-ах-х-х! — прости, пожалуйста — так сладко!

— Уже десятый час, — отозвался я. — Решил, довольно мне уже бока отлеживать.

— А мне маловато. Такой шурум-бурум развел, разбудил меня.

— Да, надо было мне тихонько в уголке постоять.

Зыркнула глазом. Но тут же усмехнулась, правда несколько раздраженно.

— Ворчун! Слова поперек ему не скажи. Давай-ка выходи оттуда, мне надо ванну принять.

Я вышел — надо так надо. Пока одевался, она мылась, потом принялась чистить зубы — тысячу пятьдесят раз прополоскала рот (судя по звукам), при этом булькая, харкая и плюясь. Меня даже затошнило; то есть меня уже тошнило, а тут добавилось. Я быстренько допил остатки виски; помогло. Взялся за телефон, заказал завтрак и очередную бутылку. Я понимал, что пьянка мне отнюдь не на пользу (вообще-то, велено было совсем завязать с этим делом), но в данном случае выпить требовалось позарез.

Когда пришел официант, она все еще шебаршилась в ванной. Я откупорил и, как следует приложившись, второпях подавился, закашлялся и выплюнул в платок полный рот кровищи.

Вновь взялся за бутылку. Всосал, опустил ее и, задержав дыхание, решительно проглотил. На сей раз ни кашля, ни крови не воспоследовало, но я-то понимал: все впереди.

Однажды меня в ее присутствии уже подкосило. Если я всерьез заболею… если мадам-хозяюшка решит, что я был, да весь вышел… что меня, подобно ее Джейку, пора списывать…

11

Из ванной она вышла довольная, сделавшись куда свежее, чем была на входе, да и я со свежей полбутылкой виски в брюхе тоже чувствовал себя хоть куда. Завтрак мы съели весь, хотя, надо признать, к моей порции она тоже здорово приложилась. Я прикурил для нас обоих сигареты, и она откинулась на подушки.

— Ну? — проговорила она, сощурясь.

— Что — ну? — переспросил я.

— И как тебе?

— Хороший кофе. Давно такого не пробовал, — сказал я.

— Поганец! — изумилась она и загоготала. От взрывов ее гогота я начал уже дергаться заранее, как перед тем от храпа. — М-м-м? — пропела она. — А мне так очень даже, если не возражаешь. Не хочешь с мамочкой опять в кроватку?

— Слушай, детка, — нахмурился я, — мне чертовски жаль, но… в общем, тебе пора домой.

— Как? — Она резко села прямей. — Да ну тебя, зая! Ты говорил…

— Я говорил, что мы вместе переночуем. Вот, переночевали. Какая тебе разница, днем раньше, днем…

— Мне очень большая разница! Ты же не проторчал в богом забытой дыре столько, сколько я! Мне… Почему не сделать так, как заранее договорились, а, зайка? Я ведь могу уехать и вечером, а ты приедешь утром… и у нас будет целый день, чтобы побыть вместе. Или я могу остаться — пойду к сестре, скоротаю вечер у нее, а домой поеду завтра, а ты можешь…

— Послушай, детка… Фэй, слушай-ка, — прервал ее я. — Надо признать, заранее я не до конца все продумал. Мне еще много над чем надо поразмыслить, и я не понимаю — тоже мне великое дело, сейчас ли ты…

— Еще какое великое, а как же! Чего вдруг не великое-то?

— Тебе надо возвращаться, — сказал я. — Немедленно. Или уеду я, а ты приедешь ближе к вечеру. Мне нельзя ночевать в доме, если тебя там нет. Ты там нужна мне, чтобы подтвердить на случай, если вдруг что-то стрясется с Джейком. Потом, мало ли, еще начнет выкидывать коленца, как в первый вечер.

— Ф-фи! По всем приметам судя, он и вовсе, может быть, домой не явится.

— Вот, кстати, это второй вопрос. Надо, чтобы он снова сделался домашним. Ночевал дома все время. Тебе за этим следует проследить. Нельзя, чтобы он оказался дома как раз в ту самую ночь, когда что-то случится.

— Ч-черт! — Она зло раздавила сигарету и взялась за бутылку. — Стоит мне подумать, что я собираюсь его… Ну ты даешь, зая! Ты можешь выехать завтра, а я вернусь сегодня к ночи. Этот-то вариант неужто не подходит?

— Боюсь, что нет. Считается, что денег у меня в обрез. Будет неправильно, если мне на то, чтобы забрать костюм, понадобится чуть ли не три дня.

Она со злостью — бах! — об стол бутылкой.

— Фэй, я, конечно, дико извиняюсь… — проговорил я.

Она не ответила.

— Нам нельзя сейчас рисковать. Потерять можно слишком много…

И я пошел и пошел рамсы раскидывать — и извинялся, и объяснял, потому что дураку ясно: либо она отстегнется сразу, либо вообще не сможет заставить себя вернуться в Пиердейл.

В конце концов пошла на попятную: возможно, уловила в моем голосе новую жесткость.

— Что ж, зая, ладно, — вздохнула она и надула губки. — Раз так надо — что ж, значит, так надо.

— Вот это по-нашему. Молодец, детка, — одобрил я. — А мы с тобой еще повеселимся. Ты да я, да тридцать тонн баксов; а может, на пять или десять больше, если все провернем на пять с плюсом.

— Ах, ну конечно, Карл! — (Опять с милой улыбкой.) — Как будет чудесно! Ты уж меня прости, если я… Просто я завелась, настроилась, а тут…

— Ничего, ничего, — сказал я.

Она хотела, чтобы я вернулся в Пиердейл первым. Хотела немного еще поболтаться по Нью-Йорку, поэтому с марафетом и одеванием не спешила. Ну, я в итоге согласился, ладно уж. Но к ночи чтоб дома была как из пушки!

Еще немного поболтали — так, ни о чем, лишь бы языками чесать. Чуть погодя вдруг говорит: «М-м-м? Зайчик?» — и лезет обниматься; а я знаю, что не смогу ничего. Ну не так же скоро, не сейчас! Господи, святой истинный крест, я знал, что не смогу.

Но я смог!

Я напрягался и старался изо всех сил, пронзаемый нудной болью аж до ногтей на ногах; глаза держал закрытыми, боясь, как бы она по ним не догадалась, что я-то… я-то ведь… всецело пребываю как раз в той самой безрадостной, скучной пустыне, где солнце не дает ни тепла, ни света, где…

…Так как же все-таки насчет «потом»? Если, конечно, будет это «потом». Как с ней-то быть?

Уставясь в грязное окно Лонг-Айлендского почтово-багажного, я сидел в полудреме, мысли витали, скручивались кренделями и возвращались к ней. Как быть с нею?

Вся кругом себя сдобненькая. Да и на мордашку ничего. Вроде бы все при ней, чего и желать-то еще от женщины, если ты на вершине или хотя бы выглядишь, будто на вершине.

Но я никак не мог представить себя на той сплошной нескончаемой пирушке, в которую должна превратиться жизнь рядом с ней. Не видел я там себя, да и пирушки той не хотел. Чего я хотел, так это… черт его поймет, в натуре даже и не знаю, но только не этого. Просто быть собой. И, может быть, чтобы рядом был кто-то типа… ну да, типа Руфи — человек, рядом с которым я могу быть самим собой.

Руфь. Фэй. Фэй, Руфь… Или как? Чего хочу, непонятно. На самом деле даже непонятно, чего я не хочу. Чего я точно не хотел, так это чтобы меня втянули в подобную заваруху, однако должен сознаться, Аризоной я тоже был уже сыт по горло. Кстати, про это я пока помалкивал, но там на моем лежбище перебывало много девчонок. Господи, да в прошлом месяце хотя бы я имел двух или трех в неделю, каждый раз новых. И все, казалось бы, более-менее, у всех все на месте. Но почему-то ни в одной из них я не находил того, чего… чего? Чего я хотел, видимо.

Что бы это ни было.

Глаза у меня потихоньку слиплись, и я не стал их разлеплять. Босс, вероятно, подсказал бы что-нибудь по поводу Фэй. Может быть, придумал бы дельце, где можно ее вновь использовать, а может быть, решил, что от нее только лишний риск. Конечно, он бы поговорил со мной об этом. И если она нужна мне, если я возьму на себя за нее ответственность…

Так ведь откуда же мне знать? В данный момент она мне не нужна. Ни она, ни кто бы то ни было другой. Что вполне естественно. Завтра, послезавтра… а потом? Бог весть.

Голова моя привалилась к оконному стеклу, я заснул.

Проснулся через несколько часов.

Проехал, на хрен, до конечной станции, и меня трясет за плечо проводник.

Чудом удержался, чтобы не залепить придурочному обалдую в глаз. Оплатил лишний проезд плюс билет обратно до Пиердейла. День только начинал клониться к вечеру. Возвратиться вперед нее, пожалуй, успею.

Сходил в сортир, умылся. Вернувшись на место, глянул на стрелки часов и охренел: какого рожна стоим? Потом выглянул в окно, и мне совсем поплохело.

Смотрю, мистер Обалди-Обалда — проводник, который должен был, забрав плацкартный талон, высадить меня в Пиердейле, — и сам и все его дружбаны из поездной бригады теплой компанией слоняются по перрону. Ни капли никуда не торопясь. Балбесничают и задирают друг друга, при этом ржут, как небольшой табунок мулов.

Ага, куда-то двинулись. Куда? А в ресторан!

Торчат там и торчат; чем занимаются — загадка, во всяком случае, так долго жрать точно нельзя. Кажется, два часа проваландались, не меньше.

В конце концов, когда я уж готов был брать приступом паровоз и отъезжать самочинно, они там все свои загадочные дела закончили и вывалились обратно на платформу. Ну, хорошо, ладно, вышли на вольный воздух. Сдвиг наметился. Но по вагонам не разбегаются, в тамбуры свои не лезут.

Встали у вокзала в кружок, треплются, ковыряют в зубах.

Как я их только не ругал про себя, какими словами не костерил, все маты, какие знал, на них сложил. Это ж они меня, меня, болезного, пытаются уделать!

Наконец их кружок распался, пошли по вагонам.

Когда поезд пришел в Пиердейл, стемнело. И как раз, смотрю, набирает ход встречный из Нью-Йорка. Я выглянул за дверь вокзальчика, вижу, стоит такси, единственное на всю площадь.

Водитель распахнул дверцу, сажусь. И тут… Хотя, наверное, вы догадались. Уж такой я был весь из себя предусмотрительный, такой осторожный, а она тут как тут — здрасте, пожалуйста, сидит, голубушка, и, стало быть, домой мы едем вместе!

Она бросила на меня ошалелый, испуганный взгляд.

Я говорю:

— Ой! Привет! Миссис Уинрой! Вы что, приехамши из Нью-Йорка?

— Д-да. — Она деревянно качнула головой. — А вы… вы тоже?

Я рассмеялся. Смехом таким же пустым и гулким, как балда обалдуя.

— Ну, не совсем. Из Нью-Йорка я выехал утром, но в поезде уснул. И меня завезли на конечную станцию. Так что вот, теперь возвращаюсь.

— А, — сказала она. Просто «а». Но как сказала! Это было нечто — покрепче всяких соленых словечек.

— Я был дико измотан, — объяснил я. — Приятель, у которого я останавливался в Нью-Йорке, всю ночь храпел, я глаз не сомкнул.

Она резко повернула голову, ожгла взглядом. Потом закусила губу, и я услышал что-то такое среднее между сдавленным смешком и все тем же — господи помилуй — всхрапом.

Приехали к дому. Она вошла, а я расплатился с водителем и пошел через улицу в бар.

Выпил два двойных. Затем, заказав сэндвич с ветчиной и сыром и бутылку эля, уселся в одной из выгородок. Помаленьку меня отпускало. Я, без сомнения, здорово сел в лужу, однако пока что только в лужу, и на этой основе довольно трудно было бы меня припутать. Ну да ладно, что сделано, то сделано, переживать теперь смысла нет.

Заказал еще эля, стал успокаивать себя, самоуговорами отгоняя тревогу. И почти убедил, что это был эпизод в чем-то даже счастливый. Во всяком случае, может таким оказаться, если взглянуть под правильным углом. Потому что даже последний идиот должен понимать, что мы не можем быть настолько безмозглыми, чтобы, съездив на случку в Нью-Йорк, возвращаться вместе.

Второй эль кончился, я пошел заказывать третий, но передумал. Все, хватит. За глаза хватит и даже за уши.

Бутылка ведь дает очень немного. А попытаешься взять с нее больше, будешь не брать, а только вкладывать.

Подхватил сверток с костюмом и пошел через улицу к дому. В глубине души надеясь, что Джейк уже на месте.

А он и впрямь был на месте.

Джейк, Фэй и Кендал сидели вместе в гостиной, хозяйка смеялась и стрекотала сорокой.

Я зашел, кивком с ними поздоровался и направился к лестнице наверх.

Фэй обернулась, окликнула:

— Идите к нам, мистер Бигелоу. Я как раз рассказывала, как вы путешествовали на поезде — как заснули и проехали до последней станции. Что вы подумали, когда проснулись?

— Подумал: будильник с собой брать, что ли? — ответил я.

Кендал фыркнул.

— Это напомнило мне случай, который произошел несколько лет назад, когда я…

— Извините, — перебила его Фэй. — Джейк!

Тот сидел, наклонившись в кресле вперед и уставясь в пол, большие костистые руки сложены на коленях.

— Джейк!.. Одну минуточку, мистер Бигелоу. Мой муж хотел бы перед вами извиниться.

— В этом нет необходимости, — стал отнекиваться я. — Мне…

— Я знаю. Но он хотел бы. Правда, Джейк? Он сознает, что допустил глупейшую ошибку, и хочет принести за нее извинения.

— Вот это правильно! — начальственно кивнул Кендал. — Уверен, что мистер Уинрой с нетерпением ждет возможности прояснить недопонимание, которое… гм… можно ведь и прояснить!

Внезапно Джейк поднял голову.

— Прямо-ага! Ща проясню! — прорычал он. — Тебя что, за веревочку дергают, а, дедуля?

Кендал задумчиво поглядел на чашку своей трубки.

— Вы назвали меня своим дедом? — задумчиво переспросил он. — Что ж, а ведь это и действительно самое грязное ругательство из всех, что я когда-либо слышал!

Джейк с глупым видом похлопал глазами. Потом до него дошло, и он провел по губам тыльной стороной ладони, будто огреб затрещину. Весь боевой дух — вернее, последний его остаток — вновь от него отлетел. Он перевел взгляд с Кендала на Фэй и, наконец, на меня. И мое лицо, скорее всего, показалось ему все-таки наиболее дружелюбным из всех.

Встал и поплелся ко мне — большой полупустой мешок с костями. С видом побитого пса подошел и протянул руку, пытаясь вымучить улыбку на деланом, неискреннем лице.

Я не мог ему не сочувствовать, но при этом у меня на загривке вся шерсть встала дыбом. Как подумал, меня аж передернуло. Ну нельзя же так с человеком! Сколько можно измываться? Уж коли дело зашло так далеко, лучше покончить враз и побыстрее.

— П-прости, парень. Должно быть, я перебрал тогда. Не серчаешь?

Я говорю: о’кей, о’кей, но он меня как будто и не слышит. Вцепился в мою руку, а сам смотрит на Фэй. Вздрогнул, озадаченно нахмурился и вновь ко мне:

— Рад видеть тебя у нас. Чем могу, я всегда… мне…

Дальше он, видимо, забыл слова. Ладонь мою выпустил, и опять на жену смотрит. Она коротко кивнула, взяла его за руку и вывела из комнаты.

Они вышли на веранду, дверь прикрыли неплотно, и я услышал, как она говорит:

— Ну вот, теперь смотри не подводи меня, Джейк. Я только что…

Помогая себе руками, Кендал тяжело поднялся с кресла.

— Да-а, мистер Бигелоу. Позволю себе заметить, что-то у вас вид усталый.

— А я и впрямь притомился, — сказал я. — Пойду, пожалуй, завалюсь.

— Вот и прекрасно. Как раз хотел вам предложить. В такой момент да заболеть вам ведь никак нельзя, не правда ли?

— В такой момент? — переспросил я. — Это в какой?

— Ну-у, — протянул он, чуть вскинув брови, — в момент, когда вы на пороге новой жизни. Занятия у вас начнутся, то да се. У меня есть предчувствие, что вас здесь ждут великие дела, если вы будете упорно двигаться вперед, не отступаясь от первоначально намеченного плана в угоду отвлекающим моментам.

— В этом ведь и есть секрет вашего успеха, да? — поинтересовался я.

Его щеки чуть порозовели, но он сморгнул и улыбнулся.

— Ну-ну, что называется, уели старика. Напрашивающимся контрвыпадом — если и впрямь до этого опуститься — был бы вопрос о том, в чем же секрет вашего успеха.

На этом мы, пожелав друг другу доброй ночи, распрощались, и он направился в пекарню. А я пошел к лестнице наверх.

Фэй проводила Джейка в город (или куда он там отвалил) и возилась на кухне с Руфью. Я немного постоял у подножия лестницы, послушал, как она хрипло распекает и понукает служанку своим начальственным, непререкаемым тоном. Затем громко прочистил горло и пошел к себе.

Через пять минут явилась Фэй.

Сказала, что беспокоиться совершенно не о чем. Нашу легенду Кендал и Джейк заглотали не жуя.

— Если бы что не так, я бы почувствовала, зайка. Я смотрела за ними во все глаза, уж ты поверь. Они ни капли ничего не заподозрили.

Очень была собой довольна. Я сказал, что она большой молодец.

— А куда подевался Джейк?

— В винный пошел. За бутылкой. Ну, в бар, наверное, зайдет, пропустит пару стопариков. Но больше точно не будет, гарантирую. Я у него изъяла деньги, оставила только два доллара.

— Класс, — сказал я. — Это по нашему, детка, люблю.

— М-м-м? Несмотря даже на храп?

— А-а-ай, да ну, я же шутил. Злился на этот чертов поезд.

— Ну, если ты и вправду раскаиваешься… — Она прильнула ко мне.

Я дал ей тычка одновременно с поцелуем и отстранился.

— Сейчас лучше не надо, детка.

— Знаю. Я точно так же стараюсь быть осторожной, как и ты, зайчик.

И уже взявшись за ручку двери, вдруг зажала рот ладонью, подавляя смешок.

— Ой, Карл! Тут кое-что произошло такое, о чем я обязательно должна тебе рассказать.

— Да? — насторожился я. — Так не тяни, говори скорее.

— Ты со смеху помрешь. Не знаю, почему я раньше этого не замечала, видимо, она просто не из тех, к кому очень приглядываешься, а кроме того… Кроме того, не исключено, что это случилось только что! Я… Ты просто не поверишь, зая! Прямо такой смех, такой смех!..

— Ну, если уж прямо такой смех, — перебил я, — то лучше ты мне дальше не рассказывай, а то как бы мне всю ночь не прохохотать.

— Поганец! Да просто дело в том, что… Я насчет Руфи, зайка. Нет, ты можешь себе представить? Вот богом тебе клянусь: на ее целку кто-то посягнул, причем успешно!

12

Я засмеялся. И тоже довольно успешно.

— Ты шутишь! А с какого перегрева она вдруг об этом тебе рассказала?

— Да глупенький, вовсе она не рассказывала. Это же видно. Просто на лбу у ней написано. Крупными буквами.

— Новое в искусстве макияжа, — сказал я.

— Да ну тебя! — Она уткнулась лицом мне в грудь и захихикала. — Нет, ну честно, Карл! Какой, интересно, урод захочет с ней… Карл! А ведь я знаю!

— Нет! — сказал я. — В смысле: нет, правда?

— Конечно! Больше-то некому. Она вчера ездила ночевать домой. Могу поклясться: это был кто-то из ее родных!

Я сглотнул. В некотором смысле я испытал облегчение, но в то же время слышать все это от нее было крайне неприятно. Неловко, стыдно.

— А что, они такие… прямо вот настолько?

— Да нищеброды. Видел бы ты, как они живут! У них там чуть не четырнадцать детей в семье, и потом…

— Я зря, наверное, тебе не рассказал, — вклинился я. — У нас в семье было тоже четырнадцать детей.

— Ну… — Она смутилась, призадумалась. — Разумеется, конечно. Я не хочу сказать, что… если…

— Да ладно, забудем, — сказал я.

— Да и потом, это же не одно и то же, Карл. Ты ведь не стал с этим мириться, как все они. Ты что-то делал!

— Ну, как бы да, — сказал я, — а она разве не делает?

— П-фи! Ну что хорошего? Ну, даже и закончит она свой колледж. Но кто, кто даст приличную работу ей!

Я покачал головой. Подумал, что, по мне так, Руфь очень даже ничего, но у меня особый взгляд. Она ведь — это я в каком-то смысле. В ней я вижу себя.

— …прекрасно знаешь: я права, Карл. Она рвань, дура, как и все в ее помоечной семейке. Имей она хоть чуточку мозгов и решимости, она бы… она бы… Ну, она бы сделала хоть что-нибудь!

— Так она, может, как раз сейчас и взялась вплотную. Вырастит себе бригаду детишек да и пустит их собирать хлопок.

— Ну и бог ей в помощь, — добродушно усмехнулась Фэй. — Вообще-то, если уж на то пошло, мои родители были тоже не очень большой подарок, но я-то себя сделала!

— Ты бы лучше пошла, сделала что-нибудь еще, — сказал я, — пока тебя тут не застукали.

Она поцеловала меня, потрепала по щеке и выскользнула из комнаты.

Я лег в постель.

Когда я завалился, было самое начало десятого, и лучше спать я бы не мог, даже если бы мне волноваться было абсолютно не о чем. Проснулся в шесть, выдав на-гора добрых девять часов такого сна, какого у меня не бывало с самой Аризоны. Чувствовалась легкая похмелюга, но ничего страшного. Я закашлялся, харкнул кровью, но ничего страшного. Порция отдыха принесла мне массу пользы.

Во всяком случае, что я оприходовал, того уж не отнимут.

Я выкурил парочку сигарет, раздумывая о том, что делать дальше. То ли вставать и выметаться куда-нибудь в город, чтобы, пока все не поднимутся, духу моего в доме не было. То ли, наоборот, сидеть тут у себя в комнате и ждать — опять-таки, пока не встанут все.

И либо так, либо этак. Потому что иначе, если предчувствие меня не обманывает, на меня обвалится Руфь. А от меня Руфь отныне будет получать только холодный душ. Мне совершенно не нужно, чтобы нас с ней застукали. Теперь каждая наша встреча должна будет происходить при ком-то. Довольно скоро она посыл поймет, и тогда, может быть, станет не так опасно общаться с ней дружески. Дружески, но и только.

Неподалеку от железнодорожной станции я нашел открытую в столь ранний час небольшую закусочную, выпил кофе. После чего нога за ногу вышел на улицу.

Было воскресенье. Почему-то это обстоятельство я то вспоминал, то забывал снова. Как вы, должно быть, замечали, это бывает, когда наваливается масса событий и перемен и ты вдруг днем болтаешься без дела, хотя привык в это время работать, и так далее. Тут зазвонили в церквах, над городом загудело, поплыло медное дрожание колоколов. Практически все учреждения в городе были закрыты; работали только несколько табачных киосков, закусочные и тому подобное. Я почувствовал себя так, будто выставлен напоказ.

Остановился на перекрестке, пропуская автомобиль. А он, вместо того чтобы проехать, подрулил ко мне ближе и остановился.

Стекло опустилось, из окошка выглянул шериф Саммерс.

— Эгей, привет молодежи. Подбросить?

Весь из себя козырный, расфуфыренный — в крахмальном воротничке, в синем костюме диагоналевом. И какая-то с ним узколицая дама в чопорном черном шелковом платье и шляпке, похожей на абажур. Сняв головной убор, я улыбнулся ей, про себя удивляясь, почему за нее до сих пор ни одна молочная ферма не ухватилась — одним взглядом она, наверное, в пять секунд может делать из молока простоквашу.

— Ну так что, подбросить? — пожав мне руку, снова спросил он. — Ведь вы, надо думать, в церковь идете, а? С удовольствием подвезу к любой на ваш выбор.

— М-м-м, — замялся я. — Да я как-то, понимаете, пока что не совсем определился с конфессией…

— Просто решили город посмотреть? Отлично! Щас, поехали, покажем.

Обхожу машину вокруг — приличная, широкая, диван впереди на троих, — смотрю, он переднюю дверцу открывает. А я открываю заднюю, сажусь… Что ж ты, думаю, за дурень такой! Неужто совсем женщин не знаешь? Мять их надо, когда они голые, — такое мое правило. А когда она одета, да еще и, может быть, в лучшее платье, какое у нее только есть, от нее надо держаться на расстоянии.

Он тронул с места. Я прочистил горло.

— По-моему, я еще не знаком с вашей… это ваша дочь, шериф?

— А? — Он испуганно глянул в зеркало заднего вида. Потом ткнул ее под ребра локтем. — Ты слышала, Бесси? Он думает, ты моя дочь.

— А кто я? Ну, умоляю, скажи.

— Ну, кто… гм… моя жена.

— Вот спасибо! А я-то испугалась — думала, уж не забыл ли ты!

Она повернулась на сиденье вполоборота, потирая место, куда он ее ткнул, но с таким видом, который у нее сделался, квасить молоко ее бы уже не взяли.

— Спасибо за комплимент, молодой человек. Представляете? Впервые удостоилась с тех самых пор, как Билл вернулся с войны. То есть с Первой мировой, я имею в виду.

— Ай, ну тебя, Бесси. Я не из тех, кто…

— Помолчи. Нам с мистером Бигелоу ты глубоко противен, правда же, мистер Бигелоу? Ну что ты можешь сказать такого, что нам хотелось бы услышать?

— Ни-че-го, — с ухмылкой отчеканил я. — Какая красивая на вас шляпка, миссис Саммерс!

— Вы слышали, Ваше Всевластие? Ты слышал, что этот джентльмен сказал о моей шляпке?

— Н-да. Знаешь, Бесси, я все-таки продолжаю думать, что она похожа на абажу…

— Тихо! Сиди и молчи, а мы с мистером Бигелоу постараемся тебя не замечать.

Так они продолжали пикироваться всю дорогу до церкви, да и там тоже, до самого входа в притвор. Они, похоже, были при этом весьма друг другом довольны, но не лучше ли было бы им обоим, если бы они вели себя по-иному, — вот вопрос. В том смысле, что спор — это спор и ссора есть ссора, как бы вы при этом ни усмехались и ни дурачились. Предаваться такому занятию можно, только если внутри тебя что-то гложет. А когда все как следует, так себя не ведут.

Открыв для нее дверцу машины, я помог ей выйти. Смотрю, метнула в него взгляд. Взял ее за локоть и помог взойти на церковное крыльцо. Опять взгляд. Открыл перед нею дверь; пропуская, посторонился. Еще взгляд.

В церкви мы просидели всю воскресную школу и службу (вы про эти вещи, вероятно, знаете больше меня, так что описывать их не буду). Все лучше, чем болтаться по улицам. Способ убить утро не хуже любых других. Я пребывал в мире и безопасности, то есть чувствовал себя так, как и нужно себя чувствовать, чтобы мозги фурычили полным ходом. Я пел, молился и слушал проповедь — просто чтобы освободить сознание. Чтобы мысли витали на просторе. И к концу службы — опаньки! — все было готово. Я придумал, как буду убивать Джейка Уинроя.

Ну, не до конца, правда, — вы ж понимаете! Оставались еще кое-какие мутноватые частности — насчет моего алиби, как пасти карася и тому подобное. Но я знал, что все придет.

Когда мы вместе шли по проходу, миссис Саммерс посмотрела на меня и говорит:

— А что, молодой человек, похоже, вам очень понравилось.

— Я рад, что вы взяли меня с собой, — сказал я. — Мне это было очень полезно.

В дверях они остановились попрощаться со священником, и она ему меня представила. Ему я сказал, что проповедь была такая зажигательная, такая, знаете ли, вдохновляющая! И не соврал. Пока он там что-то брехал, я по поводу карася Джейка засандалил целый план кампании.

К машине мы шли с женой шерифа рядом, муж плелся сзади.

— Я вот все думала, мистер Биге… Ах да, ведь вы, наверное, позволите мне звать вас Карлом. Не возражаете?

— Да, конечно, пожалуйста, — сказал я. — Так о чем вы все думали, миссис Саммерс?

— Думала спросить вас… — Тут мы как раз вышли к обочине. — Ну, давай, Билл, шевелись! — с нетерпеливым жестом обратилась к мужу миссис Саммерс. — Что ты тянешься, как патока в январе! Я хочу пригласить Карла к нам на обед.

— Ых-хренась! — выдохнул он. — Ты чо? То есть я хочу сказать… гм… в самом деле?

Она сжала губы. Разжала. Я уж думал, она сейчас опять на него накинется, но он ее упредил.

— А что? Прекрасная идея! — сказал он и хлопнул меня по спине. — Смерть до чего охота посидеть с тобой за одним столом, сынок. Я и сам хотел пригласить тебя!

Ни черта он не хотел. И вовсе эта идея ему была не в кайф. Затащить меня в церковь — это конечно. Но вводить в свой дом, корешаться со мной… притом что все же есть некий шанс поиметь от меня какую-нибудь заблуду…

Что-то во мне его настораживало. Чем-то я его не вполне устраивал.

— Спасибо огромное, — сказал я. — Но думаю, лучше не сегодня. Меня ждут дома, и мне надо массу всяких дел переделать для подготовки к учебе, и… ну, и вот, собственно.

— Ага. Ну ладно. — Он кивнул. — Что ж, раз не выходит, раз не можешь… Значит, придется нам есть в одиночестве, Бесси.

— Вот вечно ты… — вновь надулась она. — Клянусь тебе, Билл Саммерс, я… я…

— Да я-то тут при чем? Я что, не предложил ему? Скажешь, нет? Сама слышала, как он ответил, что не может. Разве я… — Он повернулся ко мне. — Разве не ты сказал, что не можешь?

— Ой, помолчал бы. Ты невыносим. Невыносим, ну совершенно! Карл, я хотела предложить, чтобы мы подвезли вас до дому, но едва я представлю, как Его Всевластие сейчас начнет юлить, вынуждая вас отказаться…

— Да вот еще! Чего ради? Хрен ли я… чего это я буду, интересно, упираться?

— И почему ты всегда все в штыки принимаешь, вот почему?

Ситуация становилась уже неприглядной. Я положил этому конец. Сказал, что я честно не могу прийти сегодня к ним обедать. Может, в другой раз? Но я не откажусь, если меня подбросят до дому.

Пока ехали, никто не произнес ни слова. Потом, когда я прощался и благодарил, шериф обратил внимание на двухдверное авто, остановившееся правыми колесами чуть не в канаве.

— Ба! — нахмурился он. — Это машина доктора Додсона! У вас там в доме кто-то прихворнул или как?

— При мне нет, — сказал я. — Когда я уходил, все еще спали.

— Кто-то заболел, не иначе. По дружбе док к Уинроям не заходит. Кто бы это мог быть? Есть идеи?

— Взял бы сам, в дом зашел да спросил! — смерила его взглядом миссис Саммерс. — Поручкался бы со всеми. Покалякал о том о сем. Спросил, как поживают детки. А на меня наплюй, какая разница, что я, как я…

Обрывая ее упреки, он воткнул передачу.

— Все, еду, еду, лечу! Черт подери, не видишь, что ли? Еду! еду! Сынок, ты малость…

Я отпрыгнул в сторону. Резко газанув, он рванул с проворотом колес, а я направился по дорожке к дому.

Фэй встретила меня в коридоре. Она задыхалась. Мертвенно-бледное лицо, в рыжевато-карих глазах полыхает страх. Через ее плечо я заглянул в столовую.

Там была Руфь. Руфь, Кендал и Джейк и лысый малый с животиком — врач, как я понял. Джейк навзничь лежал на полу, доктор, стоя на коленях, над ним склонился, прикладывая к его груди стетоскоп.

Едва шевеля губами, Фэй прошептала:

— Его вино. Отравлено, наркотик. Ты, что ли?..

13

Ткнув ее кулаком в пах, я протиснулся мимо. Будь она неладна! Испугалась, понятно, но сразу-то на меня всех собак вешать — какого черта! Вслед за мной она вошла в столовую и встала рядом. Сделав шаг в сторону, я втиснулся между Руфью и Кендалом.

Глаза Джейка закрыты. Бормочет, перекатывая голову с боку на бок. Док выпрямился, выпустил из рук болтающийся стетоскоп и хмуро смотрит на Джейка.

Взяв за запястье, поднял его руку, щупает пульс. Выпустил руку. Упала на пол.

— Не дергайтесь, — сердито приказал он.

— Сплю-у-у-у… не могу-у-у… — Джейк продолжал мотать головой, ловя воздух судорожными глотками. — Спаси-ите… Прове-ерьте вино-о…

— Перестаньте! Прекратите сейчас же! — Доктор схватил его рукой за голову. — Не дергайтесь!

Дергаться Джейк перестал. Да и поди-ка не перестань: доктор так стиснул его башку, что дернешься — скальп слезет.

Доктор поднял ему сперва одно веко, потом другое. Встал, отряхнул на коленях брюки и кивнул Кендалу.

— Расскажите, что произошло, Фил.

— Сейчас соображу, док. — Кендал вынул изо рта трубку. — Только вот не знаю, смогу ли что-нибудь добавить к тому, что миссис Уинрой…

— Миссис Уинрой была немного взволнована. Рассказывайте вы.

— Что ж, попробуем. Она и я — миссис Уинрой и я — были в гостиной, читали воскресные газеты, а мисс Дорн находилась в кухне, готовила обед. Не правда ли, Руфь?

— Д-да, сэр.

— Не тяните резину. Ближе к делу. — Доктор нетерпеливо взглянул на свои часы. — Не могу же я тут все утро… Вы услышали, как Уинрой спускается по лестнице, при этом производя много шума. Так. Дальше.

— Я встал. Да, кажется, мы оба встали. Мы решили, что он… гм… что он просто…

— Пьян. Дальше.

— Выходим в коридор, он ковыляет мимо нас, бормоча, что его отравили — что в вине отрава или что-то в этом роде. Говорил он не совсем членораздельно. Вошел в столовую и рухнул, и мы — миссис Уинрой и я — вызвали…

— В руках нес бутылку вина, так? Аккуратно заткнутую, верно? — Лицо доктора пылало; казалось, краснота подступает к самым глазам. — Ну-ка, дайте-ка, я на нее еще раз гляну.

Кендал взял бутылку со стола, подал врачу. Тот понюхал, пригубил, потом глотнул от души. С кислой миной вытер рот, поглядел на Фэй.

— Он снотворное принимает? Сколько? Как часто?

— Я… Я не знаю, доктор.

— Сколько у него было, знаете? Чтобы понять, много ли не хватает.

— Да нет, я… — Фэй помотала головой. — Я из Нью-Йорка привозила ему, но я не знаю, сколько он принял.

— Привозили, значит? А рецепт? Нету? Вы знаете, что это незаконно? Ладно, плюньте. Не на допросе.

— А он… Он не…

Доктор фыркнул. Пнул Джейка под ребро носком ботинка.

— Кончай придуривать. Я говорю: хватит. Вставайте! — прикрикнул он.

Глаза Джейка широко открылись.

— Ч-что там… там что-то…

— Конечно, там что-то, а как же. Алкоголь. Восемнадцать процентов объема.

Он поднял свой докторский чемоданчик, мрачно кивнул Фэй.

— С ним ничего особенного. Абсолютно ничего. Если не будет вставать, вылейте на него ведро воды.

— Но я… — Ее лицо теперь тоже было красным. Краснее даже, чем у врача. — Но как же… Я не понимаю…

— Эксгибиционизм. Внимания ищет, сочувствия. Когда эту дрянь употребляют долго, соображать перестают… Нет, он не пьян. Выпито недостаточно.

Фэй скривилась, пытаясь изобразить улыбку.

— Мне ужасно жаль, доктор, что так получилось. Я вам… Вы нам пришлите счет…

— Пришлю. И больше меня не вызывайте, ясно? У меня полно действительно больных.

Он нахлобучил на голову шляпу, пожал руку Кендалу и, хлопнув дверью, вышел вон.

Джейк сел. Помогая себе руками, поднялся на ноги, стоит, качается, повесив голову и глядя в пол.

— Руфь, — не отрывая от него глаз, проговорила Фэй, — Руфь, тебе что, совсем делать нечего?

— Есть, есть чего, мадам.

Руфь крутнулась вокруг костыля и поспешно ретировалась на кухню.

— Нет, все же что-то… что-то не так, — пробормотал Джейк.

— Ёо-о, — с хрипотцой иронически протянула Фэй. — Что-то не так, говоришь? Еще бы! Ты… Ты напугал нас до полусмерти, этакую сцену закатил! Хорошенькое всем воскресенье устроил, подвел меня под нагоняй от спесивого зануды Додсона, а теперь тебе еще что-то не так? А больше тебе и сказать нечего? Ну-ка, на меня смотри, Джейк Уинрой!

Смотрел он ей тем не менее исключительно на туфли, продолжая бурчать о том, что все-таки, мол, тут что-то не так. И отходил, отходил, по мере того как она к нему подступала.

Дошел до двери и, как в первый вечер, резко развернувшись, вдруг в нее ломанулся. Мне было слышно, как он задел каблуком порог, громыхнул ступеньками, но не упал, как в тот раз. Сквозь калитку протиснулся тоже удачно, а выглянув в окно, я увидел, как он обессиленно бредет в сторону центра города своей заплетающейся, разболтанной походкой.

Фэй повернулась к нам. Стоит с дрожащими губами, тиская одной рукой другую и выворачивая пальцы. Пожала плечами — вернее, попыталась. Попробовала выжать улыбку. Сказала: «Ну, думаю, теперь-то уже это…» Затем рухнула в кресло рядом со столом и закрыла лицо руками.

Кендал тронул меня за локоть, и мы вместе вышли в коридор.

— Не самый приятный способ праздновать отдохновение от дел, правда? Не шаббат, а прямо чуть ли не шабаш. По вашему лицу вижу, вам, похоже, не помешает небольшое возлияние. Не так ли, мистер Бигелоу?

— Не помешает, — согласился я. — И даже, может быть, не такое уж небольшое.

— Вот как? Тогда честь имею пригласить.

Мы перешли улицу, зашли в бар. Народу там было довольно много, но бармен сразу вышел к нам из-за стойки, сам проводил нас к свободной выгородке.

Для меня он никогда этого не делал. Да и ни для кого другого при мне ни разу. А Кендал, смотрю, вроде принимает как должное. Я удивился — этому, да и тому, как перед ним чуть не заискивал доктор, — и, должно быть, как-то я это удивление проявил.

— Я прожил здесь лучшую часть жизни, мистер Бигелоу, — будто отвечая моим мыслям, заговорил Кендал. — Притом, не погрешая против истины, можно сказать, что и большую. Многие из этих людей на моих глазах выросли. У многих я был учителем в школе.

Бармен принес наш заказ — обоим по двойному скотчу. Кендал поболтал в стакане лед, медленно поднял взгляд на меня. В его глазах мерцали огоньки.

— Насчет Уинроя. Странно, да? Уж он-то лучше всех должен бы знать, что если вы действительно присланы убить его — я говорю, если…

— Не очень приятное предположение, — сказал я.

— Извините. Я не подумал. Ну, скажем тогда — некто. Какой прок тогда Уинрою от него избавляться? Тем самым он только откладывает неизбежное.

— Да? — удивился я. — Впрочем, навряд ли я в этих вещах много понимаю.

— Но это же элементарно! Если что, так они — я имею в виду его бывших сообщников — только еще больше разъярятся. Представьте, что будет, если службы, которые обязаны следить за исполнением законов, позволят злодею уйти безнаказанным по причине того, что наказать его трудно, а иметь с ним дело небезопасно. Это же будет хаос, мистер Бигелоу! Такого нельзя допускать.

Я поднял свой стакан и отпил.

— Наверное, вы правы, — сказал я. — Действительно хаос получится. Но преступник обычно все равно старается уйти от наказания. Может, он и знает, что ничего хорошего не выйдет, но стараться-то приходится! Не будет же он сидеть сложа руки.

— Да. Да, это тоже верно, — кивнул он. — Пока есть жизнь, есть надежда и так далее. Но Уинрой…

— Я… я только не пойму, какое все это имеет отношение ко мне, — сказал я. — Ну, то, что вы сейчас сказали. То есть, как я понял, по-вашему, он хотел навлечь на меня неприятности?

— По-моему? Да вам, поди, и самому это ясно!

— Почему? Нет. — Я отрицательно помотал головой. — Я подумал, что, может быть, доктор, типа… ну, как его…

— Вот скажите мне, мистер Бигелоу. Какая, по-вашему, была бы реакция доктора, если бы в вине оказался амитал? Каков был бы конечный результат развития событий?

Я молча на него уставился. Что тут думать? Господи, тут и думать нечего!

Он медленно кивнул.

— Вот именно. Он пытался… гм… подставить вас. Кажется, это так называется? Вас, можно сказать, просто Господь уберег, посредством моего недоверия и неприязни к этому субъекту. Поэтому вы здесь, а не под арестом по обвинению в покушении на убийство — это по меньшей мере.

— Но господи боже мой! — вырвалось у меня. — Каким же образом?

— Про Уинроя все знают, что он не ранняя пташка. Кроме того, о тишине и покое других заботиться не приучен. Поэтому, услышав, как он завозился у себя ранним утром, безуспешно пытаясь ходить на цыпочках, я забеспокоился. Встал и, подойдя к двери, начал слушать. Услышал, как он из своей комнаты выполз и вошел в вашу. Когда он вышел к лестнице и стал спускаться, я — на разведку. Я… Надеюсь, вы не сочтете бесцеремонностью, что я проник к вам в комнату — думал, мало ли, вдруг он что-нибудь там с вами сделал…

— Нет-нет. Все нормально, — сказал я. — Только…

— Насчет него все было слишком очевидно. Ладно бы он как-нибудь по-тихому, хитро, но… Я обнаружил упаковку амитала, мистер Бигелоу. Из шести капсул порошок высыпан, они пустые, сунуты назад в упаковку, вместе с полными. А упаковку он положил на подоконник, за занавеску, чтобы любой, кто заподозрит что-нибудь дурное, мог без труда ее найти. Ну, я и заподозрил. Понял, к чему он клонит. Вошел в его комнату и проверил вино — с результатом, о котором вы, конечно же, догадались. Я мог бы просто призвать его к ответу, но счел за лучшее сорвать его план. Выставить его в таком глупейшем свете, чтобы он раз и навсегда выкинул из головы всякое желание отчубучить что-либо подобное. Вы понимаете, к чему я, нет?

Я понимал. К такому фокусу Джейк больше не прибегнет.

— Я выкинул капсулы с амиталом в туалет, туда же вылил вино. Затем, прополоскав бутылку, наполнил ее до прежнего уровня из бутылки, которая имелась у меня. Едва ли про меня скажешь, что я человек пьющий, но иногда, увлекшись книгой, стаканчик вина я себе позволяю.

— Но он же должен был отпить, пусть немного, — сказал я. — Чтобы иметь его в крови хотя бы чуть-чуть. Как же он не почувствовал…

— Разницу во вкусе? — Блеснув озорным глазом, Кендал хмыкнул. — Ну, думаю, он не пробовал вино с растворенным в нем амиталом, поэтому вряд ли знал, каков должен быть вкус. Потом, думаю, вкус и так показался ему несколько необычным. Все же вино у меня было гораздо лучше того, к которому он привык.

Я смотрел в стол.

— Блин! — пробормотал я. — Не знаю, что и сказать. Кроме спасибо. Даже и думать не хочется, что бы случилось, если бы…

— Ну, так и не думайте. А я только рад был, мистер Бигелоу. Не припомню, когда еще я так интересно проводил время.

— Как вы считаете, — спросил я, — не лучше ли мне съехать?

— А вы как считаете?

Я помедлил. Все-таки кто он, с кем? Если он связан с Боссом, то о том, чтобы съехать, не следует и помышлять. Но если нет, тогда сменить квартиру — это первое, о чем я должен подумать.

— Прямо не знаю, на что решиться, — сказал я. — Кошмар какой-то. Задергаешься — сразу, естественно, пойдут разговоры, а так-то здесь нормально — по цене, я имею в виду. Да притом еще, что мы и работаем на пару, и пекарня близко…

— Думаю, на вашем месте я не стал бы переезжать.

— Да мне и самому не хочется, — сказал я.

— Надеюсь, вы не станете этого делать. Очень надеюсь. Мне, конечно, не хотелось бы навязывать свое мнение — вам все-таки лучше знать.

— Разумеется. Я понимаю.

— Глядя на то, как вы вели себя при первом столкновении с Уинроем, я вами просто восхищался. Такое самообладание! Абсолютное спокойствие, самоконтроль — и это в столь неловкой, даже пугающей ситуации! Честно говоря, я вам слегка завидовал; вы меня устыдили. Я уже сам балансировал на грани срыва. Другими словами, я был готов позволить этому пьяному хаму, осужденному гангстеру, собой манипулировать. Это было бы с моей стороны очень неправильно, мистер Бигелоу. Очень неправильно. Нечего и говорить, что я был бы разочарован, если бы вы… Ну да, это звучит грубо, но я скажу. Если бы вы все бросили и сбежали.

— И не собираюсь, — сказал я. — Останусь, чего там!

— Хорошо. Прекрасно. В этом деле мы должны встать плечом к плечу. С моей стороны вы можете рассчитывать на всяческую поддержку — как моральную, так и прочую. Если возникнут трудности, думаю, вы обнаружите, что в здешних краях мое слово куда весомее слова Уинроя.

— Не сомневаюсь, — сказал я.

— Ну вот… — Он поднял свой стакан. — Кстати, я не ошибся? Вас к дому подвезли шериф с женой?

— Я с ними утром в городе встретился, — сказал я. — Вместе в церковь ходили.

— Замечательно! Как бы и мелочь, но в городке вроде нашего такие вещи дорогого стоят. Выпьем еще?

Я покачал головой. Вообще-то хотелось, но я решил, что лучше не надо.

А то вдруг подумает, что я без этого не могу!

Мы возвратились в дом вместе и пообедали вдвоем, наедине. Фэй из комнаты не выходила — видимо, была все еще слишком расстроена и сердита, чтобы помышлять о еде.

С едой покончили, он собрался в пекарню. И я с ним вместе. В семь вечера вернулись, выпили кофе с бутербродами и прочим — смотри-ка: где ни окажись, воскресным вечером везде кормят одинаково! Потом опять в пекарню, там трудились, пока он в десять не скомандовал отбой.

Перспектива оказаться в доме с Руфью, когда больше никого нет, страшила меня. Очень хотелось, чтобы она поскорей зарубила себе на носу, что отныне мы незнакомы.

Как объяснил мне Кендал, в пекарне воскресный вечер — самая страда. По субботам делать практически нечего, потому что почти вся розничная торговля на следующий день закрыта. Зато в воскресенье пекут на понедельник: к понедельнику хлеб, запасенный на уик-энд, у людей кончается и все бросаются в булочные.

Кендал почти безвылазно торчал в цехе, и в кладовой я в основном был предоставлен самому себе. Без дела не сидел, старался. Странно бы выглядело, если бы я семь или восемь часов слонялся там и бездельничал. Кендал выдал мне свой запасной комплект белой формы (мы примерно одного размера), и я прошелся по запасам добавок, знакомясь с ними и составляя перечень, где, что и сколько — помимо основных, базовых составляющих.

— С этими разберетесь завтра, — сказал Кендал, зайдя ко мне во время перерыва. — Кстати, надо, чтобы кто-то помог вам со взвешиванием: придется иметь дело со значительно большими количествами; кроме того, понадобятся веса различной тары. Вес тары будете вычитать из общего веса, чтобы получать вес нетто. Это понятно?

Я кивнул, и он продолжил:

— С тем, что у нас в мешках и бочках, проблем больше всего. И ничего удивительного, притом как все привыкли забегать и зачерпывать неизвестно сколько, наобум святых. А это вот, — он постучал по плотно укупоренной бочке, — называется «парижская замазка», а проще говоря, гипс.

— Гипс? — переспросил я. — И что, его тоже кладут в…

— Ну да, в хлеб. Несколько унций на партию буханок, и тогда мякоть гораздо меньше крошится. Удивительный эффект. Разумеется, вреда от него нет никакого. Но стоит его подмешать в тесто чуть больше — все, цигель! То есть я неспроста употребил это еврейское словечко: в полном соответствии с его смыслом буханки выйдут твердыми, именно как строительный кирпич. — Он улыбнулся, сияя глазами из-под очков. — Тесто окажется испорчено совершенно, если, конечно, этим хлебом ты не собираешься лупить нашего приятеля Уинроя по башке.

— Надо же! — удивился я. — Понятно.

В десять вечера мы переоделись. Одновременно с нами в полуподвальной раздевалке переодевалось несколько других рабочих, но меня он, к некоторому моему недоумению, ни с кем знакомить не стал. Поднялись по ступенькам, вышли на улицу. А в раздевалке, где только что стояла тишина, не успели мы за дверь выйти, слышу, загомонили, загалдели…

— Знаете, — возобновил он разговор по дороге к дому, — я, между прочим, весьма доволен вашим сегодняшним усердием, мистер Бигелоу. Сомнения в том, правильно ли я сделал, что не отложил отсчет начала вашей работы до понедельника, у меня совершенно рассеялись.

— Ну, спасибо, — сказал я. — Большое вам спасибо, мистер Кендал.

— Не за что, мистер Бигелоу.

— Да, вот еще… — я помедлил. — Насчет обращения. Мистер Кендал, мне кажется, как-то нелепо, что вы меня величаете мистером. Может, подойдет просто Карл?

— Вы в самом деле этого хотите?

— Ну да, по-моему, было бы вполне нормально, — сказал я.

— По-моему, тоже. Но я все-таки думаю, надо оставить как есть.

Он прервался, чтобы выбить трубку о столбик калитки; мы вошли, и уже на дорожке, ведущей к дому, он пояснил:

— Жизнь такова, что человека слишком часто унижают; все время что-то вынуждает его склоняться ниже, расставаться со все большей долей личного достоинства. Мне кажется, следует как можно крепче держаться той малости, которая у него еще осталась.

— Понял, — сказал я. — Я просто не хотел, чтобы вы думали, будто…

— Более того, наблюдая природу человека чуть внимательнее, чем это обычно водится, я склонен полагать, что вам неприятно, когда вас этак небрежно кличут по имени, во всяком случае недавние знакомые. Надеюсь, наши мнения по этому вопросу во многом совпадают.

В доме было тихо и темно, свет только в коридоре. Мы шепотом пожелали друг другу доброй ночи, он пошел в свою комнату, я в свою.

Снял контактные линзы. Вынул зубные протезы, постоял перед зеркалом, массируя десны. Натертые десны болели; они постоянно болели. Что-то у меня неправильно со вставной челюстью — то ли она слабая, то ли форма у ней не та. Так у меня и не получилось завести себе такие зубы, чтобы не мучили, не давили десну. Хотя, вы ж понимаете, вытерпеть можно. Однако приходится постоянно мириться с тупой, ноющей болью, которая ежечасно, ежеминутно потихонечку донимает.

Вставил зубы обратно, лег в постель.

Было уже за полночь, когда Фэй проскользнула ко мне в комнату. Сказала, что Джейк явился рано и сразу пошел в койку, где ему лучше и оставаться, если не хочет неприятностей.

Странно, как она умудряется им помыкать. Сама же готовится убить и при этом донимает опекой, дергает и поучает как несмышленыша, угрозами заставляя вести себя прилично.

— Черт бы его побрал вообще, — сердито шептала она. — Никогда в жизни я не испытывала такого страха, Карл.

— Еще бы! — сказал я. — Я и сам, честно говоря, струхнул.

— Как ты думаешь, на кой ляд он это сделал?

— Откуда же мне знать? Наверное, как доктор говорит. Он настолько уже напуган и сбит с толку, что сам не понимает, что творит.

— Это конечно, но… кошмар! Фу, как я испугалась!

Про подвиг Кендала я ей не рассказал. Ничего путного я этим все равно не достиг бы, а вот потерять мог многое. Она легко может меня заложить: вдруг у нее что-то с языка сорвется или она каким-нибудь жестом себя выдаст! Тому же Кендалу. Да и вообще с ней мало ли… Об этом не хочется думать, этого нельзя знать наверняка, но спрашивать себя надо постоянно, ведь кто ее знает, насколько ей можно верить. А если сейчас и можно, то надолго ли ее верности хватит?

Нынче утром Кендал меня просто спас. Если бы Джейк раскусил его, он бы не смог этого сделать. Что, если в будущем мне вновь понадобится помощь Кендала, а Джейк к тому времени его раскусит?

Поняли, к чему клонится? Кендал у Босса наподобие туза в рукаве…Черт побери, да он ничем иным и быть не может! Но и мне он до поры до времени служит тоже чем-то вроде. Пока я у Босса вне подозрений, Кендал на моей стороне…Хотя не обязательно: он может и нарочно провоцировать, заставляя раскрыть карты. Перед ним ни в коем случае нельзя разоружаться. С ней тоже никакой откровенности быть не может.

Единственный человек, на которого я могу положиться, это Чарли Бигер, Бигер Малый. Но и насчет него, огрызка и обмылка несчастного, у меня уже начали закрадываться сомнения.

Ха! Бедный Джейк, замученный нервным напряжением. Да по сравнению со мной Джейку вообще волноваться не об чем!

Ночь была довольно холодная, и она забралась ко мне под одеяло. Мы лежали, тесно прижавшись, шептались, ее голова лежала у меня на плече.

— Пора мне привыкать без тебя обходиться, — сказал я. — Нельзя без конца продолжать эти игры, детка! Если есть что-то, что нам необходимо обсудить, тогда, конечно, рискнуть стоит. Но во всех других случаях тесного общения следует избегать.

— Но… это же сколько ждать, Карл! Месяцы! Ты хочешь сказать, надо терпеть все время, пока…

— Может, и нет. Наверное, нет, — сказал я. — Я ж говорю: в некоторых случаях нам даже необходимо будет пообщаться. Но этого надо избегать. Чем больше мы будем вместе, тем больше шансов, что нас в итоге заметут.

— Знаю, зайчик. Я понимаю, мы должны быть осторожны.

— И вот еще. — Я внезапно кое-что вспомнил. — Насчет тех капсул амитала. Какого, интересно, дьявола ты их покупала?

— Ну… у него их так много уходит, а они такие дорогие, особенно если каждый раз ходить за рецептом к доктору!

— Ты уж так больше не экономь, — сказал я. — Это же яд! Ты покупаешь без рецепта, он случайно устраивает себе передоз, и…

Она присвистнула, явственно вздрогнув.

— Но… Ну почему? Мало ли где еще он мог колеса раздобыть, а я…

Фраза так и осталась у нее неоконченной.

В конце концов она тихонько фыркнула. Я хлопнул ее по попе… и перевел дух.

— Что смеешься?

— Да эта Руфь! Каждый раз, как вспомню, смех берет.

— А-а-а, эт-точно, — сказал я. — Отпад полнейший.

— Угу, прямо аж тошно. Кем это надо быть, чтобы… Вот посмотреть бы на него, на что этот урод похож, а?

— Да, любопытно, — сказал я.

14

Следующим утром я рано встал, оделся, но сразу спускаться не стал. Вернее, пошел уже, но вдруг вспомнил про Руфь, что не надо бы нам встречаться наедине, а спустись я сейчас, мы как раз вдвоем и окажемся. Поэтому я сел на край кровати и стал ждать. При этом курил и неспокойно ерзал. Опять в школу — какая гадость, думать тошно; ведь это же представить только: я — за партой! Бог ты мой! Но это настроение я хотел скорей преодолеть.

Подождал, когда откроется дверь комнаты Кендала. Дождавшись, пошел к двери (помедлив, правда, еще пару секунд, чтобы не получилось так, будто я специально его караулил).

Едва взялся за дверную ручку, он постучал.

— Доброе утречко, мистер Бигелоу, — сказал он. — Ну как? Готовы начать академическую карьеру?

— Да, сэр, наверное, — ответил я.

— Полны энтузиазма? — сочувственно усмехнулся он. — Или не совсем? С утра на нервах? Ощущаете дикую нереальность происходящего? Ничего, это естественно. Вы знаете, я склоняюсь к тому, чтобы — как бы это сказать…

— Да, сэр?

— Вы не сочтете бесцеремонностью, если я сопровожу вас? Там ведь все преподаватели мои знакомые, так что, возможно, в качестве моего протеже вы могли бы…

— Я был бы вам весьма обязан, — сказал я. — Ничего лучшего для себя я и представить не могу.

— Правда? — (Смотрю, доволен, как сто енотов.) — Я… Мне это очень льстит, мистер Бигелоу. Еще вчера хотел вам предложить, но побоялся — вдруг покажусь навязчивым.

— А я уже хотел просить вас об этом, — сказал я, — но как-то так… не осмелился.

— Ц-ц-ц. — Он аж расплылся. — Похоже, отныне нам надо меньше церемониться друг с другом. Ну что, пошли на завтрак? Что-то сегодня необычайный аппетит у меня разыгрался.

И вот опять я ничего не понимаю. Вчера ведь был практически уверен, а сегодня вновь весь в сомнениях.

Он может быть и тем и другим одновременно. Чинный, законопослушный и вполне симпатичный старикашка, и при этом кто-то еще. Так разделить себя на две части вполне реально. Даже легко, легче, чем можно подумать. Сложности начинаются, когда пытаешься собрать половинки снова вместе, но… А тут даже и притворяться не обязательно. По большей части я ведь тоже не притворяюсь, будто я к своему клиенту расположен, хочу ему помочь и тому подобное, но при этом неуклонно продвигаюсь к цели и в конце концов… В общем, делаю то, что должен.

Короче, я был чертовски рад, что в колледж мы пойдем вместе. Казалось бы, странно и смешно, что при всех прочих заботах и тревогах меня так смущало то, как я освоюсь в каком-то там деревенском колледже. Но тут уж ничего не поделаешь. Возможно, корни этой проблемы в тех временах, когда и я, и Люк были бродячими батраками, учились то в одной школе два дня в неделю, то в другой три в месяц. Представьте: уроков не учишь, ни шиша не знаешь, странновато пахнешь, голова подчас полна вшей и снова надо где-то на ночлег устраиваться, причем без всякой посторонней помощи. Написанного на доске ни черта толком не разобрать, зубы болят так, что слушать ничего не способен, и что бы ты ни сделал, либо над тобой хохочут, либо сразу бьют. И в результате ты…

Все. Хватит. Забыли. Я просто попытался объяснить, почему я не очень стремился в колледж.

Руфь накормила нас завтраком, и оттого, как она все время старалась топтаться у меня на глазах, мне хотелось вынуть их и бросить ей под ноги.

Не трепещи она так перед Кендалом, думаю, наверняка предложила бы идти в колледж вместе — при всей своей стыдливости и нежелании светиться на публике с костылем.

Похоже, здорово ее зацепило.

Подумалось: нельзя ли как-нибудь невзначай подвести Фэй к тому, чтобы от нее отделаться. И сразу же в голове возник ответ: наверное, можно, но я так поступать не стану. Просто как-нибудь объясню при случае, что не надо уж так-то из кожи вон лезть. Да и то, если буду вынужден.

Но стать причиной ее увольнения — нет, это не по мне.

Кендал покончил наконец с завтраком (а то я уже начал специально тянуть резину, чтобы не пришлось потом ждать его), и мы пошли. Насчет того, какие изучать дисциплины, заранее я толком не подумал. Что там у них на сколько баллов тянет, естественно, понятия не имел и даже не подозревал, что мой голос в этом деле что-то значит.

Но Кендал сказал, что так дело не пойдет.

— Это было бы в какой-то степени нормально, если бы вы были обычным студентом-первокурсником либо у вас была четкая специализация. Однако, поскольку у вас особый статус, то есть вы поставили целью самообразование и занимаетесь, как я понимаю, во многом ради престижа, который дает диплом, вы наделены гораздо большей свободой в выборе предметов для изучения. Так что, если вы не против… чтобы я опять лез с советами…

— Да, конечно-конечно, — сказал я.

— Вам надо что-то такое, что не напоминало бы ежеминутно об изъянах базовой подготовки. Что не основывалось бы на ранее полученных знаниях в той же сфере. Вот, скажем, литература. Ведь за милую душу можно читать Поупа, не прочитав перед тем ни строчки Драйдена. Или, например, обществоведение — здравого смысла в нем больше, чем схоластики. Или история — просто одна из тематических ветвей литературы. Как вы считаете, а, мистер Бигелоу?

— Ну, звучит очень даже…

— Многообещающе? А что, это и правда обещает много. — Он хихикнул, весьма довольный собой. — К студенту, записавшемуся на эти курсы, никто и не подумает относиться несерьезно!

Обещания, которые подобные курсы в себе содержат, интересовали меня настолько мало, что я вообще о них не думал. Зато думал о том, что все это чревато тяжкими трудами.

— Как скажете, — согласился я. — Если вы считаете, что я с этим справлюсь…

— Должны справиться, и справитесь непременно. Ну разве что, может, при небольшой моей поддержке. На которую смело рассчитывайте, мистер Бигелоу. Я бы не стал советовать вам предметы, которых мы с вами не сумели бы… гм… вместе осилить.

Я кивнул. Я тоже не сомневался, что вместе мы осилим что угодно.

Под руководством такого наставника, как Кендал, — с его-то знанием тайных рычагов и пружин, — мне любое дело по плечу!

Как я и ожидал, все мое оформление, регистрация и внесение платы за обучение заняло не больше получаса. Вроде все сделали, но Кендалу было мало. Он представил меня президенту колледжа, ректору и проректору по работе со студентами мужского пола. Все эти начальники разговаривали с ним вежливо и уважительно. Затем он совершил со мной большой обход, познакомив с преподавателями, у которых я буду заниматься.

К полудню неохваченным у нас оставался только один; мы перекусили в студенческой кафешке, а после ленча пошли его искать. Когда разобрались и с ним, было два часа, и Кендал сказал, что приступать к занятиям сегодня уже нет смысла.

— Так, ну-ка, посмотрим, — бросил он взгляд на часы, когда мы покидали кампус. — Почему бы вам не употребить остаток дня на то, чтобы обзавестись нужными книгами и принадлежностями? А потом, после обеда, что-нибудь в полседьмого, например… Не возражаете, мистер Бигелоу? Я по поводу вашей рабочей смены. Давайте сделаем ее — плюс-минус — в пределах от шести тридцати до одиннадцати.

— А можно, я приду пораньше? — спросил я. — Вряд ли у меня на весь поход по магазинам уйдет больше часа или часа с небольшим, а с завтрашнего дня и вообще занятия до трех. Я мог бы приходить пораньше, мистер Кендал. Первое время, по крайней мере.

Тут главное — искренний тон. И он мне более-менее удался. А что? Состроил из себя святого Ганди по кличке Махатма. Помните, был такой шибко несгибаемый деятель, его не так давно застрелили. У него, между прочим, имелось и еще одно забойное погонялово — Сдохни-но-Сделай. Передо мной вопрос стоял почти столь же остро: где-то ведь надо мне в дневные часы кантоваться, пока не остыла Руфь!

— Ну… гм… пожалуйста, конечно. Денег это вам не прибавит, но…

— Это не важно, — сказал я. — Просто мне все время хочется что-то делать, чему-то учиться, познавать!..

Он медленно повернул голову, посмотрел на меня, и на мгновение мне показалось, что сейчас он спросит, какого хрена я над ним издеваюсь. Но когда он в конце концов заговорил, оказалось, что он так растроган, аж задыхается.

— Мистер Бигелоу, я… я не могу выразить, до чего я рад, что вы приехали в Пиердейл! Единственное, о чем жалею, так это что вы мне не встретились раньше… и что обстоятельства не позволяют нашему сотрудничеству… быть более… более… гм…

Он прервался, высморкал нос, и целый квартал потом мы шли в просветленном молчании.

— Что ж, будем принимать вещи такими, какие они есть, не правда ли? Смотреть на жизнь оптимистически. В вас есть трудолюбие, стойкость, воля и мотивация, да и по поводу образования вы сейчас делаете все, что в человеческих силах… У вас в руках мощные рычаги, мистер Бигелоу, пусть на первый взгляд они и кажутся эфемерными. Когда посмотришь на кого-нибудь вроде бедняжки Руфи, у которой вообще ничего нет, кроме стремления пробиться и цепкого ума — а при ее физической неполноценности это сомнительные активы, — посмотришь так и сяк, прикинешь, и ваша ситуация начинает выглядеть особенно благоприятной!

— Да я и не жалуюсь, — сказал я. — Вы сказали, Руфь способная девушка?

— Удивительно способная. Излишком мудрости, конечно, не страдает, но сообразительна чрезвычайно. В колледже она отличница. Очень высоко там, между прочим, котируется. Если возникнут трудности с каким-нибудь предметом, я уверен, она будет рада оказать всяческую…

— Мне не хотелось бы ее беспокоить, — сказал я. — Она такая стеснительная! Да мне и вам надоедать неловко, но, если какие встретятся непонятки, я бы уж лучше с вами поговорил. Мне с вами как-то… ну, проще общаться, что ли.

— Х-хым! — Он на глазах раздулся, как долго пролежавший под водой утопленник. — Замечательно… гм… то есть лучше и быть не может! Я с удовольствием, мистер Бигелоу.

Недалеко от центра города мы разделились. Он направился к пекарне, а я, прикупив всяческой канцелярщины, заодно по-быстрому глянул по пути на парикмахерскую Джейка. Это оказалась крошечная забегаловка на два кресла, причем ближайшее ко входу было прикрыто покрывалом, а на другом сидел сам Джейк, дремотно уронив голову на грудь.

Покончив с покупками, я зашел в какую-то аптеку, выпил кофе. Выходя, чуть не столкнулся лбами с шерифом Саммерсом.

— А-а, это ты? Привет, сынок! — Он сделал полшага назад. — Я думал, ты сегодня в школе.

— Так я там и был, чуть не весь день провел, — сказал я. — Со мной ходил мистер Кендал — проследить, чтобы я с правильной ноги зашел; мы там стольких его друзей встретили, что на первое знакомство целый день так и ухнул.

— Ну-ну. Кендал, говоришь, с тобой ходил? Я думал, даже цирк шапито не способен выманить его из пекарни.

— Вот как раз иду туда на работу, — сказал я. — Понакупил тут всяких мелочей для школы…

— Молодец! Правильный парень! — Он хлопнул меня по спине. — А я… гм… как раз шел и думал, как бы это с тобой пересечься. Бесси прямо что… в общем, что скажешь про то, чтобы в воскресенье у нас пообедать?

— Что ж… — я помедлил. — Я… Если вы уверены, что я не буду вам в тягость, шериф…

— Конечно нет! — с жаром заверил меня он. — Ждем тебя прямо не знаю как. Давай встретимся в церкви, оттуда к нам, идет?

Я сказал, что это было бы чудесно.

— Ну, так мы, стало быть, на тебя рассчитываем. Чертовски рад, сынок, что у тебя все замечательно устаканивается — ну, то есть после всей той ерунды, что закрутилась, было вначале. Даже хорошую работу нашел! Смотри держись за нее, сынок!

— Спасибо, шериф, — сказал я. — Конечно, буду за нее двумя руками держаться.

По пути в пекарню я вновь прошел мимо заведения Джейка. Хозяин на месте — стоит у самого стекла, сверлит взглядом.

Пока шел по улице прочь, этот его взгляд я всю дорогу на себе чувствовал.

Книжки-тетрадки оставил в шкафчике в раздевалке, переоделся. Поднимаюсь по ступенькам, что-то насвистываю — довольный, спасу нет. Хотя понимал: проблем будет много, хвост рано распускать. Но по тому, как обстоят дела в данный момент — и в школе все путем, и шериф сменил гнев на милость, и… Короче, в общем и целом беспокоиться было особенно не о чем.

Едва я одолел ступеньки, Кендал тут как тут, на сей раз деловой донельзя.

— Пойдемте, мистер Бигелоу. — Подхватив под локоть, повел он меня к кладовой. — Помогу вам начать, а потом мне придется вас оставить.

Мы вошли в кладовую (в ту комнату, что побольше, главную), и он вручил мне карты замесов. Их было четырнадцать — картонные длинненькие таблички чуть шире сигаретной пачки и раза в три длиннее. На каждой с указанием количеств перечислены составляющие определенных видов теста — для хлеба, кексов, булочек, пышек и тому подобного.

— Сперва прочтите их. Ладно, мистер Бигелоу? Так. Прочитали? Теперь скажите, вам все ясно? Давайте посмотрим, как вы соберете комплект для цельнозернового хлеба.

Беру соответствующую карточку, остальные сую в карман. Глянув на опись состава, перехожу в помещение приемной. Не сразу вспомнил, вернулся, захватил с собой ведро.

— Вот, правильно, — слегка улыбнулся он. — Мука, кстати, упомянута ради проформы: ее они сами наберут. С количеством муки ошибиться довольно трудно. Вам следует сосредоточиться исключительно на закваске и добавках. Помните: первым делом сахар. Затем…

Это я помнил.

Сахара черпанул из бочки, взвесил на весах. Пересыпал в ведро, туда же отвесил соли и порошкового молока. Дочиста вытер весы, кинул на них листок вощеной бумаги, на него ложку «парижской замазки», этой же бумажкой порошок обернул, оформил в кулек. Кулек сунул в ведро, прислонив изнутри к стенке. Затем перенес ведро в комнату-морозильник.

Работая, слегка вспотел, но вся испарина тут же исчезла, едва вошел туда. Кендал стоял, смотрел, держа дверь приоткрытой.

Там другие весы. На них я взвесил топленое масло, отправил в ведро. В куске масла кулаком сделал вмятину, туда влил пинту солодового сиропа и с ведром в руке вернулся. Кендал дал двери захлопнуться и одобрительно кивнул.

— Очень хорошо, мистер Бигелоу. Теперь сбоку пристройте карту замеса, и дело в шляпе. Да, насчет двери — имейте в виду, с ней никакая осторожность не будет лишней! Входя, смотрите в оба, как бы не захлопнулась, а лучше сразу что-нибудь вставляйте, чтобы оставалась щелка. Вот, например, совок для этого сгодится.

— Я буду осторожен, хорошо, — сказал я.

— Уж постарайтесь. Ведь вы здесь по большей части будете один. Если захлопнетесь, пройдет не один час, пока вас обнаружат, и это может оказаться уже бесполезно. Так что… Да! Кстати, о дверях.

Он поманил меня в приемную. Подвел к уличной двери (той, про которую он намекнул, что я могу ею пользоваться как личным входом) и вынул кольцо с ключами.

— Мне сделали для вас дубликат ключа, — снимая его с кольца, сообщил он. — Отсюда к нам поступает мука и прочее, так что, несмотря на… гм… В общем, вы, несомненно, найдете ему применение. Вот, сейчас посмотрим, как новый ключ подходит, и…

Ключ подходил явно так себе. Кендалу пришлось изрядно им потыркаться, нажать несколько раз на ручку, но в конце концов замок открылся. Впрочем, и после этого дверь отворилась далеко не с первого толчка.

— Н-да, — нахмурился он. — Ладно, пока сойдет. Со временем, может, приработается.

Его губы сжались, на лице отвращение. Проследив направление его напряженного взгляда, на другой стороне улицы я увидел Джейка Уинроя, как тот быстро нагнул голову и все той же своей неровной, расслабленной походкой двинулся прочь, на сей раз, впрочем, порезвей обычного.

Ну, вот, ушел за пределы обзора.

Кендал захлопнул дверь, дернул, проверяя, за ручку и протянул мне ключ.

— Никогда в жизни, — покачал он головой, — не встречал я человека, который у меня вызывал бы такое жуткое омерзение. Ладно, не стоит тратить на него драгоценное время, правда? Вопросы у вас есть? Какие-нибудь неясности? Если нет, я пошел в цех.

Я сказал, что вроде бы все усвоил четко, и он ушел.

А я направился опять в главную кладовую.

Выстроил ведра для заквасок в ряд, насыпал в каждое дозу сыпучих составляющих и перенес их в комнату-морозильник. Отмерил топленого масла и солода, приткнул сбоку карты замеса и выставил ведра в цех, у самой двери.

Вернулся в кладовую, прочитал карты замесов теста для сладкой выпечки.

Немножко даже запыхался. Ничем к тому не понуждаемый, я вкалывал как заведенный, торопился. Не здесь, главным образом там — в морозилке.

Устроил перекур, убеждая себя поумерить рвение. При таком темпе надолго меня не хватит. Тяжелого труда — монотонного тяжелого труда — мне, пожалуй, уже довольно: я его на своем веку нахлебался полным ротом.

Да и вообще, второпях легко можно что-нибудь напутать. К здешней работе я ведь толком еще не притыркался. С таким разнообразием составляющих и способов измерения их количества не надо быть особенно небрежным, чтобы чего-нибудь положить слишком много, а другого чего-нибудь недовложить. Главное, ошибку обнаружить будет невозможно, пока не выйдет из печи конечный продукт, который окажется вдруг твердым, как кирпич, или упругим, как резиновая подметка.

Поглядев на дверь морозильной камеры, я непроизвольно вздрогнул. Ну да, там мороз. И что из этого? Не обязательно же там торчать подолгу в один присест, комплектуя сразу все ведра, как я это сделал в первый раз. Можно брать с собой по одному и не валандаться там больше пяти минут. Выходить, брать следующее и заходить снова, опять ненадолго. Зачем торчать до полного промерзания, пытаясь сделать всю работу сразу?

Да ясно же зачем. Не вдруг, но все-таки я в этом себе признался. Проклятый этот закут действовал угнетающе — вплоть до мурашек. Все дела, связанные с морозильной камерой, хотелось закончить как можно скорее. Еще и тихо там до жути. Услышишь что-нибудь, дернешься и тут же осознаешь, что ты это сам — или сглотнул, или в коленке у тебя щелкнуло, вот все, что ты услышал.

А дверь такая толстая, что даже заведомо незапертая кажется тяжелой, как надгробие. И без конца оглядываешься на тот совок — на месте ли, к тому же в полутьме все серое, сливается; два раза глянешь, три, а все не уверен.

Вот если бы можно было оставлять дверь открытой настежь! Но нельзя. Кендал велел стараться щель в двери оставлять поуже. Иначе какая же это будет морозилка!

Я кашлянул, чуть не закашлялся всерьез, но подавил позыв. Бацилла уже не активна, в этом я был уверен, но все же хорошо, что не пришлось оформлять медицинский допуск.

Бросил на пол хабарик, затоптал и просмотрел карты замесов на выпечку. Здесь и составы посложнее остальных, хлебных, и мука требуется особая — ее, значит, тоже надо будет взвешивать.

Если с этим не поторопиться, — а уж придется, видимо! — проковыряюсь, пожалуй, до хренова заговенья.

Вынул из кармана совок. Потянул на себя дверь холодильной камеры, вошел. Прислонил совок рукоятью к косяку и торцом двери плотненько прижал. Потом повернулся к чертовой штуковине спиной и взялся за дело.

Всего надо было набрать составляющих для восьми замесов. Я решил наковырять на два, выйти наружу и добавить к ним сухие составляющие. Потом вернуться, закомстрячить еще два и так далее, пока не закончу. Что же касается чувства, которое меня охватывало в этой камере, то я с ним знал, как разобраться. Есть простой и действенный способ. Бегающим по спине мурашкам надо решительно сказать «хватит!» и прекратить оглядываться на дверь каждые семь секунд.

Приступив к делу, я поставил на рабочий стол две бадейки, к каждой прислонил соответствующую карту замеса и принялся отмерять, наливать и взвешивать. Мурашки жути так и остались при мне, но я им не поддавался. Ни разу я не взглянул на дверь.

Работа двигалась довольно споро. Сперва как будто незаметно, но глянешь на часы — что ж, весьма и весьма. Два первых замеса в их скоропортящейся части я составил, вынес наружу, добавил муки, вернулся в камеру.

Сделал еще два и еще. Начал работу над четвертой парой. Последней, которую оставалось укомплектовать.

Покончил и с нею, но времени на нее ушло как будто бы побольше, чем на те, прежние. Казалось, не отделаюсь от нее никогда. В конце концов я все же и ее доконал и вставил карты замесов в специальные гнезда у краев бадеек.

Потом я их поднял, развернулся и пнул дверь.

Сперва я толкнул ее легонько. Легонько, потому что не мог заставить себя толкнуть сильнее. Надавил пальчиком, поскольку если бы я сделал что-то большее, если бы нажал сильно, а она бы не подалась…

Но вот я приложился решительней, чуть-чуть решительней. Потом еще энергичнее и еще.

И вдруг поймал себя на том, что уже не толкаю — сильно или еще как-то. Я бьюсь в нее, бросаюсь на нее всем телом. При этом все еще держу в руках бадейки (на кой черт, непонятно), и из них все выплескивается на пол и на меня. И бьюсь об дверь, словно пытаясь проломить насквозь. Прыгаю, поскальзываюсь и оступаюсь. В результате плюхнулся брюхом об пол.

Хлобысь — и дух вон. Лежу, такой весь плоский, будто спущенная шина. Задохнулся, чуть не блеванул, но обошлось всухую. Встать не могу, корячусь, голова раскалывается, обхватил ее руками, пытаясь так сдавить, чтобы утихла боль. Через какое-то время дыхание вернулось и рассеялась муть перед глазами.

Пригляделся. Дверь плотно закрыта.

Совка на месте нет, внутрь камеры он тоже не завалился. Кто-то его убрал.

15

На меня напал смех. Ухватившись за стол, я поднялся на ноги. Смеялся и смеялся, отряхивая одежду от всякой гадости, которая к ней пристала и липла к пальцам, тягучая и мерзлая.

Ну в самом деле: смех один! Какой смысл дергаться? Как тут, к чертям собачьим, вообще чего-нибудь добьешься? Пляшешь перед ними на канате, штуки разные выкаблучиваешь, при этом прыгаешь буквально выше головы, делаешь все так здорово, как сам-то от себя не ожидал. И вроде все тип-топ, ты хитер и крут.

И тут приходит какой-то вислопузый пьянчуга, у которого кишка тонка настолько, что не сгодилась бы и на струну для укулеле, и сшибает тебя детским совочком.

Он может это именно потому, что в нем ничего нет. Ему терять нечего. Ему не надо быть хитрым, потому что не надо ничего скрывать. Ты сам должен ото всех скрывать его выпады. Он может делать одну дурацкую попытку за другой, а тебе позволено только увертываться и помалкивать. Ему не нужна смелость. Он может бегать от тебя, а ты от него не можешь. Он может тебя ухайдакать в любой момент, любым способом, а поймают его — ну и что? А ты должен придумывать когда, придумывать как, и если сцапают тебя… Какая у него ответственность?! Перед кем?! А ты… пусть ты от полицейских даже и сбежишь… Хрен толку! Все равно встанешь навытяжку перед Боссом.

Я хохотал, захлебываясь и кашляя. Нет, ну действительно, вот насмешил-то: я! этому Джейку! еще и сочувствовал!

Такова была моя первая реакция, словно ловушки, в которой я оказался, смешнее нет на белом свете, и попасть в нее для меня все равно что неподъемную ношу сбросить. Ведь смысла дергаться не было с самого начала. Пёр, можно сказать, как на буфет, сам на рожон сослепу нарывался — ну, получил? доволен?

В общем, смех, да и только. А еще облегчение.

Потом меня начало трясти от холода, я перестал смеяться и облегчения уже не чувствовал.

Ведь все же просто, четко и рельефно. Всю жизнь я пытаюсь переплыть реку дерьма. И утонуть не могу толком, и до берега никак не доберусь. Только и могу, что сучить лапками, понемногу захлебываясь. Вдруг мне это зримо представилось.

Я поглядел на часы. Встал, заходил туда-сюда, притопывая ногами, потирая руки и хлопая себя по бокам.

Четыре тридцать. Мне-то казалось, что уже гораздо позже, что уже вечер: так много я сегодня сделал и так давно тут болтаюсь, но всего лишь четыре тридцать… Кендал начнет сворачиваться на обед в без четверти шесть, а перед уходом зайдет за мной. И тогда я выберусь.

А до этого — нет, не придет никто. Им просто незачем, да и потом… короче, не придут. А вот Кендал без меня переодеваться в цивильное не станет и домой один не пойдет.

Мне бы или быстрее, или уж много дольше — все, типа, проще было бы, но это, видимо, нельзя, не по правилам. А так получится, что и недостаточно быстро — чтобы как с гуся вода, и недостаточно долго — чтобы… чтобы уж до остекленения.

Пять сорок пять минус четыре тридцать. Один час пятнадцать минут. Тютелька в тютельку. Не больше и не меньше. Чтобы насмерть замерзнуть, мало; чтобы невредимым выйти, многовато. Именно столько, сколько нужно, чтобы получить поджопник паровозом.

Приплыл — расслабься и перестань барахтаться. Потому что ничего ты тут не исправишь. Теперь я слегка заболею, почти слягу — не до того, чтобы совсем долой с катушек, но так, чтобы стало по фиг. И это как раз в момент, когда нужно вводить в дело все ресурсы, когда нужно прочно стоять на ногах.

Нет, ничего не изменишь. Но попытку сделать придется.

Расслабиться, сдаться — это ведь тоже против правил.

Я продолжал ходить взад-вперед с притопами и прихлопами — то к груди руки прижму, то между ног засуну, чтобы согреть, сжимая бедра. И все больше и больше я замерзал, коченел, а в легких возникло ощущение, будто я дракоша огнедышащий.

Взобравшись на стол, попытался греть руки у лампочки под потолком. Но ее окружала проволочная решетка, да и сама она была всего лишь маленьким шариком, от которого толку ноль.

Я снова слез, опять принялся ходить. Пытался думать. Костер? Ага. Жечь нечего, да и вообще не выход.

Курить и то было бы опрометчиво: воздуха уже и так не хватает.

Поглядел вдоль ряда полок — вдруг что-нибудь подвернется? Изучил ярлыки на бутылях: «Экстракт ванили», «Экстракт лимона»… «Алк. 40 %»… Но на это клевать я тоже поостерегся. Тепло будешь чувствовать считаные секунды, затем станет еще холоднее.

Начал на себя злиться. Думаю: господи, что ж ты за орясина все-таки! Тебе положено быть толковым парнем, забыл, что ли? Ты же не должен идти у ситуации на поводу. Если положение не нравится, делай что-то! Заперт не заперт. Разницы никакой, кроме разве что качества воздуха. Вот, скажем…

Скажем, ехал ты на том товарняке из Дентона — на специальном скором для перевозки мяса, который хряет без остановок до самого Эль-Рино. Ноябрь, вагоны заперты, ехать приходится на крыше, на самом, хрен ему в дышло, ледяном ветру. И умереть нельзя, и под вагон лучше не соваться. Потому что сразу вспоминается тот пацан в кустах под Сент-Джо и цвет лопухов, в которых у него было лежбище: так человеку впердолило, что ему теперь всю жизнь разве только уродов ублажать. За десять центов, за пять, за чашку кофе… Ну, итак?

А что, вспомнил. Тогда я способ нашел. Не я его придумал, но он был тем не менее неплох.

Куртки, свитера нет, но есть что — мешок для хлопка. Вот его на себя и тяни. Он девятифутовой длины и пошит из брезента; открытый конец заворачиваешь в несколько раз, так что воздух туда проходить почти перестает. Дышишь практически только тем, что выдыхаешь, но согреваешься быстро. Через какое-то время в легких возникает зуд и жжение, да и голова начинает болеть. Но все равно сидишь там, стараясь думать о всяких теплых вещах, теплых и мягких, и будто бы ты в безопасности…

На сей раз у меня брезентового мешка, конечно, не было, да и вообще никакой большой тряпки. Но если можно было бы куда-нибудь забраться — вовнутрь чего-нибудь — и там как следует надышать, то… в общем, это помогло бы. Я обвел помещение долгим изучающим взглядом.

Бидон для яиц? М-м-м, слишком мал. Бочка с топленым маслом? Великовата, да и масло оттуда выскребать задолбаешься. Жбан из-под начинки для пирожков?..

Жбан с ливерной начинкой заполнен едва на четверть. Я сел на корточки, сопоставляя свой размер с размером жбана; он оказался маловат — не совсем то, что нужно. Но ничего другого под руку не попалось.

Я перевернул его кверху дном и, обхватив руками, постукал об пол, чтобы оттуда вывалилось пахучее, полузамерзшее жирное содержимое. Черпаком поскреб по стенкам, хотя знал, что этак я могу скрести весь вечер, а дочиста все равно не отчищу. Поэтому я плюнул и стал надевать его на себя.

Сперва сел на пол и, прижав руки к бокам, принялся заправлять внутрь жбана голову и плечи. Потом приподнялся, чтобы туда проскользнуло туловище. Высоты жбана хватило всего лишь по бедра, причем то и дело мне за шиворот валились из него какие-то ошметки. Но тут уж ничего не поделаешь — поскольку ничего другого нет, приходится мириться. Ну, и стал со всей силы дышать, пытаясь сосредоточиться на тепле и мягкости, отдыхе и покое.

Стал думать про того парня, у которого в Вермонте ферма, где он выращивает эти свои срамные части. Вспомнил, как он говорил, что другого нынче просто ничего не берут — всем подавай одно, спрос только на это. Закрыв глаза, я почти что видел их — как они там у него произрастают длинными рядами. Тут у меня рот расплылся до ушей, и я про себя усмехнулся: а что? — нормально сидим, вроде бы даже и тепло. Мысленным взором я прозревал прямо что целую картину:

…песец крадется то туда, то, ныкаясь за кустами, бежит обратно, иногда подскакивая на задних лапах. К какой-нибудь нежданно подберется, хвост задерет да как струей животворящей зафигачит! И каждый раз, дойдя до конца грядки, станет на голову и завоет. А что ему еще остается? Знает, что ничего тут толком не обломится, потому как нечего тут ловить, но все равно дело есть дело. И вот ходит — туда-сюда, вперед-назад, то за кустиками хоронится, то с одной гряды на другую внезапно — скок! Но в конце каждого ряда — без вариантов: непременно встанет на голову и заскулит, и завоет….

Ладно, про это долго думать нечего.

Какая в том особая теплота?

Заставил себя переключиться на Кендала. Ну да, на него и на Фэй. Как обо всем об этом им-то рассказывать? Думал-думал, решил, что правды им лучше не знать. Фэй может взорваться — налетит с этим делом на Джейка или еще с кем-нибудь поделится. А может напугаться. А то озлится или сомненье ее обуяет — вдруг подумает, будто Джейк способен меня переиграть?

Так. Кендал. Если он от уголовщины далек, то упрячет Джейка за решетку так быстро, что не успеешь глазом моргнуть. Очень уж Кендалу понравилось, как лихо он намедни Джейка перехитрил, сорвав подставу. Ведь если он узнает, что Джейк пытался убить меня, а сам он при этом мужик бесхитростный и честный, то спустить это дело на тормозах не даст. Должен будет принять меры для защиты хотя бы своей пекарни.

Если же он крот Босса, тогда еще хуже. Босс однажды предположил уже, что у меня не все дома. Не понравилось ему, что я Фэй в это дело втянул и… и, кстати, на кой, спрашивается, ляд я это сделал? Мог бы и без нее свободно обойтись! Да и насчет того, что я его подлянку с Кувшин-Варенем просек и уже не верю ему так, как должен верить, — это у него небось тоже свербит, как в жопе гвозди. А если он ко всему прочему заподозрит, что я настолько ослаб, что сам способен угодить в яму, которую рыл другому…

Нет, надо все представить как несчастный случай. Хотя и это вполне себе хреновато.

Извернув запястье, я глянул вниз. Пять двадцать. Еще минут двадцать пять впереди. Час пятнадцать плюс то время, что я провел здесь до того, как меня заперли. Для здорового бугая было бы недостаточно. Ну, заработал бы насморк, горло бы заболело, всего и делов. А вот мне будет в самый раз. Да и по времени совпало. Я бы и сам не рассчитал точнее, если бы решил нарочно выбить себя из игры.

Двадцать четыре минуты.

Руфь. Ну ладно, пусть я был уверен, что сумею использовать Фэй, но зачем с Руфью хороводы затеял?

Да и с Фэй тоже (если уж опять про нее вспомнил). Вот ничего бы удивительного, да Босса даже не в чем было бы и упрекнуть, если бы он тот нож отдал не мне, а Кувшин-Вареню.

Оно конечно, Фэй могла сделаться подспорьем. Могла мне здорово все упростить. И что из этого? Она и кой-чего другого могла накосячить — если бы у ней хватило мозгов догадаться. Да и вообще, ну как всерьез доверяться марухе, которая помогает убивать собственного мужа?

Что она может сделать, Босс намекнул мне, явно обозначил адрес кочки, к которой она может подвести, чтоб я запнулся, пал рылом в землю и завинтился вниз на пару ярдов. Он обронил это лишь мельком, оставил висеть в воздухе и как ни в чем не бывало съехал с темы. Фэй так или иначе уже в деле или все равно что в деле, с этим ничего не попишешь, остается это принять. Но Босс не был бы Боссом, если бы действительно это принял. Слышь, братан, да ведь он наверняка решил, что ты есть лох помпезный, фраер жеваный, дерьма кусок!

Это же я, Бигер Малый, сам надел себе на шею единственную на белом свете петлю, которой можно меня удавить!

На мне нет судимостей, не было арестов, у них нет на меня ничего, ни одной зацепки. Я могу встать на опознание перед всеми мусорами страны, и ни один не скажет: «Ха! Кого я вижу! Это же и есть наш Бигер Малый!» Ни один не скажет и тем более не докажет этого.

То есть это так было и так есть по сию пору.

Но если меня схватят за руку при попытке убить Джейка Уинроя… если хотя бы как-то за это зацепятся и начнут копать…

Тогда вся награда за поимку достанется Фэй. Сорок семь тысяч долларов ей одной… И никакой полуслепой коротышка с провалившимся стариковским ротиком уже не сможет вцепиться сзади ей в патлы.

…Откинули мне дверцу точно в срок. Примерно в без десяти шесть Кендал освободил меня и с помощью еще одного пекаря доставил домой. К шести тридцати я лежал в постели с двумя грелками, сонный и одурманенный чем-то, что дал выпить доктор.

Доктор был тот самый Додсон, которого Фэй вызывала к Джейку. Но со мной он вовсе не был сварливым грубияном, как с ним и с нею. Родная мамочка, да и только. Ну такой милый, такой милый, милее некуда!

Укрыл меня по горло одеялом, со всех сторон подоткнул.

— Так-таки ничего не болит? Точно? Нигде и ничего… Ну ладно. Молчите, молчите. Нет-нет, не надо — с таким-то горлом!

Я растянул губы в ухмылке, а глаза закрываются, закрываются.

Он повернулся, кивнул Фэй:

— Мне надо, чтобы парень отдохнул. Полный покой, понятно? Без всяких тут. Чтобы скандалов, как вчера, не устраивали.

— Я… — Фэй закусила губу, вспыхнула. — Я понимаю, доктор.

— Хорошо. И мужу своему тоже объясните. Да, если найдете, то и судно, о котором я говорил вам четверть часа назад…

Она вышла.

Доктор с Кендалом отошли к двери.

Я, в общем-то, не спал, был просто вроде как в полудреме. Но из их разговора понимал мало что.

— …поправится?

— …на сей раз. Постельный режим и… Вставать дней через…

— …от сердца отлегло… я персонально в нем заинтересован…

— Ну да… На сей раз… а иначе не поставил бы и цента…

— Вы пессимист, Дод. Какой еще вам следующий раз…

— …зубы вынуть… линзы. Нет, лучше, как я сказал…

— …но ведь не может быть, что…

— …все может быть…на самом деле он ничего же ведь… без толку даже начинать…

Это было последнее, что я услышал.

16

Пролежал я до пятницы. Точнее, до пятницы не вылезал из дому, потому что в постели лежал не все время. Когда подступала рвота или надо было облегчиться, я выходил в туалет и тщательно следил за тем, чтобы смывать как следует.

Всем говорил, что чувствую себя хорошо — так, слабость небольшая и усталость. Да ведь и впрямь помимо крови в мокроте, что тоже к четвергу начало сходить на нет, со мной в самом деле как будто бы ничего особенно дурного не происходило. Если и болело, то несильно. Я ж говорю: просто ощущалась слабость и утомляемость. И появилось странное ощущение, будто из меня какой-то большой кусок вынули.

То, что от меня осталось, чувствовало себя нормально, но осталось не так уж много.

Фэй проводила много времени в моей комнате. Но это ничего страшного — ей вроде как было и положено за мной ухаживать. Зато моментов, чтобы поболтать, нам предоставлялось хоть отбавляй.

От нее я узнал, что Джейк каждый вечер к одиннадцати дома и в постели. Ведет себя, по ее словам, как кроткий ягненочек.

— Как тебе удалось? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно. — В смысле, чего это вдруг он позволяет тебе собой командовать? Чего боится?

Она пожала плечами:

— Черт! Понятия не имею, зайчик. Боится, что брошу, наверное.

— А оттого, что ты его не бросаешь, он что, весь в духах и помаде?

— А нет? — Она хрипло рассмеялась, скосив на меня хитрый глаз. — С каких это пор у тебя подобные вопросы возникают?

Я дал ей эту тему замять, стали говорить о том, какой забавный старикашка Кендал, да о том, кого же это черт попутал совратить Руфь, но через некоторое время я вновь вернул разговор к Джейку.

— Деньги с жильцов, как я понимаю, вы получаете никакие, — сказал я, — и в парикмахерской вряд ли он шинкует капусту тоннами. Как же вам хватает на жизнь?

— Ты называешь это жизнью?

— Но все равно же деньги-то нужны! Да и немалые, с учетом того, что Джейк крепко керосинит.

— Ну-у-у, все же какие-то деньги он приносит, Карл. Сама-то я к нему бы не пошла. — Она вдруг хохотнула, сразу прикрыв рот ладонью. — Пожалела бы скальп. Но его тут все знают, знали его родителей, так что клиентура у него имеется. По пятницам и субботам, сам знаешь, парикмахерские забиты. А он еще и не закрывает долго, всех примет до последнего, когда у других давно закрыто.

Однажды (кажется, это было в среду, когда она принесла мне ленч) я спросил, не слыхала ли она чего-нибудь от Джейка насчет возвращения в тюрьму.

Она решительно помотала головой.

— На десять лет? Даже когда ему давали большое отступное, когда он знал, что по выходе о нем позаботятся, и то не согласился. А теперь и подавно, ему больше никто ничего не заплатит, его списали, ведь так, Карл? В тюрьму? Чтобы он отсидел, а потом его все равно прикончили?

Я кивнул.

— Если не сумеют замочить прямо там. Какого дьявола он вообще пошел на сделку с властями, Фэй? Я понимаю: ему напели в уши, что он у них теперь под защитой, что никто не посмеет его тронуть пальцем, потому что это будет неполезно для бизнеса, но…

— Да черт бы его побрал! Лишиться всей этой кучи денег — его отступных — было уже не очень-то приятно, но я не думала… никто, похоже не думал, что он…

— Джейк, видимо, догадывается, чем дело пахнет. Это видно хотя бы по тому, как он стал опускаться. Пьет как свинья, за собой не следит. Помнишь, как он сорвался, когда решил, что понял, кто я?

— Да. Что тут скажешь. — Она вновь покачала головой. — Спрашиваешь, почему он это сделал? А почему мы вообще делаем то, что делаем? В тюрьме он сходил с ума. Чувствовал себя козлом отпущения, обидно было одному страдать за всю компашку, так что деньги, которые он получал, впрок не шли. Ну и вот…

Все это общие слова. То, что я и без нее знаю. Пусть кратко, но меня проинструктировали обо всех этапах дела — что, как и почему.

Но я хотел, чтобы именно она мне рассказала.

— Зачем он не вернулся на кичу? Посидел бы под охраной, хотя бы пока не кончится суд!

— Зачем? — Она озадаченно нахмурилась.

— Вот и я спрашиваю: зачем? Если он так уверен, что я… что некто собирается пришить его, чтобы заставить замолчать, зачем же он…

— Но, зая, что проку-то? Потом-то все равно достанут!

— А, ну конечно, — сказал я. — Уж это конечно, эт-точно.

Она нахмурилась чуть сильнее.

— Зайка… Ты что… уж не робеешь ли?

— Перед ним? — Я с усилием изобразил смешок. — Чушь какая! Он в мешке, который мне остается только зашить.

— Как? Скажи мне, Карл.

В общем-то, я не собирался выдавать ей свой план так скоро. Безопаснее всего было бы вообще держать его при себе до последней минуты. Но… всеми этими вопросами я у нее, похоже, вызвал беспокойство. И счел за лучшее показать, что я снова на коне, а то как бы она вконец не разволновалась!

— Ну, хорошо, слушай, — начал я. — Мы выберем в какой-нибудь уик-энд ночь, когда Руфь уедет навещать родных, и…

Она — то есть Фэй — заранее начнет пасти Джейка. Встретит его в центре города и проследит, чтобы он не пил слишком много. И направит домой, хорошенько разгорячив обещанием сладостных ласк, которыми наградит по приходе.

— Заставь его в это поверить, — сказал я. — Пусть он это так прочувствует, так запредвкушает, чтобы у него слюнки потекли. Ты поняла меня?

— Поняла, поняла. Продолжай, Карл.

— О’кей. Идете, стало быть, домой. Ты вперед, чтобы прибраться там, подготовиться, а он через короткое время следом. Я наблюдаю, стоя в дверях пекарни, и иду за ним. На ступеньках крыльца догоняю, шею ему хрусь и вниз головой с крыльца. А сам ноги в руки и назад в пекарню, а ты его обнаружишь. Причем ты слышала: запнулся и упал — ну, как он всегда спотыкается на ступеньках. И все.

— А как ты ему… ну, это… шею?

— Это легко. Это не бери в голову.

— Надо же! Звучит… как будто бы так просто!

— А ты хотела, чтобы было сложно?

— Нет, но… — Она перестала хмуриться и улыбнулась. — Когда мы это сделаем, Карл?

— Я дам тебе знать. Несколько недель надо подождать.

— Обалдеть! — восхищенно произнесла она. — Надо же, а я уж думала, ты испуг… думала, может, ты в чем не уверен!

— Шутишь? — ухмыльнулся я.

— Обалдеть! — вновь повторила она. — Эк ведь крутой ты маленький мерзавчик!

Кендал заходил проведать меня по меньшей мере дважды в день. Так трясся надо мной, как будто я двухлетний младенец; щупал мне лоб, спрашивал, не хочу ли я того или этого, мягко поругивал — дескать, много курю и совсем о себе не думаю.

— Разве так можно, мистер Бигелоу! Так много ведь поставлено на карту, — говорил он.

А я отвечаю:

— Да, сэр, мистер Кендал. Я понимаю.

Можно подумать, в той морозильной камере уже многие себя позапирали и нет сомнений, что такое приключение я себе устроил по собственному идиотизму. Нисколько не сомневался он и в том, что это я зачем-то оставил незапертой боковую дверь пекарни.

Я, конечно, с ним не спорил. Не напоминал ему, что он сделал это сам, когда проверял, хорошо ли подходит новый ключ.

Обычно Кендал так подгадывал с посещением, чтобы оказаться у меня одновременно с доктором, но много они с доктором не общались, не то что в первые два визита. О том, что со мной дело плохо, Кендал и слышать не хотел, но Додсон был не из тех, кто потакает собеседнику. Поэтому после первых двух визитов, когда Кендал спорил с ним и называл его пессимистом, доктор стал суров и большей частью помалкивал. Вообще ничего не говорил, кроме того, что я, конечно, поправлюсь — на сей раз, но… Этим своим «но» он заканчивал чуть не каждое высказывание.

Лицо Кендала становилось красным, он начинал раздраженно пыхтеть, глядя на доктора с выражением свирепой ненависти, пока тот не выходил из комнаты.

— Он просто пессимист, — возмущенно повторял он. — Во всем видит темную сторону. Ведь вам действительно лучше, не правда ли, мистер Бигелоу?

— Конечно. Конечно, я в полном порядке, мистер Кендал, — отвечал я.

В четверг вечером он раз десять меня спросил, правда ли, что мне уже лучше, и вполне ли я уверен, что завтра встану. После чего надолго умолк. А когда вновь со мной заговорил, речь пошла о том домике, который у него в Канаде.

— Он может очень вам пригодиться, мистер Бигелоу. То есть в том случае, если состояние вашего здоровья настолько ухудшится, что вы не сможете выполнить здесь… гм… то, что наметили.

— Да я в порядке, — возразил я. — Все свои планы я выполню, мистер Кендал.

— Нисколько не сомневаюсь. Было бы трагично, если бы вам это не удалось. Но все-таки если вдруг… Вам он подошел бы идеально, мистер Бигелоу. Взяли бы мою машину, а жизнь там очень дешевая, и потом… Как я понимаю, кое-какие деньги у вас есть, но я был бы счастлив помочь, если возникнут какие-то…

— Да ну, ведь почти все, что я выручил за автозаправку, по-прежнему при мне, — отозвался я. — Но вам, конечно, за такое предложение спасибо…

— Не за что. Вы можете смело рассчитывать на всякую помощь, какую я только смогу оказать. Что скажете, мистер Бигелоу, по поводу такого более-менее приятного решения при столь неприятном повороте событий? Там у вас будет полный покой и самые предпочтительные условия для отдыха и учебы. Ближайший город в сорока милях — на машине вполне в пределах досягаемости, но достаточно далеко, чтобы никто вашего уединения не нарушал. Как это вам, а?

Звучит здорово. Местечко лучше не придумаешь — чтобы кого-нибудь ухайдакать, как ухайдакают меня, если я завалю тут свою работу.

— Звучит неплохо, — сказал я. — Но как же я туда поеду? Я остаюсь здесь, буду ходить на занятия и… и делать все остальное, как планировал.

— Разумеется. Несомненно, — закивал он и поднялся уходить. — Я так… в качестве пищи для размышления.

Что ж, я стал размышлять.

До того доразмышлялся, что еле заснул в час ночи.

Следующий день — ну, то есть после тех вечерних размышлений — был пятница. А я все еще слабый, выжатый как лимон, но понимаю: валяться хватит, все, хорэ отлеживаться. А то Фэй опять задергается. Да и Кендал усомнится в моей дальнейшей дееспособности. А если сомнения появятся у него, скоро дойдут и до Босса.

Я встал рано, чтобы одеться без спешки, и позавтракал с Кендалом. Одновременно с ним вышел из дому, направился в колледж.

В первое утро — когда это было-то? в понедельник? — на других студентов я внимания не обращал. Видел их, как не видеть — то мимо нас кто пройдет, то мы сквозь их стайки просачивались. Но особого впечатления они на меня не производили. В том смысле, что никак не трогали. Кендал был таким непринужденным и раскованным, что этим и меня заразил.

Теперь же, в пятницу утром, все по-другому. Я чувствовал себя дуб дубом.

Студенты шли к колледжу такой густой толпой — прямо демонстрация, ей-богу, а в самой ее середке — я. И при этом каким-то образом я отдельно. Я и всегда был сам по себе, есть кто-то впереди или сзади меня или нет, а тут тем более: они там, думая, что я не вижу, вовсю пересмеиваются, локтями втихаря друг дружку пихают, шепчутся и на меня искоса поглядывают. Еще бы, и прикид не тот, и сам какой-то не такой — во всем, куда ни кинь. Потому что во мне всегда все не так…

На первом же занятии препод с ходу повел себя так, будто видит меня впервые. Спросил, уверен ли я, что не ошибся классом, и пожелал узнать, чего это я пожаловал на занятия в разгар семестра. Он был из тех придурков, что спрашивают и спрашивают, не слушая ответов; а я вновь и вновь должен был объяснять, покуда остальные ухмылялись и оценивающе поглядывали.

Наконец уяснил. Вспомнил, как Кендал его со мной знакомил, и начал даже чуть не извиняться за забывчивость. Тем не менее все не так просто. Я отсутствовал три дня, поэтому должен сходить к декану, получить у него допуск на занятия.

Надо так надо, сходил получил (между собой, как я слышал, студенты это называют «билет на балет») и вернулся как раз секунд за тридцать до конца урока. Только уселся на место — звонок.

Тут все как с цепи сорвались. Можно подумать, большей радости у них не бывало в жизни.

Одну аудиторию я, кажется, раз десять обошел, прежде чем нашлось место, с которого меня бы не согнали, сказав, что оно уже кем-то занято. Только сяду, сразу подваливает очередной обормот: дескать, это его место, это он тут всегда сидит! Ясен пень, они так развлекались, стараясь выставить меня еще большим олухом, чем я и без них себя чувствовал; и что тут сделаешь? Так я и ходил из конца в конец помещения, пока препод, наконец проснувшийся, на какое-то место меня все же не определил.

На третьем занятии (которое как раз перед перерывом на ленч) вышло хуже всего. То был урок литературы, и все по очереди должны были по несколько абзацев прочесть вслух. Дошла очередь до меня, но из-за того, что говорить приходилось глядя вниз, у меня во рту слегка съехали с мест протезы. В результате все, что я произносил, звучало как детский лепет. Фырканье и смешки раздавались все громче, и кончилось тем, что препод велел мне прекратить и садиться.

— Очень забавно, Бигелоу, — сказал он, бросив на меня взгляд, от которого в любом вишневом саду замерзли бы завязи. — А что, о вашем таланте пародиста мистер Кендал знает?

Я пожал плечами, глупо ухмыльнувшись: что тут скажешь? А он нахмурился и кивком предложил начать чтение другому студенту. Чуть позже — хотя мне это «чуть» показалось вечностью — загремел звонок.

По пути на выход я остановился у его стола и объяснил про зубы. Он очень мило извинился, сказал, что ему жаль, он все неправильно понял и так далее. Так что это дело улажено: он не настучит на меня Кендалу. Но…

Я шел по коридору к выходу из здания с таким чувством, будто все только и делают, что смеются надо мной и меня обсуждают. Отчасти я это себе вообразил, но лишь отчасти. Колледж маленький, студентам до одури скучно, и, конечно же, слух обо мне разнесся мгновенно.

Я направился домой, по пути недоумевая, какого черта мне там нужно — есть все равно не смогу. Специально плелся боковыми проулками, от людей шарахался, сам себя за это ругая.

Она возникла из прохода между домами, как раз когда я собирался в этот проход юркнуть. Задним числом догадываюсь: не иначе специально там меня поджидала.

— А, привет, Руфь, — сказал я, намереваясь пройти мимо.

А она:

— К-карл. Подожди минутку.

— Что такое? — проговорил я и остановился.

— Я понимаю, ты на меня за что-то сердишься. Но я…

— Сержусь? — удивился я. — Да я вообще не знаю, кто ты такая.

— Д-да, — согласилась она. — Это я тоже понимаю. Я не про это поговорить хотела. Я всего-навсего… Насчет школы. Ты на них на всех не обращай внимания. Гни свою линию, а потом привыкнешь.

Она с усилием улыбнулась. Кивнула и крутнулась на костыле.

А я знал, что должен дать ей уйти, чтобы у ней не осталось никаких иллюзий. Но я не смог. Заступил ей дорогу.

— Я знаю, кто ты такая, Руфь, — сказал я. — Еще как знаю.

— Да нет… То есть я в смысле… это ничего, Карл. Я, наверное, просто…

— Я все стараюсь, чтобы ты отвыкла. Я не гожусь тебе. Не гожусь. Точка. Но…

— Да почему же нет-то? — Ее глаза вспыхнули. — Ты такой милый!

— Кроме всего прочего, существует еще миссис Уинрой, — сказал я. — У нее могут возникнуть подозрения. Если она решит, что между нами что-то есть, она, скорее всего, сразу тебя уволит.

— Ой! — сказала она дрогнувшим голосом. — Это я как-то не… А она что, говорила что-нибудь? Терять работу мне нельзя, Карл! Если я…

— Ну так, стало быть, и смотри тогда, — сказал я. — Потому я так тебя и шугаюсь. Это единственная причина. А так… ты мне очень нравишься, Руфь.

Она стояла красная, вся как сама не своя, и кривенькими пальчиками сжимала перекладину костыля.

— Слышь, Руфь, я правду говорю. Так что имей в виду. Ты классная девчонка. Если я этого не показываю, так только потому, что нельзя.

Она кивнула, взглянув на меня, как собака на хозяина.

— И вот что. Ты можешь для меня кое-что сделать, — сказал я. — Если хочешь. Я немножко хреновато себя чувствую, но домой идти не хочу, а то будут там все вокруг меня суетиться. Поэтому…

— Может, вообще не надо было, Карл? В том смысле, что, может быть, надо было еще денек полежать?

— Да я в порядке, — сказал я. — Просто мне больно уж неохота нынче в школу опять тащиться. Скажи Кендалу, или кто там еще будет интересоваться, что на ленч я пошел в кафетерий, и не намекни как-нибудь ненароком, будто в школе у меня не все в ажуре.

— Карл, там все наладится. Ты привыкнешь.

— Конечно привыкну, — сказал я. — Но на сегодня хватит. Я, пожалуй, просто пошляюсь пару часиков по городу: надо развеяться, перед тем как на работу идти.

Она помедлила, встревоженно нахмурившись.

— Но ты… ты ведь не собираешься совсем-то бросить, а, Карл? Зачем так сразу-то…

— Да ни в коем разе, — сказал я. — Пиердейл прельстил меня, и я теперь к нему по гроб привязан. Просто на сегодня мне, похоже, хватит.

После этого она пошла прочь, ковыляя все по тому же проулку, а я, пройдя чуть дальше по улице, зарулил в маленький уютный бар, который приметил еще в тот день, когда мы были вдвоем с Кендалом. Устроившись в отдаленной выгородке, я безвылазно просидел там до трех.

Что шериф или еще кто-нибудь меня там обнаружит, я не очень опасался: из того, что, едва поднявшись после болезни, я пустил занятия немножко побоку, ничего им не выцедить. Но за все время ни одной знакомой рожи в баре я не увидел. Да и вообще народу там почти не было. Так что я просто сидел там, чувствуя себя все более расслабленно и покойно, — сидел, потихоньку выпивал, курил и думал.

К моменту, когда оттуда вышел, вполне пришел в себя.

То есть вполне пришло в себя то, что от меня оставалось.

Свой вечер в пекарне я выдержал. На следующий день, в субботу, вышел на полную восьмичасовую смену и ее тоже нормально выстоял. Так что пронесло, можно сказать. Худо-бедно.

Худо-бедно, потому что, как я сказал уже, от меня не так много и осталось.

Интересно, что я буду делать, если возникнет какое-нибудь действительно тяжелое препятствие? Что-то, с чем я не смогу справиться, действуя по излюбленной методе: мало-помалу, тихонько, по чуть-чуть, как я выполнял работу в пекарне.

А потом наступило воскресенье, и все начало проясняться.

17

Шериф Саммерс рыгнул и откинулся на спинку стула.

— Прекрасный обед, Бесси, — сказал он. — Уж и не помню — ыгр-гр, — когда бы я столько съел.

— Да за завтраком! — подняв брови, напомнила миссис Саммерс. — Еще кофе, Карл? Судя по звукам, Его Всевластию сейчас понадобится ложка соды со стаканом воды.

— Ай, да ну, Бесси! Вечно ты…

— Нет уж, нет уж. Больше ни капли. И перестань, пожалуйста, сковыривать с торта меренги.

Шериф пристыженно ухмыльнулся и подмигнул.

— Ужас какой-то, да, сынок? Угнетает меня прямо по-черному. Ты небось такого и не видывал!

— Ну, не знаю, я бы не сказал, — усмехнулся я.

— Вы-то, конечно, не сказали бы. Зато Его Всевластие такое порой загнет!

— Ему просто вежливость не позволяет. — Шериф снова мне подмигнул.

— А тебе, значит, все позволено? Молчи. Мы с Карлом даже и разговаривать с тобою не желаем, правда, Карл?

— Как скажете, мадам, — сказал я, продолжая улыбаться.

И он и она засмеялись, умильно на меня поглядывая.

День был неплох, как на него ни посмотри. Прохладный, но солнечный и ветреный как раз настолько, чтобы на деревьях шевелилась где зеленая, а где и побуревшая уже листва. А начинался так и вовсе в кайф. Кендал разрешил мне все воскресные замесы заготовить накануне, оставив их в морозилке, чтобы уж воскресенье так воскресенье. Он на этом очень настаивал — действительно настаивал, а не так, как бывает, когда хотят, чтобы ты от предложенного послабления все-таки отказался.

А с шерифом и его женой я начинал уже чувствовать себя так же свободно, как прежде с моими старичками в Аризоне.

Когда шериф Саммерс изъявил желание пойти вздремнуть, жена высказалась в том смысле, что, конечно, мол, давай не стесняйся. Он поднялся на второй этаж, где была его спальня. А мы с ней остались — сидели за столом, пили кофе и разговаривали. Потом она повела меня наружу показать двор.

Дом был построен хаотично, казалось, вообще без всякого проекта. Подобных старых коттеджей довольно много, но, хотя и старые, старомодными они, похоже, никогда не станут. Широкий, чуть не с полквартала, и в целый квартал длиною двор она украсила цветочными клумбами, а в глубине устроила сад камней.

Слушая мой рассказ о том, как я обустраивал свой садик в Аризоне, она восхищенно всплескивала руками и говорила, что видит все воочию. Затем мы перешли к обсуждению ее двора и сада, а тут уж — черт! — действительно было где развернуться. Что ж, я и впрямь дал ей кое-какие советы, от которых она пришла в телячий восторг.

— Это потрясающе, Карл! А вы не сможете как-нибудь прийти помочь мне с этим делом? В выходные, например. Если я заплачу.

— Нет, мадам, — ответствовал я. — Если заплатите, то нет.

— Ой! Нет, ну, а в самом деле…

— Да с удовольствием! Наводить вокруг красоту мне нравится. В доме Уинроев я кое-что уже начал делать — там довольно много с чем надо бы, что называется…

— Это я в курсе. Еще бы!

— Но там я как-то не нашел понимания, на меня смотрят так, будто это только мне все нужно. В итоге починил калитку, а на остальное пришлось плюнуть.

— Да уж это такие люди. Наверное, вам и спасибо не сказали, да?

Я покачал головой:

— Но, если уж на то пошло, я и в самом деле не для них это делал — для себя скорее. Калитка больше всего просилась, но ступеньки крыльца там меня тоже беспокоят. Ведь убьется же кто-нибудь на этаких ступеньках!

И это было истинной правдой. Ступеньки пребывали в жутком виде, кто-нибудь действительно мог на них убиться. Но едва я упомянул об этом, стало стыдно. Потому что все у меня сводится к одному, все от меня исходящее — о чем бы я ни говорил, что бы ни делал, — все служит одному, все на это направлено.

— Кстати! — сказал я. — Что касается полезных дел, то мне сейчас в самый раз помочь вам с мытьем посуды.

Разговаривая, мы сидели на заднем крыльце. Я встал, подал ей руку.

Она взяла мою руку, но не встала, а вновь усадила меня.

— Карл…

— Да, мэм…

— Мне… я даже и не знаю, как сказать… — Тут она усмехнулась несколько принужденно, словно укоряя себя. — Ах, ну что я говорю! Я прямо как Билл становлюсь: человеку что-нибудь хорошее высказать совершенно не способна. Но… вы ведь понимаете, что я имею в виду, Карл.

— Надеюсь, понимаю, — сказал я. — Во всяком случае, мне так хорошо с вами и с шерифом, что и вам, я надеюсь…

— И нам, и нам, Карл. У нас никогда не было детей, ни о ком, кроме самих себя, думать не приходилось. Возможно, именно поэтому… хотя, ладно, это не важно. Когда горя не вычерпать, его надо вытерпеть. Но я все думала, думала… У меня вы с прошлого воскресенья из головы не шли — вот ведь, думаю, если бы иначе обернулось и был бы у нас сын, он бы сейчас как раз ваших лет был. Был бы точь-в-точь как… То есть, будь он таким, каким я его себе всегда представляла, он был бы похож на вас. Любезный такой, услужливый… Уж он не считал бы меня величайшей занудой на белом свете, да и вообще…

Я даже не смог в ответ ничего из себя выдавить. Боялся, как бы голос не подвел. Во мне она видит сына! Во мне! Вот бы и в самом деле так! Почему, почему мне выпало по-другому?

А она опять говорит. Что-то насчет того, как она «жутко сердилась на Билла за то, как он вел себя в прошлое воскресенье».

— Да ну, он все правильно делал, — сказал я. — На том посту, который он занимает, он должен быть очень внимателен и осторожен.

— Ага, внимателен, дурья башка! — раздраженно выпалила она. — Вовсе это было не правильно. В жизни никогда так не злилась! Ох я его и отругала! Я говорю: «Билл, если ты позволишь этим Филдсам — очевидно, злобным и мелким людишкам — сбить тебя с толку, вместо того чтобы поверить собственным глазам и ушам, я тогда…»

— Филдсам? — я повернулся, посмотрел на нее. — Каким Филдсам? Единственные Филдсы, которых я знал, уже умерли.

— Я говорю об их сыне и его домашних. Тех родственниках, у которых она жила, возвратясь в Айову. Представляете, Билл и с ними тоже по телеграфу связался, когда посылал запросы…

— Надо же, — сказал я. — Я и не знал. Может быть, вам не стоит мне об этом рассказывать, миссис Саммерс? Поскольку шериф не рассказал, вам, наверное, тоже не надо бы.

Она помедлила, подумала. Потом вдруг спрашивает, тихо-тихо:

— Скажите, вы правда так думаете, а, Карл?

— Правда, — сказал я.

— Как я рада! Я чувствовала, что вы это так воспримете. Но он знал, что я собираюсь вам об этом рассказать, и вовсе не возражал. Все это с самого начала такая чепуха! Даже если он сам не может на взгляд определить, какой перед ним человек, у него ведь уже были замечательные отзывы о вас того судьи, начальника полиции, да и…

— Я не пойму только, — перебил ее я, — что этот сын может против меня иметь? О собственном отце и матери я не заботился бы лучше, чем о них. Да ведь и миссис Филдс продолжала писать мне вплоть до самой своей кончины.

— Думаю, тут-то и зарыта собака главным образом. Ревность. Потом, вы ж понимаете, как это бывает между родственниками, когда речь идет о стариках. Что бы вы ни делали, сколько бы ни старались, все равно родственники убеждены, что вы их мучили и обижали. Пользовались их доверием, обманывали, а то и чего похуже.

— Но я… я просто не вижу, как…

— Честное слово, Карл! Еще когда я не была с вами знакома, я уже знала, насколько это нелепо. Прислали телеграмму в пятьсот слов, полную клеветы — отборнейшей, грязнейшей… Ну, Билл, конечно, за чистую монету ее не принял, но посчитал, что полностью игнорировать ее тоже нельзя. Так что… Ах, не следовало мне о ней говорить. Но это так нечестно, Карл, так возмутительно, что…

— Может быть, вы мне расскажете подробнее, — предложил я. — Если не возражаете.

Она рассказала. Я слушал, при этом сперва злился, а потом мне было просто тошно. Все более и более тошно.

Этот самый Филдс (то есть сын с домочадцами) утверждал, что, пока я работал у его отца с матерью, я обкрадывал их внаглую, а когда выцыганил бензоколонку, заплатил лишь половину того, что она реально стоила. Он утверждал, что я втерся к старикам в доверие, присосался к ним и забрал над ними власть, а они просто боялись жаловаться. Он утверждал (вернее, намекнул), что я фактически убил мистера Филдса, что я заставлял его выполнять всю тяжелую работу, пока тот не свалился с сердечным приступом. Он утверждал, что я то же самое проделал бы и со старухой, но та удовольствовалась предложенным отступным и предпочла бежать «в состоянии полностью расстроенного здоровья». Еще он утверждал…

Да чего он только не утверждал! Все, что может породить воображение ничтожного клеветника и мерзавца.

Все это была, конечно, ложь — от первого до последнего слова. Пока работал на стариков, я получал гроши, а красть бы стал скорее у себя, чем у них. Когда миссис Филдс выставила бензоколонку на продажу, я заплатил за нее больше, чем предлагал кто-либо другой. Да и по дому я миссис Филдс много помогал. Порой не позволял ей вставать с постели, сам ходил за стариком и многое делал по хозяйству. К тому времени, когда старик помер, он уже год не вставал с постели, а она почти что палец о палец не ударила, ну и так далее.

И вот теперь этот гад такие вещи обо мне говорит!

Еще бы не было тошно. Об этих людях — об этих своих стариках — я заботился так, как ни о ком на всем белом свете, да и… И вот как оно обернулось.

Миссис Саммерс тронула меня за руку:

— Не переживайте, Карл. Я знаю, вы были искренне добры к этим людям, и то, что он утверждает, никак не способно изменить сути дела.

— Я понимаю, — сказал я. — Мне просто хочется…

И я стал ей рассказывать, как переживал за этих Филдсов и как хотел, чтобы они об этом знали, а она сидела и сочувственно кивала, время от времени роняя всякие «конечно» и «разумеется».

Вскоре мне уже казалось, что я не с ней разговариваю, а с самим собой. Я сам с собой спорил. Потому что я знал, что я сделал, но не был уверен в том, почему. Раньше-то думал, что понимаю, но теперь уже ничего не мог понять.

Он все наврал, конечно; то есть впечатление, которое он создавал своим изложением событий, было лживым. Но ложь и правда не так уж друг от друга далеки; отталкиваясь от лжи, не заметишь, как выйдешь к правде, и наоборот; да и вообще, зачастую правда и ложь во многом совпадают.

Можно ли сказать, что я втерся в доверие и присосался к Филдсам? Можно. В помощниках они, по сути дела, не нуждались, и, будь они моложе и не столь добросердечны, вряд ли они взяли бы меня на работу. Можно ли сказать, что я заставлял их тяжко трудиться? Вдвоем вполне реально было жить на тот скромный доход, что давала бензоколонка, а втроем стало нельзя. И хотя я изо всех сил старался брать работу на себя, все равно им приходилось трудиться тяжелее, чем до моего появления. Можно сказать, я воровал у них, потому что само мое пребывание с ними было кражей. Да и с ценой тоже — можно сказать, я обманул миссис Филдс. Потому что все, что у меня было, я получил от них, а потому по справедливости должен был бы заплатить за колонку больше, чем человек со стороны. Да много чего можно сказать…

Можно ли сказать, что то, как все обернулось, я спланировал заранее? Ну да, наверное: неосознанно я на такой исход и рассчитывал.

Во всяком случае, положа руку на сердце, отрицать это я бы не взялся. Все, в чем я могу быть уверен, так это в том, что боролся за жизнь и отыскал-таки идеальное место — уникальное убежище, куда мог спрятаться. Все, что они имели, должно было стать моим. Вопрос в конечном счете стоял «или — или». Или я, или они.

Шесть лет, проведенные с ними… в каком-то смысле оказались ничуть не лучше любого другого куска моей жизни. Дерьмо сплошное. Нечем там ни гордиться, ни как-то еще себя превозносить.

— Карл… Что с вами, Карл?

— Да ничего, все нормально, — сказал я.

— Вам плохо. Я же вижу. Давайте-ка пойдем сейчас в дом, я сварю вам кофе, и вы приляжете в гостиной, пока вам не…

— Да нет, я лучше домой пойду, — сказал я.

Я встал, она тоже поднялась. Вид у нее был совсем больной, наверное под стать моему.

— Ах, и зачем я только вам рассказала, Карл! Ведь должна же была подумать, как это вас расстроит.

— Да нет, ну что уж… Просто мне, пожалуй, пора, — сказал я.

— Давайте я позову Билла. Он отвезет вас.

— Нет-нет, не надо, — сказал я. — Я… мне хочется немного пройтись.

Она мне что-то возражала, спорила, причем по ее виду и голосу можно было ожидать, что она в любой момент расплачется. Но в конце концов дошла со мной до калитки, и я ускользнул.

По дороге к дому (то есть к дому Уинроев) глаза под контактными линзами жгло, и день не казался уже ни солнечным, ни приятным.

Было слышно, как на кухне возится Руфь. Похоже, больше в доме никого. Я вошел в кухню, достал из буфета бутылку виски и надолго припал к горлышку. Поставил бутылку на место, обернулся.

Руфь смотрит во все глаза. Вынув руки из мойки, она, видимо, потянулась за полотенцем. Но так и не взяла его. Уставилась на меня с таким исказившимся лицом, словно ее ткнули ножиком; качнулась, уперлась костылем, сделала шаг. И сразу обвила руками, прижалась…

— К-карл, миленький! Что случилось?

— Ничего, — сказал я. — Просто в животе нехорошо.

С гримасой, изображающей улыбку, я отстранился. Легонько шлепнул ее по попе и только хотел сказать, даже начал уже: «А где?..» — как пришлось прикусить язык. Услышал, что по ступенькам крыльца своей решительной, начальственной походкой подымается Фэй. К тому времени, когда она открыла входную дверь, я был уже в коридоре.

Подмигнув, кивнул через плечо:

— Разжился вот глотком вашего виски, миссис Уинрой. В животе что-то вдруг нехорошо стало.

— Ну и правильно сделали, Карл. — Она тоже в ответ подмигнула. — В животе, говорите, нехорошо стало? И поделом! Ибо не фиг… с мусорами корешаться.

— Да уж, — усмехнулся я. — Спасибо за виски.

— Да не за что.

Я пошел по лестнице вверх. На середине марша резко развернулся.

Но, видно, недостаточно проворно — не успел застигнуть: она уже входила в обеденную залу. Но ее взгляд чуть не прожег мне спину, я это чувствовал, а когда вошел в комнату, понял, в чем причина такого ее интереса.

В чем, в чем… В спине моего пиджака! Там двумя мокрыми пятнами отпечатались ладони Руфи.

18

Фэй, конечно, актриса. Насчет этого Босс был прав. Не знаю уж, сколько игры было в ее поведении по сию пору, но, возможно, она лицедействовала все время. Большая была на это мастерица. С тех пор как она увидела мокрые отпечатки, прошла неделя, и, если бы я не знал, что она их видела, я бы и подумать не мог, будто что-то не так.

В тот вечер, в воскресенье, она зашла ко мне в комнату, и мы точили лясы битый час, но за все это время она себя ничем не выдала. Потом мы были вместе в среду — то есть в самом полном смысле вместе, — и опять ни намека на то, что она знает. Ни разу ни словом, ни движением не прокололась, не выдала, что обозлена как незнамо кто.

Она ждала. Чтобы все улеглось, чтобы я поверил, будто она ничего не видела. Хотела застать врасплох.

Ждала целую неделю, пока в следующее воскресенье вечером…

Ох уж и неделька была!

Я думал, в колледже хуже, чем в ту пятницу, быть не может, но было хуже. А может, это просто так казалось, потому что проблем стало много больше, а меня много меньше.

Тут и телеграмма, о которой мне поведала миссис Саммерс. И напряженность с Фэй. Да еще Руфь. И Кендал. Джейк…

Джейк приходил домой почти к каждой трапезе. А раза два он даже завтракал с Кендалом и мной. По-прежнему он здорово прикладывался к бутылке, но косеть стал вроде бы не так зверски.

Он становился словно все больше, а я все меньше. С каждым днем я хоть на чуточку, но убывал.

Я сказал, что он крепко припадал к бутылке. Но в этом я его далеко обошел. Каждый завтрак просто требовал, чтобы я его заклинил парой стопариков, и только после этого шел на занятия. Вечером перед работой обязательно надо было клюкнуть еще, да и перед сном…

В четверг я даже взял с собой бутылку в комнату и назюзюкался чуть не в хлам. До того, что собрался идти будить Кендала, чтобы сказать ему: не могу, дескать, больше, совсем разболелся. Хотел сказать, что принимаю его предложение, ну, то: поехать на его машине в Канаду; я чувствовал, что он если и станет ломаться, то только для проформы, потому что, когда у человека настолько все враздрай, использовать его смысла нет. Он разрешит мне свинтить, я намылюсь туда, а через несколько дней приедет кто-нибудь от Босса и…

Но до такой степени напиться я не сумел. Все ж таки это слишком легкий выход: кое-какая слабая надежда у меня еще теплилась.

Надо было по-прежнему ждать и надеяться и наблюдать за тем, как тает, тает то, что от меня еще остается.

То, как я заваливаюсь в пропасть, казалось просто невозможным. Это надо же, чтобы столь многое пошло наперекос за такое короткое время! Наверное, я слишком долго шел по краю, так что даже слабенького дуновения оказалось достаточно, чтобы я заскользил вниз.

И я скользил — с каким-то даже облегчением.

Н-да…

Неделю как-то прожили. Вновь наступило воскресенье, захотелось пойти в церковь, опять увидеть миссис Саммерс, но сделать это я заставить себя не смог. Стал думать почему — почему мне хочется польстить ей, увидеть, как ее лицо просветлеет… но все, до чего я смог додуматься, это что я, видимо, ловлю ее на тот же крючочек, что и миссис Филдс.

Почти весь день я провел в пекарне — не только свою смену, а целый день. В итоге я пробыл там дольше Кендала, а уж его пересидеть — это надо очень постараться.

В конце концов пробило десять вечера, причем уже часа два мне было нечего делать, и я только слонялся из угла в угол. Так что, когда Кендал предложил скручиваться, никаких возражений я выдумать не смог.

Я принял душ и переоделся. Домой пошли вместе.

Он сказал, что я делаю успехи.

— Если что, смогу дать о вас самый лучший отзыв, мистер Бигелоу, — сказал он.

— Классно, — сказал я.

— Как, кстати, ваши занятия? Ничего? А то, может, помочь чем-нибудь? Все ж таки мы не должны забывать, что здешняя ваша карьера носит сугубо вспомогательный характер. Если работа мешает учебе, то есть главной причине вашего пребывания здесь, тогда лучше уж…

— Я понимаю, — сказал я.

Мы распрощались, и я ушел к себе.

Проснулся через пару часов, когда в кровать забралась Фэй.

Сняла халатик и вся ко мне тесно прижалась — теплая, мягкая и ароматная.

Из-за портьеры пробивался слабенький лучик луны. Падал на подушку, давая возможность видеть ее глаза. В которых, как я ни пытался, прочесть не сумел ни зги. Что ж, это тоже кое о чем говорило.

Я знал, что она вот-вот с чем-то выступит.

— Карл, — сказала она. — Мне надо с тобой поговорить.

— Да?

— Насчет Джейка. Он… он собирается на время процесса сесть в тюрьму.

У меня внутри все сплющилось, будто я получил кулаком в под дых. Потом я издал смешок и говорю:

— Шутишь!

Она покатала головой по подушке.

— Чистая правда, зая. Если он, конечно, мне правду сказал. Это как — очень плохо?

— Плохо, — сказал я. — Это очень плохо.

— Я не говорю, что он намерен смыться прямо сейчас. Сегодня он впервые об этом заговорил, но, судя по тому, насколько тюрьма ему ненавистна, прежде чем он соберется с духом, уйдет как минимум неделя.

— Но почему, — спросил я, — почему он это вдруг надумал?

— Господи! Да откуда ж я знаю, зайка!

— Ты говорила, будто он тюрьму не переносит. Говорила, что никогда по доброй воле туда не вернется. Дескать, он знает, что это вовсе ничего не изменит.

— Ну, так и ты мне говорил то же самое. Помнишь? — Она лениво завыгибалась под одеялом. — Почеши мне спинку, а, зая? Ну, там, ты знаешь где. Пониже.

Чесать ее я не стал. В тот момент, если бы я за ее шкуру взялся, то всю бы с нее так и спустил.

— Фэй, — сказал я. — Взгляни на меня.

— М-м-м? — Она запрокинула голову, изобразив взгляд свысока. — Вот так, Карл?

— К Джейку возвращается самообладание. Он сейчас куда в лучшем виде, чем был, когда я сюда приехал. Откуда вдруг эта идея — вернуться в тюрьму?

— Я ж говорю, зая: понятия не имею. Вообще чушь какая-то.

— Думаешь, он это всерьез?

— Наверняка. Когда он что-нибудь вобьет себе в башку — ну, как насчет тебя, например, — из него это колом не вышибешь.

— Понятно, — сказал я.

— А может, уско… Мы же ведь можем сделать это прямо сейчас, разве нет, Карл? Давай покончим с ним сейчас, и дело с концом. Чем скорее отделаемся, тем раньше сможем быть вместе. Я понимаю, тебе-то лишь бы подольше ничего не менять — тя-анем-потянем, но…

— Почему это? — удивился я. — Почему ты думаешь, что я специально тяну?

— Ну а что, скажешь нет, что ли? Ты тут прекрасно проводишь время. С этой своей милашкой… уродкой помоечной.

Я перебил ее:

— Не пойму, о чем, черт возьми, ты бормочешь?

— Да ладно, не важно. Проблема в том, что я не собираюсь больше с этим мириться. Даже если тебе такое положение очень нравится.

До конца она свои претензии ко мне проговаривать не стала, но я и так уже все понял. Дальнейшие уточнения привели бы только к скандалу. Вот только передраться нам не хватало!

— Я скажу тебе, почему я бы лучше подождал, — заговорил я. — Мне так велено. А слово человека, который это пожелание высказал, не просто сотрясение воздуха.

— Да какой… какая… — Ее глаза нервно забегали. — Не понимаю, какая разница…

— Я говорил тебе. Специально объяснял в подробностях.

— Да нет же, нет никакой разницы! Плевать мне, кто там что высказал. Мы можем это сделать сейчас с тем же успехом, что и в любой другой момент.

— Ну, ладно, нет разницы, — сказал я. — Говоришь нет, значит, нет, спорить не буду.

Она угрюмо посмотрела на меня. Я потянулся через нее к тумбочке, взял спички и прикурил.

Спичке я дал догореть почти до пальцев. Затем выронил, угадав точно в ложбинку между грудей.

— Ууу-уф! — Она прихлопнула и смахнула спичку, инстинктивный вскрик переведя в задушенное пыхтенье. — Ты что? Сдурел?

— Вот так же действует кислота, — сказал я. — Ну, не совсем, но похоже. Думаю, с этого места они начнут. Потом займутся тем, что выше.

— Но я… Я же ничего не…

— Мы с тобой в связке. Что сделают со мной, того и тебе не миновать. Только над тобой им будет куда интереснее работать.

Это я зря, конечно. Такое запугивание может выйти себе дороже. Нельзя позволять ей думать, что при попытке отыграть в кусты она ничем особо не рискует — все равно, мол, кранты. Но… вы же сами видите: насколько я мог судить об этом, она уже начала меня дурить! Или вот-вот начнет. И если можно довести до ее сведения, чем это чревато…

— Ты уверена? — спросил я. — Может, ты его как-нибудь не так поняла? Фэй, если сомневаешься, лучше скажи.

— Я… я… — Она поколебалась. — Н-ну, в общем-то, я, может…

— Давай без уверток. Если это так, я должен знать.

Ее голова неуверенно качнулась.

— Д-да нет, все так.

— Понятно, — сказал я.

— Я… я поговорю с ним, Карл! Я его заставлю! Он послушает меня. Я заставлю его передумать.

— Сперва ты его на это подговорила, — усомнился я. — Потом будешь отговаривать. Ну-ну, детка. Не многовато на себя берешь?

— Да ну, ну что ты… Почему ты думаешь, что я…

— Не валяй дурака, — сказал я. — Как с ним договорились, небось знаешь? Джейк будет пай-мальчиком, за это ему дадут множество послаблений в режиме, правильно? Посидит себе в безопасности, вы будете часто видеться, и нисколько от него не убудет. Так?

Она закусила губу.

— Но может быть, он это просто так сказал. Может, он знает, что я совсем не…

— Возможно, — кивнул я. — Все может быть. Но ты сама сказала: если ему что-то в голову втемяшится, переубедить его трудно.

— Но если… Ах, Карл, зайка! Что они теперь с нами…

— Ничего, — сказал я, лег снова рядом с ней и притянул ее к себе. — Я с этим разберусь. Нам следовало ждать, но если не получается…

— Ты уверен, что так можно? Карл, ты уверен?

— Уверен, — соврал я. — Этот вопрос я решу. В конце концов, Джейк мог и сам дозреть до такой мысли. О том, что это не так, они же не знают.

Она перевела дух и немного расслабилась. Я продолжал утешать ее: мол, ничего, нормально, и через какое-то время от нее избавился. Она проскользнула обратно в свою комнату.

Я откупорил поллитровку, сел на край кровати, стал пить. Когда заснул, было светло как днем.

…Боссу я позвонил из телефонной будки в том самом тихом маленьком барчике. Он сразу взял трубку и первым делом спросил, откуда я звоню. Одобрил: правильно, дескать, молодец. Понятное дело, правильно: что ж я, совсем баклан тупой? Из баров туда-сюда звонит столько всяких пьяниц, что на их звонки никто и никогда внимания не обращает.

Но я знал, что про себя-то он вовсе меня не одобрил. Мне бы вообще ему звонить не следовало.

Он сказал, что перезвонит. Я повесил трубку и, пока он переходил к другому аппарату, успел опрокинуть еще пару стопок.

— Так, ладно, Чарли, — вновь пошел ко мне по проводам его голос. — Что там у вас?

— Я насчет нашего товара, — сказал я. — Похоже, скоро он на рынке будет в дефиците. Чтобы купить, надо действовать быстро.

— Что-то я вас не понимаю, — сказал он. — Вы бы лучше прямо говорили. Не думаю, что наш разговор можно совершенно закодировать, оставив смысл при этом сколько-нибудь внятным.

— Хорошо, — отозвался я. — Джейк говорит о том, чтобы на время процесса сесть в тюрьму. Всерьез он это говорит или нет, я не знаю, но я подумал, что лучше перестраховаться.

— Стало быть, вы хотите сделать это сейчас. В ближайшем будущем.

— Ну… — Я поколебался. — Когда он будет в тюрьме, я уже ничего сделать не смогу.

— А мы ведь не так договаривались, Чарли.

— Я знаю, — сказал я, — но я…

— Вы сказали, он с кем-то говорил на эту тему. С кем?

— С миссис Уинрой.

— Понятно. И она по-прежнему располагает полным вашим доверием, Чарли? Вы помните, конечно, что у меня насчет нее были кое-какие сомнения.

— Думаю, она говорит правду, — сказал я.

— А почему вдруг Джейк решил сесть в тюрьму, она не говорит?

— Не говорит. Джейк не сказал ей.

— Странно. — Он помолчал. — Я нахожу ситуацию слегка загадочной.

— Послушайте, — сказал я. — Я понимаю, это звучит голословно, но у Джейка наполовину съехала крыша. Он мечется.

— Минуточку, пожалуйста. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но миссис Уинрой как раз и должна была держать Джейка в пределах досягаемости — или нет? Вы были совершенно уверены, что сможете это обеспечить, не так ли? А теперь происходит обратное.

— Да, сэр, — сказал я.

— Почему, Чарли?

— Я не знаю, — сказал я. — И я не знаю, в самом ли деле он собирается сесть.

На этот раз он молчал долго. Я почти решил уже, что он повесил трубку. Но тут он тихо усмехнулся и говорит:

— Что ж, делайте, что находите необходимым, Чарли. Если считаете, что иначе нельзя.

— Я понимаю, что вы по этому поводу думаете, — сказал я. — Я прожил тут недостаточно долго и… Понятно, выглядело бы куда лучше, если бы я подождал.

— Несомненно. Да тут еще и пресса, это дело будут мусолить неделями. Или, может быть, вы об этом запамятовали, занятые налаживанием личной жизни?

— Послушайте, — сказал я. — Так все-таки можно или нет? Я хочу знать.

Он не ответил.

На сей раз он и впрямь повесил трубку.

Я взял со стойки бара свои книжки и пошел в школу. Ругая про себя Фэй, но вполсилы. Сам виноват, зачем было ее впутывать!

Насчет нее Босс с самого начала был против. Если бы она была не в курсе и Джейк сам бы надумал спрятаться в тюрьму, я был бы не виноват. А так…

Что ж, многое теперь зависит от дальнейшего развития событий. Если все сойдет нормально, меня не тронут. Нет, денег, понятное дело, мне не видать. А если у меня хватит наглости и дури про них заикнуться, дадут какие-нибудь крохи и отбуцкают. А так, скорее всего, просто оставят здесь — это и будет мне плата. Оставят здесь гнить без денег, помимо той малости, что у меня была, и без возможности заработать. Чтоб я тут кое-как перебивался какой-нибудь нищенской работенкой, покуда могу с ней справляться, а потом…

Босс всем этим от души позабавится. А насчет ада — того, о котором я тут уже говорил, — он тоже знает, что глубоко рыть до него не надо.

Но если дело гладко не пройдет…

Да какая разница. Победить мне все равно не светит.

19

Когда Фэй меня всем этим огорошила, было воскресенье.

И мы решили разобраться с Джейком вечером в четверг.

Так что оставалось еще четыре дня — четыре дня от решения до дела. Целых четыре дня. Но пролетели они как-то уж очень быстро. Казалось, едва я вышел из бара после разговора с Боссом, как прямо сразу начался вечер четверга.

Я уже был никакой, тень ходячая. Не жил, а совершал телодвижения.

Жить — значит помнить, по-моему. Если теряешь интерес, если все становится монотонного серого цвета вроде такого, какой видишь, когда смотришь на свет с закрытыми глазами, если ничто — ни плохое, ни хорошее, ни успех, ни провал — не кажется стоящим того, чтобы отложиться в памяти, какое-то время ты еще дергаешься. Но не живешь при этом. И не запоминаешь.

Я ходил в школу. Работал. Ел, спал. И пил. И… Да, еще была Руфь. Несколько раз я разговаривал с нею по дороге в школу и из школы. Вот, запомнил. Насчет нее — да, это я запоминал. Помню, задумался, что с нею будет. Вот бы как-нибудь ей помочь!

Однако помимо Руфи ничего, дупель-пусто.

Кроме тех нескольких минут, что я был с нею, переход из понедельника в четверг жахнул мгновенно. Трах-бах, четверг, восемь вечера.

Тут я вдруг выскочил из небытия, вернулся к жизни. В такие моменты оно просто приходится, хочешь ты этого или нет.

На работе вечер выдался тягучим, чуть ли не самым долгим за неделю. Работой меня обеспечили, и больше никому являться в кладовую повода не было.

Выключив свет, я постоял в прихожей, наблюдая за той стороной улицы.

Вот мимо процокала каблучками Фэй, время восемь.

Сверившись с часами, стал ждать. В восемь пятнадцать мимо прошел Джейк.

Я отпер дверь, ступил наружу.

Вечер хороший, темный. Джейк шагал прямиком к дому, головой по сторонам не вертел.

Без лишней спешки я шел по той стороне улицы, где была пекарня, пока он не миновал перекресток. Тут я перешел на другую сторону и пошел вслед за ним, ускорив шаг, потому что он был довольно далеко впереди.

Когда он двинулся, срезая угол, через параллельную улицу к дому, я отставал от него футов на пятьдесят. Дистанция примерно та, что нужно, с учетом времени, которое ему понадобится, чтобы отпереть калитку. Он с нею завозился, не мог с ходу нащупать щеколду, и я замедлил шаг до того, что еле двигался. Вот открывает, и я…

Застыл на месте.

Он, то есть не он, не Джейк, а какой-то случайный, неведомый мужик, как позже я узнал, вышел перед тем в хламину пьяный из бара, который от дома по диагонали, и, перейдя через дорогу, свалился, непонятным образом оказавшись внутри заборчика. Там он, когда подоспел Джейк, и полеживал — внутри, у самой изгороди. Едва Джейк отпер калитку, мужик встал и на полусогнутых попер на него. Джейк дико вскрикнул.

И на всем пространстве перед домом внезапно стало светло как днем.

С пустырей, что по обеим сторонам, шарахнули лучами два мощных прожектора. И сразу же откуда ни возьмись чуть не с барабанами набежала буцкоманда полицейских (точнее, помощников шерифа).

Оцепенев, еще секунду я постоял, не в силах двинуться. Потом развернулся и пошел обратно в пекарню.

Дошел почти до угла, когда услышал окрик шерифа, перекрывший весь прочий галдеж:

— Постойте, погодите! Это же не тот…

Я продолжал идти и уже свернул через улицу к пекарне, как слышу опять:

— Эй ты, стой, тебе говорят!

Я не остановился. Еще чего! Орет откуда-то с расстояния чуть ли не двух кварталов. Почем я знаю, что это мне?

Я вошел в пекарню, запер дверь. Сразу проследовал в главную кладовую, закрыл за собой дверь в переднюю и сел за рабочий стол.

Взял карты замесов, выданные мне в тот вечер, и принялся подбирать под них вечное и нескончаемое вещественное наполнение.

А кто-то уже молотит в наружную дверь. Сижу как сидел. Какого, опять-таки, хрена! Не могу я никого впустить через эту дверь в столь поздний час. Вдруг это грабитель, вдруг он прихрял, чтобы стянуть мешок муки?

Стук в дверь прекратился. Ухмыльнувшись себе под нос, сижу тасую свои карты. Опять стал живой. И рад бы ради них коньки откинуть, да не могу, так что пускай уж сами с меня их как-нибудь свинчивают.

Тут дверь из пекарского цеха — бабах об стенку! Входят Кендал и шериф с помощником; шериф, ясен пень, впереди.

Встаю. Иду к ним, протягиваю руку.

— О-о! — говорю, — шериф, как дела? Как миссис Самм…

Двинув кулаком, он так отбил мою руку, что я едва вокруг своей оси не провернулся. Пальцами сгреб меня за рубаху, поднял в воздух и давай трясти, как пес крысу. При этом харя — страх: ну, прямо смерть пришла!

— Ты, сопливый мелкий подонок! — Одной рукой он меня держит, трясет и дергает, а другой по мордасам лупит. — Очаровашка, понимаете ли, выискался! Думаешь, всех перехитрил? Ходит тут, красуется, уси-пуси, чтобы ему все поверили, а он потом…

Я не винил его за его злобу. Понятно же: никто так не сердится, как человек, который тебе верил и симпатизировал. Но рука у него была жесткой, как тот батон с лишним гипсом, и тяжелой; шерифу пытался помешать Кендал, но помощник не давал ему протиснуться.

Все, цигель. Я отрубился.

20

В отрубе я, наверное, пробыл не так долго, но достаточно, чтобы на место подоспел доктор Додсон. Пришел в себя, лежа на полу с головой на каких-то мешках; надо мной доктор.

— Как чувствуешь себя, сынок? — спросил он. — Болит что-нибудь?

— Да как же может не болеть! — вклинился Кендал. — Этот… этот амбал избил его чуть не до смерти!

— Э-э, минуточку, ну вас на хрен! Я вовсе не…

— Заткнитесь, Саммерс. Ты как, сынок?

— Я… я чувствую себя хорошо, — отозвался я. — Только вот… голова кружится и…

Я закашлялся, стал задыхаться. Он быстро приподнял меня за плечи, я перегнулся вдвое, давясь и кашляя, и по полу растеклась лужица крови.

Он вынул из кармана носовой платок, вытер мне рот. Вновь дал мне лечь, сам встал, вперил взгляд в шерифа.

Шериф смотрел мрачно и сконфуженно.

— Ну что, ну да, малёхо не сдержался, — пробормотал он. — Думаю, док, вы б тоже так на моем месте. Ведь он готов был уже уконтрапупить Уинроя — точь-в-точь как в том письме говорилось, да тут как раз пьянчуга чертов поперек встал, и он — здрасте, пожалуйста! — тихой сапой уходит себе восвояси: мол, я не я и корова не моя.

— Знаете что, — тихо перебил его доктор. — Знаете, что я вам скажу, Саммерс? Я вам скажу, что, если бы у меня был револьвер, я бы разнес вашу жирную башку сейчас в клочья.

У шерифа отвисла челюсть. Сделался ошеломленный и какой-то нездоровый вид.

— Ну что, ну да, ну посмотрите же! — запинаясь, неуверенно говорил он. — Вы знаете, кто этот хрен с горы? Это же Чарли Бигер! Бигер Малый, как его называют урки. Он убийца, и к тому же…

— Убийца, говорите? И вы ему, стало быть, всыпали по первое число, да?

— Да вам хоть интересно, что произошло-то или нет? — Лицо шерифа начало приобретать красноватый оттенок. — Он…

— Я вам скажу, что произошло, — холодно заговорил Кендал. — Карл вышел прогуляться, я это разрешил ему, когда у него в работе возникает простой. Более того, я это ему рекомендовал, поскольку он после болезни. Когда у вас там началась заваруха, он находился поблизости от дома Уинроев, и, поскольку ему есть куда потратить время значительно полезнее, нежели попусту глазея на вещи, которые его не касаются, он…

— Ни хрена себе «не касаются»! Как было сказано в письме, он…

— …он вернулся на рабочее место, — продолжил Кендал. — А через несколько минут в пекарню влетает Саммерс со своим… гм… приспешником и давай нести какую-то ахинею про то, что будто бы Карл пытался кого-то убить и на приказ остановиться не реагировал. Затем упомянутый Саммерс ворвался в помещение кладовой и напал на него, избив до потери сознания. Ни разу в жизни я не сталкивался с такой неоправданной, дикой жестокостью, представляете, док?

— Представляю, — кивнул ему доктор и повернулся к шерифу. — Ну?

Губы шерифа Саммерса сомкнулись и вытянулись в нитку.

— Тпру! — фыркнул он. — Хотите так, давайте так. Я забираю его в тюрьму.

— А в чем вы его обвиняете? Что вышел прогуляться?

— «В чем, в чем»! В попытке убийства, вот в чем.

— А какие у вас основания для такого обвинения?

— Я говорил! — рявкнул шериф, нагнув голову, как бешеный бык. — И нечего тут. Я его забираю.

Они двинулись ко мне — шериф и его помощник, который с озабоченным и несчастным видом выглядывал из-за плеча начальника, — но Кендал и доктор заступили им дорогу. Секунд десять казалось, что сейчас над моим простертым телом разгорится форменный кулачный бой. В этом не было никакого смысла, и я встал.

Для своего состояния я чувствовал себя вполне сносно. Стал просто чуть меньше и слабее, чем прежде.

— Я пойду, — сказал я.

— Мы все уладим; тебе не нужно никуда идти, — сказал доктор, а Кендал добавил:

— Да ну, куда еще идти, конечно нет!

— Лучше я пойду, — сказал я. — Шериф Саммерс и его жена были очень добры ко мне. Я уверен, он бы не сделал этого, если бы не находил необходимым.

Додсон и Кендал еще немного поспорили с шерифом, но я пошел. Мы все пошли.

К зданию суда мы подошли, как раз когда окружной прокурор поднимался по ступенькам. Помощник шерифа провел нас в прокурорский кабинет, а шериф остановился в коридоре, продолжая что-то вкручивать прокурору.

Шериф стоял, загораживая дверной проем спиной, у прокурора же, в эту дверь явно стремившегося, на лице было написано усталое отвращение. Пока шериф не замолк, он так и стоял, руки в карманы, хмурился и качал головой.

В конце концов все вошли, и прокурор с шерифом одновременно начали что-то спрашивать. Осекшись, оба подождали и вновь заговорили разом. Они это проделали по меньшей мере трижды, на что доктор хмыкнул, да и у Кендала на лице появилось что-то похожее на улыбку.

— Ну ладно, Билл, — вздохнул наконец прокурор, — это твои проблемы, так что давай.

Шериф Саммерс повернулся ко мне:

— Имя? Говори настоящее имя!

— Да вы ж его знаете, шериф, — сказал я.

— Тебя зовут Чарли Бигер, не так ли? Ты Чарли Бигер Малый.

— Предположим, я скажу «да», — отвечал я. — И что из этого? Мне хочется помочь вам, шериф, но я не понимаю, какой вам с этого прок.

— Я спрашиваю, как твое… — Поймав на себе взгляд прокурора, шериф опять осекся. — Ладно, — проворчал он. — Зачем ты крался за Джейком Уинроем?

— Я ни за кем не крался. Я гулял.

— Ты всегда в это время выходишь на прогулку?

— Не всегда. Но часто. В это время у меня не так много работы.

— А почему гулять ты отправился к дому Уинроя, а не в другую сторону?

— Да ведь я в спецовке. Естественно, не пойду же я в рабочей одежде в центр города.

— Я получил насчет тебя письмо. Там все про тебя сказано до точки. И сказано, что ты собираешься сделать то, что ты… что ты как раз и пытался сделать.

— А что я пытался сделать?

— Ты знаешь что. Убить Джейка Уинроя.

— Убить? — сказал я с удивлением. — Но я не пытался убивать его, шериф.

— Так попытался бы! Если бы этот хренов пьяница…

Доктор Додсон в очередной раз хмыкнул:

— Приехали! Вот уже письма какие-то подметные… Что дальше-то будет?

Шериф так крутнулся к нему, будто сейчас набросится.

— Он там был или не был? И как это понять, что не успел я получить письмо, как…

— Насколько я понял, — со вздохом сказал окружной прокурор, — мы установили, что он там поблизости прогуливается приблизительно в это же время каждый вечер.

— Но не Уинрой! К тому же вовсе не установлено, откуда мне…

Прочистив горло, заговорил Кендал:

— Поскольку вы, похоже, не желаете рассматривать ваше письмо как происки какого-то мерзавца, который следил за передвижениями мистера Бигелоу и которому на руку это плачевное, однако ни коим образом не необычайное совпадение…

— По мне так, совершенно необычайное!

— Ну что ж, тогда, в свете вышесказанного, объяснение вашему письму может быть только одно. Этот изворотливый и коварный убийца, — тут он бросил извиняющийся взгляд на меня, — самый неуловимый, самый скрытный преступник в стране, бродил по городу, посвящая в свои планы… Что-то не так, шериф?

— Я про это ничего не говорил, я… мне…

— Понятно. Стало быть, если продолжить ваши рассуждения, это письмо написал… Или нет, оно, наверное, было напечатано. Это письмо послал вам он сам! Чтобы вы оказались поблизости, когда придет пора его брать.

Доктор Додсон разразился смехом. Окружной прокурор делал отчаянные попытки не рассмеяться, но ему это не вполне удавалось.

— Что ж, — сказал он, хлопнув ладонями по крышке стола. — Билл, я думаю, лучшее, что мы можем сделать, это…

— Нет-нет, минуточку! Он мог иметь сообщника! И тот мог его сдать!

— Ай, да ну вас! — Кендал покачал головой. — Он ведь приезжий. Я живу с ним бок о бок, мы вместе работаем, и — уверяю вас! — у него здесь нет близких людей, кроме меня. Но может быть, вы как раз это и имели в виду, шериф? Вы полагаете, что в этом замешан я?

— Ну разве я говорил такое? — Шериф смотрел на него злобно, но беспомощно. — Я ведь… Ведь у меня есть на него не только это. У меня есть телеграмма от родственника тех людей, у которых он долгое время проживал. Там говорится, что он опутал стариков обманом, измывался над ними и…

— Но вы, кажется, и еще две телеграммы обо мне получили, — вклинился я. — От начальника полиции и окружного судьи. Что там про меня говорится?

— Я… да ну, черт!.. зачем же ты сегодня от меня побежал?

— Я никуда ни от кого не бегал, шериф.

— Но почему не остановился, когда я орал тебе? Ты же слышал!

— Я что-то слышал, но кричали в двух кварталах от меня. Откуда я знаю, что это кричали мне.

— Да ну… гм… странно.

Он помолчал, пытаясь придумать, о чем бы меня еще спросить. Колеблясь, облизнул губы. Искоса поглядел на Кендала и Додсона, на окружного прокурора, а внутренним оком не иначе как и на свою жену, уже вовсю страдая оттого, что ему придется объясняться и оправдываться перед нею.

Прокурор зевнул, потер глаза.

— Ну вот, — сказал он, — теперь на нас накинется целая армия чинов городской полиции. Выстроят нас в шеренгу и станут объяснять, как мы должны работать. Помните, что было в прошлый раз?

— Да ладно, я… — Шериф сглотнул слюну. — Не будет ничего такого. Мои ребята не проболтаются.

— Ему-то, поди, как раз этого и хочется, — сказал доктор Додсон. — Любит, когда его физиономия красуется в газетах. Если бы я не знал, что вам и без того достанется, я бы выкатил против вас жалобу в администрацию округа.

— Жалобу? Ой как страшно! — Шериф вскочил на ноги. — Давайте, флаг вам в руки! Посмотрите, до какой степени мне начхать.

— Посмотрим, — мрачно кивнул Додсон. — А мальца я тем временем забираю и кладу к себе в клинику.

— Еще чего! Я никуда его не отпущу.

— Не отпустите? Ну-ну. Ему нужен покой и больничный уход. Это я сказал. А эти джентльмены — мои свидетели. И вот что я скажу вам еще, Саммерс… — Решительным жестом он нахлобучил свою шляпу. — Не очень-то удивляйтесь, если столкнетесь с ними на процессе, где вас будут обвинять в убийстве по преступной неосторожности.

— Ч-чушь. — Но глаза шерифа говорили иное. — Как он, интересно, тогда тут всю эту деятельность развел, если такой больной, а? Вот можете вы мне это объяснить?

— Я могу, но боюсь, вы не поймете. Пойдемте, Фил.

Что ж…

Так я попал в больницу.

Доктор прослушал и простукал меня с головы до ног, качая головой и то и дело озадаченно крякая. Потом он дал мне выпить мерный стаканчик какой-то желтоватой жижи и сделал три укола — по одному в каждую ляжку и еще один в грудь, в области сердца, после чего я уснул.

Но шериф Саммерс все еще не сдавался. В тот вечер он поставил помощника охранять дверь палаты. А наутро, около одиннадцати, явился собственной персоной и опять приставал с вопросами.

Вид у него был как с большого недосыпа. Готов побиться об заклад, что миссис Саммерс ему за ночь всю плешь проела.

Он упорствовал, талдычил свое, изображал крутого сыщика, но тут пришел Кендал. Кендал заговорил с ним ласково. Пригласил немного прогуляться, и они вместе вышли.

Я ухмыльнулся, закурил сигарету. Ох, Кендал, Кендал! Если он и не отработал еще полученный от Босса куш, то теперь-то уж точно начинает в полный рост его отрабатывать. Это же у него первый реальный шанс поговорить с шерифом без свидетелей.

Что он сделает дальше? Дальше он…

Отдых и то снадобье, которое дал мне доктор, между прочим, весьма меня взбодрили. Да ведь и то сказать: самый-то яркий бокс боец всегда показывает напоследок, перед тем как окончательно скопытиться. Я не надеялся переиграть Босса — его никто не переиграет, но я решил создать ему как можно больше затруднений. Пока он меня выследит и замочит, может пройти и год, и два, а сам-то я так долго протяну ли? Вот то-то и оно. Но может, мне еще удастся найти такое место или такую вещь, или что там еще я всю дорогу пытаюсь отыскать.

При себе у меня почти пять сотен долларов; еще больше в банке в Аризоне, но про те деньги уже можно смело забыть. С пятью сотнями долларов и хорошей машиной (притом что в Филадельфии есть точка, где я могу быстро обменять эту машину на другую), что ж, шансы есть. Терять-то все равно нечего.

…Когда Кендал вернулся, на часах было уже почти два. И я с уверенностью знал, что он мне собирается сказать, но он повел речь настолько издалека, что я почти что начал сомневаться.

Миссис Уинрой уехала в Нью-Йорк, сообщил он.

— Там у нее сестра заболела, и ей пришлось уехать внезапно. Бедняжка. Я никогда еще не видел ее в таком волнении.

— Как жа-алко, — в ответ протянул я; при этом смех распирал меня до боли. Ведь пока до нее доберутся, она, пожалуй, от одного этого волнения может сдохнуть! — И когда же она вернется?

— Говорит, пока не ясно. Впрочем, думаю, скоро-то вряд ли получится.

— Н-да-а, — сказал я. — Вот ведь как бывает!

— Вот так. Особенно когда не на кого опереться, кроме такой мрази, как Уинрой. Я с ним хотел поговорить — выяснить все начистоту, тем более что миссис Уинрой отсутствует, но Руфь его с утра не видела, и в парикмахерской его тоже нет. Я склонен полагать, что теперь, когда последняя сдерживающая сила исчезла, он ударится в запой и просыхать уже не будет вовсе.

Я кивнул. А сам жду. Он продолжает.

— Такая вот неловкая ситуация. Бедная Руфь! Для нее это настоящая трагедия. Работу найти больше негде, а поскольку миссис Уинрой уехала, тут оставаться тоже нельзя. Я бы и рад помочь, но… гм… мужчина моего возраста, оказывающий финансовую поддержку девушке, которая явно не сможет вернуть долг… Боюсь, что этим я бы больше навредил ей, нежели помог.

— Теперь она бросит учебу?

— Похоже, никакой альтернативы нет. Но держится она молодцом, это я могу с удовольствием констатировать.

— Ну-у, — сказал я, — так ведь и вам тоже… Похоже, вам тоже придется подыскивать другое жилье.

— Ах это? Да, наверное. Да… гм… между прочим, мистер Бигелоу, насчет недоразумения с Уинроем шериф пошел на попятную. Вашу одежду из пекарни я принес, зарплату по сегодняшний день тоже, потому что вряд ли вы как по причине пошатнувшегося здоровья, так и в силу прочих… гм… привходящих обстоятельств… сочтете для себя приемлемым продолжать работу.

— Ясно, — сказал я. — Понимаю.

— Насчет шерифа Саммерса, мистер Бигелоу. Настроен он по-прежнему гораздо менее миролюбиво, чем нам хотелось бы. Подозреваю, что под любым самым надуманным предлогом или даже вовсе без такового он… гм… может устроить вам массу неприятностей.

Я это обдумал; вернее, сделал вид, будто обдумываю. Усмехнулся вроде как оскорбленно и говорю:

— Похоже, меня со всех сторон тут обложили, мистер Кендал, засада куда ни кинь. Жить негде. Работы нет. Еще и шериф настроен пакостить. Да и колледж… Не думаю, что в колледже будут очень рады терпеть меня и дальше.

— Что ж… гм… раз уж вы сами это…

— Ничего, нормально, — сказал я. — Я их ни капельки не виню.

Он сочувственно покачал головой, поцокал несколько раз языком. Потом пронзительно на меня глянул, сверкнул глазами и наконец выдал главное. Как будто это только сейчас пришло ему в голову.

— Мистер Бигелоу! Все это может оказаться завуалированным подарком судьбы! Вы не согласились бы поехать в Канаду? Ну, где у меня дом. Там проведете несколько месяцев, используя это время для занятий и поправки здоровья. А потом, когда эта ерунда забудется…

— Ни фига себе, — отозвался я. — Вы хотите сказать, что после всего этого вы еще хотите…

— Конечно, почему нет? После всего этого — тем более! Разумеется, мы должны послушать, что скажет о вас доктор, но…

У доктора особенно хороших новостей не было. Он задергался, разохался — тем более когда узнал, что я собираюсь сегодня же покинуть город. Но Кендал в ответ тоже разохался, стал называть его пессимистом, ругаться и тому подобное. Потом отвел его в сторонку — наверное, объяснить, что, кроме как уехать, у меня особо выбора-то нет. Ну и вот…

Мы подъехали к дому на машине Кендала, которую вел я, поскольку он не захотел. Спросил, не могу ли я по пути отвезти Руфь на ферму к родителям, на что я согласился — дескать, конечно, с удовольствием.

Я поставил машину перед домом, мы около нее некоторое время постояли, поговорили, но как-то так… — в сущности, ни о чем.

— Да, между прочим, мистер Бигелоу, — вдруг заговорил он с новой, задумчивой интонацией. — Знаю, я с вами во время нашего чересчур краткого знакомства частенько разговаривал с этаким апломбом — тоном непростительно начальственным, неприлично безапелляционным. Много, много раз — уверен! — вам хотелось послать меня, сказать, чтоб я не лез не в свое дело…

— Ой, ну что вы! — отозвался я. — Вовсе нет, мистер Кендал.

— Да! Да! — Он посмотрел на меня с улыбкой. — И боюсь, что мои резоны были по природе своей чрезвычайно эгоистическими. Вы верите в бессмертие души, мистер Бигелоу? Я хочу сказать, в широком смысле слова. Тогда, если попросту, то я, похоже, не сделал почти ничего из того, что намечал совершить в этой юдоли слез. И все несделанное по-прежнему во мне, оно жаждет быть выплеснутым, тогда как чаша моей жизни пуста. Я… Нет-нет, вы послушайте, ладно? — Он сконфуженно хмыкнул, блеснув из-под очков глазами. — Вот уж не думал, что способен вслух произносить такие дурацкие красивости!

— Да ничего, ничего, — ободряюще проговорил я, и по спине у меня пробежал холодок. — Что значит «чаша пуста»?

Я смотрел на него, сквозь него и туда куда-то дальше, а все, что я видел, — это заносчивого чопорного старикашку. Только это и видел, потому что больше-то в нем и видеть нечего. Он не работает на Босса. И никогда на него не работал.

— …Значит, что у меня мало времени осталось, мистер Бигелоу. На всякие преамбулы тратить нечего. Все, что я могу для вас сделать, я должен сделать быстро.

— Но почему ж вы не сказали? — вырвалось у меня. — Бога ради, почему…

— Ц-ц-ц, мистер Бигелоу. Зачем? Своей неизлечимостью еще и вас отягощать? Бросать еще один булыжник на ваш и без того кремнистый путь? Это данность, с которой ничего не поделаешь. Я умираю, что тут витийствовать понапрасну!

— Но я… если бы вы мне сказали!

— Я говорю вам это сейчас только потому, что… в общем, все неотвратимо. Как я уже упоминал прежде, я не совсем нищий. Когда с вами свяжутся мои адвокаты, я не хочу, чтобы вы чересчур удивлялись.

Я не мог слова вымолвить. Толком ничего даже не видел — так мои глаза жгло и щипало. Тут он схватил мою руку и стал ее трясти, да с такой силой, что я чуть не вскрикнул.

— Достоинство, мистер Бигелоу! Вот в чем я вижу панацею. Хотите надсмеяться — ваше право, но подождите хотя бы, пока я…

Он выпустил мою руку, и, когда зрение ко мне вернулось, его уже не было.

Отпирая калитку во двор, я недоумевал, как я мог так ошибиться. Но что ж… ведь тут особо удивительного мало. Его я заподозрил потому, что не давал себе остановить выбор на кандидатуре, по логике вещей куда более подходящей. На человеке, который может то же, что и он, но у которого для службы Боссу гораздо больше оснований. На Руфи!

Шагая к дому, я не особенно таился, так что, думаю, она меня слышала, пусть не показала виду. Портьера, отделяющая гостиную, была откинута, дверь в ее комнату раскрыта, и я ее сразу увидел — как она стоит, держась за изголовье кровати, и одевается.

Я оглядел ее всю, постепенно, подетально, как будто она не есть нечто единое, а какое-то множество, словно она не одна женщина, а тысячи, все женщины сразу. Затем мои глаза остановились на ее маленькой ножке с крошечной лодыжкой, и все остальное словно исчезло. И я подумал: «Надо же, как я мог? Как ты дошел до траханья себя?»

Она надела лифчик, потом комбинацию и только тогда меня заметила. Тихонько охнула и говорит:

— Ой, К-карл! Я и не знала…

— Ну что, почти готова? — осведомился я. — Я отвезу тебя к родителям.

— К-карл, я…

Она пошла ко мне — медленно, враскачку из-за костыля.

— Я хочу быть с тобой, Карл! Мне все равно, кто ты. Мне все без разницы! Мне только бы с тобой.

— Ага, — сказал я. — Знаю. Ты все время боялась, как бы я не исчез, не правда ли? Была рада пуститься на что угодно, лишь бы меня удержать тут. Помогать мне со школой, спать со мной… Быть для меня палочкой-выручалочкой во всем, что бы мне ни потребовалось. И сама тоже уйти не могла, правда, Руфь? Нельзя ведь потерять такую работу!

— Возьми меня с собой, Карл! Ты должен взять меня с собой!

Но я был еще не уверен. Поэтому говорю:

— Что ж, давай собирайся. Посмотрим.

После чего пошел наверх в свою комнату.

Упаковал свои два чемодана. Отвернул уголок ковра и забрал копию письма, которое послал шерифу.

Потому что, естественно, это я сам послал письмо. Собирался потом сообщить Руфи о сделанном под копирку втором экземпляре, чтобы у нее было основание потребовать награду.

Как я тогда себе представлял это, мне было нечего терять. Помочь себе я был не в силах, поэтому пытался помочь ей. Девчонке, которая запросто может кончить тем же, что и я, если ей не помогут.

Комкая в пальцах листок, поколебался. Но кому он теперь нужен?! Свой шанс взять меня с поличным на попытке убийства Джейка Уинроя они упустили, и теперь есть минимум одна чертовски веская причина, почему второго шанса у них не будет.

Прочухать-то я все это прочухал, но захотел убедиться. Сжег в пепельнице копию и через коридор прошел в комнату Джейка.

Постоял у его кровати, поглядел. На него и на записку, которую оставила Руфь.

Глупость, конечно: никто не поверит, что Джейк пытался напасть на нее и она это сделала, обороняясь. Но, в общем-то, понять ее можно. Весь сложный каркас ловушки развалился. Если уж что-то делать, то действовать надо быстро. Вообще-то, на мой взгляд, если человек по доброй воле совершает такие вещи, он прежде всего глуп, и эта его глупость рано или поздно выпрет боком.

В итоге все ни к черту. Боссу бы ох не понравилось! И то, что она меня ему сдаст, ей не поможет. Теперь, естественно, ей надо за меня цепляться. Ведь глупость — она как? Она чем дальше, тем становится глупее. Извинениями Босса тоже не проймешь. Он тебя и выбрал только потому, что ты глуп; да еще и добавил тебе глупости в каком-то смысле. Но если ты ошибся, поскользнулся — виноват сам. И получи то, чем платит Босс оступившимся.

Но сделанного не воротишь, убитого не воскресишь, как и меня, впрочем, тоже. Так что теперь ничто не имеет значения, кроме надежды. Пусть уж девчонка надеется, пока может. Чем дольше, тем лучше…

Выходя из комнаты, я бросил последний взгляд на Джейка. Руфь чуть не напрочь перепилила ему горло его же собственной бритвой. Ну, понятно — боялась; и боялась не суметь. И злилась, потому что боялась. И в результате получилось очень похоже на то, что сделал я с Кувшин-Варенем.

21

Его фермы я никогда в глаза не видел, видел только подъездную дорогу. Да и ту лишь один раз много лет назад, когда тот писатель вез меня мимо по пути к поезду. Но я без всякого труда ее нашел. Дорога заросла травой, во многих местах поперек колеи лежали перекинувшиеся с одного голого дерева на другое ползучие и вьющиеся плети.

Дорога ответвлялась от Вермонтского шоссе и шла на холм, потом снова вниз и опять, так что лишь в самом ее конце открывался вид на дом и хозяйственные постройки. Руфь пару раз взглянула на меня озадаченно, но вопросов не задавала. Я закатил машину в гараж, прикрыл ворота, и мы пошли к дому.

К калитке прибита табличка. На ней крупными буквами:

ОСТОРОЖНО! ДИКИЙ ПЕСЕЦ!

ПОДКРАДЫВАЕТСЯ НЕЗАМЕТНО

«А ВТОРГШЕГОСЯ ЖДЕТ ЖЕСТОКАЯ СУДЬБА»

Из щели кухонной двери торчит записка:

Убыл в дали неведомые. Адрес местопребывания сообщу, если, когда и как только изыщу возможность.

Дверь не заперта. Вошли.

Я осмотрел весь дом — по большей части сам, главным образом потому, что лестница наверх оказалась крутой и узкой, так что Руфи взбираться по ней было бы нелегко. Заходил в одну комнату, в другую. Хозяина нигде, конечно, не было, никого не было, и все было покрыто слоем пыли, но убранство в полном порядке. Порядок я нашел во всех помещениях, кроме одного — маленькой комнатки во втором этаже на отшибе. Но и там, за исключением зверски раскуроченной пишущей машинки, наблюдался если и не порядок, то беспорядок в некотором смысле упорядоченный.

Мебель вся сдвинута к стенам, в шкафах от книг одни корешки и обложки. Их — да бог знает, наверное, и не только их — страницы, в том числе машинописные, никогда в виде книг не переплетавшиеся, изорваны в клочья наподобие конфетти. И эти конфетти кучками разложены по всему полу. Причем так, чтобы из кучек складывались слова:

1 И тогда Мир Правящий так возлюбил божество,

2 что отдало Оно ему единородного сына, сущего в недре Отчем,

3 но повлекли Его из Сада,

4 и возопил Иуда голосом плачевным:

5 — Увы, увы, глаза бы не смотрели,

6 ребята, дайте мне нарезанного лука!

Носком ботинка я разбросал бумажные стопки и сошел вниз.

Мы вселились и зажили.

В погребе обнаружилось множество ящиков с консервами. Во дворе цистерна газойля для ламп и двух печек. Колодец с насосом внутри и трубопроводом к раковине. Электричества, телефона, радио или чего-либо в этом роде нет как нет, то есть мы оказались отрезаны от всего на свете, будто попали в мир иной. Но остальное у нас все было, и у нас были мы сами. В общем, зажили.

Дни шли за днями, а я все недоумевал, чего она ждет. Причем делать-то нечего… за исключением того, что можно делать друг с другом. Я чувствовал, что усыхаю, съеживаюсь, делаюсь слабее и меньше, тогда как она становится больше и сильней. И я начал догадываться: вот, значит, как она хочет это исполнить.

Иногда ночью после наших игрищ (если я бывал не слишком болен и немощен и на что-то оказывался способен) стою у окна, смотрю в поля, а там кусты, сухой бурьян, вьюнки, лианы — джунгли, да и только. Ветер сквозь них продирается, колышет, заставляет корчиться и выгибаться. И вроде как в ушах какой-то вой, скулеж, но со временем это прошло. Везде, везде, куда ни глянь, джунгли — качаются, корчась и выгибаясь. Видимо, это качание те звуки на меня и навевало. Что-то в нем было гипнотическое, а я уже был слаб и болен, но сам того еще не сознавал. И вот в голове пусто-пусто, только этот вой, и снова я бужу ее. А потом вроде бы я участвую в забеге, пытаюсь куда-то успеть, что-то схватить, пока не вернется вой. Потому что, как услышу, помимо воли цепенею.

И всегда, всегда одно и то же. Он всегда и на всех один. Хотя что может быть кроме?

Песец подкрадывается и побеждает.

22

Дни шли за днями, и она, конечно, знала, что я знаю, но мы об этом никогда не говорили. Мы и вообще особо-то не говорили, потому что были оторваны ото всего, и через какое-то время все, что мы могли сказать друг другу, было сказано, так что если и говоришь, то все равно что сам с собой. Так что мы говорили все меньше и меньше и вскоре разговаривать почти перестали. А потом перестали вовсе. Так только — экали, мекали, показывали пальцем.

Как будто отродясь говорить не умели.

С началом холодов закрыли все верхние комнаты и остались внизу. Когда подморозило серьезнее, внизу тоже закрыли все комнаты, кроме гостиной и кухни. А с приходом настоящих морозов законопатились кругом, оставили себе только кухню. Там и жили, не отходя друг от друга дальше, чем на два-три фута. А он все время где-то рядом, то есть этот, ну… То ли снаружи… То ли уже и внутри, прямо где мы. И ближе, ближе, не поймешь, словно со всех сторон слышится, и никуда от него не деться. Да мне-то вроде как и ни к чему куда-то деваться. Я становился все слабее, немощней и меньше, а все равно. Думать было больше не о чем, так что и в мыслях то же. И я нарочно весь туда стремился: кто скорее — я или песец? Но вот никак, хоть тресни, но я все равно силился. А куда денешься?

Позже, когда вытье сделалось таким громким и противным, что мне бывало невмоготу, я выходил наружу, искал, где же он? Бегал, кричал и звал, возился, оскользаясь в полях, думал: ну не поймаю, ладно, но, может, выдерну шерсти клок? И никогда, ни разу ни фига, конечно, потому что поле не то место, где тебе реально может встретиться песец.

23

Я уже и есть толком не мог. В подвале было полно еды и виски, но проглотить что-нибудь было выше моих сил. Ел меньше и меньше — начиная с первого дня, когда я откинул люк, врезанный заподлицо с кухонным полом, и спустился по крутой узкой лесенке.

Сошел туда и с фонарем в руке стал осматривать полки, уставленные бутылками, пакетами и банками консервов. Шел вкруговую, смотрел и наткнулся на нишу в стене, вроде чуланчика без двери. И весь этот чуланчик снизу доверху, чуть не до потолка, полон пустых бутылок.

Помню, я удивился: кому, на хрен, надо пустую тару складировать в подвале, а не где-нибудь во дворе? Как-то глупо пить наверху (ведь не в подвале же, надо думать), а после идти и прятать бутылку в этот чулан. В том смысле, что, пока хозяин был дома, почему он…

24

Я сказал, мы никогда не разговаривали, но это не так. С нами все время разговаривал песец. Он говорил со мной, пока она спала, и он говорил с нею, пока спал я. А может, наоборот. Во всяком случае, я наговорился от души.

Я сказал, мы жили в одной комнате, но это опять не так. Мы жили во всех комнатах, но они были одинаковыми. И где бы мы ни были, песец всегда рядом. Его не ущупаешь, не уцепишь, но он тут — это ж ясно! Пришел с полей, вселился вместе с нами и иногда вроде вот, между рук проскочил, но чтоб попасться — это дудки.

Я думал об этом, думал и в конце концов понял, как оно есть на самом деле. А он всегда тут был. Прямо здесь, прятался у нее внутри. Стало быть, неудивительно, что я не могу сравняться с ним в скорости.

В ней, в ней, конечно, где ж ему и быть! Нет, это надо бы проверить, убедиться. Да, но как?

Я и коснуться ее больше не могу. Она давно не спит со мной. Ест много, за двоих, а по утрам иногда ее рвет.

Кстати, как раз после того, как начались у нее эти рвоты, она стала ходить. В смысле, по-настоящему ходить, в натуре, без костыля.

Подоткнет себе юбку до пояса, чтобы в ногах не путалась, и ходит взад и вперед — на колене и этой крошечной своей ножке. И запросто куда хочешь может так добраться. Нормальную ногу придерживает сзади рукой и на колене стоит, как на култышке. Которая получается по длине вровень с крошечной ножкой, так что иди себе куда хочешь, да и довольно быстро.

И ходит так, ходит, по целому часу зараз иногда, юбка подоткнута, и все, что у них внизу, выставлено наружу. Даже не верится, что она при этом знает, что я еще здесь. Да ей-то…

Ч-черт, она же говорила. Объясняла мне. Мы, конечно же, говорили все время, это никакой не песец со мной говорил, потому что нет его в реальности, его не существует, но…

…Ходит и ходит на своей крошечной ножке, и песец рядом с ней: тренируются! А по ночам сидят у меня на груди и воют.

25

Как можно больше времени я старался проводить в подвале. Там ей меня не достать. На колене и крошечной ножке по лестнице не спустишься. А держался я уже на волоске.

Последний забег окончен, я проиграл их все, но держался. Казалось, я на грани какого-то открытия. Пока не найду, не узнаю, не поймаю что-то, нельзя мне уходить, нельзя.

И как-то вечером, вылезая из подвала, поймал. Поднялся вровень с полом и повернулся вбок — поставить на пол сетку с банками, поднятую снизу. А она тяжелая — неохота же лишний раз наверх вылезать, вот у меня голова и закружилась. Облокотился на пол для устойчивости. А когда в глазах прояснилось, гляжу — перед ними колено и крошечная ножка. И на ней вздулись мышцы.

Сверкнул топор. Моя ладонь, правая, подпрыгнула и как бы отскочила от меня, отрубленная вчистую. И снова на ножке напряглись мышцы, и отскочила левая ладонь, почти что вся, один большой палец остался. Ножка придвинулась ближе, топор поднялся для последнего удара…

Тут я и понял.

26

Назад, назад. Назад, туда, откуда я пришел. Но мне и там, ч-черт, никогда не бывали рады.

«…где же еще, о друг ты мой любезный? Где же еще логично скрыться от обступающего круга разочарований?»

Она била с размаху. Правое предплечье повисло на ниточке: вот она, моя рука, в крови по локоть. А вот и левая щека отсечена… и носа нет… ни подбородка, ни…

Я стал заваливаться назад и полетел вниз, ниже и ниже, проворачиваясь в воздухе так медленно, словно сохраняю неподвижность. На дно подвала пал и не почувствовал. Просто очутился там, лежу, гляжу вверх, как только что глядел вниз.

Сверху послышался удар, щелчок, и она исчезла.

27

Лишь темнота и я. Остальное ушло. И та малость, что еще от меня остается, тоже уходит, быстрее и быстрее.

Я пополз. Полз, извивался, преодолевая дюйм за дюймом, но с первого раза не попал — то есть туда, куда стремился.

Пока нашел, пришлось дважды оползти подвал; от меня оставался пшик, но пока хватало. Вполз на груду бутылок, с бряком и хрустом съехал на другую сторону.

А он там и лежит — конечно, друг ты мой любезный!

Он, я и смерть.

28

Но запах там стоял — что самое-то странное — приятный.

notes

Примечания

1

Семья Джуксов — условно-собирательное именование многих десятков прозябавших в бедности и пороке семей, произошедших от общего предка, голландца Макса Кейзера (около 1720 г. рождения), один из сыновей которого женился на некоей Маргарет, получившей в дальнейшем прозвище «Мать Преступности».

В 1874 г. историю этих семей начал изучать социолог Ричард Дагдейл с целью понять, что влияет на нравственность и общественную успешность человека сильнее — социальная среда или наследственность. Он сделал вывод, что среда, впрочем, «…среда способна порождать привычки, которые могут сделаться наследственными», — писал он.

В 1916 г. исследование возобновил Артур Эстабрук, который, по-своему истолковав и отчасти извратив полученные Дагдейлом данные, дополнил их своими и сделал противоположный вывод.

Его доклад, представленный на Втором Международном конгрессе по евгенике (Нью-Йорк, 1921), сделал «семейку Джуксов» олицетворением неисправимого слабоумия и порока, подкрепляющим призывы к евгенически обоснованной сегрегации и стерилизации наследственно неполноценных индивидов вместо «бесполезного» улучшения условий, в которых живут беднейшие слои населения.

В 2001 г. (почти через полвека после публикации Томпсоном «Кромешной ночи») в Нью-Пэлце (округ Ольстер, штат Нью-Йорк) было обнаружено заброшенное кладбище давно ликвидированного работного дома. В результате изучения архивов Университета штата Нью-Йорк (в Олбени) была найдена книга регистрации с грифом «секретно», где обнаружились настоящие фамилии многих членов т. н. «семейки Джуксов». Выяснилось, что среди «Джуксов» есть и предки уважаемых в нынешних США людей. Самыми известными из современных потомков «семейки Джуксов» оказались… экс-президенты Буши.

Table of Contents

Джим Томпсон Кромешная ночь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Примечания

1