Annotation

Всемирно известного американского писателя Гарольда Роббинса (1912–1997) называют «Мопассаном XX века».

«Голливудская трилогия» объединяет три романа «Торговцы грезами», «Охотники за удачей» и «Наследники», в которых Роббинс в романной форме прослеживает всю историю Голливуда — от его зарождения до наших дней. Романы его похожи на голливудские блокбастеры — в них есть все, что интересно современному человеку: деньги, секс, страсть, карьера, предательства, мечты… И все то, на что способен человек, чтобы сделать мечту реальностью…

Романы Роббинса переведены на 32 языка, в мире продано свыше 800 млн. его книг.

- Гарольд Роббинс

- КНИГА ПЕРВАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- КНИГА ВТОРАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- КНИГА ТРЕТЬЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- КНИГА ПЯТАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- КНИГА ШЕСТАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- КНИГА СЕДЬМАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- КНИГА ВОСЬМАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- КНИГА ДЕВЯТАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

Гарольд Роббинс

Охотники за удачей

КНИГА ПЕРВАЯ

ДЖОНАС. 1925

1

Солнце уже начинало скатываться в белую пустыню Невады, когда подо мной появился город Рено. Ветер гудел в крыльях биплана, который я выиграл на днях в кости. Я усмехнулся, подумав, что мой старик наверняка взорвется при виде самолета. Но ему не на что жаловаться — самолет не стоил ему ни цента.

Взяв ручку на себя, я медленно снизился, оказавшись над 32-м шоссе. Пустыня по обе стороны дороги стала похожа на размазанные полоски песка. А в восьми милях впереди показались угрюмые серые строения, похожие на плоскую уродливую жабу:

ЗАВОДЫ ВЗРЫВЧАТЫХ ВЕЩЕСТВ КОРДА

Я еще снизился, пролетев над зданием всего в тридцати метрах, выполнил иммельман и оглянулся. К окнам огромного строения прильнули десятки любопытных лиц — смуглые индианки и мексиканки в ярких платьях, белые и черные мужчины в выцветших синих робах. Я почти различал белки их испуганных глаз. И снова усмехнулся: жизнь у них скучная, а я хоть как-то их развлек.

Выйдя из петли, я поднялся до семисот метров, а потом нырнул прямо вниз на покрытую битумом крышу. Мощно гудел двигатель, ветер тугой струей бил мне в лицо, кровь играла в жилах, все тело наполнялось радостью жизни.

Сила, власть, могущество! Весь мир представлялся мне игрушкой. Пока я страстно сжимал рукоять, никто на свете, даже мой отец, не мог сказать мне «нет»!

Черная крыша фабрики на фоне ослепительных песков была похожа на девицу на белоснежных простынях, призывно манящую к себе из вечернего полумрака. У меня перехватило дыхание. Боже! Я не хотел поворачивать. Мне хотелось вонзиться в нее.

Дзинь! Одна из растяжек лопнула. Моргнув, я опомнился, выровнял самолет и плавно посадил его на поле за заводом. Неожиданно я почувствовал усталость — полет от Лос-Анджелеса был долгим.

Через поле ко мне шел Невада Смит. Я вырубил двигатель, и, выкашляв остатки горючего из легких карбюратора, он замолк. Сидя в самолете, я смотрел на Неваду.

Он не изменился. Он не менялся с того самого момента, когда я пятилетним мальчишкой впервые увидел, как он подходит к крыльцу нашего дома. У него была совершенно особая походка: энергичная, чуть косолапая, с широко расставленными ногами — походка человека, так и не сумевшего отвыкнуть от седла. А в углах его глаз по обветренной коже расходился веер белых морщинок. Это было шестнадцать лет назад. Это было в 1909 году.

Я играл возле крыльца, а отец сидел у двери в качалке и читал еженедельную газету, издававшуюся в Рено. Было восемь утра, и солнце поднялось довольно высоко. Я услышал топот копыт и вышел посмотреть, кто приехал.

С коня слезал незнакомец. Он двигался легко, с обманчивой медлительностью. Бросив поводья на столб ограды, он направился к дому. У ступенек крыльца остановился и посмотрел наверх. Отец отложил газету и поднялся. Он был крупным мужчиной. Больше шести футов ростом — 185 см. Мощный. Красное лицо, обожженное солнцем. Он смотрел на пришельца сверху вниз. Невада прищурил глаза.

— Джонас Корд?

— Да, а что?

Незнакомец сдвинул широкополую шляпу назад. Волосы под ней оказались иссиня-черными.

— Я слышал, вам нужен работник.

Мой отец никогда не говорил «да» или «нет».

— Что ты можешь делать? — спросил он.

Скупо улыбнувшись, приезжий обвел неторопливым взглядом дом и пустыню, а потом посмотрел отцу в глаза.

— Пасти скот, но его у вас нет. Чинить ограду, но ее тоже почти нигде нету.

Мой отец секунду молчал.

— А с этой штукой как управляешься?

Только теперь я заметил пистолет на бедре у незнакомца. Рукоять была черной и потертой, а смазанный металл тускло поблескивал.

— Пока жив, — ответил он.

— Как тебя звать?

— Невада.

— Невада, а дальше?

— Смит. Невада Смит.

Отец помолчал, раздумывая. На этот раз Невада не стал дожидаться, пока он заговорит, а указал на меня.

— Ваш малый?

Отец кивнул.

— А где его мамаша?

Отец посмотрел на него и взял меня на руки. Мне было очень удобно. Бесстрастным голосом он проговорил:

— Умерла несколько месяцев назад.

— Понятно, — сказал незнакомец, глядя на нас.

Отец пристально глянул на него, и я почувствовал, как напряглись его мышцы. И вдруг, не успев опомниться, я полетел по воздуху прямо через забор. Мужчина поймал меня одной рукой и опустился на колено, гася удар. Я шумно выдохнул, но не успел расплакаться: отец снова заговорил. По его губам скользнула легкая улыбка.

— Научишь его ездить верхом.

Взяв газету, он ушел в дом, даже не оглянувшись.

Продолжая держать меня одной рукой, человек по имени Невада медленно выпрямился. Пистолет в другой его руке черной змеей смотрел отцу в грудь. В следующую секунду оружие уже исчезло в кобуре. Я заглянул Неваде в лицо. Он тепло и ласково улыбнулся, осторожно поставил меня на землю и сказал:

— Ну, малый, ты слышал папашу. Пошли!

Я оглянулся на веранду, но отец уже ушел в дом. Это был последний раз, когда отец держал меня на руках. С того момента я словно стал сынишкой Невады.

* * *

Я уже наполовину вылез из кабины.

— Похоже, ты без дела не сидел.

Я спрыгнул на землю и посмотрел на него сверху вниз. Почему-то я никак не мог привыкнуть к тому, что теперь мой рост был больше шести футов, как у отца, а рост Невады по-прежнему остался меньше.

— Да, не сидел, — согласился я.

Он похлопал по фюзеляжу.

— Славная штука. Откуда?

— Выиграл, — улыбнулся я.

Невада вопросительно посмотрел на меня.

— Не беспокойся, — поспешно добавил я. — После этого я дал ему отыграть пять сотен.

Он удовлетворенно кивнул. Это была одна из многих вещей, которым он научил меня: если выиграл лошадь, дай отыграть хоть немного, чтобы человеку было с чего начать завтра.

Я вытащил из-под сиденья «башмаки», бросил один Неваде, а свой подложил под колесо.

Устанавливая тормоз, Невада сказал:

— Твой папаша будет недоволен. Выбил рабочих из ритма.

Я выпрямился.

— Какая разница? Как он узнал так быстро?

Губы Невады растянулись в знакомой невеселой улыбке.

— Ты отвез девицу в больницу. Они вызвали ее родителей, и она им все рассказала перед смертью.

— Сколько они хотят?

— Двадцать тысяч.

— Согласятся и на пять.

Он не ответил. Вместо этого он неодобрительно взглянул на мои ноги:

— Надевай ботинки и пошли. Отец ждет.

Он повернулся и пошел к конторе. Я посмотрел на свои ноги. Теплый песок приятно щекотал босые ступни. Я пошевелил пальцами, достал из кабины пару мексиканских мокасин и обулся. Ненавижу обувь. В ней ноги не дышат.

2

Я медленно брел вслед за Невадой к конторе, поднимая облачка пыли. На подходе к фабрике в нос ударил больничный запах серы, которую использовали для приготовления пороха. Так же пахло в больнице в ту ночь, когда я отвез ее туда. Но он нисколько не походил на ароматы той ночи, когда мы сделали ребенка.

Та ночь была чистая и прохладная. Через раскрытое окно моего коттеджа в Малибу доносились запахи моря. Но я в тот момент не ощущал ничего, кроме возбуждающего запаха девицы и ее желания.

Оказавшись в спальне, мы принялись стремительно раздеваться. Она оказалась проворнее и, сидя на кровати, бесстыдно наблюдала за мной. Я достал из тумбочки пачку презервативов.

В тишине ночи раздался ее шепот:

— Не надо, Джонни.

Я взглянул на нее. Лунный свет заливал ее тело, оставив в тени только лицо. Ее слова еще сильнее возбудили меня, и она это почувствовала. Потянувшись ко мне, она поцеловала меня и шепнула:

— Ненавижу эти штуки, Джонни. Я хочу чувствовать тебя в себе.

Она повалила меня на себя и жарко прошептала в самое ухо:

— Ни о чем не беспокойся, я буду осторожна.

Я перестал колебаться, и ее шепот перешел в крик страсти. Я задохнулся, но она продолжала вскрикивать:

— Я люблю тебя, Джонни, люблю!

И действительно, она так любила меня, что спустя пять недель объявила, что мы должны пожениться. Мы сидели в моей машине, возвращаясь с футбольного матча. Я посмотрел на нее.

— Это еще зачем?

Она заглянула мне в лицо. В тот момент она ничего не боялась. Она была слишком уверена в себе. Небрежно она бросила:

— По самой простой причине. Зачем еще парню и девушке жениться?

Я понял, что меня поймали, и с горечью ответил:

— Иногда люди женятся, потому что хотят этого.

— Вот я и хочу, — она прижалась ко мне.

Я оттолкнул ее.

— А я — нет.

Тут она заплакала:

— Но ты же говорил, что любишь меня.

— Мужчина много чего говорит, когда хочет потрахаться. — Я остановил машину у края дороги и повернулся к ней. — По-моему, ты обещала быть осторожной.

Она утирала слезы крошечным платочком.

— Но я люблю тебя, Джонни, и мне так хотелось иметь от тебя ребенка.

Теперь я почувствовал себя более уверенно. Это была одна из тех проблем, которые возникают потому, что меня зовут Джонас Корд-младший: слишком многие девицы, да и их мамаши чувствовали, что тут пахнет деньгами. Крупными деньгами. Еще со времен войны, когда мой отец заработал состояние на взрывчатке.

Я посмотрел на нее.

— Ничего нет проще. Имей.

Ее лицо изменилось. Она подалась ко мне.

— Так мы поженимся?

Но ее торжество моментально испарилось: я покачал головой.

— He-а. Я только сказал, что ты можешь родить от меня ребенка, раз уж тебе так хочется.

Она отпрянула от меня. Ее лицо приняло холодное, жесткое выражение. Слезы мигом высохли. Уже совершенно практичным тоном она сказала:

— Ну, не настолько сильно. Вне брака — нет. Придется от него избавиться.

Криво усмехнувшись, я предложил ей пачку сигарет.

— Вот сейчас ты говоришь дело, детка.

Она взяла сигарету, и я щелкнул зажигалкой.

— Но это дело дорогое, — объявила она.

— Сколько?

Она затянулась.

— Есть один врач в Мексиканском квартале. Девчонки говорят, что он работает хорошо. Две сотни.

— Заметано.

Это была неплохая сделка. Предыдущая обошлась мне в триста пятьдесят. Я выбросил сигарету в окно и включил двигатель. Влившись в поток автомобилей, я поехал к Малибу.

— Куда это ты? — спросила моя спутница.

— В наш коттедж, конечно. Было бы глупо не воспользоваться случаем.

Она рассмеялась и заглянула мне в лицо.

— Интересно, что бы сказала моя мамочка, если бы узнала, на что я пошла, чтобы тебя заполучить. Она велела мне не зевать.

— А ты и не зевала, — засмеялся я.

— Бедная мама! — она тряхнула головой. — Она уже начала планировать свадебную церемонию.

Бедная мама. Если бы старая сучка не лезла, возможно, ее дочь была бы сейчас жива.

Следующей ночью, примерно полдвенадцатого, в моем коттедже зазвонил телефон. А я только вырубился. Чертыхнувшись, я взялся за трубку.

— Джонни, у меня кровотечение.

Она говорила испуганным шепотом. Я мгновенно проснулся.

— Что случилось?

— Сегодня я была в Мексиканском квартале… Что-то пошло не так. Кровь все не останавливается. Мне так страшно!

— Где ты находишься?

— Сняла номер в «Вествуде». Комната 901.

— Ложись в постель. Я сейчас приеду.

— Скорее, Джонни. Пожалуйста!

Я в жизни не видел столько крови. Кровь была на ковре, на стуле, на белых простынях. Я пошел к телефону. Нельзя было просто вызвать врача. Отец был бы недоволен, окажись мое имя снова в газетах. Я позвонил Макалистеру — поверенному, который занимался делами фирмы в Калифорнии. Когда он подошел к телефону, я как можно спокойнее сказал:

— Мне немедленно нужны врач и карета скорой помощи.

И я сразу же понял, почему мой отец держит у себя на работе Мака. Он не стал тратить время на бесполезные расспросы.

— Врач и скорая помощь приедут через десять минут. Советую вам уйти.

Я поблагодарил его и положил трубку. Глаза у нее были закрыты. Казалось, она спит. Я повернулся к двери — и она открыла глаза.

— Не уходи, Джонни. Мне страшно.

Я вернулся к кровати и сел рядом. Она не выпускала моей руки до самой больницы.

3

Я вошел в главный корпус, и меня обволокли запах и шум. Когда я шел, работа на секунду приостанавливалась, и мне вслед несся шепот: «Эль Ихо». Сын. Обо мне отзывались с гордостью и теплотой, — так их предки говорили об отпрысках своих хозяев.

Поднимаясь по узким крутым ступенькам, которые вели в кабинет отца, я оглянулся на сотни лиц, обращенных ко мне. Приветственно махнул им рукой и улыбнулся, как делал всегда, с того первого дня, когда еще ребенком шел по этой лестнице.

В приемной все было как обычно. Дэнби, секретарь отца, что-то усердно записывал. Какая-то девушка изо всех сил колотила по клавишам пишущей машинки. На диване сидели двое — мужчина и женщина.

Дэнби нервно вскочил на ноги.

— Отец ждет вас.

Я не ответил. Он открыл дверь кабинета, и я вошел.

Невада облокотился на массивный книжный шкаф, полузакрыв глаза. За обманчивым спокойствием скрывалась привычная бдительность. Макалистер сидел напротив отца. Отец восседал за массивным дубовым бюро и гневно смотрел на меня. В остальном кабинет ничуть не изменился.

Я подошел к столу и встретился с его мрачным взглядом.

— Здравствуй, отец.

И без того кирпичное лицо отца еще больше побагровело, на шее вздулись жилы. Он крикнул:

— И это все, что ты можешь мне сказать? После того как сбил рабочих с ритма и перепугал их своими сумасшедшими трюками?

— Вы приказали явиться как можно быстрее. Я так и сделал, сэр.

Он ничего не желал слушать. Такой уж у него характер. Сидит тихо и спокойно, а потом вдруг взрывается.

— Какого дьявола ты не ушел из отеля? Зачем поперся в больницу? Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Теперь тебе грозит обвинение в пособничестве аборту!

Тут уже разозлился и я — вспыльчивости мне тоже не занимать.

— А что я должен был делать? Она истекала кровью, и ей было страшно. Мне что, надо было оставить ее умирать одну?

— Да. Будь у тебя хоть капля мозгов, именно это ты и сделал бы. Она все равно умерла бы, так что ты ничего не изменил. А эти чертовы подонки требуют двадцать тысяч. В противном случае угрожают обратиться в полицию. Я не могу платить по двадцать тысяч за каждую сучку, которую ты трахаешь! Ты вляпываешься в третий раз за год!

Ему было наплевать, что девушка умерла — его волновали только двадцать тысяч. Но тут я понял, что ошибся. Дело было не в деньгах. Все было серьезнее. Вдруг я понял: отец старел, и мысль об этом грызла его. Похоже, Рина снова принялась за него. Со дня пышного бракосочетания прошло почти два года — и ничего.

Я повернулся и молча направился к двери.

— Куда это ты? — рявкнул отец мне вдогонку.

— Обратно в Лос-Анджелес, — буркнул я, не оборачиваясь. — Ты примешь решение и без меня. Либо откупишься от них, либо нет. Мне все равно. И потом — у меня свидание.

— Торопишься обрюхатить очередную девицу?

Я обернулся. Это было уже слишком.

— Хватит ныть, старик. Радовался бы тому, что в нашем роду еще остались настоящие мужики. А то Рина подумает, что мы все дефективные!

Лицо его исказилось бешенством. Он поднял руки, словно собираясь ударить меня. Жилы на лбу и шее вздулись и побагровели, зубы обнажились в яростном оскале. А потом словно кто-то повернул выключатель: он пошатнулся и повалился на меня. Я инстинктивно подхватил его. Секунду его глаза оставались ясными и смотрели на меня. Губы шевельнулись.

— Джонас, сынок…

А потом его глаза погасли, а тело обмякло и сползло на пол. Я посмотрел на него и понял, что он мертв.

4

К тому времени, когда прибежал испуганный доктор, мы переложили тело отца на диван и накрыли пледом. Доктор — тощий, лысый тип в очках — приподнял плед и тут же снова его опустил.

— Эмболия. Инсульт. Судя по его виду, в мозг попал тромб. К счастью, все произошло очень быстро. Он не страдал.

Да уж, быстро. Только что отец был жив — а в следующую секунду умер, и теперь не мог даже согнать любопытную муху, которая села на плед и поползла прямо по его накрытому лицу.

Врач сел за стол, достал чистый бланк «свидетельства о смерти», и ручка заскребла по бумаге. Спустя несколько мгновений он оторвался от бумаги.

— Вы не возражаете, если я так и напишу: «кровоизлияние в мозг»? Или будем делать вскрытие?

Я покачал головой:

— Пусть будет кровоизлияние. Какая теперь разница?

Доктор закончил писать и протянул свидетельство мне:

— Проверьте, все ли правильно, и распишитесь.

Я пробежал листок глазами. Все в порядке. Да иначе и быть не могло — в Неваде все всё знали о Кордах. Возраст-67 лет. Наследники: жена, Рина Марлоу Корд; сын, Джонас Корд-младший.

— Все правильно.

Он взял бумагу и встал.

— Я его зарегистрирую и пришлю вам копии.

Он секунду колебался, словно решая, стоит ли выражать мне соболезнования. Видимо, решение было отрицательным: он молча направился к двери. Тут вошел Дэнби.

— Те двое все еще ждут в приемной. Их отослать?

Отсылать их бесполезно — все равно придут завтра.

— Пусть войдут, — распорядился я.

В кабинет вошли родители девушки. На их лицах отражалась странная смесь скорби и сочувствия.

Мужчина посмотрел мне в глаза и искренне проговорил:

— Очень сожалею, мистер Корд, что нам приходится знакомиться в столь прискорбных обстоятельствах.

Его жена разразилась театральными рыданиями.

— Это ужасно, ужасно, мистер Корд, — причитала она.

Я скептически взглянул на нее. Внешне дочь была на нее похожа, но на этом их сходство кончалось. Мамаша оказалась настоящей мегерой.

— А вы-то что убиваетесь? До этого дня вы даже не были с ним знакомы. Да и то явились лишь за тем, чтобы потребовать денег.

Она потрясенно воззрилась на меня и визгливо крикнула:

— Как вы смеете говорить такие вещи, когда тело вашего отца еще лежит тут — и после того, что вы сделали с моей дочерью?

Я встал. Не выношу липы.

— После того, что я сделал с вашей дочерью? — крикнул я. — Я не делал с ней ничего, чего бы она сама не хотела. Если бы вы не твердили ей, что нужно сделать все, чтобы подцепить меня, она осталась бы жива. Но нет — вы велели ей любой ценой заполучить Джонаса Корда-младшего. Она сказала мне, что вы уже планируете церемонию.

Муж повернулся к ней и дрожащим голосом спросил:

— Так ты знала, что она беременна?

Она явно испугалась.

— Нет, Генри, нет! Я не знала. Я только сказала, что было бы мило, если бы она вышла за него замуж, вот и все.

Он сжал губы, и на секунду мне показалось, что он готов ее ударить, но он сдержался и повернулся ко мне:

— Извините, мистер Корд. Больше мы вас не побеспокоим.

Он гордо направился к двери.

— Но, Генри… — попыталась протестовать она.

— Заткнись! — бросил он, толкая ее к двери. — Разве тебе мало того, что ты уже сказала?

Когда за ними закрылась дверь, я повернулся к Макалистеру:

— Завтра же зайдите к нему на работу. Думаю, он теперь подпишет отказ от претензий. Он производит впечатление честного человека.

— И вы считаете, что честный человек поступит именно так?

— По крайней мере, я научился от отца одному. — Я невольно взглянул в сторону дивана с телом. — Он все время твердил, что каждый человек имеет свою цену. У некоторых она измеряется деньгами, у других — женщинами, у третьих — славой. Но честного человека покупать нет нужды. В конце концов он не потребует от вас расходов.

— Ваш отец был практичным человеком, — заметил Макалистер.

Я пристально посмотрел на адвоката.

— Мой отец был жадным, эгоистичным сукиным сыном, которому не терпелось захапать все, что только можно, — заявил я. — Хотелось бы надеяться, что я сумею занять его место.

Макалистер задумчиво потер подбородок:

— Сумеете.

Я взглянул на Неваду, который продолжал все так же безмолвно стоять у книжного шкафа. Он достал кисет и сделал самокрутку. Я снова обратился к Макалистеру:

— Мне понадобится помощь.

Адвокат промолчал, но по его глазам было видно, что он заинтересован.

— Прежде всего мне нужен советник, консультант и поверенный, — добавил я. — Вы согласны занять эту должность?

— Не знаю, найдется ли у меня время, — медленно проговорил он. — У меня обширная практика…

— Насколько обширная?

— На шестьдесят тысяч в год.

— Сто тысяч будет достаточно, чтобы вы перебрались в Неваду?

— Если я сам составлю контракт, — сразу же ответил он.

— О’кей, — сказал я, протягивая ему сигарету и закуривая сам.

Он спросил, хитро прищурившись:

— А откуда вы знаете, можете ли платить мне такие деньги?

Я улыбнулся.

— Признаться, я не был в этом уверен, пока вы не приняли мое предложение.

Он тоже улыбнулся, но тут же согнал улыбку с лица. Теперь он стал сама деловитость.

— Прежде всего нам необходимо срочно созвать заседание совета директоров и официально избрать вас президентом компании. В этом плане у нас могут возникнуть какие-либо осложнения?

Я покачал головой:

— Думаю, нет. Отец не любил делиться. Девяносто процентов акций записаны на его имя и, согласно завещанию, должны перейти ко мне в случае его смерти.

— У вас есть его копия?

— Нет, но она должна быть у Дэнби. Он вел всю отцовскую канцелярию.

Я нажал кнопку звонка, и в кабинет вошел Дэнби.

— Принесите мне копию завещания моего отца, — приказал я.

Спустя минуту оно лежало у меня на столе в голубой нотариальной папке. Я подвинул ее к Макалистеру. Он быстро пролистал его.

— Все в порядке. Акции действительно завещаны вам. Необходимо как можно быстрее оформить наследование.

Я вопросительно взглянул на Дэнби, который поспешно сказал:

— Оригинал хранится в Рено у судьи Гаскелла.

— Позвони ему и попроси прибыть сюда немедленно. А потом обзвони членов совета директоров и скажи, что я устраиваю заседание завтра утром в моем доме. За завтраком.

Потом я снова повернулся к Макалистеру:

— Теперь все, Мак? Я ничего не забыл?

— На данный момент все. Правда, остается еще немецкий контракт. Я мало что знаю, но ваш отец считал его очень перспективным. Какой-то новый вид продукции. Кажется, он называл его пластмасса.

Я раздавил окурок в пепельнице.

— Возьмите у Дэнби папку по этому делу, просмотрите и кратко изложите мне все перед завтрашним заседанием. Я встану в пять.

В глазах Мака появилось какое-то странное выражение. Потом я понял, что вижу. Уважение.

— Я буду у вас в 5.00, Джонас. Что-нибудь еще?

— Захватите у Дэнби список остальных держателей акций. Думаю, мне следует знать их до совещания.

Уважения во взгляде адвоката прибавилось.

— Да, Джонас.

Когда дверь за ним закрылась, я взглянул на Неваду.

— Ну, что ты на все это скажешь?

Он выплюнул кусочек прилипшей к губе папиросной бумаги:

— По-моему, старик спит совершенно спокойно.

Это напомнило мне то, о чем я чуть было не забыл. Я подошел к дивану и приподнял край одеяла. Глаза отца были закрыты, губы сурово сжались. На правом виске появилось голубоватое пятно, уходившее под край волос. Наверное, то самое кровоизлияние.

Где-то в глубине сознания гнездилась мысль, что надо бы поплакать, но слезы упорно не шли. Он бросил меня слишком давно, в тот самый день, когда швырнул Неваде.

Дверь позади открылась. Я опустил плед и обернулся. Это опять был Дэнби.

— Вас хочет видеть Джейк Платт, сэр.

Джейк был управляющим завода, благодаря которому крутилась вся машина. Видно, известие о смерти отца уже облетело завод.

— Пусть войдет, — сказал я.

В дверях мгновенно появился Джейк, огромный, тяжеловесный. Даже шаги у него были тяжелые. Он вошел в кабинет, протягивая руку.

— Я только что получил печальное известие. Какая потеря для всех нас. — Он сделал скорбную мину. — Ваш отец был великим человеком. Воистину великим.

«А ты — великий актер, Джейк Платт», — подумал я, а вслух произнес:

— Спасибо, Джейк. Мне приятно знать, что у меня за спиной такие люди, как вы.

Он гордо расправил плечи, а голос его понизился до конфиденциального шепота:

— На заводе уже все об этом говорят. Может, мне им что-нибудь сказать? Вы ведь знаете этих мексиканцев и индейцев. Они дергаются. Их надо бы немного успокоить.

Я посмотрел на него. Наверное, он прав.

— Неплохая мысль, Джейк. Но, думаю, будет лучше, если я сам поговорю с ними.

Джейк должен был согласиться, даже если ему это и не понравилось. Такую уж он вел политику: никогда не перечить хозяину.

— Конечно, Джонас, — сказал он, пряча разочарование. — Если вы в силах.

— В силах, — ответил я, направляясь к двери.

— А что делать с ним? — прозвучал у меня за спиной голос Невады.

Я обернулся и проследил за его взглядом, который был направлен на диван.

— Вызови похоронное бюро. Пусть они им займутся. Скажи, что нам нужен самый роскошный гроб в штате.

Невада кивнул.

— А потом жди меня у ворот с машиной, и поедем домой.

Выйдя из кабинета, я подошел к перилам и посмотрел с площадки лестницы на сразу притихшую толпу рабочих и работниц. Джейк поднял руки, и постепенно все стало стихать. Дождавшись, чтобы все механизмы остановились, я заговорил. В этом было нечто пугающее: впервые на заводе воцарилась полная тишина, в которой гулко разносился мой голос.

— Mi padre ha muerto. — Я говорил по-испански плохо, но это был их родной язык. — Но я, его сын, с вами и надеюсь достойно продолжить его дело. Очень жаль, что мой отец умер и не может выразить всем вам благодарность за отличную работу и за все, что вы сделали для процветания фирмы. Но как раз перед смертью он успел отдать распоряжение о пятипроцентной надбавке всем работающим на заводе.

Джейк отчаянно схватил меня за рукав. Я сбросил руку и продолжил:

— Я всем сердцем надеюсь на вашу помощь и поддержку, и на ваше терпение, потому что мне еще многому предстоит научиться. Еще раз спасибо, и да будет с вами Бог.

Я спустился по лестнице. Рабочие расступались передо мной, а кое-кто успокаивающе прикасался к моему плечу. В глазах некоторых стояли слезы. Хорошо, хоть кто-то оплакивал его, пусть даже не ведая, каков он был на самом деле.

Огромный автомобиль, за рулем которого сидел Невада, ждал меня у ворот. Направившись к нему, я почувствовал, что Джейк опять хватает меня за локоть, и я обернулся.

— Зачем вы это сделали, Джонас? — взвыл он. — Вы не знаете этих ублюдков так, как я. Дай им палец — отхватят всю руку. Ваш отец постоянно требовал, чтобы я урезал им жалованье.

Я смерил его холодным взглядом. Некоторые люди медленно учатся.

— Вы слышали, что я сказал там, Джейк?

— Слышал, слышал… Об этом я и толкую. Я…

Я не дал ему продолжить.

— По-моему, вы ничего не услышали, Джек, — тихо проговорил я. — Мои первые слова были: «Мой отец умер».

— Да, но…

— Эти слова значат именно это, Джейк. Он мертв, а я нет. И вам следует помнить, что я похож на него лишь в одном: я не готов слушать всякую чушь от тех, кто на меня работает. И если кому-то это не нравится, то он может отсюда выметаться.

Джейк оказался понятливым. В следующую секунду он уже открывал мне дверцу машины.

— Я ничего такого не имел в виду. Джонас. Я просто…

Бесполезно было объяснять ему, что чем больше ты платишь рабочим, тем большую отдачу получаешь, имея моральное право требовать от них невозможного. Форд уже доказал это на практике, повысив в прошлом году ставки своим рабочим и получив в результате троекратное увеличение производительности труда. Я забрался в машину и оглядел мрачные серые заводские строения с липкой черной крышей. Я вспомнил, как она выглядела с воздуха.

— Джейк, — сказал я, — видите эту крышу?

Он обернулся и посмотрел на нее, озадаченно спросив:

— И что, сэр?

Внезапно я почувствовал страшную усталость. Откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

— Покрасьте ее в белый цвет, — распорядился я.

5

Я дремал, пока мощный автомобиль преодолевал двадцать миль между заводом и новым домом отца. Время от времени я открывал глаза — и всякий раз видел, что Невада наблюдает за мной в зеркало заднего вида, но потом мои веки снова опускались, словно налитые свинцом.

Я ненавижу отца, ненавижу мать. А если бы у меня были братья и сестры, то я и их ненавидел бы. Хотя нет, ненавидеть отца я перестал. Он мертв, а мертвых не следует ненавидеть. О них можно только помнить. И я не ненавидел свою мать. Да она и не была мне матерью. У меня мачеха. И я ее не ненавидел — я ее любил.

Именно поэтому я привел ее домой. Я хотел жениться на ней. Но отец сказал, что я еще слишком молод. В девятнадцать лет жениться рано, сказал он. А вот он не был слишком молод. Он женился на ней через неделю после того, как я вернулся в колледж.

Рину я встретил в загородном клубе за две недели до окончания каникул. Она была откуда-то с Восточного побережья, из какого-то городка в штате Массачусетс, и совершенно не походила на тех девушек, с которыми мне приходилось иметь дело прежде. Все здешние девицы были загорелые и темноволосые. Они двигались по-мужски, говорили по-мужски и даже ездили верхом по-мужски. Лишь вечером, когда они сменяли джинсы на юбки, можно было определить их женскую природу, потому что даже во время купания в бассейне они, в соответствии с модой, походили на мальчишек. Плоскогрудые и узкобедрые.

А вот Рина была девушка. Не заметить этого было нельзя. Особенно в купальнике — а я впервые увидел ее именно так. Она была стройной, и плечи у нее были широкие. Может, даже чересчур широкие для женщины. Но вот грудь у нее была полная и тугая, словно вопреки велениям моды шелковая ткань обтянула два булыжника. Легко и свободно покоились они на высокой грудной клетке, плавно переходившей в узкую талию, с которой взгляд соскальзывал на округлые женственные бедра и ягодицы.

Ее длинные белокурые волосы были стянуты сзади в хвост. Под высокими дугами бровей блестели широко расставленные глаза с чуть скошенными уголками. Их голубизна походила на свет, скованный льдом. Прямой нос был несколько широковат, выдавая ее скандинавское происхождение. Возможно, единственным ее недостатком был рот. Он был большой, но не чувственный, потому что губы были узковаты. Это был властный рот, а под ним аккуратный, но волевой подбородок.

Она окончила школу в Швейцарии, была сдержанна и редко смеялась. Ей хватило двух дней, чтобы совершенно свести меня с ума. Ее мелодичный, грудной голос с легким иностранным акцентом постоянно звучал у меня в ушах.

Спустя десять дней я впервые понял, как она мне желанна. Мы кружились в медленном вальсе, в зале было полутемно. Вдруг она запнулась, и я крепче прижал ее к себе. Она улыбнулась своей медленной улыбкой и прошептала:

— А ты очень сильный.

Она еще плотнее прильнула ко мне, и я почувствовал, как жар ее тела переливается в меня. Наконец я больше не мог этого вынести, взял ее за руку и повел к выходу.

Она молча села в мой спортивный автомобиль, и мы понеслись по шоссе. Я свернул в какой-то проселок, выключил мотор и посмотрел на Рину. Она откинулась на спинку сиденья. Я обнял ее и поцеловал. Ее губы не отвечали. Они были похожи на колодец посреди пустыни: он есть, если нужен. Я потянулся к ее груди, но она перехватила мою руку.

Я поднял голову и посмотрел на нее. Глаза ее были открыты, но их выражения я не понял.

— Я хочу тебя, — сказал я.

Ее взгляд не изменился. Я едва смог расслышать ее голос:

— Знаю.

Я опять придвинулся к ней, но на этот раз она остановила меня, прижав ладонь к моей груди.

— Почему? — спросил я.

В темноте ее лицо словно светилось.

— Потому что через два дня я возвращаюсь домой. Потому что в биржевой панике двадцать третьего года мой отец обанкротился, и теперь я должна найти богатого мужа. Я не могу рисковать.

Секунду я молча смотрел на нее, а потом завел двигатель и выехал на шоссе. Я ничего не сказал ей, но я мог решить все ее проблемы. Я был богат, или буду богатым.

Оставив Рину в гостиной, я прошел прямо в кабинет отца. Как обычно, он работал у себя за столом. Когда я вошел, он поднял голову.

— В чем дело? — спросил он, словно ему помешал кто-то из клерков.

Я резко зажег верхний свет.

— Я хочу жениться.

Некоторое время он смотрел на меня отсутствующим взглядом. Однако молчание не затянулось.

— Ты сошел с ума, — бесстрастно заявил он. — Пойди спать и не мешай мне.

— Папа, я серьезно, — сказал я, не трогаясь с места. За многие годы я впервые назвал его так.

Он тяжело встал из-за стола.

— Нет. Ты слишком молод.

Больше он ничего не сказал. Ему даже в голову не пришло спросить, кто она, что и откуда. Нет, просто я слишком молод.

— Ладно, отец, — проговорил я, поворачиваясь к двери. — Запомни, что я тебя просил.

— Постой! — окликнул меня отец. Я остановился у самой двери. — Где она?

— Внизу, в гостиной.

— И когда вы это решили?

— Сегодня, — ответил я. — Сегодня вечером.

— Что, очередная вертихвостка, которая подцепила тебя в клубе? А теперь с нетерпением ждет, когда ее познакомят со стариком?

Я возмущенно возразил:

— Она совсем не такая. Если хочешь знать, она даже не подозревает, о чем мы тут с тобой говорим.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что еще не сделал ей предложения?

— А это и не нужно, — заявил я с самоуверенностью молодости. — Я знаю, что она мне ответит.

— Ну, для порядка, может, все же следует заручиться ее согласием?

Я привел Рину в кабинет.

— Это мой отец, Рина. Отец, познакомься с Риной Марлоу.

Рина вежливо кивнула. Можно было подумать, что сейчас полдень, а не два часа утра.

Отец задумчиво смотрел на нее. Такого выражения на его лице я еще не видел. Выйдя из-за стола, он протянул ей руку.

— Очень приятно, мисс Марлоу, — сказал он мягко.

Я изумленно смотрел на него. Так он не вел себя ни с кем из моих друзей.

Рина пожала ему руку.

— Мне тоже очень приятно, мистер Корд.

Не отпуская ее руки, отец проговорил чуть насмешливо:

— Мой сын решил, что хочет жениться на вас, мисс Марлоу, но мне кажется, что он еще слишком молод. А вы как считаете?

Рина посмотрела на меня. Ее глаза ярко вспыхнули, но тут же снова погасли. Повернувшись к отцу, она проговорила:

— Мне очень неловко, мистер Корд. Будьте добры, отвезите меня домой.

Я ошеломленно смотрел, как отец берет ее под руку и уходит с ней. Спустя мгновение до меня донесся звук отъезжающего автомобиля. Ища, на чем бы выместить ярость, я схватил со стола лампу и швырнул ее в стену.

Через две недели, уже в колледже, я получил от отца телеграмму.

«Мы с Риной поженились сегодня утром.

Находимся в Нью-Йорке, отель „Уолдорф-Астория“. Завтра отправляемся на „Левиафане“ в Европу на медовый месяц».

Я бросился к телефону и позвонил ему.

— Нет смешнее дурака, чем старый дурак! — крикнул я через три тысячи миль. — Неужели ты не понимаешь, что она вышла за тебя только ради денег?

Отец даже не рассердился. Он рассмеялся.

— Это ты дурак. Ей нужен был мужчина, а не мальчишка. Она даже настояла на подписании брачного контракта.

— Да что ты говоришь? — воскликнул я. — И кто же его составлял? Ее адвокат?

Отец снова рассмеялся.

— Нет, мой. — Тут голос его стал резким и суровым: — А теперь возвращайся к своим занятиям и не лезь не в свои дела. Уже полночь, и я иду ложиться.

Связь прервалась. Спать в ту ночь я не мог. Перед глазами то и дело всплывали порнографические сцены с Риной и моим отцом. Несколько раз я просыпался в холодном поту.

* * *

Я проснулся оттого, что кто-то осторожно тряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидел лицо Невады:

— Мы приехали.

Сморгнув остатки сна и выйдя из машины, я посмотрел на дом. Странный дом. С того времени, как отец построил его, я провел в нем не более двух недель. Теперь он мой, как и все, что было создано отцом.

Рина все предусмотрела. Но не это. Мой отец мертв. И я скажу ей об этом.

6

Парадная дверь открылась, едва я поднялся на веранду. Построив традиционный для южных плантаций особняк, отец вывез из Нового Орлеана креола Робера — дворецкого в лучших традициях.

Это был гигант выше меня на целую голову, добрый, надежный, деятельный. Дворецкими были и его отец, и его дед. И хотя они были рабами, но гордились своей профессией и сумели привить эту гордость Роберу. Благодаря какому-то шестому чувству он всегда появлялся вовремя.

С легким поклоном он пропустил меня в дом:

— Добрый день, мистер Корд.

Он говорил по-английски с мягким креольским выговором.

— Привет, Робер. Пойдем со мной.

Он молча проследовал за мной в кабинет отца. Закрыв дверь, он повернул ко мне бесстрастное лицо:

— Да, мистер Корд?

Впервые в жизни он назвал меня «мистер», а не «мастер», так обращаются к сыновьям хозяина. Я посмотрел на него.

— Мой отец умер, — объявил я.

— Знаю, — ответил он. — Мистер Дэнби звонил.

— Другие тоже знают?

Он покачал головой.

— Я сказал мистеру Дэнби, что миссис Корд нет дома, а другой прислуге я ничего не говорил.

За дверью послышался шорох. Не переставая говорить, Робер быстро направился к двери.

— Я подумал, что вам самому надлежит сообщить эту печальную весть.

Он рывком открыл дверь. Там никого не оказалось, но вверх по лестнице спешила какая-то фигура.

Негромкий голос Робера был полон жесткой властности:

— Луиза!

Фигура замерла посередине пролета. Это была личная горничная Рины.

— Иди сюда, — приказал Робер.

Девушка послушно спустилась с лестницы, со страхом глядя на дворецкого.

— Да, мистер Робер?

Голос у нее тоже был испуганный. Мне впервые довелось увидеть, каким образом Роберу удается поддерживать в доме дисциплину. Он двигался почти лениво, но пощечина прозвучала, как пистолетный выстрел. Его голос был полон презрения.

— Сколько раз я говорил — не подслушивать у дверей?

Луиза стояла, прижав руку к щеке. По ее лицу текли слезы.

— Ступай на кухню. Я разберусь с тобой позже.

Девушку как ветром сдуло. Робер повернулся ко мне.

— Я извиняюсь за нее, мистер Корд. Обычно слуги у меня такого не делают, но эту довольно трудно держать в руках.

Я вытащил из пачки сигарету, и едва она коснулась моих губ, как Робер поднес зажженную спичку.

— Не страшно, Робер. Думаю, что она недолго здесь останется.

— Да, сэр.

Я бросил взгляд наверх. Как это ни странно, я колебался.

— Миссис Корд у себя в комнате, — сказал Робер у меня за спиной.

Я обернулся. На его лице была непроницаемая маска дворецкого.

— Спасибо, Робер. Пойду скажу ей.

* * *

Я мягко постучал в дверь комнаты Рины. Ответа не было. Толкнув дверь, я вошел. Ее голос раздался из ванной:

— Луиза, принеси мне банное полотенце.

Я вошел в ванную, прихватив махровую простыню. Как раз в эту минуту она открыла перегородку.

Она была вся золотая и белая, и кожа ее блестела от струек воды. На секунду она изумленно застыла на месте. Большинство женщин попытались бы прикрыться. Но не Рина. Она протянула руку за простыней. Ловко завернулась в нее и вышла из ванны.

— А где Луиза? — спросила она, присаживаясь за туалетный столик.

— Внизу, — ответил я.

Она начала обсушивать лицо другим полотенцем.

— Твоему отцу это не понравится.

— А он не узнает, — ответил я.

— Почему ты считаешь, что я ему ничего не скажу?

— Не скажешь, — уверенно произнес я.

Тут она впервые почувствовала что-то неладное. Она пристально посмотрела на меня в зеркало. Лицо ее посерьезнело.

— Что между вами произошло, Джонас?

Секунду она пристально наблюдала за мной, а потом дала мне маленькое полотенце:

— Будь хорошим мальчиком, Джонас, вытри мне спину. А то я не достаю. — Она улыбнулась мне в зеркало. — Видишь ли, Луиза мне действительно нужна.

Я взял полотенце и шагнул к ней. Она приспустила банную простыню с плеч. Я стер капли влаги с ее безупречной кожи. Разогретое ванной тело сильнее источало аромат ее духов. Я прижался губами к ее шее. Она изумленно повернулась.

— Прекрати, Джонас! Сегодня утром твой отец сказал, что ты сексуальный маньяк, но тебе не нужно это доказывать.

Я посмотрел ей в глаза. В них не было страха. Она была очень уверена в себе. Я медленно улыбнулся.

— Возможно, он был прав. А может, просто забыл, что значит молодость.

Я рывком поднял ее и притянул к себе. Полотенце соскользнуло еще ниже. Я жадно прильнул к полураскрытым губам и положил руку на упругую грудь, под которой ощущалось бешеное биение сердца. На мгновение мне показалось, что она страстно потянулась ко мне, но в следующий момент сердито оттолкнула меня. Простыня упала на пол.

— Ты с ума сошел! — бросила она, тяжело дыша. — Он может войти сюда в любую минуту.

Секунду я не мог пошевелиться, а потом вздохнул, избавляясь от напряжения.

— Больше он никогда сюда не войдет.

Ее лицо медленно бледнело.

— Что ты хочешь сказать? — пролепетала она.

Впервые мне удалось заглянуть в глубину ее глаз. Ей было страшно. Как и все люди, она боялась неизвестного будущего.

— Миссис Корд, — медленно проговорил я, — ваш муж мертв.

Ее зрачки расширились. Она бессильно опустилась на пуф. Бессознательно подняла простыню и закуталась в нее.

— Не может быть! — тихо прошептала Рина.

— Чего не может быть, Рина? — безжалостно спросил я. — Того, что он мертв, или того, что ты совершила роковую ошибку, выйдя замуж за него, а не за меня?

Казалось, она не слышала меня. Она смотрела на меня сухими глазами, а в них была печаль — и сострадание, на которое я считал ее неспособной.

— Он мучился?

— Нет. Это был удар. Все произошло мгновенно.

— Я рада за него, — тихо произнесла она, не отводя глаз. — Мне бы не хотелось, чтобы он страдал.

Она медленно встала. Ее глаза снова закрыла непроницаемая завеса.

— Тебе лучше уйти, — сказала она.

Это была знакомая мне Рина — та, которую мне хотелось уничтожить. Далекая, недостижимая, расчетливая.

— Нет, — заявил я. — Я еще не кончил.

— Что тут кончать?

Она хотела пройти мимо меня к гардеробу.

Я схватил ее за руку и притянул к себе.

— У нас еще остались незаконченные дела. Я привел тебя домой, потому что хотел тебя. Но ты выбрала моего отца, потому что для тебя он представлял более быструю прибыль. Думаю, я достаточно долго ждал!

Она продолжала смотреть на меня. Теперь она не боялась. Это поле битвы было ей знакомо.

— Ты не посмеешь!

Я рванул простыню. Она кинулась к двери, но я перехватил ее за руку и притянул к себе. Второй рукой я поймал ее волосы, заставив повернуть лицо ко мне.

— Я буду кричать, — хрипло выдохнула она. — Сбегутся слуги.

Я ухмыльнулся.

— Они просто примут это за горестный плач. Робер увел всех на кухню. Никто не придет, если я не позову.

— Подожди! — взмолилась она. — Ради Бога, подожди! Ради отца…

— С какой стати? — спросил я. — Ведь он-то меня не ждал.

Я отнес ее в спальню и бросил на постель. Она попыталась скатиться с нее, но я ей не дал. Тогда она укусила меня за руку. Я прижал ее ноги коленом к кровати и отвесил ей пощечину. Удар отбросил ее на подушку. На щеке остался белый след от моих пальцев.

На секунду она закрыла глаза, а когда открыла снова, в них появился дикий блеск, которого я прежде не видел. Она улыбнулась, обняла меня и притянула на себя. Ее губы приникли к моим. Я почувствовал, как ее тело начало страстно выгибаться.

— Давай, Джонас! — выдохнула она мне в рот. — Скорее! Я не могу больше ждать! Я так долго ждала.

Я попытался встать, но она не стала дожидаться, чтобы я разделся. Она снова притянула меня к себе и соединила наши тела. Она пылала.

— Сделай мне ребенка, Джонас! — прошептала она мне на ухо. — Сделай мне ребенка, как тем трем девчонкам из Лос-Анджелеса. Влей в меня свою жизнь!

Я заглянул ей в глаза. Они были полны вызывающего торжества. Но в них не отражалась страсть ее тела.

— Сделай мне ребенка, — снова прошептала она. — Ведь твой отец не захотел. Он боялся, как бы кто-то не отнял чего-нибудь у тебя!

— Что? О чем это ты говоришь?!

Я попытался встать, но она превратилась в бездонный колодец, из которого я не мог выбраться.

— Да, Джонас, — подтвердила она с улыбкой. Ее тело не отпускало меня. — Твой отец не желал рисковать. Поэтому и заставил подписать перед свадьбой тот брачный контракт. Он хотел, чтобы все досталось его бесценному сыну! Но ты ведь сделаешь мне ребенка, правда, Джонас? И кроме нас, никто не догадается. Ты поделишься состоянием со своим ребенком, даже если весь свет будет считать, что это ребенок твоего отца.

Я резко отпрянул от нее, теряя последние силы. Она уткнулась в подушку и заплакала.

Я молча встал и вышел из спальни.

Спускаясь вниз, я думал о том, что был дорог отцу. По-настоящему дорог. Хотя я этого не видел, но он меня любил.

Когда я вошел в свою комнату, из глаз моих лились слезы.

7

Я мчался по песчаным холмам на лошадке, которая была у меня в десять лет. Во мне поднялся страх бегства, хоть я и не знал, от кого спасаюсь. Оглянувшись, я увидел отца, скачущего на огромном рыжем коне. Пиджак у него распахнулся, на груди туго натянулась толстая золотая цепь от часов. Я слушал его гулкий, отдаленный голос: «Джонас, вернись! Вернись, черт возьми!»

Но я только безжалостно погонял свою лошадку. Вдруг, откуда ни возьмись, рядом оказался Невада, который без усилий поскакал рядом на своем вороном коне. Он спокойно посмотрел на меня и негромко сказал: «Вернись, Джонас. Тебя же зовет отец. Что ты за сын, в конце концов?»

Продолжая понукать лошадь, я опять оглянулся через плечо. Отец остановился. Лицо его было печальным. «Присмотри за ним, Невада, мне некогда». Он повернул коня и начал быстро удаляться. Вскоре вдали осталась только маленькая расплывчатая точка. Я наблюдал за ней сквозь слезы. Потом не выдержал и закричал: «Не уходи, отец!» Но слова застряли у меня в горле.

Я сел в кровати, мокрый от пота. Через открытое окно спальни до меня доносился топот лошадей, находившихся в загоне за домом.

Я подошел к окну. Судя по солнцу, было уже около пяти утра. В загоне один из конюхов начал объезжать гнедого конька. Я понял, что это — то лекарство, которое поможет мне избавиться от горького привкуса во рту. Натянув джинсы и старую голубую рубаху, я вышел из комнаты.

На лестнице мне встретился Робер с подносом, на котором стояли стакан апельсинового сока и дымящийся кофейник.

— Доброе утро, мистер Джонас.

— Доброе утро, Робер.

— Мистер Макалистер ждет вас в кабинете.

— Спасибо, Робер.

Я приостановился. Загон подождет. Есть дела поважнее.

— Мистер Джонас, — позвал Робер.

— Да?

— Делами лучше заниматься, когда у тебя есть что-то в животе.

Я посмотрел на него, а потом — на поднос. Кивнув, я присел на верхнюю ступеньку. Пока я пил сок, Робер поставил поднос рядом, налил мне кофе и снял крышку с тоста. Робер был прав. Чувство пустоты исходило из желудка — и уже понемногу исчезало.

* * *

Если Макалистер и обратил внимание на то, как я одет, то виду не подал. Он сразу перешел к делу:

— Оставшиеся десять процентов акций разделены следующим образом: по два с половиной процента имеют Рина Корд и Невада Смит; еще по два процента — судья Сэмюэль Гаскелл и Питер Коммэк, президент промышленного банка в Рено; один процент у Юджина Дэнби.

— Сколько стоят акции?

— Годовая прибыль или общая стоимость?

— То и другое.

Он заглянул в свои бумаги.

— Если считать по прибылям за последние пять лет, то пакет меньшинства можно оценить в сорок пять тысяч; по текущему курсу — около шестидесяти. После войны доходность корпорации стала снижаться.

— Что это значит?

— В мирное время спрос на нашу продукцию падает.

Я закурил, прикидывая, не поспешил ли я, назначив ему сотню тысяч в год.

— Скажите мне что-нибудь, чего я не знаю.

Он посмотрел в бумаги, потом — на меня.

— Банк Коммэка отказался выдать кредит в двести тысяч долларов, который запросил ваш отец на финансирование подписанного вчера германского контракта.

Я медленно раздавил окурок в фирменной пепельнице.

— Значит, денег у меня будет маловато?

Макалистер кивнул. Следующий мой вопрос застал его врасплох:

— Ну, и что вы предприняли?

Он посмотрел на меня как на психа.

— А почему вы решили, что я что-то предпринял?

— Вчера, когда я зашел в кабинет отца, вы уже были там. Не думаю, чтобы он вызывал вас только для того, чтобы разобраться с родителями девчонки. Это он сделал бы и сам. Да и потом, когда вы приняли мое предложение. Значит, вы уверены, что получите свои деньги.

Адвокат улыбнулся.

— Я договорился о кредите в «Пайониэр Нэшнл Траст Компани» в Лос-Анджелесе. На всякий случай на триста тысяч.

— Хорошо, — сказал я. — Этого хватит на то, чтобы скупить все остальные акции.

Он снова удивленно воззрился на меня. Я плюхнулся в кресло рядом с ним.

— Ну, а теперь расскажите мне все, что вам удалось разузнать об этом новом виде продукции, которым мой отец так увлекся. Как, говорите, он называется? Пластмасса?

8

В просторном холле Робер накрыл обильный завтрак в сельском стиле: бифштекс с яйцом, горячие лепешки. Убрав последнюю тарелку, он бесшумно исчез. Я допил кофе и поднялся.

— Итак, господа, — сказал я, — излишне говорить, насколько я ошеломлен свалившейся на меня вчера огромной ответственностью за дальнейшую судьбу такой крупной компании. Я пригласил вас сюда, чтобы вы помогли мне решить, как действовать дальше.

— Ты можешь полностью на нас положиться, сынок, — пропищал из-за стола Коммэк.

— Спасибо, мистер Коммэк, — отозвался я. — Похоже, первым делом нам надо бы избрать нового президента компании. Это должен быть человек, столь же преданный ее интересам, как и мой отец.

Я обвел взглядом сидящих за столом, дожидаясь, чтобы тишина стала гнетущей. Стала.

— У вас будут предложения, джентльмены?

— А у тебя? — спросил Коммэк.

— Вчера мне так казалось, но утро вечера мудренее. Я решил, что этот орешек мне не по зубам. Опыта маловато.

Впервые за утро Гаскелл, Коммэк и Дэнби повеселели. Они обменялись быстрыми взглядами. Заговорил Коммэк:

— Очень разумное решение, сынок. Ну, а как насчет Гаскелла? Он недавно вышел в отставку, но, думаю, согласится нам помочь.

Я повернулся к судье.

— Вы согласны, судья?

— Ну, чтобы выручить тебя, сынок, — ответил он. — Только для этого.

Я взглянул на Неваду. Он широко улыбался. Я улыбнулся ему в ответ и повернулся к остальным:

— Ну, проголосуем, джентльмены?

Тут впервые заговорил Дэнби:

— Вообще-то, по уставу нашей компании, президент может быть избран только общим собранием держателей акций, и только большинством акций.

— Так давайте проведем такое собрание, — предложил Коммэк. — Большинство акционеров здесь присутствуют.

— Прекрасная идея! — согласился я. Потом с улыбкой повернулся к судье. — Конечно, если я могу голосовать принадлежащими мне акциями.

— Ну, конечно, сынок, — прогудел судья, доставая из кармана какую-то бумагу и протягивая ее мне. — Вот завещание твоего отца. Утром оно было утверждено. Теперь все по закону твое.

Я взял завещание и весело продолжил:

— Ладно, значит, совещание директоров закончено, и начинается собрание акционеров. Первый пункт повестки дня — выборы президента и казначея компании вместо покойного Джонаса Корда.

— Предлагаю судью Сэмюэля Гаскелла, — улыбнулся Коммэк.

— Кандидатуру поддерживаю, — быстро произнес Дэнби. Даже слишком быстро. Я кивнул.

— Кандидатура судьи Гаскелла внесена в протокол. У кого-нибудь есть другие кандидатуры?

Невада встал и неспешно протянул:

— Я предлагаю Джонаса Корда-младшего.

— Спасибо, — улыбнулся я ему. Потом повернулся к судье и жестко произнес: — Кто-нибудь поддерживает эту кандидатуру?

Лицо судьи побагровело. Он быстро посмотрел на Коммэка, потом на Дэнби. Дэнби побледнел.

— Так я не понял, вторая кандидатура поддержана? — холодно повторил я.

Они поняли, что я загнал их в тупик.

— Поддержана, — еле слышно проговорил судья.

— Спасибо, судья, — сказал я.

После этого все пошло легко. Я купил их акции за двадцать пять тысяч и первым делом уволил Дэнби.

Если у меня и будет секретарь, то не этот чопорный аспид. У моей секретарши будут сиськи.

* * *

Робер вошел в кабинет, где работали мы с Макалистером. Я оторвался от бумаг.

— Да, Робер, в чем дело?

— Миссис Рина просит вас зайти к ней в комнату, сэр.

Я встал и потянулся.

— О’кей, сейчас приду. А вы подождите меня, — попросил я Макалистера. — Я скоро.

Я постучал в дверь ее комнаты и, услышав приглашение, вошел.

Рина сидела перед зеркалом. Луиза расчесывала ее волосы большой белой щеткой. Рина встретила мой взгляд в зеркале.

— Ты хотела меня видеть?

— Да. — Повернувшись к Луизе, она распорядилась: — На сегодня хватит, Луиза. Можешь идти. Спускайся вниз. Я позову тебя, если понадобишься.

— Так что у тебя за дело? — спросил я.

Рина грациозно встала. Ее черный пеньюар завихрился вокруг нее. Сквозь него просвечивало черное белье. Она перехватила мой взгляд и улыбнулась.

— Ну, как ты находишь мой вдовий наряд?

— Получилась очень веселая вдовушка, — ответил я. — Но ты позвала меня не за этим.

Рина взяла сигарету и закурила.

— Я хочу уехать отсюда сразу после похорон.

— Это еще почему? Ведь это твой дом. Он оставил его тебе.

— Я хочу, чтобы ты купил его у меня.

— На какие деньги?

— Найдешь. Твой отец всегда находил деньги на то, что хотел получить.

— Ну и сколько же ты за него хочешь?

— Сто тысяч долларов.

— Что? Он стоит не больше пятидесяти пяти!

— Правильно. Но в придачу я отдам мои акции.

— Они не покрывают разницы. Сегодня утром я купил вдвое больше акций за двадцать пять тысяч!

Она встала, подошла ко мне вплотную и смерила холодным взглядом.

— Послушай, Джонас. Я многого не прошу. По законам штата Невада я имею право претендовать на треть наследства, независимо от того, оставлено завещание или нет. Могу в любой момент оспорить это завещание в суде или же связать тебя в судебном процессе лет эдак на пять. И что тогда будет со всеми твоими планами?

Я молча уставился на нее.

— Если не веришь, можешь спросить у своего адвоката.

— Но ты уже проверяла? — догадался я.

— Еще бы! — огрызнулась она. — Судья Гаскелл позвонил мне, как только вернулся к себе.

Этого следовало ожидать. Старый подонок так легко не отступился бы.

— У меня нет таких денег! — сказал я. — И у компании тоже!

— Знаю, — ответила она. — Поэтому готова на компромисс. Пятьдесят тысяч ты выплачиваешь мне на следующий день после похорон, а на вторые пятьдесят даешь обязательство от имени компании выплачивать частями по десять тысяч в год в течение пяти лет.

Мне не нужно было советоваться с адвокатом, чтобы понять: она получила хорошую консультацию.

— О’кей, — сказал я, направляясь к двери. — Спускайся вниз. Я попрошу Макалистера подготовить бумаги.

Она снова улыбнулась.

— Никак не получится. Вдова Джонаса Корда не может спускаться вниз и заниматься делами. — Она снова уселась перед зеркалом. — Когда бумаги будут готовы, пришли их сюда.

9

Мы вышли из такси перед зданием банка в центре Лос-Анджелеса около пяти. Макалистер провел меня через вход для служащих и направился в задние помещения банка. Войдя в дверь с табличкой «Посторонним вход запрещен», мы оказались в приемной. Увидев Макалистера, секретарша улыбнулась.

— Мистер Макалистер! А мы думали, что вы в Неваде.

— Я оттуда. Мистер Морони у себя?

— Сейчас посмотрю. Иногда он уходит, не предупредив меня.

Она скрылась за дверью, а я заметил:

— Вот такую секретаршу надо и мне. Соображает, и грудь у нее что надо.

Адвокат улыбнулся.

— Такая получает семьдесят пять — восемьдесят долларов в неделю. Они недешевые.

— За все хорошее надо платить.

— Да, босс.

Из-за двери выпорхнула секретарша и улыбнулась:

— Мистер Морони примет вас, мистер Макалистер.

Мы прошли в просторный кабинет, отделанный темным деревом. В самом его центре стоял массивный письменный стол, за которым сидел человечек с седеющими волосами и проницательными темными глазами. При нашем появлении он встал.

— Мистер Морони, это — Джонас Корд, — сказал Макалистер.

Банкир протянул мне руку. Я ее пожал. У него оказалась не мягкая ладонь банкира, а жесткая и мозолистая, и пожатие ее было крепким. В этой руке были многие годы упорного труда, и по большей части не за столом.

— Рад с вами познакомиться, мистер Корд, — проговорил он с легким итальянским акцентом.

— Взаимно, сэр, — почтительно ответил я.

— Мне было жаль услышать о вашей потере. Судя по всему, что я слышал, ваш отец был человеком необычным. Конечно, вы понимаете, что положение сильно изменилось?

— Не хочу цепляться за формальности, мистер Морони, но мне казалось, что вы обещали кредит не конкретному лицу, а компании «Взрывчатые вещества Корда».

Морони улыбнулся:

— Хороший банкир дает заем компании, но всегда с учетом того, кто за ней стоит.

— Мой опыт ограничен, сэр, но мне казалось, что для хорошего банкира главное — это обеспечение, которое может предоставить компания. Полагаю, это было учтено в соглашении, которое вы заключили с мистером Макалистером.

Морони улыбнулся, откинулся в кресле и достал сигару. Раскурив ее, он посмотрел на меня сквозь облако дыма.

— Мистер Корд, скажите, пожалуйста, какова главная обязанность заемщика?

— Получить прибыль.

— Я сказал — у заемщика, а не у заимодавца.

— Я вас понял, мистер Морони. Но если бы я не думал, что получу прибыль с денег, которые вы дадите мне в качестве займа, то мне не было бы смысла их брать.

— И как вы рассчитываете получить эту прибыль? Насколько хорошо вы знаете дело, мистер Корд?

— Не так хорошо, как следовало бы. Но завтра, через месяц, через год я буду знать его лучше. И одно я знаю уже сейчас. Наступает завтра, с ним приходит новый мир. В нем откроются возможности, которых не было во время моего отца. И я ими воспользуюсь.

— Насколько я понял, вы говорите о новой продукции, права на которую приобретаете по этому германскому контракту?

— Да, отчасти.

— А что вы знаете о пластмассах?

— Очень мало, — признался я.

— Тогда почему вы решили, что это прибыльное дело?

— Я просто оценил заинтересованность Дюпона и Истмена в приобретении патентов на производство в Америке. К тому же учел ваше согласие дать нам кредит. Как только я улажу дела здесь, я намерен отправиться в Германию, чтобы узнать о пластмассах все.

— Кто будет управлять компанией в ваше отсутствие?

— Мистер Макалистер, сэр. Он уже согласился работать в компании.

В глазах банкира появилось уважение.

— Возможно, мистер Корд, мой совет директоров будет против, но я дам вам заем. Конечно, в этом есть определенная доля риска, но наш банк был создан именно за счет таких кредитов. Мы первыми выдали кредиты на производство кинофильмов, а уж более рискованного предприятия просто не существует.

— Спасибо, мистер Морони.

Он снял трубку:

— Принесите мне договор по кредиту для Корда и чек на триста тысяч долларов.

— Пока что я даю вам триста тысяч, — сказал он мне, — но верхний предел кредита — полмиллиона. Это одно из моих правил ведения банковского дела, мистер Корд: не ограничивать заемщиков узкими финансовыми рамками. Порой успех или провал зависит от нескольких лишних долларов.

Этот человек мне вдруг очень понравился. Игрок игрока всегда узнает. И в нем это было. Я улыбнулся ему.

— Спасибо, мистер Морони. Будем надеяться, что я заработаю для нас обоих хорошие деньги.

— Я в этом уверен, — сказал Морони, подвигая мне чек. Я взял его и, не глядя, передал Макалистеру.

— Еще раз спасибо, мистер Морони. Извините, что должен попрощаться, но нам сегодня же надо вернуться в Неваду.

— Сегодня? — удивился Морони. — Но до завтра поездов не будет.

— У меня свой самолет, мистер Морони. К девяти вечера мы уже будем дома.

Морони обошел свой стол и озабоченно посмотрел на меня.

— Летите пониже, мистер Корд. Мы ведь только что дали вам кучу денег.

Я громко рассмеялся.

— Не волнуйтесь. Самолет не опаснее автомобиля. И потом, если мы разобьемся, вы просто аннулируете чек.

Теперь уже рассмеялись и они.

— Удачи вам, — проговорил банкир, провожая нас в приемную. Там на диване я заметил знакомого человека, который почтительно встал при нашем появлении. Это был Баз Далтон — пилот, у которого я выиграл самолет.

— Эй, Баз! — окликнул я его. — Ты что здесь делаешь?

Он широко улыбнулся:

— Джонас! А ты-то какого черта здесь оказался?

— Да вот, подзанял немного денег, а ты?

— Тоже пытаюсь, но пока безуспешно, — огорченно произнес он.

— А зачем они тебе вдруг понадобились?

— Мне подвернулся контракт по доставке почты Лос-Анджелес — Сан-Франциско. По десять тысяч в месяц в течение года. Но, видно, придется отказаться. Нужны деньги для покупки трех самолетов, а банки решили, что риск слишком велик.

— И сколько тебе нужно?

— Тысяч двадцать пять. Двадцатник за самолеты и пятерка на полеты до первой выплаты.

— Контракт у тебя с собой?

— Да, вот он.

Баз вытащил из кармана бумагу. Просмотрев ее, я сказал:

— По-моему, неплохая сделка.

— Вот и я говорю. Я уже все прикинул. Если вычесть все расходы и амортизацию, то выходит пять тысяч чистыми в месяц. Вот, я все тут просчитал.

Я просмотрел его выкладки. Во сколько самолет обходится в месяц, я знал. Я повернулся и посмотрел на Морони.

— Мистер Морони, вы говорили серьезно? Насчет дополнительного кредита? Он ничем не ограничен?

— Не ограничен, — улыбнулся он.

Я повернулся к Базу.

— Ты получишь требуемую сумму на двух условиях: я получаю половину акций твоей новой компании и закладную на твои самолеты после амортизации в течение двенадцати месяцев. И то и другое получает компания «Взрывчатые вещества Корда».

Баз расплылся в улыбке:

— Заметано, старина!

Я почтительно повернулся к мистеру Морони.

— Не будете ли вы так добры оформить все, как надо? А то мне необходимо вернуться домой именно сегодня.

— С удовольствием, мистер Корд, — улыбнулся банкир.

— Тогда, пожалуйста, оформите ему кредит на тридцать тысяч.

— Но… погоди. Я просил только двадцать пять, — вмешался Баз.

— Знаю. Но сегодня я узнал одну вещь. Глупо одалживать деньги впритык. Рискуешь потерять все. Если хочешь, чтобы заемщик справился, ему надо дать побольше, чтобы он мог спокойно работать.

* * *

У моего отца были самые роскошные похороны в нашем штате. Присутствовал сам губернатор. Я закрыл на этот день завод, поэтому церквушка была набита до отказа, и не все поместились.

Мы с Риной стояли одни, впереди остальных. До меня доносился тихий плач. Плакали мексиканки с завода. Джейк Платт хлюпал носом у меня за спиной.

Но Рина, его жена, не плакала. Не плакал и я, его сын.

10

Ночь была теплая, хотя в раскрытые окна из пустыни прилетал ветерок. Я беспокойно ворочался, сбрасывая простыню. День выдался длинный: сначала похороны, потом обсуждение планов с Макалистером. Я устал, но заснуть никак не мог. Слишком много мыслей роилось у меня в голове. Уж не так ли чувствовал себя мой отец, когда шаги в его комнате не стихали после того, когда весь дом уже спал?

За дверью раздался какой-то шум. Я сел в кровати и резко спросил:

— Кто там?

Дверь отворилась, и я различил смутно белеющее лицо. Остальное ее тело в черном пеньюаре растворялось в темноте.

— Я решила, что ты еще не заснул, Джонас. Мне тоже не спится.

— Беспокоишься за свои деньги? — язвительно спросил я. — Чек вон там, на комоде, вместе с другими бумагами. Подпишешь отказ от прав — и он твой.

— Дело не в деньгах.

— Ну, а в чем же? — холодно поинтересовался я. — Пришла сказать, что сожалеешь? Выразить соболезнования?

Она подошла к самой кровати и посмотрела на меня.

— Не надо говорить такие вещи, Джонас, — просто сказала она. — Конечно, он был твой отец, но и я все-таки была его женой. Да, я очень сожалею.

— Интересно, о чем? — бросил я. — Не о том ли, что он не успел оставить тебе больше? Или, может, о том, что вышла за него, а не за меня? — Я горько рассмеялся. — Ты ведь его не любила!

— Не любила, — напряженно сказала она. — Но я уважала его. Он выше всех мужчин, которых я знала.

Я промолчал.

Неожиданно она присела на край кровати и горько расплакалась, закрыв лицо руками.

— Прекрати, — резко сказал я. — Плакать поздно.

Она отняла руки от лица. Серебряные слезы катились по ее щекам.

— Поздно для чего? — в сердцах воскликнула она. — Поздно его любить? Я ведь пыталась. Но я просто не способна любить. Не знаю, почему. Просто я такая. Твой отец это видел и понимал. Вот почему я вышла за него замуж. Не ради денег. Это он тоже понимал. И ему было довольно того, что я ему давала.

— Ну, а если так, чего же ты плачешь?

— Потому что мне страшно.

— Тебе страшно?! — рассмеялся я. Это никак с ней не вязалось. — Чего же ты боишься?

Она выудила сигарету откуда-то из складок пеньюара и, не зажигая, вложила в рот.

— Мужчин, — коротко бросила она.

— Мужчин? — переспросил я. — Ты, и боишься мужчин? Да ты же прирожденная…

— Вот именно, идиот! — гневно сказала она. — Меня пугают мужчины, их требования, их жадные лапы, их мысли об одном. Они прикрываются словами о любви, а хотят только одного! Трахнуть меня!

— Да ты совсем не в себе! — возмутился я. — Мы думаем не только об одном этом.

— Да? — спросила она и, чиркнув в темноте спичкой, осветила мое лицо. — А ты посмотри на себя, Джонас. Посмотри, как тебе хочется жену твоего отца!

Мне не нужно было смотреть: она была права. Я сердито выбил спичку у нее из руки. И внезапно она прильнула ко мне всем телом и покрыла быстрыми поцелуями мое лицо. Она тряслась от страха.

— Джонас, пожалуйста, позволь мне остаться с тобой. Только на одну ночь! Мне страшно быть одной!

Я поднял руки, чтобы отстранить ее. Под пеньюаром оказалось нагое тело. Мой гнев растаял, растворившись в водопаде желания. И отдавшись во власть владевшего мною демона, мы рухнули в пучины ада, созданного нашей необузданной страстью.

* * *

Я проснулся и посмотрел в окно, за которым только занимался рассвет. Потом взглянул на Рину. Она лежала на моей подушке, закрыв глаза рукой. Я осторожно прикоснулся к ее плечу. Она убрала руку. Глаза у нее были ясные и спокойные. Она грациозно встала и накинула пеньюар. Я наблюдал за тем, как она идет к комоду.

— Ручка в правом верхнем ящике, — подсказал я.

Она достала ручку и подписала отказ от претензий.

— Ты даже не читаешь, что в нем? — спросил я.

— А зачем? Все равно ты никогда не получишь больше, чем я согласилась дать.

Она взяла чек и копии. У двери она обернулась.

— Когда ты вернешься с завода, меня уже не будет.

Секунду я смотрел на нее.

— Тебе не обязательно уезжать.

Она посмотрела на меня, и мне показалось, что я вижу в ее глазах тень печали.

— Нет, Джонас. Не получится.

— А вдруг?

— Нет, — повторила она. — Пора тебе освободиться от влияния отца. Он был человеком значительным, но и ты таким станешь. По-своему.

Я молча закурил. Дым сигареты обжег мне легкие.

— До свиданья, Джонас, — сказала она. — Удачи тебе.

— Спасибо. До свиданья, Рина.

В следующий момент она исчезла за дверью, а я встал и подошел к окну. Красное солнце обещало жару. Вдруг я услышал позади звук открываемой двери. Мое сердце радостно встрепенулось: она вернулась!

Я обернулся и увидел Робера с подносом. Его белые зубы обнажились в мягкой улыбке.

— Я подумал, что вы не будете возражать против чашечки кофе.

* * *

Придя на завод, я увидел, что крышу уже начали красить в белый цвет. Усмехнувшись, я прошел внутрь.

Первый день на заводе выдался трудным. Казалось, все шло не то и не так, и я передал домой, чтобы обед приготовили к восьми. Однако дела удалось закончить раньше, и я вышел из машины у дома в половине восьмого, столкнувшись на ступеньках с Невадой. В руках он держал два чемодана. Он, видимо, тоже не ждал меня так скоро. Перебросившись со мной парой слов, он направился к своей машине и забросил в нее чемоданы.

— Куда это ты собрался со всем барахлом, Невада?

— Это все мое, — ворчливо ответил он.

— Не сомневаюсь. Просто я спросил, куда ты едешь.

— Уезжаю.

— На охоту?

Когда я был маленьким, именно в это время года мы с Невадой уезжали недели на две в горы.

— He-а. Насовсем.

— Постой-ка! — воскликнул я. — Ты же не можешь вот так взять и уйти!

— Кто говорит, что не могу?

— Я. Как я буду без тебя?

— Прекрасно, — медленно улыбнулся он. — Тебе больше не нужна нянька. Я наблюдал за тобой последние пару дней.

— Но… — запротестовал я.

Невада улыбнулся.

— Всякая работа когда-нибудь кончается, Джонас. На этой я оставался почти шестнадцать лет, но теперь мне нечего делать. Мне не нравится получать деньги ни за что.

Секунду я смотрел на него. Он был прав. Не в его характере было становиться мальчиком на побегушках.

— У тебя достаточно денег?

— Я шестнадцать лет не тратил ни цента. Твой папаша не позволял.

— Чем думаешь заняться?

— Повидаюсь со старыми приятелями. Повезем шоу «Дикий Запад» по побережью Калифорнии. Думаю, получился неплохо.

Мы неловко помялись, а потом Невада протянул мне руку.

— Пока, Джонас.

Чувствуя, что глаза у меня щиплет от слез, я сжал его пальцы.

— Пока, Невада. Не пропадай!

Он сел за руль, дал газ, прощально взмахнул рукой — и поехал.

— Не пропадай, Невада! — крикнул я ему вслед и проводил взглядом, пока тот не скрылся за поворотом.

Я вернулся в пустой дом, прошел в пустую столовую, сел за пустой стол.

Вошел Робер с конвертом в руках:

— Вот, мистер Невада просил вам передать.

Я открыл конверт и негнущимися пальцами достал записку, старательно написанную карандашом.

«Сынок! Я не умею прощаться, так что это все. Мне здесь больше нечего делать, так что пора уезжать. Всю жизнь мне хотелось подарить тебе что-нибудь на день рождения, но твой отец всегда успевал первым, он давал тебе все. Так что мне нечего было тебе дарить. В этом конверте то, что тебе по-настоящему хочется. Не волнуйся: я был в Рено у адвоката, так что все по закону. С днем рождения.

Твой друг Невада Смит».

Я посмотрел на другие бумаги, оказавшиеся в конверте. Это были акции компании «Взрывчатые вещества Корда», переписанные на мое имя.

В горле у меня стал ком. Вокруг меня было пусто. И я вдруг понял, что никогда не смогу жить в этом доме — для меня он все равно останется домом моего отца.

Я подыщу себе квартиру в Рено, а дом отдам Макалистеру. У него семья — и ему не придется тратить время на поиски жилья.

Я снова просмотрел записку Невады, и только тут осознал, что написано в последней строчке. С днем рождения. У меня заныло сердце. Я забыл. А Невада был единственным, кто вспомнил.

Сегодня — мой день рождения.

Мне исполнился двадцать один год.

КНИГА ВТОРАЯ

ИСТОРИЯ НЕВАДЫ СМИТА

1

Около девяти вечера Невада свернул с автострады на грунтовую дорогу, ведущую к ранчо. Остановившись перед домом, он вышел из машины и прислушался к смеху, доносившемуся из казино.

На пороге появился мужчина посмотреть, кто приехал.

— Привет, Невада.

— Здорово, Чарли, — ответил Невада, не поворачиваясь. — Похоже, разведенные решили повеселиться.

Чарли улыбнулся.

— А почему бы и нет? Для большинства развод — дело хорошее.

— Наверное, так. Только трудно привыкнуть, что на ранчо пасутся женщины, а не скот.

— Ну, теперь, может, и привыкнешь, — отозвался Чарли. — Как-никак ты владеешь половиной этого ранчо. Пора тебе остепениться и начать здесь работать.

— Не знаю. Что-то меня тянет попутешествовать. Слишком долго сидел на одном месте.

— И куда ты собираешься? — спросил Чарли. — Ничего не осталось, кругом сплошные дороги. Ты опоздал лет на тридцать.

Невада молча кивнул. Чарли был прав, но, как это ни странно, Невада не чувствовал, будто опоздал на тридцать лет. Он чувствовал себя так же, как всегда. Вполне подходяще.

— Я поселил женщину в твоем домике, — сказал Чарли. — Мы с Мартой ждали тебя с ужином.

— Тогда я съезжу за ней. Мы вернемся, как только я ополоснусь.

Чарли кивнул и, входя в дом, услышал шум отъезжающей машины. Обернувшись, он увидел, как та медленно поднимается по петляющей горной дороге.

— Ну, как он? — спросила его Марта.

— Не знаю. Какой-то он растерянный.

* * *

В доме оказалось темно. Невада снял керосиновую лампу с дверного косяка и поставил на стол. Чиркнув спичкой, поднес ее к затрещавшему фитилю. У него за спиной раздался голос Рины:

— Почему ты не включил электричество, Невада?

— Я больше люблю лампы. Электрический свет какой-то неестественный. Глаза устают.

Бледная Рина сидела в кресле. На ней был длинный теплый свитер и вылинявшие джинсы.

— Тебе холодно? — спросил Невада. — Давай зажгу огонь.

— Нет, я не замерзла.

— Пойду занесу вещи и умоюсь. Чарли с Мартой ждут нас ужинать.

— Я тебе помогу.

— Ладно.

Они вышли в темноту. На темном бархате неба ярко сияли звезды, снизу доносились смех и музыка.

— Хорошо, что я не одна из них.

— Ты и не могла быть. Ты не такая.

— Мне часто хотелось развестись с ним, но каждый раз меня что-то удерживало. Хотя я с самого начала знала, что это неправильно.

— Сделка есть сделка.

— Наверное.

Когда все вещи оказались в доме, она села на край кровати, а он снял рубашку и повернулся к умывальнику в углу крошечной спальни. Бугры мышц перекатывались под удивительно белой кожей. Грудь и сильные руки были покрыты волосами, походившими на черный пух.

— Сколько тебе лет, Невада? У тебя кожа, как у ребенка.

Он вдруг улыбнулся.

— По моим расчетам, я родился в восемьдесят втором. Моя мать была из племени кайова, а там к датам относились не слишком внимательно. Получается, мне сорок три.

— Больше тридцати тебе не дашь.

Он невольно рассмеялся.

— Пошли есть.

— Пойдем, — согласилась Рина, беря его под руку.

Обратно они вернулись после полуночи. Невада предложил Рине ложиться, а сам развел огонь, налил себе виски и стал медленно пить его, глядя в огонь. Допив, он разулся и прилег на диван. Он как раз закуривал, когда Рина окликнула его из спальни:

— Невада…

Поколебавшись, Рина предложила:

— Мне не нужно столько денег. Если они тебе нужны, то…

Он беззвучно рассмеялся:

— Нет, мне хватит. Но спасибо.

Посмеиваясь, он подумал, что бы она сказала, если бы узнала о том, что ему принадлежит ранчо в Техасе на шесть тысяч акров. Кроме того, ему принадлежит почти половина шоу «Дикий Запад». За эти годы он тоже кое-чему научился у старика. Деньги должны на тебя работать.

— Правда?

— Правда. А теперь иди спать. Ты же устала.

Она вдруг попросила:

— Поговори со мной, пока я не засну. Расскажи о себе.

— Да тут и рассказывать особо нечего. Насколько мне известно, родился я в Западном Техасе. Мой отец был охотником на бизонов, звали его Джон Смит, а мою мать — принцессу племени кайова — звали…

— Покахонтас, я знаю, — сонно проговорила Рина.

В следующую секунду она уже крепко спала.

Невада постелил себе на диване и быстро разделся. Улегшись на диван, он завернулся в одеяло.

Джон Смит и Покахонтас. Интересно, сколько раз он шутливо рассказывал эту странную историю. Но правда была еще более странной. И, наверное, ему бы никто не поверил.

Все это случилось так давно, что порой он и сам переставал в это верить. Тогда его звали не Невада Смит, а Макс Сэнд.

И его разыскивали за убийство и вооруженное ограбление в трех различных штатах.

2

В мае 1882 года Сэмюэль Сэнд вернулся в свою хижину, которую он называл домом, и тяжело опустился на ящик, служивший ему стулом. Его скво подогрела кофе и поставила перед ним. Она ступала тяжело, поскольку была уже на сносях.

Он долго сидел, не замечая, как остывает поставленный перед ним кофе. Время от времени он наклонялся и поглядывал в дверь на прерию, где еще оставались участки нерастаявшего снега.

Скво принялась готовить ужин: бобы с солониной. Украдкой она бросала взгляды на Сэма, но он был погружен в собственный мужской мир, куда не было доступа женщине. Вздыхая и непроизвольно поглаживая свободной рукой огромный живот, она помешивала бобы, ожидая, когда пройдет этот день, и вместе с ним — странное настроение мужа.

Канехе этой весной исполнилось шестнадцать. Прошлым летом к вигвамам ее племени пришел охотник на бизонов, чтобы купить себе жену. Он приехал на большом черном коне, к которому был привязан тяжело груженный мул.

Встречать его вышел вождь в сопровождении воинов. Все уселись вокруг огня, над которым висел котелок с тушившимся мясом. Вождь вытащил трубку, а Сэм извлек бутылку виски. Раскурив трубку, вождь сделал затяжку, а потом передал ее Сэму. Затянувшись, тот в свою очередь передал трубку сидевшему рядом воину. Когда трубка вернулась к вождю, Сэм открыл виски, отпил глоток и передал бутылку вождю. Когда совершившая круг бутылка вернулась к Сэму, он закрыл ее пробкой и поставил перед вождем, а потом взял кусок мяса из котелка. Смачно прожевав мясо, он проглотил его и сказал вождю:

— Хорошая собака.

Вождь кивнул.

— Мы вырезали ей язык и держали на привязи, чтобы мясо стало жирным и нежным.

Все немного помолчали, а потом вождь снова потянулся к бутылке. Сэм понял, что теперь можно говорить.

— Я — могучий охотник, — гордо заявил он. — Мое ружье сразило тысячи бизонов. О моей храбрости знает вся прерия. Ни один из воинов не может прокормить стольких, сколько могу я.

Вождь уважительно кивал головой.

— Дела Рыжей Бороды нам хорошо известны. Иметь его гостем — честь для нашего племени.

— Я пришел к моим братьям за девушкой, известной как Канеха, — сказал Сэм. — Я хочу взять ее в жены.

Вождь облегченно вздохнул. Канеха была его младшей дочерью, а потому самой нелюбимой. К тому же она выросла высокой, как воин, и слишком тощей. Ее талию можно было обхватить двумя руками, в животе не хватило бы места ребенку, а лицо у нее узкое и плоское, а не круглое и толстое, как положено девушке. Вождь снова вздохнул. Теперь с Канехой у него проблем не будет.

— Мудрый выбор, — сказал он. — Канеха готова рожать. В полнолуние ее кровь обильно льется на землю.

Сэм поднялся и подошел к мулу, чтобы достать из вьюка шесть бутылок виски и небольшую деревянную коробку. Вернувшись к огню, он положил их на землю и сказал:

— Я привез подарки моим братьям кайова. Я ценю, что они почтили меня правом участвовать в их совете.

Он поставил виски перед вождем и открыл деревянную коробку, где оказались яркие бусы и другие безделушки. Он повернул ящичек так, чтобы все видели его содержимое, и тоже поставил его перед вождем. Тот снова кивнул.

— Кайова благодарят Рыжую Бороду за подарки. Но племени тяжело будет остаться без Канехи. Она одна из лучших наших мастериц. Она хорошо готовит и шьет.

— Я знаю, как высоко кайова ценят свою дочь Канеху. За ее долю в приготовлении пищи я обещаю племени мясо двух бизонов. Чтобы восполнить потерю ее трудов, я отдаю моим братьям этого мула, а в обмен за ее красоту я привез вам…

Он выдержал картинную паузу и вернулся к мулу. Молча отвязал какой-то сверток и поднес его к костру, а потом медленно развернул на земле. У сидящих вырвался восхищенный вздох. Глаза вождя заблестели.

— …шкуру священного белого бизона, — закончил Сэм и обвел взглядом индейцев. Они завороженно смотрели на белоснежную шкуру, сверкавшую, словно снег.

Бизон-альбинос был редкостью. Вождь, отошедший в мир иной на такой шкуре, мог быть абсолютно уверен, что его дух попадет в небесные охотничьи угодья. Скупщики дали бы за такую шкуру в десять раз больше, чем за обычную, но Сэм знал, что ему было нужно.

Ему нужна женщина. Вот уже пять лет он живет на этих равнинах, и лишь раз в год ему удается воспользоваться услугами шлюхи в тесной комнатушке позади пункта скупки мехов. Пора ему обзавестись собственной женщиной.

Потрясенный щедростью Сэма, вождь больше не стал торговаться.

— Мы считаем за честь дать Рыжей Бороде в жены Канеху.

Он встал, давая понять, что совет закончен.

— Приготовьте мою дочь Канеху для ее мужа, — распорядился вождь и вместе с Сэмом направился к своему вигваму.

В другом вигваме дожидалась Канеха. Чутьем она уловила, что Рыжая Борода пришел за ней. В соответствии с требованиями девичьей скромности она удалилась в вигвам, чтобы не слышать торга. Она сидела спокойно, потому что не боялась Рыжей Бороды. Она много раз заглядывала ему в лицо, когда он навещал ее отца.

Канеха услышала разговоры приближающихся к вигваму женщин. Торг закончен. Ей очень хотелось, чтобы Рыжая Борода дал за нее хотя бы одного бизона. Шумной толпою женщины ворвались в вигвам. Новости переполняли их. Ни за одну невесту не давали таких щедрых даров. Мул. Бусы. Виски. Шкура священного белого быка. Мясо двух бизонов.

Канеха гордо улыбнулась. В этот момент она поняла, что Рыжая Борода любит ее. Снаружи раздались звуки барабанов, выбивавших свадебную песню. Женщины окружили невесту, притоптывая в такт ударам.

Канеха сбросила платье, и женщины подошли ближе. Одна из них принялась расплетать толстую косу, доходившую до середины спины. Две другие начали покрывать ее тело медвежьим жиром, способствовавшим плодовитости. Наконец все было сделано, и они отступили.

Канеха стояла лицом к выходу, тело ее блестело. Она была высокая, стройная, с высокой грудью, плоским животом, тонкой талией и длинными ногами.

Полог вигвама распахнулся, и вошел шаман. В одной руке он держал жезл против демонов, в другой — свадебный стержень. Он встряхнул жезлом в каждом углу, чтобы прогнать оттуда демонов, а потом направился к Канехе и поднял свадебный стержень у нее над головой.

Она подняла голову и стала смотреть на отполированный стержень, вырезанный в виде члена с двумя яичками. Шаман медленно опустил его, потом коснулся им лба девушки. Она закрыла глаза: девственнице не пристало пристально смотреть на источник воинской силы.

Шаман принялся танцевать вокруг нее, подпрыгивая высоко в воздух и бормоча заклинания. Он прижимал свадебный стержень к ее грудям, животу, спине и ягодицам, пока он не покрылся медвежьим жиром. Наконец, шаман высоко подпрыгнул с диким криком и, когда он приземлился, все вокруг стихло, даже барабаны.

Словно в трансе, она взяла свадебный стержень из рук знахаря и молча прижала его к лицу, к груди, а потом к животу.

Барабаны начали отбивать медленный ритм. В такт ему Канеха начала медленно опускать стержень. Ее ноги начали двигаться в такт барабанам. Те ускорили ритм. Продолжая держать стержень у себя между ног, Канеха медленно присела, опускаясь на него, а потом снова выпрямилась. Женщины одобрительно вскрикнули: девушке не пристало спешить с поглощением мужа.

А потом свидетельницы затаили дыхание — она опять начала опускаться на стержень. Каждой женщине вспомнилась собственная свадьба, когда она умоляюще смотрела на окруживших ее женщин, взывая о помощи. Но никто не смел шагнуть вперед. Невеста должна сделать все сама.

Сквозь боль Канеха ощущала ритм барабанов. Она сжала губы. Это — ее муж, могучий охотник Рыжая Борода. Она не посрамит его. Когда он сам, а не его дух, войдет в нее, путь должен быть легким и быстрым.

Она закрыла глаза и сделала резкое движение. Девственная плева прорвалась, и ее тело содрогнулось от боли. Барабаны неистовствовали. Она медленно выпрямилась и извлекла свадебный стержень, гордо протянув его шаману.

Шаман взял его и быстро удалился. Защищенная от любопытных глаз плотным кольцом женщин, Канеха проследовала в вигвам вождя.

Женщины расступились. В полумраке на нее смотрели вождь и Сэм. Канеха стояла, гордо подняв голову и уважительно глядя поверх их голов. Грудь ее вздымалась, а ноги слегка дрожали. Она молилась, чтобы Рыжей Бороде понравилось то, что он видит.

Первым по традиции заговорил вождь.

— Видишь, как обильно течет ее кровь, — сказал он. — Она родит тебе много сыновей.

— Да, она родит мне много сыновей, — сказал Сэм, не отрывая глаз от ее лица. — В знак того, что я ею доволен, я обещаю моим братьям мясо еще одного бизона.

Канеха улыбнулась ему и вышла из вигвама, чтобы искупаться. Ее молитвы были услышаны. Она понравилась Рыжей Бороде.

* * *

Сейчас из-за живота ее движения стали тяжелыми. А Сэм сидел и пытался понять, почему бизоны не вернулись. Что-то подсказывало ему, что и не вернутся. Слишком много их перебили за последние годы.

Наконец, он оторвал взгляд от стола:

— Собирай вещи. Мы отсюда уезжаем.

Канеха кивнула и принялась послушно собирать домашний скарб. Сэм вышел наружу запрячь мулов в повозку. Быстро управившись, он вернулся в хижину. Канеха подхватила первый узел и направилась к двери, когда резкая боль пронзила ее снизу доверху. Она выронила узел и согнулась вдвое. Потом многозначительно посмотрела на мужа.

— Что, прямо сейчас? — спросил Сэм почти недоверчиво.

Она кивнула.

— Я тебе помогу.

Она выпрямилась, когда боль ненадолго отпустила.

— Нет, — твердо сказала она на языке кайова, — это женская работа.

Сэм понимающе кивнул и вышел.

Было уже два часа утра, когда он услышал из хижины крик ребенка. Он весь напрягся, прислушиваясь. Минут через двадцать дверь открылась: там стояла Канеха. Он встал на затекшие ноги и прошел в дом.

В углу, на расстеленном у огня одеяле, лежал голый ребенок. Сэм остановился, глядя на него.

— Сын, — гордо сказала Канеха.

— Да, сын, разрази меня гром. — Сэм дотронулся до ребенка, и тот открыл глаза и закричал. — Сын, — повторил Сэм. — Ну, надо же!

Он нагнулся, чтобы лучше его рассмотреть. Борода защекотала ребенка, и малыш снова закричал. Кожа у него была белая, а глаза синие, как у отца, а вот волосы — черные и густые. На следующий день они уехали.

3

Они обосновались милях в двадцати от Додж-Сити, и Сэм стал возить грузы для почты. Это оказалось довольно прибыльно, поскольку ни у кого не было таких мулов.

Они жили в небольшом домике, где и начал подрастать Макс. Канеха была довольна сыном. Правда, время от времени она задумывалась, почему духи не дают ей больше детей, но это ее не слишком беспокоило. Поскольку она была индианкой, они держались особняком.

Сэма это тоже устраивало. От природы он был очень робким человеком, и годы, проведенные в одиночестве, так и не избавили от робости. В городе он прослыл молчуном и скрягой. Ходили слухи, что у него припрятано золото, которое осталось с тех времен, когда он охотился на бизонов.

К одиннадцати годам Макс был таким же ловким и быстрым, как его предки-индейцы. Он мог скакать без седла на любой лошади, мог попасть из ружья в глаз суслику с расстояния ста метров. Его черные волосы были по-индейски длинными и прямыми, а темно-синие глаза на загорелом лице казались почти черными.

Однажды вечером, когда они сидели за ужином, Сэм посмотрел на сына.

— В Додже открывается школа.

Макс вопросительно посмотрел на отца. Он не понял, следует ли ему что-то говорить, и продолжал есть молча.

— Я тебя записал. И заплатил десять долларов.

Макс решил, что теперь ему пора заговорить:

— А зачем?

— Чтобы тебя научили читать и считать.

— А это зачем?

— Мужчине следует это уметь.

— Но ты же не умеешь, — с детской прямотой заявил Макс. — И тебе это нисколько не мешает.

— Времена меняются. Когда я был мальчишкой, ничего этого было не нужно. А сейчас для всего нужно читать и писать.

— Я не хочу.

— А я сказал: пойдешь! — рявкнул Сэм. — Я уже обо всем договорился. По будням будешь ночевать на конюшне Ольсена.

Канеха не совсем поняла, о чем говорит муж, и переспросила на языке кайова:

— Что это?

Сэм ответил ей на том же языке:

— Источник больших знаний. Без этого наш сын никогда не сможет стать большим вождем у бледнолицых.

Такое объяснение вполне удовлетворило Канеху.

— Он пойдет, — убежденно произнесла она и молча вернулась к плите.

В следующий понедельник Сэм отвез Макса в школу.

Учительница, леди из обедневшей семьи южан, подошла к двери и улыбнулась Сэму:

— Доброе утро, мистер Сэнд.

— Здравствуйте, мэм. Я привел в школу сына.

Учительница посмотрела на него, потом на Макса, потом обвела взглядом двор школы.

— А где он? — озадаченно спросила она.

Сэм подтолкнул Макса вперед.

— Поздоровайся с учительницей, Макс.

Макс, в новых штанах и куртке из оленьей кожи, неловко помялся и буркнул:

— Здрасьте, мэм.

Учительница брезгливо сморщила носик.

— Но это же индеец! — воскликнула она. — Мы не принимаем в школу индейцев.

Сэм в упор посмотрел на нее.

— Он мой сын, мэм.

Учительница поджала губы.

— Полукровок мы тоже не принимаем. Эта школа только для белых.

Она повернулась и хотела уйти, но ее остановил ледяной голос Сэма:

— Мне наплевать на вашу веру, мэм, как и на ваши взгляды. Но я помню, что отсюда до Виргинии две тысячи миль, а вы взяли с меня десять долларов за обучение моего сына, как и со всех остальных, кто пришел на собрание в лавку. И если вы не будете учить его, как обещали, то лучше уезжайте следующей же почтовой каретой.

Учительница возмущенно посмотрела на него:

— Как вы смеете так со мной разговаривать, мистер Сэнд? Думаете, остальные родители согласятся, чтобы их дети ходили в школу с вашим сыном?

— Они все были на собрании, и я не слышал, чтобы кто-то возражал.

Учительница сдалась.

— Вас, жителей Дикого Запада, трудно понять, — сказала она и осуждающе посмотрела на Макса. — Но мы не можем пустить его в этом наряде. Пусть одевается как все. И заодно подстригите его.

— Это можно, — согласился Сэм. — Пойдем, Макс.

Отец и сын зашагали к магазину. Макс пытался понять то, что только что услышал.

— Па, я что, не такой, как другие?

Сэм посмотрел на сына. Он сам впервые об этом задумался — и ему вдруг стало грустно. Он опустился перед сыном на корточки и произнес с мудростью, которую дали ему долгие годы, проведенные в глуши:

— Конечно, не такой. Все живые существа разные. Разве ты видел одинаковых бизонов или мулов? Все похожи, но все разные.

К концу того первого года учительница уже гордилась Максом. К ее немалому удивлению, он оказался лучшим учеником. Он был сообразительным, и учеба давалась ему легко. Перед тем как отпустить детей на каникулы, она заручилась словом Сэма Сэнда, что тот приведет к ней сына и на следующий год.

Первую неделю Макс был занят: после зимы дом нуждался в ремонте.

Однажды вечером, когда Макс лег спать, Канеха повернулась к мужу.

— Сэм, — сказала она по-английски.

От удивления тот едва не выронил сбрую, починкой которой занимался. Она впервые назвала его по имени.

Кровь ударила в лицо Канехе: она удивлялась собственной дерзости. Скво никогда не заговаривали с мужьями — только отвечали. Канеха потупилась.

— Это правда, что наш сын хорошо показал себя в школе бледнолицых?

— Правда.

— Я горжусь им, — Канеха перешла на язык кайова. — И я благодарна его отцу, отважному охотнику и удачливому добытчику.

— Ну и..? — спросил Сэм, продолжая пристально смотреть на нее.

— Хотя наш сын много узнает в школе бледнолицых, некоторые вещи его сильно беспокоят.

— Например? — мягко спросил Сэм.

Канеха гордо посмотрела в лицо мужу:

— Некоторые бледнолицые говорят, что наш сын ниже их и кровь у него не такая красная, как у них.

Сэм стиснул зубы. Интересно, откуда она узнала об этом? Она никогда не бывала в городе. В нем шевельнулось чувство вины.

— Они — глупые дети.

— Я знаю, — просто ответила она.

Сэм нежно коснулся ее щеки. Она перехватила его ладонь и прижалась к ней щекой.

— Я думаю, что пора отослать нашего сына к вигвамам могучего вождя, его деда, чтобы он узнал истинную силу своей крови.

Сэм посмотрел на жену. Это было разумно. За одно лето, проведенное с кайова, Макс научится всему, что необходимо для того, чтобы выжить в этой дикой земле. А еще он узнает, что происходит из семьи, которая помнит свою историю дольше, чем те шакалы, которые его дразнят. Он кивнул.

— Я отвезу нашего сына к вигвамам моих братьев, кайова.

Он снова посмотрел на нее. Ему уже было пятьдесят два, ей — вдвое меньше. Она не растолстела, как это типично для индианок, по-прежнему оставаясь стройной, грациозной и сильной. Сердце его переполнилось любовью.

Он уронил упряжь и, прижав ее голову к своей груди, нежно погладил ее волосы. Он вдруг понял, что именно чувствовал все эти годы.

— Я люблю тебя, Канеха, — сказал он.

Ее темные глаза была полны слез.

— Я люблю тебя, мой муж.

И впервые он поцеловал ее в губы.

4

Три года спустя Макс стоял на телеге во дворе конюшни Ольсена, перекладывая сено на сеновал. Он был голый по пояс, и его тело обгорело под жарким солнцем до поблескивающей медью черноты. Когда он подхватывал очередную копну сена, мышцы на его спине красиво перекатывались.

Три незнакомых всадника въехали во двор и остановились около телеги. Они не стали спешиваться: сидели и смотрели на него. Макс не прекращал работать, пока один не спросил:

— Эй, индеец, где тут мальчишка Сэнда?

— Я Макс Сэнд, — ответил он, втыкая вилы в сено.

Незнакомцы многозначительно переглянулись.

— Мы ищем твоего отца, — сказал тот, что заговорил первым.

Макс молча обвел троицу взглядом.

— Мы были на почте, но она закрыта. И там висит объявление, что твой отец возит грузы.

— Правильно, — ответил Макс. — Но сегодня суббота, и он уже уехал домой.

— А у нас как раз целый вагон товара, который надо доставить в Виргинию, — вступил в разговор второй незнакомец. — Дело срочное. Нам надо бы с ним переговорить.

Макс опять взялся за вилы.

— Хорошо, я ему передам.

— Нам некогда ждать, — снова сказал первый. — Мы хотим с ним договориться и сегодня же уехать. Как нам найти твой дом?

Макс с любопытством посмотрел на незнакомцев. Они не были похожи на поселенцев, рудокопов или обычных перекупщиков. Они были больше похожи на бродяг или бандитов: у каждого на поясе пистолет, шляпы низко надвинуты на лоб.

— Подождите пару часов, — сказал Макс, — и я вас туда отвезу.

— Я уже сказал, что нам некогда, парень. Твоему отцу не понравится, если мы отдадим груз кому-то другому.

Макс пожал плечами.

— Вот по этой дороге на север миль двадцать.

Не сказав больше ни слова, они стали выезжать со двора. Ленивый ветерок донес до него обрывки разговора:

— Надо же: Сэнд припрятал такие деньжищи, а живет со скво!

Остальные загоготали. Макс сердито принялся швырять сено наверх.

* * *

Первой их услышала Канеха. По субботам она привычно прислушивалась к звукам, доносившимся с дороги, потому что именно в этот день Макс возвращался из школы. Подойдя к двери, она выглянула наружу и сказала:

— Едут три мужчины.

Сэм встал из-за стола и тоже выглянул в дверь.

— Точно. Интересно, что им нужно?

Канеха вдруг почуяла беду.

— Запри дверь и не впускай их, — попросила она. — Они скачут, как апачи, которые вышли на тропу войны, а не в открытую, как честные люди.

Сэм рассмеялся.

— Ты просто отвыкла от людей. Наверное, они просто ищут дорогу в город.

— Они скачут из города, — возразила Канеха.

Но было уже поздно. Сэм вышел на крыльцо.

— Привет, — поздоровался он, когда всадники остановились у дома.

— Ты Сэм Сэнд? — спросил тот, что ехал первым.

— Да, — кивнул Сэм. — Что вам нужно?

— У нас груз, который нужно переправить в Виргинию, — сказал все тот же мужчина. Он снял шляпу и вытер лицо рукавом. — Ну и жарища.

— Да, припекает, — кивнул Сэм. — Зайдите в дом, прохладитесь. Заодно и поговорим.

Всадники спешились, и Сэм прошел в дом.

— Принеси бутылку виски, — сказал он Канехе и повернулся к гостям. — Садитесь. Так что у вас за груз?

— Золото.

— Золото? — удивленно поднял брови Сэм. — Откуда здесь столько золота, чтобы везти на повозке?

— А вот мы слышали, что есть, — заявил один из приезжих, и у них в руках вдруг появились пистолеты. — Говорят, что у тебя припрятан целый воз золота.

Сэм секунду смотрел на них, а потом рассмеялся.

— Уберите оружие, парни. Неужели вы верите этим дурацким слухам?

Предводитель медленно направился к Сэму, а потом резко ударил его рукояткой пистолета. Сэм отлетел к стене и ошеломленно уставился на мужчину.

— Ты нам скажешь, где оно, — напряженно пообещал ему предводитель.

* * *

Воздух в хижине был невыносимо горячим. Трое мужчин отошли в угол и перешептывались там, изредка поглядывая на своих пленников.

Сэм бессильно обвис на веревках, перекинутых через бревно, поддерживавшее крышу хижины. Его голова опустилась на голую грудь, кровь стекала на седеющую рыжую бороду. От побоев у него заплыли глаза, нос был сломан и свернут на сторону.

Канеха была привязана к стулу. Она сидела, не сводя немигающих глаз с мужа. Она пыталась повернуть голову, чтобы услышать, о чем говорят у нее за спиной, но ее привязали слишком крепко.

— Может, у него правда нет золота, — прошептал один из гангстеров.

— Еще как есть, — возразил предводитель. — Просто он крепкий. Знаю я этих охотников на бизонов.

— Но так ты ничего от него не добьешься, — заявил коротышка. — Он скорее сдохнет.

— Заговорит, — пообещал первый.

Он подошел к плите и щипцами вытащил из нее тлеющую головешку. Схватив Сэма одной рукой за волосы, он поднес уголь к его лицу.

— Где золото?

Сэм открыл глаза и прохрипел:

— Нету его. Бога ради, неужели я не сказал бы, если бы оно у меня было?

Бандит ткнул пылающей головешкой в шею и плечо Сэма. Сэм закричал от боли.

— Нет золота!

Предводитель убрал уголь, и из прожженного места хлынула кровь. Взяв со стола бутылку виски, он хлебнул из нее и приказал:

— Ну-ка, окатите его водой. Если не хочет говорить ради себя, может, скажет ради скво.

Третий, самый молодой, взял ведро и плеснул в лицо Сэма.

Сэм вздрогнул и открыл глаза. Предводитель подошел к Канехе и снял с пояса охотничий нож. Его спутники наблюдали за его действиями. Он разрезал веревки и приказал:

— Вставай!

Канеха молча встала. За спиной Канехи мелькнуло лезвие, и разрезанное платье упало на пол. Молодой жадно облизнулся. Он протянул руку к бутылке и сделал большой глоток, не отрывая от нее глаз.

Предводитель схватил ее за волосы, приставил нож к ее спине и подтолкнул к Сэму.

— Последний раз я свежевал индейца лет пятнадцать назад, но не забыл, как это делается.

Он быстро встал перед ней и стремительно взмахнул ножом. Тонкая полоска крови прошла от горла, между грудей, вниз по животу — и остановилась у волос лобка.

Сэм заплакал, забыв про собственную боль. Его тело сотрясалось от горьких рыданий.

— Отпустите ее! — взмолился он. — Пожалуйста, отпустите! Нет никакого золота.

Канеха протянула руку и нежно коснулась лица мужа.

— Мне не страшно, муж мой, — произнесла она на языке кайова. — Духи вернут зло тем, кто его приносит.

— Прости меня, любимая, — сказал Сэм на ее родном языке. По его окровавленным щекам текли слезы.

— Привяжите ей руки к ножкам стола, — распорядился старший.

Это было сделано быстро, и гангстер опустился рядом с ней на колени, приставив нож ей к горлу. Он снова посмотрел на Сэма.

— Золото?

Сэм покачал головой. Говорить он больше не мог.

— О, Боже, у меня встал! — изумленно объявил молодой.

— А это идея, — сказал старший, глядя на Сэма. — Думаю, он не будет возражать, если мы немного попользуемся его скво, прежде чем порежем ее на ремни.

Положив нож на стол, он расстегнул брюки. Канеха подобрала ноги и лягнула его. Он тихо выругался.

— Держите ей ноги. Я первый.

* * *

Ближе к семи Макс подъехал к дому на гнедой лошадке, которую одолжил ему Ольсен. Было тихо, а из трубы не шел дым. Это было странно. Обычно мать в это время готовила.

Соскочив с лошади, он направился к дому и вдруг замер, увидев, что дверь открыта. Охваченный страхом, он перешел на бег.

В дверях он остановился в шоке. У привязанного к столбу мертвого отца были открыты рот и глаза, затылок разнесло выстрелом из засунутого в рот пистолета.

Взгляд Макса медленно переместился на пол. Там в луже крове лежала бесформенная масса, сохранившая очертания того, что прежде было его матерью.

В ту же секунду его оцепенение прошло, и он закричал, но крик захлебнулся в поднявшейся к горлу рвоте. Его выворачивало снова и снова, пока в желудке ничего не осталось.

Шатаясь, он вышел из дома, упал на землю и заплакал. Спустя какое-то время слезы кончились. Он с трудом встал, подошел к бочке и окунул голову в воду. Потом смыл блевотину с лица и одежды и, не вытираясь, осмотрелся.

Отцовский конь исчез, но шесть мулов и повозка были на месте, равно как четыре овцы и с десяток кур — гордость матери.

Он подумал, что надо что-то сделать, однако не мог заставить себя похоронить то, что было в доме. Это были не его родители: отец и мать не могли так выглядеть. Оставалось только одно.

Он взял охапку хвороста и положил их в доме на пол. Ему понадобилось почти полчаса, чтобы покрыть весь пол растопкой.

Секунду постояв в центре дома, он подошел к полке, на которой отец хранил ружье и пистолет, но их там не оказалось. Пытаясь их нашарить, он наткнулся на что-то мягкое. Это оказался новый костюм из оленьей кожи. Глаза его снова наполнились слезами. Спрятав костюм под мышкой, он пошел к двери.

Чиркнув спичкой, он поднес ее к промазанной дегтем палке, и она ярко запылала. Он бросил ее в центр комнаты и отступил от двери.

Оказалось, что на улице уже наступила ночь, и звезды злобно смотрели на него с неба. Из двери повалили тяжелые клубы дыма. Потом вдруг раздался низкий звук, похожий на раскаты грома, и в дверном проеме плеснуло пламя. Макс сел в повозку и поехал в сторону города. Оглянулся он только через три мили, когда оказался на небольшом холме.

Там, где был его дом, высоко в небо поднималось ярко-оранжевое пламя.

5

Он поставил повозку на конный двор Ольсена, прошел к стоящему рядом дому и постучал в заднюю дверь.

— Мистер Ольсен! — позвал он.

Окно затенила чья-то фигура, и через секунду на пороге появился Ольсен.

— Макс?! Почему ты вернулся?

— Они убили маму и папу.

— Убили? Кто убил?

На голос мужа пришла миссис Ольсен.

— Трое мужчин. Я сказал им, как проехать к дому. А они их убили. — Его голос сорвался. — И они украли папиного коня и забрали его ружье и пистолет.

Миссис Ольсен увидела, что за внешним спокойствием мальчика прячется глубокое потрясение. Отстранив мужа, она потянулась к Максу.

— Заходи в дом, я дам тебе выпить чего-нибудь горячего.

— Нет времени, мэм! Мне надо за ними. — Он повернулся к Ольсену. — Там, у вас во дворе, повозка с мулами, а в ней четыре овцы и шестнадцать кур. Не купите ли вы все это у меня за сто долларов и не дадите ли мне пеструю лошадь?

— Ну, конечно, парень, — кивнул Ольсен. Одна только повозка с мулами стоила втрое больше. — Я даже дам тебе гнедого — он лучше. И седло в придачу.

— Нет, спасибо, мистер Ольсен. Мне нужна лошадка, на которой я мог бы ехать без седла, привычная к нашим равнинам. Она не будет уставать, и я смогу ехать быстрее.

— Ну как хочешь.

— Вы дадите мне деньги прямо сейчас?

— Конечно, парень, — ответил Ольсен и направился в дом.

Голос жены заставил его остановиться.

— Ну уж нет! — Она решительно затащила Макса в дом. — Сначала он поест. Потом он отправится спать, а утром уже можно ехать.

— Но к этому времени они уже будут далеко, — запротестовал Макс.

— А вот и нет, — возразила она с женской мудростью. — Им тоже нужно будет спать. Утром они будут от тебя не дальше, чем сейчас.

Она закрыла за ним дверь, подвела к столу и почти насильно усадила. Через минуту перед ним появилась миска супа. Макс начал механически есть.

— Я пойду распрягу мулов, — сказал мистер Ольсен.

Когда он вернулся, Макс спал, уронив голову на стол.

Миссис Ольсен предостерегающе поднесла палец к губам.

— Нельзя отпускать его одного, — прошептала она.

— Но мне пора ехать, мэм, — раздался голос Макса у нее за спиной.

Она повернулась к нему.

— Да что ты! — воскликнула она. — Они же взрослые мужчины, а ты всего лишь парнишка. Тебе придется плохо.

Он посмотрел на нее, и она впервые заметила, как гордо горят его темно-синие глаза.

— Хуже уже не будет. Мне почти шестнадцать, а в племени моей матери в шестнадцать мальчик уже становится мужчиной.

* * *

На второй день погони Макс перевел лошадку на шаг и принялся внимательно рассматривать обочину.

Здесь останавливались четыре лошади. Они немного потоптались здесь, а потом две из них отделились и поскакали обратно в сторону Виргинии. Вторая пара следов шла на восток.

Двигаясь дальше, Макс внимательно выискивал следы. Один конь был отцовским. След был менее глубоким, чем второй: на коне никто не ехал. И это означало, что след принадлежит главарю, иначе ему не досталась бы самая ценная добыча.

Еще через несколько миль Макс заметил конский помет. Спешившись, он поддел его ногой и определил, что он лежит не больше семи часов. Они ехали медленнее, чем он опасался.

Макс скакал всю ночь при свете полной луны. К вечеру следующего дня он отставал от преследуемых меньше, чем на час.

Взглянув на небо, Макс убедился, что скоро начнет темнеть. Бандит скоро остановится и разведет костер, если уже не сделал этого. Макс спешился и стал ждать темноты. Дожидаясь, он срезал рогатину, кожаными ремешками закрепил в ней булыжник. Получилась боевая дубинка — такую его научили делать кайова тем летом, когда он гостил у них.

Тем временем стемнело. Макс встал, закрепив дубинку у пояса. Взяв коня под уздцы, он осторожно зашагал вперед.

Удача была на его стороне: он почуял запах костра за четверть мили и, привязав лошадь к низкорослому деревцу, двинулся дальше один.

Раздавшееся впереди ржание заставило его упасть на землю. Осторожно приподняв голову, он увидел огонь примерно в двухстах метрах от себя. Сгорбившись у огня, человек что-то ел со сковороды. Он оказался не дурак, так как развел костер между двумя скалами: подойти к нему можно было только спереди.

Макс снова опустился на траву. Нужно было выждать, пока враг заснет. А тем временем можно отдохнуть самому. Через несколько минут он уже крепко спал.

Проснувшись, он увидел над собой яркую луну. Он осторожно сел и выглянул из травы.

Огонь почти догорел. У скалы видны были очертания лежащего человека. Макс осторожно пополз к нему. Вскоре он уже мог различить вытянутую руку, рядом с нею лежал пистолет.

Приготовив дубинку, Макс подобрал с земли камешек и бросил его в голову спящего. Тот выругался и сел, глядя вперед и сжимая пистолет. Получив удар дубинкой сзади, гангстер тут же обмяк.

Когда Макс вернулся со своей лошадью, уже начало светать. Глаза мужчины были закрыты, из рассеченной скулы сочилась кровь. Он лежал голый, а его руки и ноги были растянуты и привязаны к колышкам, вбитым в землю.

Макс сел, прислонившись спиной к скале, и начал точить свой нож на ее гладкой поверхности.

Когда взошло солнце, мужчина открыл глаза. Сначала его глаза были мутными, но постепенно начали проясняться. Он попытался сесть — и почувствовал, что связан. Повернув голову, он спросил Макса:

— Что это значит?

Макс пристально посмотрел на него, не прекращая точить нож.

— Я — Макс Сэнд. Помнишь такого? — Подойдя к главарю, он встал над ним. Его затошнило, когда он представил себе, что происходило тогда в доме. Он словно окаменел, и его голос зазвучал спокойно и бесстрастно. — Зачем вы убили моих родителей?

— Я ничего им не делал!

— У тебя отцовский конь.

— Он мне его продал.

— Отец не продал бы своего единственного коня.

— Развяжи меня! — вдруг завопил гангстер.

Макс поднес нож к его горлу.

— Хочешь рассказать мне, как все получилось?

— Их убили те двое! — закричал он. — Я тут ни при чем! Им нужно было золото! — Глаза у него выкатились, а потом от страха он обмочился, и по голым ногам потекли струйки. — Отпусти меня, чокнутый недоносок!

Макс двигался стремительно. Все колебания исчезли. Он был сыном Рыжей Бороды и Канехи, и в нем пылала индейская жажда мести. Его нож ярко блеснул на солнце, а когда он выпрямился, мужчина молчал.

Макс бесстрастно посмотрел на него. Главарь просто потерял сознание, хотя его глаза невидяще смотрели вверх. Макс подрезал ему веки так, что он уже не сможет их закрыть. Полосы мяса лентами свисали у него с плеч до бедер.

Макс отыскал муравейник, сгреб его верхушку и, вернувшись, осторожно выложил свою ношу на низ живота. В следующую секунду рыжие муравьи облепили все тело. Они заползли во все окровавленные раны, в глаза, рот и ноздри.

Гангстер начал кашлять и стонать. Макс молча наблюдал за ним. Это было индейское наказание воров, насильников и убийц.

Человек умирал три дня. Три дня солнце слепило его открытые глаза и обжигало израненную плоть, пока муравьи деловито кормились на его теле. Три дня он умолял дать ему воды, три ночи на нем пировали комары и другие насекомые, привлеченные запахом крови.

Под конец он обезумел, а на четвертое утро, когда Макс подошел посмотреть на него, главарь банды уже был мертв. Секунду Макс смотрел на него, а потом вынул нож и снял с него скальп. Вернувшись к лошадям, он сел на свою лошадь и, ведя двух других в поводу, поскакал на север к землям кайова.

Вышедший из вигвама старый вождь, его дед, смотрел, как он спешивается. Он молчал, пока Макс не подошел к нему.

Юноша заглянул старику в глаза.

— Я пришел к вигвамам моего народа с печальным известием, — сказал он на языке кайова.

Вождь ничего не сказал.

— Мои отец и мать мертвы.

Вождь по-прежнему молчал.

Макс снял с пояса скальп и бросил его к ногам вождя.

— Я снял скальп с одного из убийц. И я пришел в вигвам моего деда, великого вождя, чтобы провести здесь время скорби.

Вождь посмотрел на скальп, а потом — на внука.

— Мы больше не вольны кочевать по прерии, — произнес он. — Мы живем на земле, которую нам отвели бледнолицые. Никто из них не видел, как ты приехал?

— Никто меня не видел. Я приехал с холмов позади них.

Вождь снова посмотрел на скальп. Давно уже скальп врага не свисал с шеста перед его вигвамом. Его сердце наполнилось гордостью. Бледнолицые могут поработить их тела, но им не покорить их дух. Он поднял скальп и водрузил его на шест, а потом повернулся к Максу.

— У дерева много веток, — медленно проговорил он. — И когда некоторые обламываются или их отрезают, на их месте должны вырасти другие, чтобы их душам было где жить.

Он вытащил огромное перо из головного убора и протянул Максу.

— У нас есть молодая женщина, муж которой погиб, упав с коня. Она уже познала свадебный стержень и должна теперь жить одна у реки до тех пор, пока его дух не заместится в ней. Пойди и возьми ее.

— Прямо сейчас? — спросил Макс, изумленно глядя на него.

— Да, — сказал вождь, умудренный годами, и вложил ему перо в руку. — Сейчас самый подходящий момент, пока дух войны и мщения потоком бурлит в твоей крови.

Гордо подняв голову, Макс направился к реке. Подойдя, откинул полог и заглянул внутрь: вигвам был пуст. Войдя туда, он устроился на ложе из шкур. Спустя мгновение в вигвам вошла девушка. Ее волосы и тело были мокрыми, платье плотно обтягивало ее. При виде Макса она округлила глаза и приготовилась бежать. Она еще была почти девочка, не старше лет пятнадцати. И тут Макс вдруг понял, зачем старый вождь послал его сюда. Он протянул ей перо.

— Не бойся, — мягко проговорил он. — Могучий вождь прислал меня сюда, чтобы мы изгнали друг из друга дьяволов.

6

Верхом на своей лошади Макс выехал за последними бычками из железнодорожного вагона и закрыл ворота загона. Рукавом стерев пот со лба, он посмотрел на раскаленное солнце, которое нещадно палило землю. Макс подъехал к ограде, где его босс разговаривал со скупщиками скота.

— Ну что, все на месте?

— Да, мистер Фаррар.

— Вот и хорошо! — сказал Фаррар и повернулся к одному из скупщиков. — Счет сошелся? У меня получилось тысяча сто десять.

— То же самое.

Фаррар слез с ограды.

— Днем зайду к тебе в контору за чеком.

— Он будет готов.

Фаррар легко вскочил в седло.

— Поехали, парень, — бросил он через плечо. — Сейчас примем в гостинице ванну. Пора смыть с себя вонь.

— Вот это да! — сказал после ванны мистер Фаррар. — У меня такое чувство, будто я сбросил фунтов двадцать.

Макс, натягивавший сапоги, выпрямился и обернулся.

— У меня тоже.

Фаррар широко открыл глаза и присвистнул. На Максе были почти белоснежные кожаные рубашка и брюки и ярко начищенные ковбойские сапоги. Шейный платок золотой искрой блестел на фоне обожженной дочерна кожи. Иссиня-черные волосы доходили до плеч.

— Парень, откуда у тебя такая одежка?

— Это последний костюм, который мне сшила мать.

— В нем ты — вылитый индеец! — рассмеялся Фаррар.

— А я и есть индеец, — спокойно улыбнулся Макс.

Фаррар сразу посерьезнел.

— Наполовину, парень. Твой отец был белым и к тому же очень хорошим человеком. Я охотился с Сэмом Сэндом много лет и не допущу, чтобы ты им не гордился.

— Я им горжусь, мистер Фаррар, однако не забываю, что его и мою мать убили белые.

Макс взял со стула ремень с кобурой и надел его.

— Ты так и не раздумал искать их? — спросил Фаррар.

— Не раздумал.

— Канзас-Сити — большой город. Почему ты думаешь, что найдешь его?

— Если он тут, я найду его, — с глухой решимостью произнес Макс. — Он должен быть тут. А потом я отправлюсь в Западный Техас и достану второго.

Фаррар секунду помолчал.

— В таком наряде тебе надо опасаться, как бы он не узнал тебя первым.

— Я на это и рассчитываю, — ответил Макс. — Пусть знает, за что умирает.

Фаррар отвел взгляд, чтобы не видеть холодных глаз паренька.

— Мне бы хотелось получить расчет, мистер Фаррар.

Его хозяин взял бумажник.

— Держи. За четыре месяца тебе причитается восемьдесят долларов, а еще шестьдесят ты выиграл у меня в покер.

Макс сунул деньги в задний карман.

— Спасибо, мистер Фаррар.

— Ты точно не захочешь вернуться со мной?

— Нет, спасибо, мистер Фаррар.

— Нельзя держать в душе столько ненависти, парень, — проговорил старик. — Кончится тем, что ты испортишь жизнь самому себе.

— Ничего не могу поделать, — медленно ответил Макс. Его глаза были пустыми и холодными. — Я не могу забыть, что из вскормившей меня груди тот подонок сделал себе кисет.

Дверь за ним закрылась, и Фаррар остался один.

* * *

Мэри Грейди приветливо улыбнулась юноше.

— Допивай свое виски, — сказала она. — А я пока разденусь.

Парень секунду смотрел на нее, а потом быстро допил виски. Закашлявшись, он подошел к кровати и уселся на край.

Продолжая смотреть на него, Мэри сняла платье через голову, подметив, что глаза у него уже затуманились.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, наверное, — ответил он. — Не привык столько пить.

Она подошла к кровати и толкнула его пальцем в плечо.

— Ляг и закрой глаза. Через пару минут оправишься.

Он попытался встать, и на миг его взгляд принял осмысленное выражение. Его рука потянулась к пистолету, но это усилие оказалось слишком большим. Он завалился на бок.

Привычным движением Мэри приподняла веко: парень отключился. Довольно улыбнувшись, она подошла к раскрытому окну и выглянула на улицу.

Ее сутенер стоял напротив салуна. Мэри дала ему условный сигнал, и сутенер не спеша направился к дому.

Когда он появился в номере, Мэри была уже одета.

— Долго ты с ним валандалась, — недовольно произнес сутенер.

— А что мне было делать? Еле заставила его выпить. Он еще совсем мальчишка.

— Сколько при нем было? — спросил сутенер.

— Не знаю. Деньги у него в заднем кармане. Забери и давай выметаться. Мне здесь всегда не по себе.

Сутенер подошел к кровати и, вытащив деньги из заднего кармана клиента, быстро пересчитал их.

— Сто тридцать.

Мэри подошла к нему сзади и обняла.

— Сто тридцать! Может, утроим себе отдых? Пойдем ко мне и проведем ночь вместе.

— Ты что, сдурела? — прохрипел сутенер. — Сейчас всего одиннадцать. Ты сегодня можешь обработать еще троих. — Он посмотрел на парня. — И не забудь бутылку виски.

— Не забуду, — ответила Мэри.

— Он не похож на ковбоя, скорее на индейца, — заметил сутенер.

— А он и есть индеец, — подтвердила она. — Он ищет какого-то типа, который носит кисет из кожи индейской женщины. — Она рассмеялась. — Он меня и не хотел даже. Я привела его сюда, сказав, что кое-что знаю о том, кого он разыскивает.

— И при нем пистолет, — проговорил сутенер, задумчиво глядя на паренька. — Сдается мне, тот, кто ему нужен, заплатит за то, что его вовремя предупредили.

— А ты знаешь его?

— Возможно… Пошли!

* * *

Было уже почти два часа утра, когда сутенер нашел того, кого искал. Тот играл в карты в задней комнате «Золотого Орла».

Он осторожно тронул его за плечо:

— Извиняюсь, мистер Дорт, — быстро проговорил он. — У меня есть информация, которая будет вам полезна.

Сутенер обвел нервным взглядом сидевших за столом.

— Нам бы лучше поговорить наедине, сэр. Это касается вон того кисета.

Сутенер указал на лежавший на столе кисет с табаком.

Дорт расхохотался:

— Что, эта индейская сиська? Вечно ее кто-то пытается купить! Не продается она.

— Нет, это не покупатель, мистер Дорт, — прошептал сутенер.

— О чем ты тут бормочешь?

— Сдается мне, это кое-чего стоит…

Дорт вскочил, схватил сутенера за грудки и прижал к стене.

— Что мне будет полезно? — спросил он.

Тот сразу вспомнил, что Дорт — один из самых безжалостных убийц в городе.

— Вас ищет какой-то индейский парнишка, — в страхе просипел сутенер. — У него пистолет.

— Парнишка-индеец? Опиши его!

Сутенер поспешно описал внешность Макса.

— Глаза с него были синие? — хрипло переспросил Дорт.

— Да. Я его разглядел, когда он брал одну из моих девок. Вот почему я не подумал, что он индеец. Вы его знаете?

Дорт кивнул, не задумываясь.

— Знаю. Это была его мать.

— И что вы будете делать? — спросил сутенер.

— Делать? — тупо переспросил Дорт. Он посмотрел на сутенера и своих партнеров и понял, что на карту поставлена его репутация и положение в этом обществе. — Я сделаю с ним то, что следовало сделать в прошлом году. Убью его. Где он?

Сутенер услужливо предложил отвести Дорта на место. Сидевшие за столом переглянулись и тоже поднялись на ноги.

— Подожди нас, Том, — сказал один из них. — Похоже, будет потеха.

Когда они добрались до гостиницы, Макс уже ушел. Однако один из служащих сообщил им, где его можно будет найти. У загонов со скотом, в два часа. Служащий должен прийти туда, чтобы получить с него доллар за комнату.

Дорт швырнул на прилавок серебряный доллар:

— Это тебе. А с него доллар получу завтра я.

* * *

Фаррар облокотился на ограду загона, наблюдая за тем, как Макс разводит бычков по кормушкам. Рядом с ним остановился какой-то мужчина.

— Парень отлично чувствует лошадь, — заметил Фаррар, не глядя на соседа.

— Угу, — согласился тот и свернул самокрутку. — Спичка есть?

— Конечно.

Фаррар зажег спичку и протянул ее незнакомцу. Рука его застыла, когда он заметил его кисет. Незнакомец перехватил его изумленный взгляд.

— На что это ты так уставился?

— На кисет, — ответил Фаррар. — Никогда не видел ничего подобного.

— А, это… — рассмеялся незнакомец. — Это просто сиська старой скво. Лучший материал для хранения табака. Никогда не сохнет, не выветривается… Только вот быстро изнашивается. Видишь, совсем тонкая.

Фаррар резко повернулся, чтобы предупредить Макса.

— А вот этого я бы на твоем месте не делал, — сказал незнакомец.

За спиной Фаррара раздался какой-то шум, и он понял, что там стоят люди. Он беспомощно посмотрел на приближающегося Макса.

Макс спрыгнул с лошади и набросил узду на столбик ограды.

— Все, закончил, — с улыбкой сообщил он.

— Хорошо ездил, парень, — сказал незнакомец и бросил кисет Максу. — Ну-ка, закуривай.

Макс ловко поймал кисет. Лицо его побледнело. Кисет выпал у него из руки, и табак высыпался на землю.

— Я бы не узнал тебя, если бы не это, — тихо проговорил Макс.

— Это из-за бороды, наверное, — хрипло рассмеялся Дорт.

— Так ты один из них? Теперь я тебя узнаю, — тихо проговорил Макс, постепенно отступая назад и в сторону.

— Один из них, — подтвердил Дорт, держа руку у кобуры. — Ну, что ты собираешься сделать?

Фаррар и остальные инстинктивно отошли подальше.

— Не делай глупостей, Макс, — предупредил Фаррар хрипло. — Это Том Дорт. Ты не представляешь, какой он быстрый.

Макс не сводил глаз с Дорта.

— Мне все равно, какой он быстрый, мистер Фаррар. Я его все равно убью.

— Ну, доставай свой пистолет, индеец, — бросил Дорт.

— Подожду, — тихо сказал Макс. — Я хочу, чтобы ты умирал медленно, как моя мама.

Лицо Дорта побагровело.

— Стреляй, ублюдок, шлюхин сын! — прохрипел он. — Стреляй!

— Я не спешу, — мягко ответил Макс. — Я даже не буду стрелять тебе в сердце или в голову. Сначала я прострелю тебе яйца, а потом пущу пару пуль в живот. Я хочу видеть, как ты будешь умирать.

Дорт почувствовал, как в нем поднимается страх. Краем глаза он увидел лица свидетелей, потом снова сосредоточился на Максе.

«Вот сейчас, сейчас, — подумал Дорт. — Пора с этим кончать». Его рука рванулась к пистолету.

Фаррар заметил это движение, но не уловил ответной реакции Макса. Юноша выстрелил раньше, чем Дорт успел выхватить оружие. Дорт упал на колени, прижав руки к паху.

Макс медленно направился к нему. Секунду Дорт стоял почти в молитвенной позе, а потом поднес руку к глазам. С пальцев стекала кровь.

— Ах ты, паскуда! — заорал Дорт, пытаясь дотянуться до валявшегося в пыли револьвера.

Макс дождался, чтобы гангстер поднял револьвер, и выстрелил дважды.

Выстрелы завалили Дорта на спину, и он остался лежать, чуть подергиваясь. Макс подошел ближе и стал смотреть на него, не выпуская из руки все еще дымящийся пистолет.

Спустя два дня Максу предложили выбор: записаться в армию или пойти под суд. В то время ходили разговоры о войне с Кубой, а судья оказался патриотом. Возможно, Макса оправдали бы, но он не хотел рисковать.

Ему предстояло свидание с человеком, имени которого он даже не знал…

7

Невада проснулся от смутного ощущения, что он в комнате не один. Уже в следующую секунду он вспомнил, где находится, сел и закурил.

— Почему ты не спишь? — спросил он.

— Не могу, — ответила Рина. — Я боюсь того, что со мной будет.

Он тихо рассмеялся, надеясь ее успокоить.

— Денег у тебя достаточно, ты молода. У тебя вся жизнь впереди.

— Ты не понимаешь, Невада! — резко бросила она. — Этот страх всегда со мной. С самого детства.

— Думаю, все чего-то боятся, Рина.

— Но не так, как я! — охрипшим от страха голосом сказала она. — Со мной все иначе. Я умру молодой от какой-то ужасной болезни. Я это знаю, Невада. Я это чувствую.

Невада сидел и гладил ее по голове, дожидаясь, когда она перестанет плакать.

— Как только ты приедешь на восток, все будет по-другому, — мягко проговорил он. — Там будут молодые люди и…

Она подняла голову. Первые лучи рассвета коснулись ее лица, осветив заплаканные глаза.

— Молодые люди, Невада? — переспросила она презрительно. — Их я тоже боюсь. Если бы я не боялась, то вышла бы за Джонаса, а не за его отца. Молодые люди все одинаковы. Им нужно от меня только одно. Трахать и трахать!

Секунду на его лице отражалось удивление, но потом он улыбнулся.

— А что тебя удивляет, Рина? И зачем ты это мне говоришь?

— Потому что ты — не мальчишка, — не колеблясь, ответила она. — Ты — взрослый мужчина.

— А ты, Рина? — спросил он.

Ее взгляд был почти вызывающим, но в голосе прозвучала неуверенность.

— Кажется, я лесбиянка.

Он рассмеялся.

— Не смейся! — бросила она. — Я была с девушками, и была с мужчинами. И с мужчинами у меня никогда не было — ни с одним. — Она горько засмеялась. — Мужчины — такие дураки! Верят в то, что им хочется.

Она задела его гордость.

— Может, дело в том, что ты никогда не встречала настоящего мужчину?

— Вот как? — в ее голосе прозвучал вызов.

Она отшвырнула одеяло и положила голову ему на колени. Он ощутил движение ее губ и внезапно пришел в ярость. Резко дернув ее за волосы, он заставил ее поднять голову.

— Что ты пытаешься мне доказать? — резко спросил он.

— Ты — тот самый, Невада, — прошептала она. — Разреши мне показать, как я могу тебя любить!

Он резко встал и отошел к камину. Скоро там затрещало пламя. Он повернулся к ней.

— Когда я позвал тебя сюда, Рина, мне казалось, что я поступаю правильно. Но я — не тот, кого ты ищешь. Наверное, я еще слишком молод. — Тут он медленно улыбнулся. — Видишь ли, мне хочется только одно: трахать тебя, трахать и трахать!

Секунду она смотрела на него, потом начала улыбаться.

— Может, так лучше, — сказала она, бросаясь ему в объятия. — Теперь мы сможем стать друзьями.

8

— Дела нашего шоу плохи, — сообщил кассир.

Невада взглянул на Рину. Через окошко билетной кассы она с интересом досматривала последний акт шоу «Дикий Запад».

— Насколько плохи? — спросил Невада.

— Мы всюду оказываемся на неделю позже «Буффало Билл» Коуди. Судя по результатам этих двух недель, мы потеряем тысяч сорок.

Со сцены донесся сигнал атаки. Представление почти закончилось. Кавалерия шла на подмогу поселенцам.

— Как же это ты так промахнулся? — спросил он, закурив.

— Я не виноват, Невада, — поспешно сказал кассир. — По-моему, нас продал агент. — Казалось, Невада ничего говорить не собирается, и он спросил: — Что вы будете делать?

— Доиграю сезон.

— С 40-тысячными убытками? — потрясенно воскликнул кассир. — Мы не можем потерять столько денег!

Невада смерил его холодным взглядом. Интересно, почему кассир так расстроен? Деньги-то не его.

— Иначе нельзя, — заявил Невада. — Если мы свернем представление, то растеряем всех людей.

Невада посмотрел в окошко. Индейцы бежали с арены, преследуемые торжествующе кричащей кавалерией.

— Я отвезу миссис Корд на станцию и после этого заеду в офис нашего агента. Жди меня здесь.

— О’кей, Невада.

Невада взял Рину под руку и повел ее к машине. Вокруг сновали артисты: одни разводили лошадей по загонам, другие спешили переодеться.

Когда они подошли к машине, Рина повернулась к Неваде.

— Невада, позволь мне остаться с тобой. Пожалуйста!

Он улыбнулся.

— Мне казалось, мы обо всем уже договорились.

— Но что я буду делать на востоке? Здесь, по крайней мере, я буду чувствовать, что живу…

— Перестань ребячиться. Ты уже взрослая. Эта жизнь не для тебя. Тебе надоест уже через неделю.

— Если ты разрешишь мне остаться, я возьму на себя возмещение половины твоих трат на шоу.

Невада пристально взглянул на нее. Ему казалось, что она была поглощена представлением и их не слушала.

— Ты не можешь себе этого позволить.

— А ты можешь?

— Больше, чем ты. У меня есть и другие источники дохода.

Рина секунду смотрела на него, а потом вздохнула и села в машину. До самой станции она молчала и только у вагона спросила:

— Будешь писать мне, Невада?

— Я не мастак писать письма.

— Но ты ответишь, если я напишу тебе? — Он молча кивнул. — И позволишь изредка навещать тебя? Если мне станет тоскливо и одиноко?

— Мы же друзья.

Глаза Рины увлажнились.

— Ты был мне хорошим другом, Невада.

Она поцеловала его в щеку и поднялась в вагон, махнув на прощанье рукой. Ненадолго ее лицо показалось в окне, потом поезд тронулся.

* * *

По расшатанным ступенькам Невада поднялся в пыльный коридор. На облупившейся двери блеклыми буквами было написано «Дэниэл Пирс. Ангажементы».

Контора оказалась под стать коридору. Девица за заваленным бумагами столом почти враждебно спросила:

— Что вы хотели?

— Дэн Пирс у себя?

Секретарша окинула Неваду взглядом, отметив поношенную кожаную куртку, потертые джинсы и широкополую ковбойскую шляпу.

— Если вы по поводу работы, то ее нет.

— Я не по поводу работы. Мне нужен мистер Пирс.

— Вы с ним договорились?

— Нет.

— Он никого не принимает без предварительной договоренности.

— Я из шоу «Дикий Запад». Меня он примет.

На ее лице появилась искра интереса.

— Из шоу Буффало Билла?

— Нет. «Большое юго-западное Родео».

— А, то, другое, — ее интерес мгновенно угас.

— Да, то, другое.

— Его здесь нет.

— Где я могу его найти?

Что-то в его глазах заставило ее ответить.

— Он в компании «Норман Пикчерс», на площадке. Пытается продать им какого-то клиента для вестерна.

Он коротко поблагодарил ее и ушел.

* * *

Всю дорогу до студии Неваде попадались рекламные щиты кинофильмов. У больших ворот его остановил охранник.

— Дэн Пирс здесь? — спросил Невада.

— Подождите минутку. Сейчас проверю. — Он вошел в свою будку и посмотрел какой-то листок. — Должно быть, это вас он ждет. Он на площадке. Поезжайте прямо, не промахнетесь.

Поблагодарив его, Невада проехал через ворота. Двигаться пришлось медленно: дорога была запружена людьми. Тут были и актеры в костюмах разных эпох, но преобладали обычные рабочие в комбинезонах. Проехав мимо нескольких больших строений, Невада очутился на открытой площадке, где не было ничего, кроме холмов и травы.

У первого холма оказалась очередная вывеска: «Деревушка. Парковаться здесь». Он повернул туда, куда указывала стрелка. Там оказалось несколько автомашин и грузовиков.

— Дэн Пирс здесь? — спросил он у водителя одного из грузовиков.

— Он в команде «Мирной деревушки»?

— Кажется.

— Вон за тем холмом.

Взобравшись на холм, Невада посмотрел вниз и увидел у его подножия группу людей.

— Крути, едут! — громко крикнул кто-то.

Внизу по дороге вдруг помчалась почтовая карета. На повороте кучер спрыгнул и покатился к обочине. В следующую секунду лошади порвали постромки, и карета сорвалась с дороги вниз.

Едва улеглась пыль, как голос снова заорал:

— Стоп! Стоп! Рассел, черт тебя подери! Ты спрыгнул слишком рано. Карета сорвалась вниз только через сорок кадров!

Кучер поднялся на ноги и медленно пошел к съемочной группе, сбивая шляпой пыль с джинсов. Невада двинулся вниз, выискивая взглядом Пирса, но его не было видно. Мимо прошел какой-то человек с коробкой пленки.

— Дэн Пирс здесь? — спросил Невада.

— Только что пошел в главный офис позвонить.

— Спасибо. Я его подожду. — Невада принялся неторопливо сворачивать самокрутку.

— Ну что, Пирс привел своего чертова каскадера? — зычно спросил кто-то.

— Пошел звонить, — ответил помощник, но тут же крикнул: — Погодите, сэр! — Потом он повернулся к Неваде. — Это вас Пирс ждет?

— Наверное.

— Пойдемте со мной.

Невада прошел за ним к группе людей, стоявших вокруг высокого мужчины у кинокамеры. Молодой человек остановился перед ним.

— Вот тот, кого ждал Пирс.

Режиссер повернулся к Неваде, а потом указал на скалу у холма. Под скалой протекала довольно широкая река.

— Можешь спрыгнуть на лошади с этой скалы в воду?

Невада проследил за направлением пальца режиссера.

Высота скалы была метров двадцать. Чтобы попасть в воду, коню пришлось бы прыгнуть вперед метров на пять.

— Дно в этом месте мы углубили до десяти метров, — добавил режиссер.

Невада кивнул. Глубина была достаточной.

— Думаю, это возможно.

— Вот и отлично! — обрадовался режиссер. — Наконец-то мы нашли настоящего ковбоя! — Он хлопнул Неваду по плечу. — Иди туда. Конюх даст тебе лошадь.

Он начал отворачиваться, но Невада сказал:

— Я сказал, что это можно сделать. Я не говорил, что я это сделаю.

Режиссер презрительно скривился:

— Все вы, ковбои, одинаковы. Храбрые только на словах.

Невада смерил его взглядом. В нем вдруг поднялся гнев. Ему все это надоело. Он холодно сказал:

— Я спрыгну верхом с этой скалы за пятьсот долларов.

Режиссер расплылся в улыбке.

— Похоже, ты прослышал, что все каскадеры Голливуда отказались здесь прыгать.

Невада ничего не ответил.

— О’кей! Пять сотен, так пять, — легко согласился режиссер и снова повернулся к оператору.

Невада стоял у головы коня и изредка давал ему кусок сахара. Конь уткнулся губами ему в ладонь. Хорошая животина. Ни капельки страха.

— Мы готовы, — сказал режиссер. — Камеры снимают со всех сторон, так что можешь не думать о том, куда поворачиваться. Начнешь по моему сигналу.

Невада кивнул и вскочил в седло. Режиссер резко махнул рукой, и Невада вонзил шпоры в бока коня. Тот моментально перешел на галоп, и всадник не стал сдерживать его, направив к месту прыжка.

Невада высоко задрал коню голову, и животное прыгнуло, рассчитывая на быстрое приземление. Невада ощутил, как отчаянно забилось огромное сердце коня, когда его копыта не почувствовали земли. Заваливаясь вперед, конь забился. Невада высвободил ноги из стремян и бросился с коня вбок. Видя, как навстречу ему несется поверхность воды, он только успел усомниться, сумел ли отпрыгнуть достаточно далеко, чтобы не оказаться под лошадиным крупом.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем ему удалось вынырнуть. Оглянувшись, он увидел, что конь плывет на боку, странно вывернув шею. Глаза животного были переполнены болью.

Невада размашисто поплыл к берегу. Вылезя из воды, он сердито подошел к режиссеру, который довольно улыбался.

— Великолепно! Это лучший кадр, который я снял в своей жизни!

— У коня перелом. Почему никто не пристрелит этого несчастного сукина сына?

— Мы уже послали за ружьем. Сейчас принесут.

— Пока его доставят, он утонет, — зло бросил Невада. — Неужели ни у кого нет пистолета?

— С такого расстояния в него не попасть.

Невада посмотрел на режиссера и потребовал пистолет. Получив его, он крутанул барабан.

— Здесь холостые.

Кто-то протянул ему патроны. Быстро зарядив револьвер и пристреляв его по проплывавшей мимо щепке, Невада дождался, когда конь вновь вскинет голову, и всадил ему пулю точно между глаз.

Он вернул режиссеру револьвер. Тот взял его и протянул Неваде пачку сигарет. Невада взял сигарету, и директор поднес ему зажженную спичку.

В этот момент к ним подбежал запыхавшийся агент.

— Извините, мистер Ван Эльстер, — хрипло сказал он. — Я никак не могу найти этого каскадера. Но завтра я приведу вам другого.

— Вам что, никто не сказал? Он уже пришел, Пирс. Мы только что отсняли эту сцену.

Пирс посмотрел сначала на режиссера, потом на Неваду.

— Так это же не он. Это Невада Смит, владелец «Большого Родео».

Повернувшись к Неваде, он протянул ему руку.

— Привет, Невада. Какими судьбами?

Невада почувствовал новый прилив гнева. Он замахнулся — и Пирс обалдело уставился на Неваду.

— Ты что, Невада?

— Я-то ничего. А вот сколько тебе заплатил Коуди?

Ван Эльстер поспешно встал между ними.

— Послушай, Смит. Я давно ищу человека вроде тебя. Продавай свое шоу и переходи работать к нам. Для начала дам тебе двести пятьдесят в неделю.

Пирс крикнул у него из-за спины:

— Ну нет, Ван Эльстер! Не меньше тысячи!

Невада собрался что-то сказать.

— А ты заткнись! — решительно приказал Пирс. — Я еще твой агент, не забывай! — Тут он снова повернулся к режиссеру. — Об этом трюке уже через час будут знать во всем Голливуде. Я могу предложить его «Юниверсал» или «Уорнер». Они возьмут его не задумываясь.

Ван Эльстер гневно посмотрел на агента.

— Пятьсот! — рявкнул он. — И ни цента больше.

— Пойдем, Невада. — Пирс схватил Неваду за рукав. — Пойдем в «Уорнер». Все студии ищут человека, который смог бы потягаться с Томом Миксом.

— Семьсот пятьдесят! — сказал Ван Эльстер.

— Первые полгода. Потом тысяча в неделю и соответствующая прибавка каждые последующие полгода.

— Идет! — сказал режиссер. Он обменялся с Пирсом рукопожатием, а потом с улыбкой повернулся к Неваде: — Так как вас зовут?

— Смит. Невада Смит.

— А сколько вам лет, молодой человек?

Не дав Неваде открыть рта, его опередил Пирс:

— Тридцать, мистер Ван Эльстер, — и он предостерегающе стиснул плечо Неваде.

— Сбросим ему один годок для прессы, — улыбнулся Ван Эльстер. — А теперь пойдем к Норману. Я хочу сообщить ему, что мы наконец нашли шерифа для Мирной деревушки!

Невада отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Интересно, что бы сказали много лет назад его сокамерники, если бы узнали, что он будет носить звезду шерифа? Пусть даже и в кино.

9

— О Боже! — сказал начальник тюрьмы, когда в его кабинет ввели Макса. — Они что, решили сделать из нас приют для малолетних преступников?

— Не обманывайтесь его видом, начальник, — сказал помощник шерифа, бросая ему на стол бумаги для подписи. — Он настоящий преступник. Убил человека в Новом Орлеане.

Начальник тюрьмы взял бумаги.

— Так за что он сел? За убийство?

— За незаконное ношение оружия. От убийства отвертелся: самооборона. — Помощник выплюнул жевательный табак в плевательницу. — Тот парень застал его в спальне какой-то дамочки.

— Я был телохранителем той леди, начальник, — заметил Макс.

— Это не давало тебе права убивать человека.

— Пришлось. Он бросился на меня с ножом. Пришлось защищаться. Я был без одежды.

— Точно, начальник! — помощник шерифа сально захохотал. — В чем мать родила.

— По-моему, типичная самооборона, — заметил начальник тюрьмы. — Почему на парня повесили это глупое обвинение?

— Он прикончил двоюродного брата Дарси, — мгновенно ответил помощник.

— А! — Это все объясняло. Семейство Дарси — важные птицы в Новом Орлеане. — Тогда ты еще легко отделался. Кстати, сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Не слишком ли ты молод для того, чтобы быть телохранителем новоорлеанской дамочки? Как ты к ней попал?

— Мне нужна была работа, когда я ушел из армии. А ей нужен был человек с хорошей реакцией. А у меня реакция хорошая.

— Даже слишком, — сказал начальник. Он вышел из-за стола. — Я человек справедливый, но смутьянов не терплю. Работай, не нарушай правил, и у тебя не будет проблем.

— Понятно, начальник.

Надзиратель подошел к двери и крикнул, выглянув наружу:

— Майк!

В дверь заглянул огромный негр:

— Да, сэр?!

— Возьмешь новичка и дашь ему десять плетей.

Макс не смог скрыть удивления.

— Ничего личного, — быстро пояснил начальник. — Предупреждение. Так ты запомнишь, что лучше не ввязываться в неприятности.

— Пойдем, парень, — сказал негр дружелюбно. — Плетей не бойся. Я отключу тебя первым ударом, так что остальных ты не почувствуешь!

* * *

В Новый Орлеан Макс приехал как раз на праздник. Улицы были запружены шумными, беспечными толпами людей, и праздничное настроение невольно передалось ему. Он решил задержаться здесь на пару дней, перед тем как отправиться в Западный Техас.

Поставив коня в конюшню, он снял номер в маленькой гостиничке и отправился на поиски развлечений. Шесть часов спустя он выкинул пару десяток — и дело было сделано. Он проиграл деньги, коня — все, кроме одежды.

— У меня все, джентльмены, — сказал он. — Сейчас пойду приведу коня.

Один из игроков оторвался от игры.

— Можно спросить, что ты намерен делать потом?

Макс пожал плечами:

— Не знаю. Найду работу, наверное.

Игрок указал на револьвер Макса.

— Хорошо им орудуешь?

— Неплохо.

Игрок лениво встал.

— Госпожа удача была к тебе неблагосклонна сегодня.

— Вы этому поспособствовали, — отозвался Макс.

Рука игрока рванулась к карману. А в следующую секунду он застыл, глядя в дуло пистолета Макса.

— Думаю, у меня есть для тебя работа, — с уважительной улыбкой сказал игрок. — Если ты согласен работать на женщину.

— Работа есть работа, — ответил Макс.

* * *

Макс никогда еще не видел такой комнаты. Все было белое: обитые шелком стены, занавески на окнах, мебель, полог над кроватью, даже ковер.

— Это и есть тот молодой человек? — прозвучал чей-то голос.

Макс обернулся. Женщина поразила его еще больше, чем комната. Она оказалась высокой — почти одного роста с ним, а лицо у нее было юное, очень юное. Но это впечатление создавалось главным образом из-за ее волос: они были длинные, почти до пояса, и голубовато-белые, словно нити шелка.

— Он очень способный, мисс Плювьер, — заявил его недавний карточный партнер. — К тому же ветеран недавней войны с Испанией.

Мисс Плювьер небрежно махнула рукой, прерывая его пояснения.

— Я не сомневаюсь в его способностях, раз вы его рекомендуете. Но он довольно грязный!

— Я только что приехал из Флориды, мэм. — Макс обрел наконец дар речи.

— А фигура у него неплохая, — продолжала размышлять она вслух, словно не услышав его слов. Она обошла вокруг него. — Очень широкие плечи, узкая талия, почти нет бедер. На нем должны великолепно сидеть костюмы. Думаю, он подходит.

Она отошла к трюмо и снова повернулась к ним.

— Молодой человек, вам известно, что вы должны будете делать?

— Нет, мэм.

— Вы будете моим телохранителем, — спокойно сообщила она. — У меня большое заведение. Внизу несколько игорных комнат для джентльменов. Конечно, мы обеспечиваем также другие деликатные развлечения. Наш дом пользуется самой высокой репутацией на Юге, и поэтому многие нам завидуют. Иногда эти люди в своем желании устроить неприятности доходят до крайностей. Мои друзья убедили меня завести охрану.

— Понятно, мэм.

Ее тон стал еще более деловым.

— Мое рабочее время будет и вашим. Жить вы будете с нами. Ваше жалованье составит сто долларов в месяц. Двадцать долларов будут вычитаться за комнату и стол. И вы ни при каких обстоятельствах не будете иметь никаких дел ни с одной из девушек.

— Хорошо, мэм.

Мисс Плювьер улыбнулась и повернулась к карточному игроку.

— А теперь будьте добры отвести его к вашему портному. Пускай он сошьет ему шесть костюмов — три черных и три белых.

— Я займусь этим немедленно.

* * *

В три часа утра Макс вошел в фойе из игорных комнат, проводя обычный обход дома. У входной двери он задержался.

— Все заперто, Джекоб?

— Накрепко, масса Сэнд.

— Отлично! — улыбнулся Макс. Он направился было к лестнице, но потом остановился и оглянулся. — А мистер Дарси ушел?

— Нет, сэр, — ответил негр. — Он остался на ночь с мисс Элеонор.

Макс кивнул и стал подниматься по лестнице. В последние несколько месяцев Дарси был его единственной проблемой. Молодой человек не желал успокоиться, пока не проведет ночь с хозяйкой заведения. И сегодня из-за этого была неприятная сцена.

На верхней площадке лестницы Макс остановился, постучался и вошел. Его хозяйка сидела перед зеркалом, а служанка расчесывала ей волосы. Глядя в зеркало, она поймала взгляд Макса.

— Все заперто, мисс Плювьер.

— А Дарси? — вопросительно подняла она бровь.

— В золотой комнате с Элеонорой в другом конце дома.

— Хорошо, — кивнула она.

Макс остался стоять, и на его лице читалось беспокойство.

— Ты чем-то обеспокоен, милый?

— Да. Дело в Дарси. Не нравится мне, как он себя ведет. Надо бы запретить ему приходить к нам.

Она рассмеялась.

— Мы не можем этого сделать. Он из слишком влиятельной семьи.

Подойдя к нему, она обвила руками его шею и поцеловала.

— Мой юный индеец ревнует! Можешь о нем не беспокоиться. — Она улыбнулась. — Он скоро забудет об этом. Все молодые люди такие. Я видела это раньше.

Спустя некоторое время Макс лежал рядом с ней на огромной кровати, наслаждаясь ее дивным телом. Она нежно ласкала его, снова разжигая его страсть. Он закрыл глаза. Ее мягкие губы едва касались его тела, она шептала ласковые слова.

— Твое оружие превратилось в пушку, — проговорила она, продолжая нежно поглаживать его.

Он коснулся ее волос, и на ее лице отразился восторг, граничащий с испугом. У него перехватило дыхание. Это странное наслаждение было почти невыносимым: такого блаженства он не испытывал ни с одной женщиной.

У двери раздался какой-то слабый звук. Макс приподнял голову. Вдруг дверь распахнулась, и в спальню ворвался Дарси. Она откатилась от Макса, а он сел.

— Вон отсюда, идиот! — крикнула она от изножья кровати.

Дарси тупо уставился на нее. Он нетвердо стоял на ногах, глаза его помутнели. Он вытащил руку из кармана, и на пол дождем посыпались купюры.

— Вот, я принес тебе тысячу долларов, — пьяно объявил он.

Она величественно прошествовала к нему, не замечая собственной наготы, и указала рукой на дверь.

— Убирайся!

Дарси застыл, глядя на нее.

— Бог мой! Я хочу тебя!

Макс наконец обрел дар речи:

— Вы слышали, что вам сказала мисс Плювьер? Уходите!

Только теперь Дарси заметил его. Его лицо покраснело от гнева.

— Ты! — прохрипел он. — Ты! Все это время, пока я просил и молил… А вы смеялись надо мной!

В его руке блеснул нож. Он бросился на Макса, который скатился с кровати. Нож вонзился в атласные простыни. Макс схватил подушку и, прикрываясь ею, стал пробираться к стулу, на котором висел его револьвер.

— Вам лучше уйти от греха подальше, — сказал он.

Дарси снова бросился на него, выставив руку с кинжалом. На этот раз нож попал в подушку. Макс отлетел к стене. Раздался выстрел. Дарси изумленно уставился на Макса, упал на колени, а потом повалился на пол. Обнаженная женщина смотрела на Макса. Склонившись над Дарси, она убедилась, что тот мертв.

— Зачем ты убил его, дурень? — сердито воскликнула она.

Макс недоуменно посмотрел на нее. Грудь ее гневно вздымалась, а между ними блестели капельки пота. Он еще никогда не видел ее такой прекрасной.

— А что мне было делать? Он же бросился на меня с ножом!

— Ты мог его просто оглушить! — отрезала она.

— Чем? Моей пушкой? — огрызнулся он.

На секунду она застыла, глядя на него. Потом подошла к двери и выглянула в коридор: дом мирно спал. Звук выстрела заглушила подушка. Вернувшись к нему, она опустилась перед ним на колени и прижалась губами к его бедрам.

— Не сердись на Анну-Луизу, мой сильный, дикий жеребец, — прошептала она. — Люби меня.

Макс хотел поднять ее на кровать, но она удержала его руки.

— Нет, прямо здесь…

Они в последний раз любили друг друга прямо на полу, рядом с мертвецом. Утром Анна-Луиза Плювьер спокойно передала Макса в руки полиции.

10

С востока, запада и юга тюрьму окружало болото, над которым высоко вздымались кипарисы, ронявших листву в мутную воду. Единственная дорога вела на север через рисовые поля индейцев-каженов. В восемнадцати милях к северу от тюрьмы находилась маленькая деревушка, и именно там кажены ловили большинство пытавшихся сбежать. За каждого возвращенного беглеца полагалось вознаграждение в десять долларов. Тех, кого поймать не удавалось, считались погибшими в болоте. Таких за двадцатилетнюю историю тюрьмы было всего двое.

Как-то майским утром, когда Макс провел в тюрьме уже несколько месяцев, охранник, проверявший свое помещение, доложил об отсутствии заключенного по имени Джим Ривз.

Надзиратель удивленно осмотрел территорию.

— И в сортире его нет, — добавил охранник. — Я смотрел.

— Значит, сбежал. Наверное, ночью перемахнул через ограду. Дурень он, этот Джим Ривз. Пойду доложу начальнику.

Они стояли перед кухней за своим кофе и овсянкой, когда Макс увидел, как из ворот тюрьмы выехал один из охранников.

Майк, огромный негр из освобожденных, который дал Максу десять плетей в тот первый день, подошел и сел рядом с ним.

— Что, они каждый раз так суетятся, если кто-то сбежит? — спросил Макс.

Майк кивнул: рот у него был набит кашей.

— А ты как думаешь? Они его поймают, вот увидишь.

Он был прав. На следующее утро, когда они завтракали, Джим Ривз вернулся. Он сидел на повозке между двумя вооруженными каженами. Заключенные молча смотрели, как его везут.

Начальник тюрьмы дождался, когда построятся все заключенные.

— Вам известно наказание за попытку побега — десять плетей и по пятнадцать дней в клетке за каждый день отсутствия. — Он повернулся к Майку: — И пусть остается в сознании. Пусть пожалеет о своей глупости.

Майк молча кивнул и сделал шаг вперед. Вздулись бугры мышц на спине — и длинная змея легко обвилась вокруг заключенного. Однако от этого ласкового прикосновения на теле Ривза остался сочащийся кровью след. В следующую секунду заключенный закричал. Змея опять обвила его. На этот раз Ривз издал мучительный вопль. Во время порки Ривз трижды терял сознание, и всякий раз надзиратель распоряжался, чтобы его окатили ведром воды, а потом наказание продолжалось.

Под конец Джим Ривз обвис на веревках в беспамятстве. По его спине бежали ручейки крови.

— Отвяжите его и посадите в клетку, — распорядился начальник тюрьмы.

Стоя в очереди за ужином, Макс посмотрел на клетку. Стальная решетка имела форму куба со стороной чуть больше метра. В ней нельзя было ходить, стоять или лежать: можно было только сесть на корточки или встать на четвереньки, как животное. И в ней нельзя было укрыться от солнца или дождя. Здесь Ривзу предстояло провести тридцать дней, без одежды и врачебной помощи, на хлебе и воде. И никому не разрешалось говорить с ним и помогать ему: нарушителя ждало такое же наказание.

Макс получил миску бобов с мясом и уселся у другой стены кухни, где можно было не смотреть на клетку. Рядом присел Майк. Лицо его было потным. Он молча начал есть. Макс посмотрел на него и лишился аппетита. Отставив миску, он закурил.

— Ты что, не голоден? — спросил Майк. — Ну, тогда я доем и твое.

Макс секунду смотрел на него, а потом молча перевернул миску, вывалив еду на землю.

— Зачем ты так? — изумленно спросил Майк.

— Теперь я знаю, почему ты остался здесь после освобождения, — сказал Макс. — Когда ты машешь бичом, то думаешь, что мстишь всему миру.

— Ах, вот ты как обо мне думаешь? — мягко проговорил негр, понимающе глядя на Макса.

— Да, вот так! — холодно ответил Макс.

— Ничего ты не понимаешь, парень, — тихо сказал Майк, глядя Максу в глаза. — Много лет назад, когда я попал сюда, я видел вот такое же наказание. Когда парня сняли, он был весь разорван, спереди и сзади. Через два дня он умер. После того как я взял бич, ни один человек не умер. А это уже больше двенадцати лет. Если бы ты пригляделся повнимательнее, то увидел бы, что у него нет ни одного следа на груди, а на спине ни один рубец не накладывается на другой. Я понимаю, что моя работа не больно хороша, но кому-то надо ее делать. И уж лучше это буду я, потому что я ненавижу делать больно. Даже таким мудакам, как Ривз.

Макс уставился перед собой, обдумывая услышанное. Понемногу он начал понимать. Не говоря ни слова, он пододвинул негру свой кисет. Так же молча Майк свернул сигарету и закурил.

* * *

Джим Ривз вошел в хижину. Прошел месяц с тех пор, как его, покрытого собственными испражнениями, вынесли из клетки. Глаза у него были совершенно дикими. Пошарив глазами в темноте, он подошел к койке Макса и тронул его за плечо. Макс сел.

— Мне нужно выбираться отсюда, — сказал он.

— Всем нужно. Только пока никому не удавалось.

— Я придумал, как уйти. Но для этого нужны двое. Вот почему я пришел к тебе.

— Почему ко мне? Почему не к кому-то с большим сроком?

— Потому что большинство — городские, — объяснил Ривз. — Они и двух дней не протянут в болотах.

— Теперь я вижу, что ты спятил. Через болото никому не пройти. Это же сорок миль трясины, аллигаторов и змей. Единственный путь — на север, через деревню.

— Я тоже так думал, — горько улыбнулся Ривз. — Кажется, чего легче: перемахнул через стену и вперед по дороге. Им даже собаки не нужны. Все кажены из округи меня высматривали.

Ривз опустился на колени рядом с койкой Макса.

— Через болото, — сказал он. — Другого пути нет. Я все рассчитал. Достанем лодку…

— Лодку? Откуда мы ее возьмем?

— Надо выждать, — туманно ответил Ривз. — Скоро будут сажать рис. Каждый год начальник тюрьмы сдает нас в аренду плантаторам. Заключенные стоят дешево, и все идет в карман начальнику. Рисовые поля полны воды. Там всегда есть лодки…

— Ну, не знаю, — неуверенно проговорил Макс.

— Хочешь выбросить два года жизни, проведя их тут, в тюрьме? Тебе два года не жалко?

— Дай мне подумать.

Ривз растворился в темноте, заметив вошедшего Майка. Негр направился прямо к койке Макса.

— Он уговаривал тебя идти с ним через болота?

— А ты откуда знаешь? — удивился Макс.

— Он уже всем предлагал, и все отказались. Вот я и подумал, что дошла очередь до тебя. Не соглашайся, — тихо посоветовал великан. — Как бы заманчиво это ни выглядело. Ривз переполнен ненавистью и пройдет по трупам, лишь бы выбраться на волю.

Макс вытянулся на койке и уставился в темноту. Единственно, в чем Ривз был прав, так это насчет двух лет. Макс не может выбросить два года впустую. Да ведь через два года ему уже будет двадцать один!

11

— Вот это жратва! — с энтузиазмом воскликнул Майк, присаживаясь рядом с Максом с полной тарелкой жирного мяса, требухи, зелени и картофеля.

Макс устало посмотрел на него, равнодушно отправляя еду в рот. Действительно, кормили их лучше, чем в тюрьме. В одной порции мяса было больше, чем в тюрьме им давали за неделю. Однако есть не хотелось. Он устал, бесконечно устал сажать рис. Ему казалось, что он больше никогда не сможет выпрямить спину.

С другой стороны от него сидел Ривз и еще один заключенный.

— Уже присмотрел себе кого-то?

Макс покачал головой. Женщин вокруг было множество — каженок в коротких юбках и с сильными ногами. Они работали на всех полях бок о бок с мужчинами. Волосы у них развевались, зубы сверкали, аромат женского тела так и бил в нос. Их ничуть не смущало то, что эти работавшие мужчины — заключенные. Важно было только, что они мужчины и их хватит на всех.

— Я слишком устал, — сказал Макс. Он поставил тарелку и потер распухшую от кандалов и воды лодыжку.

— А я — нет! — весело объявил приятель Ривза. — Почитай, целый год копил. Получу столько, чтобы хватило до следующего года.

— Не упускай шанса, индеец, — посоветовал Ривз. — С каженками никто не сравнится. А ты кого присмотрел? — спросил он Майка, смерив его холодными злобным взглядом.

Майк не ответил, продолжая молча жевать. Лицо Ривза потемнело.

— Я видел тебя на поле. Расхаживал со своим дурацким ружьем, а сам только и думал, как бы поиметь белую девку. Вы, ниггеры, только и думаете, как бы трахнуть белую.

Майк отправил в рот последний кусок хлеба, с сожалением посмотрел на пустую тарелку и встал.

— Вот вкуснятина-то.

— Я с тобой разговариваю, ниггер.

Майк впервые посмотрел на него, почти лениво нагнулся и поднял Ривза за шею так, что его лицо оказалось на одном уровне с глазами негра.

— Это ты со мной говоришь, тюремная шкура? — Он легонько встряхнул задыхающегося Ривза. — Так вот, запомни, ты — заключенный, а я свое отсидел. И если тебе дорого твое здоровье, то научись держать рот закрытым.

Он еще несколько раз встряхнул беспомощно размахивающего руками Ривза, а потом отбросил шагов на пять. Ривз ударился о стену и сполз вниз, яростно глядя на Майка и беззвучно шевеля губами.

Майк улыбнулся.

— Похоже, ты урок усвоил, тюремная крыса. — Он поднял с пола пустую тарелку. — Пойду, погляжу: может, выпрошу еще. Такой вкуснотищи я в жизни не едал.

Ривз с трудом поднялся на ноги.

— Я убью его! — яростно пообещал он. — Клянусь Богом, я этого ниггера прикончу!

В тот вечер в бараке царила атмосфера ожидания. Макс растянулся на своей койке, чувствуя, что общее настроение передалось и ему. Он уже не испытывал усталости, спать не хотелось.

Надзиратель примкнул их ножные кандалы к спинкам коек. У двери он на секунду задержался, а потом засмеялся и ушел.

Прошло еще полчаса.

— Они придут? — нервно спросил кто-то.

— Ой, я больше не могу! — с мукой откликнулись из другого угла. — Того и гляди кончу…

Барак наполнился скрипом коек: все беспокойно заворочались. Макс почувствовал, что весь вспотел. Он перевернулся на живот, ощутив, как его тело наливается горячей тяжестью. Охватившее его жгучее желание заставило его судорожно выгнуться. С трудом взяв себя в руки, он дрожащими руками сделал себе самокрутку и жадно затянулся.

— Как ты, парень? — тихо спросил Майк с соседней койки.

— Нормально.

— Дай затянуться.

На мгновение их руки встретились у тлеющего в темноте огонька.

— Не беспокойся, парень, они скоро придут.

И действительно, в следующую секунду дверь открылась, и в нее бесшумно стали входить женщины. Максу хотелось разглядеть ту, что придет к нему, но они растворялись в темноте. Его лица коснулась рука. Он вздрогнул.

— Ты старый или молодой? — прошептал голос.

— Молодой! — шепотом ответил он.

Ее рука нашарила его ладонь и поднесла к своей щеке. Несколько секунд он прикосновениями исследовал ее мягкое теплое лицо. Под его пальцами ее губы дрогнули.

— Ты хочешь, чтобы я с тобой осталась?

— Да.

Она быстро легла рядом с ним. Он зарылся лицом в ее пышную грудь. В нем поднялась волна нежности. Каженка наклонилась, чтобы поцеловать его, и он почувствовал, что по ее лицу текут слезы. Он закрыл глаза. Как ему сказать этой женщине, что он чувствует? Как поблагодарить за то, что она принесла сюда доброту и любовь?

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, спасибо, спасибо!

* * *

На четвертый день работы к Максу подошел Ривз и поспешно сказал:

— Я хотел с тобой поговорить. Только пришлось дождаться, когда рядом не будет этого чертова ниггера. Я достал лодку!

— Что? — воскликнул Макс.

— Тихо! — резко приказал Ривз. — Я все устроил. Через день после нашего возвращения в тюрьму ее спрячут в зарослях кипарисов.

— Откуда ты знаешь?

— Договорился с моей бабой. Этим каженкам хочется только одного. Я обещал, что возьму ее с собой в Новый Орлеан. Так что лодка будет. Она живет у черта на куличках. Там мы переждем, пока нас не перестанут искать.

Ривз опасливо огляделся и ушел.

Вечером в тот день Майк уселся рядом с Максом. Некоторое время слышны были только чавканье и скрежет ложек о миски.

— Ты собираешься бежать с Ривзом, раз у него лодка?

— А ты уже прослышал? — Макс уставился на него.

— У нас тут секретов не бывает, — улыбнулся Майк.

— Не знаю.

— Поверь, парень, тридцать дней в клетке — это гораздо больше, чем оставшиеся тебе полтора года.

— А вдруг нам удастся?

— Не удастся, — печально сказал Майк. — Первым делом охранники спустят собак. А если они вас не достанут, то достанет болото.

— Откуда он узнает, что мы пойдем через болото? Ведь ты ему не скажешь?

В глазах нефа отразилась обида.

— Ты же меня знаешь, парень. Пускай я и надзиратель, но я не стукач. Начальник догадается сам. В одиночку бегут через деревню, вдвоем — через болото.

Макс молча курил.

— Прошу тебя, не беги, — сказал Майк. — Не заставляй меня делать тебе больно. Я хочу быть тебе другом.

Макс взглянул на него и улыбнулся. Протянув руку, он обнял великана за плечи.

— Что бы ни случилось, ты — мой друг.

— Так ты все-таки решил бежать, — понял Майк. Он встал и отошел в сторону.

Макс озадаченно посмотрел ему вслед. Откуда Майк это знает, когда он сам еще не решил?

Он понял, насколько Майк был прав, только когда перемахнул вслед за Ривзом через стену и помчался к кипарисам.

Там Ривз принялся лихорадочно шарить у стволов, по колено погружаясь в мутную болотистую воду и рассыпая проклятия.

— Сука! Брехливая каженская шлюха!

Лодки там не было.

12

Они продрались через тростник, погружаясь в воду по пояс, и выбрались на кочку. Ловя ртом воздух, присели на корточки — и услышали вдали лай собак.

Ривз отмахивался от насекомых.

— Они все ближе, — пробормотал он распухшими губами.

Макс посмотрел на своего спутника. Лицо Ривза распухло и перекосилось от укусов комаров, одежда была разорвана.

— Ты уверен, что мы кружим на месте? Уже три дня прошло, а вокруг ничего не видно.

— Вот потому я и уверен. Если бы мы кружили, то давно бы нарвались на них.

— Я долго не продержусь, — объявил Ривз. — От этих укусов можно рехнуться. Я уже готов сдаться.

— Может, ты и готов, а я нет, — сказал Макс. — Не для того я так далеко уходил, чтобы сесть в клетку. Ну, пошли! Хватит отдыхать.

— А почему тебе укусы не мешают? — возмущенно спросил Ривз. — Наверное, дело в твоей индейской крови.

— Может, и так. А может, я просто их не расчесываю. Пошли.

— Может, заночуем здесь? — взмолился Ривз.

— Нет. До темноты еще два часа. А это — лишняя миля. Пошли.

Он шагнул в воду. Оглядываться он не стал, но услышал за собой чавкающие шаги Ривза. Когда он нашел новую кочку, почти стемнело. Ривз растянулся на траве без сил. Макс вытащил нож, срезал тростник и заострил один конец. Почти четверть часа он стоял по пояс в воде, не шелохнувшись. Наконец рядом проплыла смутная тень. Макс нанес резкий удар и тут же вытащил тростниковое копье из воды: на его конце трепыхалась крупная рыбина.

— На этот раз нам повезло, — сказал он, вылезая на берег.

Присев на корточки, он принялся методично чистить рыбу.

— Разведи огонь! — приказал Ривз. — Эту мы зажарим.

Макс уже жевал кусок. Он покачал головой.

— Запах дыма разнесется на мили.

Ривз в ярости встал.

— А мне насрать! — зарычал он, побагровев. — Я не индеец. Мою рыбу я поджарю.

Он принялся собирать ветки. Набрав несколько штук, принялся шарить по карманам в поисках спички. Найдя всего одну, он чиркнул ею по бревну. Она не загорелась.

— Разведи огонь! — рявкнул Ривз.

— Как? — невозмутимо спросил Макс.

— По-индейски, потерев две палочки!

Макс рассмеялся.

— Не получится. Дерево слишком мокрое. — Он взял кусок рыбы и протянул Ривзу. — Поешь. Если жевать медленно, не так противно.

Ривз взял рыбу, сел и начал ее жевать, но тут же выплюнул.

— Не могу! — Он обхватил плечи руками. — Холодно-то как!

Макс посмотрел на него. На лбу у Ривза выступил пот. Его явно знобило.

— Ложись! — сказал Макс. — Я укрою тебя травой — так тебе будет теплее.

Дотронувшись до его лба, он понял, что у Ривза жар. Неподходящее время свалиться с малярией. Неохотно Макс достал из своего кармана сухие спички и разжег костер.

* * *

Всю ночь Ривза трясло. Макс взглянул на небо. Близился рассвет. Он вздохнул. Интересно, скоро ли охранники их догонят? Ну, уж днем-то они их точно настигнут. Он задремал сидя, чуть покачиваясь. Его подсознание уловило какой-то шорох — и он мгновенно проснулся.

Взяв копье, он пригнулся. Шум повторился. Его издавало нечто крупное. Макс приготовился нанести удар копьем.

А в следующую секунду перед ним возник Майк.

— Ну, и дурень же ты, — сказал он. — Не надо было тебе костер разжигать.

Макс встал. Неожиданно им овладела смертельная усталость. Он указал на больного.

— У него лихорадка.

Майк подошел к Ривзу.

— Точно. Начальник-то был прав. Он сказал, что через три дня на болоте Ривз заболеет.

Майк присел к костру и начал греть руки.

— Как хорошо у огня-то! А тебе ждать его не стоило.

— А что мне оставалось делать?

— Он бы ждать не стал.

— Ну, то он…

Негр уставился в землю.

— Тебе пора двигать, парень.

— Что?!

— Уходи, — жестко произнес Майк.

— А остальная облава?

— Догонят меня часа через два. Им хватит одного Ривза.

Макс посмотрел на него, потом — на болото.

— Я так не могу.

— Тогда ты еще глупее, чем я думал. Он бы уже давно шагал по болоту.

— Мы сбежали вместе, — возразил Макс, — так и возвращаться должны вместе.

— Ладно, парень, — безнадежным тоном произнес Майк, — гаси огонь.

Макс спихнул костер в воду. Обернувшись, он увидел, как Майк взял Ривза в охапку и взвалил себе на плечо. Макс слез в болото и двинулся в направлении тюрьмы.

— Куда это ты, парень? — спросил у него за спиной Майк.

Макс обернулся и воззрился на него. Майк указывал совсем в другую сторону.

— Болото кончается там, милях в двадцати пяти.

Тут Макс понял, что происходит.

— Но так не годится, Майк, ведь ты даже не заключенный!

— Вот именно, парень. Я не арестант. Это значит, что я могу идти, куда хочу. И если мне не хочется возвращаться, они тут ничего не могут поделать.

— А если они поймают тебя вместе с нами?

— Ну, поймают и поймают, — ответил Майк просто. — Все равно мне не придется тебя пороть. Видишь, мы и правда друзья.

* * *

Через восемь дней они выбрались из болот и легли на твердую сухую землю, жадно глотая воздух. Макс поднял голову и посмотрел вдаль, где на горизонте вился дымок.

— Там город! — возбужденно сказал он. — Наконец-то можно будет поесть по-человечески.

— Не торопись. — Ривз потянул его за рукав вниз, он был все еще желтый после лихорадки. — Если это город, то там есть лавка. Вот туда мы ночью и нагрянем. Не надо рисковать. Нас могут там ждать.

Макс вопросительно взглянул на Майка. Тот молча кивнул.

В два часа утра, легко сорвав замок, они ограбили лавку. Когда они выходили из нее, на них была новая одежда, у каждого на поясе висел пистолет. В кассе оказалось почти восемнадцать долларов.

Макс хотел увести из какой-нибудь конюшни трех лошадей, чтобы ехать верхом.

— Индеец есть индеец, — презрительно бросил Ривз. — По лошадям найдут в два счета. Дня два-три будем держаться подальше от дороги, а уже потом подумаем о лошадях.

Спустя два дня у них уже были лошади. Еще через четыре они ограбили банк в небольшом городке и забрали тысячу восемьсот долларов. Путь их лежал в Техас.

13

Макс приехал в Форт Уорт, чтобы встретить поезд, на котором из Нового Орлеана должна была приехать дочь Джима Ривза. Зайдя к цирюльнику, он сел в высокое кресло и посмотрел на себя в зеркало. Отразившееся там лицо уже не было юным. Черная аккуратная бородка скрывала высокие скулы. Он больше не походил на индейца. Макс встал.

— Сколько я вам должен?

— Полдоллара за стрижку и двадцать пять центов за подравнивание бороды, сэр.

Макс бросил парикмахеру серебряный доллар.

Майк отошел от стены противоположного дома и пошел рядом с ним.

— Поезд вот-вот придет, — сказал Макс. — Пошли на платформу.

Три с половиной года назад они приехали в Форт Уорт с семью тысячами долларов в седельных сумках. Позади остались два ограбленных банка и два трупа. Но им везло. Никого из них не опознали.

— Неплохой городок, — весело заметил Макс. — Пока мы ехали, я насчитал два банка.

Ривз сидел в кресле дешевого номера гостиницы.

— С этим все, — вдруг сказал он.

— Почему это? — недоуменно спросил Макс. — На вид дело легкое.

Ривз покачал головой.

— Именно на этом я в прошлый раз и попался. Вовремя не остановился.

— А чем мы тогда будем заниматься? — спросил Макс.

Ривз закурил.

— Осмотримся и найдем какое-нибудь законное дело. Возможностей здесь сколько угодно. Земля дешевая, Техас развивается.

Ривз нашел дело в городке неподалеку от Форт Уорта: игорный дом и салун. Не прошло и двух лет, как Ривз стал самым уважаемым человеком в городе. Тогда в одной из комнат игорного дома он устроил банк, а чуть позже начал скупать землю. Шли даже разговоры о том, чтобы избрать его мэром.

Вскоре он переместил свой банк из игорного дома и переселился в особняк. Постепенно люди начали забывать о том, что в недавнем прошлом мистер Ривз владел салуном, и считали его только банкиром. Ривз постепенно богател. Для внешней респектабельности ему не хватало одного — семьи. Ривз послал тайный запрос в Новый Орлеан и выяснил, что его жена умерла, а дочь Беатрис живет у родственников матери. Он отправил ей телеграмму и получил ответ, в котором сообщалось, что она приедет пятого марта.

Маке стоял на платформе, рассматривая сходивших с поезда пассажиров.

— Ты хоть знаешь, как она выглядит? — спросил Майк.

— Только то, что мне сказал Джим, но он не видел ее уже десять лет.

Пассажиры понемногу разошлись, и на платформе осталась одна молодая женщина с несколькими чемоданами и сундуком. Она все время оглядывалась.

Макс с Майком подошли к девушке. Макс снял шляпу.

— Мисс Ривз?

Девушка облегченно улыбнулась.

— Я так рада вас видеть! — приветливо сказала она. — Я уже подумала, что отец не получил моей телеграммы.

Макс ответил на ее улыбку.

— Меня зовут Макс Сэнд. Ваш отец поручил мне вас встретить.

По личику девушки скользнула какая-то тень.

— Я так и думала. За десять лет отец так и не нашел времени заглянуть домой.

Макс догадался, что она не знает о тюремном прошлом отца.

— Пойдемте, — мягко сказал он. — На сегодня я снял вам номер в гостинице «Палас». А завтра утром отправимся. До вашего дома два дня пути.

Через двадцать минут Макс уже знал, что впервые в жизни влюбился.

* * *

Макс привязал коня к столбу у ранчо Ривза. Поднявшись по ступеням, он постучался. Дверь открыла дочь Ривза. Ее лицо было усталым и напряженным, словно она плакала.

— О, это вы! Входите! — тихо проговорила она.

Макс прошел за ней в гостиную. Внезапно встревожившись, он попытался ее обнять.

— Бетти, что случилось?

Она высвободилась из его рук.

— Почему вы скрыли от меня, что вы беглый преступник? — спросила она, не глядя на него.

Его лицо сразу приняло жесткое выражение.

— А это что-то изменило бы?

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Да. Если бы я знала, я не позволила бы себе так сблизиться с вами.

— Но теперь вы все знаете, — продолжал он. — И что, это имеет значение?

— Да, — снова повторила она. — Ах, не спрашивайте! Я так растеряна.

— А что еще отец рассказал вам?

Она опустила глаза.

— Что я не могу выйти за вас замуж. Не только из-за этого, а потому, что вы… вы наполовину индеец!

— И вы сразу разлюбили меня?

— Я сама не понимаю, что чувствую.

Макс притянул ее к себе.

— Бетти, Бетти, — хрипло прошептал он. — Вчера вечером на танцах ты целовала меня. Ты сказала, что любишь меня. За это время я не изменился!

На мгновение она замерла, потом высвободилась из его объятий.

— Не притрагивайтесь ко мне!

В ее голосе прозвучал страх, который был Максу даже слишком хорошо знаком. Не говоря ни слова, он повернулся и вышел из гостиной.

Подъехав к банку, Макс спешился и прошел в заднюю комнату, служившую Ривзу кабинетом. Ривз оторвал глаза от бумаг.

— Какого черта ты так сюда врываешься? — рявкнул он.

— Нечего со мной играть, Ривз. Хватит того, что ты наговорил своей дочери.

— И это все? — рассмеялся Ривз, откидываясь на спинку кресла.

— Этого хватило! Вчера она обещала выйти за меня замуж.

— Я считал, что ты умнее, Макс.

— Теперь это не важно, Ривз. Я уезжаю!

— И ниггера забираешь с собой?

— Да. Как только получу нашу долю.

— Держи.

Ривз вытащил из сейфа несколько банкнот и бросил их на стол перед Максом. Тот пересчитал деньги.

— Здесь только пятьсот долларов. Мы приехали сюда с семью тысячами и убытков с тех пор не несли. Думаю, нам с Майком причитается не меньше пяти тысяч.

— Не буду спорить, — пожал плечами Ривз. — В конце концов, мы немало пережили вместе. Если ты просишь столько, то столько и получишь.

Макс сунул деньги в карман.

— Не думал, что ты так легко с ними расстанешься.

Макс не успел пройти и двух кварталов, как сзади его окликнули. К нему шел шериф с двумя помощниками. Все трое держали наготове пистолеты. С ними шел Ривз.

— В чем дело, шериф? — спросил Макс.

— Обыщите его! — возбужденно крикнул Ривз. — И вы найдете украденные у меня деньги.

— Украденные?! — опешил Макс. — Что за чушь! Эти деньги мои. Он был мне должен.

— Не прикасайся к оружию! — приказал шериф, осторожно приближаясь к нему. Он сунул руку Максу в карман и извлек пачку банкнот.

— Вот видите! — завопил Ривз. — Что я вам говорил?

— Ах ты, сукин сын! — взорвался Макс и рванулся к Ривзу. Но прежде чем он успел достать его, шериф ударил его сзади рукояткой пистолета. Как раз в этот момент из окна салуна выглянул Майк.

Ривз подошел к Максу и смерил его взглядом.

— Не следовало мне доверять полукровке.

— Волоките его в тюрьму, ребята, — приказал шериф.

— Вам стоило бы заглянуть в салун и заодно прихватить его дружка ниггера. Думаю, они заодно.

Видя, что шериф направляется к салуну, Майк не стал ждать, потихоньку выскользнул из здания через задний ход и убрался из города.

* * *

Ривз ехал к своему ранчо и что-то мурлыкал себе под нос. Настроение у него было отличное. Впервые он оказался в безопасности. Макс не посмеет открыть рот: это ему только навредило бы. А ниггер сбежал. А что еще ждать от ниггера? Он был так занят этого мыслями, что не услышал треска, с которым плеть вылетела из-за деревьев, сбив его с коня.

Он вскочил и потянулся за револьвером, но следующий удар выбил оружие у него из рук.

Ривз в ужасе закричал.

Огромная плеть снова щелкнула, и Ривз, закрутившись, рухнул на спину. Встав на четвереньки, он пополз прочь, потом поднялся и попытался убежать. Змея скользнула по дороге следом за ним и, забравшись между ног, бросила на землю. Повернув голову, он увидел, как рука Майка поднимает вверх длинную черную плеть.

Он завопил, когда змея вновь впилась в его плоть.

* * *

Утром следующего дня шериф наткнулся на тело, лежавшее на обочине. Ночью кто-то вырвал тюремную решетку, и Макс сбежал.

Шериф и его помощники долго смотрели на изуродованный труп. Потом один из них снял шляпу, чтобы стереть со лба холодный пот.

— Похоже, это банкир Ривз.

— Да, точно, — подтвердил шериф. — Странно. Я знаю только, что такое с человеком может сотворить лишь плеть из луизианской тюрьмы.

14

По-испански название деревушки было длинным и трудно выговариваемым, и поэтому американцы придумали ей другое: Убежище. Сюда можно было приехать, когда бежать было некуда. Она находилась в четырех милях по ту сторону границы, и законы здесь не действовали.

И это было единственное место в Мексике, где можно было купить американское виски, пусть даже в четыре раза дороже.

Алькальд сидел за столиком у стены кантины и наблюдал за двумя новыми американцами. Они сели за столик у окна. Младший заказал текилу.

Алькальд с интересом наблюдал за этой парой. Они скоро уедут. Так всегда бывает. Когда они приезжают, то заказывают только лучшее: самое хорошее виски, лучшие комнаты, самых дорогих девочек. А потом деньги кончаются, и они начинают экономить. Первым делом перебираются в комнаты подешевле, потом отказываются от девочек. А когда они переходят с виски на текилу, это означает, что скоро они уедут.

Алькальд быстро допил свою текилу. Так уж устроен мир. Он опять взглянул на младшего. Видный малый. Он вздохнул, вспомнив молодость. Хуаресу этот парень понравился бы. Бедный Хуарес. Он так много хотел для своего народа, а получил так мало! А все дело было в том, что самим людям не хотелось так много. Он смотрел на американцев, вспоминая тот день, когда впервые их увидел. Было это почти три года назад.

Они вошли в кантону тихо, усталые и покрытые дорожной пылью. В тот раз они, как и теперь, уселись за столик у окна. На столе уже появилась бутылка и стаканы, когда к ним подошел крупный мужчина. Он обратился к юноше, игнорируя его спутника:

— Ниггеров в наш салун не пускают.

Парень даже не поднял головы. В следующее мгновение стакан полетел на пол.

— Убери отсюда своего ниггера! — приказал громила. Пристально посмотрев на младшего из новичков, он отошел к бару.

Негр начал подниматься, но его приятель взглядом остановил его. Негр вновь опустился на стул. Когда юноша вышел из-за стола, оказалось, что он вовсе не такой уж и маленький: просто он казался хрупким только рядом с огромным негром.

— Кто устанавливает здесь порядок? — спросил он у бармена.

— Алькальд, сеньор.

Американец подошел к столу алькальда. Алькальда поразили глаза незнакомца: жесткие, темно-синие. По-испански он говорил с легким кубинским акцентом.

— Этот боров сказал правду, сеньор?

— Нет, сеньор, — ответил алькальд. — Здесь мы радушно принимаем каждого, кто может заплатить.

Американец кивнул и направился к бару. Он остановился перед человеком, который подходил к их столику.

— Алькальд говорит, что мой друг может остаться здесь.

— Если тебе так нравятся ниггеры, посмотрим, как тебе понравится спать с дохлым ниггером! — заорал громила, вытаскивая револьвер.

Казалось, маленький американец едва пошевелился, но в его руке уже дымился пистолет. А задира лежал мертвым перед баром.

— Прошу прощения за то, что мне пришлось злоупотребить вашим гостеприимством, — проговорил юноша на своем странном испанском.

Алькальд посмотрел на труп и пожал плечами.

— Не стоит. Это пустяк. Вы были правы.

Это было три года назад. У этого американца врожденная грация, как у пантеры. А как он владеет оружием! Карамба! Такой реакции он еще ни у кого не встречал. В его руках пистолет словно оживал.

Несколько раз в год друзья тихо исчезали из деревни и так же тихо возвращались. Иногда через несколько недель, а иногда — через несколько месяцев. И тогда у них появлялись деньги, чтобы заплатить за комнаты, женщин и виски. Но с каждым разом старый алькальд замечал в них все более глубокое одиночество. В такие моменты он испытывал к ним жалость: они были не похожи на остальных, приезжавших в деревню. Эта жизнь им не нравилась.

И вот опять текила. Сколько еще вылазок успеют они сделать, чтобы однажды не вернуться не только в эту деревню, но и вообще никуда?

* * *

Макс допил текилу и прикусил кружок лайма.

— Сколько у нас осталось? — спросил он Майка.

— Недели на три.

Макс закурил.

— Надо бы нам взять побольше. А потом двинуть в Калифорнию, или Неваду, или еще куда-нибудь, где нас не знают, и зажить нормально. Тут деньги уходят быстро.

— Да уж! — кивнул негр. — Но это не выход. Нам надо разделиться. Нас ищут вместе. Это все равно что повесить на грудь таблички с нашими именами.

Макс вновь налил себе текилы.

— Решил избавиться от меня? — он улыбнулся, одним глотком выпил текилу и потянулся за лаймом.

Майк сказал совершенно серьезно:

— Может, без меня ты давно где-нибудь осел бы и начал нормальную жизнь. Тебе больше не надо было бы бегать.

Макс выплюнул косточку лайма.

— Мы ведь договорились не расставаться. Возьмем побольше денег — и в Калифорнию.

В этот момент дверь распахнулась, и в бар вошел высокий рыжеволосый ковбой.

— Старина Чарли Доббс поспел вовремя, как я посмотрю! — расхохотался он, усаживаясь на свободный стул. — Эта текила вам все брюхо проест! Бармен, принеси нам бутылку виски.

Бармен поставил на стол бутылку виски и стаканы. Чарли налил всем виски, и они выпили.

— Какими судьбами, Чарли? — спросил Макс. — Мне казалось, ты собирался в Рено.

— Собирался. Но тут мне попалось потрясающее дельце. От такого не отказываются.

— Что это за дельце? — спросил Макс.

Чарли понизил голос:

— Новый банк. Помните, ребята, я вам рассказывал, что в Техасе нашли нефть? Так вот, по дороге на север я решил навестить месторождение. — Он плеснул себе еще виски и залпом выпил. — Ну, нефть там и правда нашли. Представляете себе, сделали колодец, а из него вместо воды идет нефть. Потом ее разливают по бочкам и везут на восток. Нефть там повсюду, и тот банк так и лопается от деньжищ!

— Звучит неплохо, — заметил Макс.

— Один местный все подготовил, но ему нужна помощь. Две доли ему, а нам — по одной.

— Годится, — кивнул Макс, и Майк согласился с ним.

Чарли посмотрел на него.

— Провернем дело сразу после Нового года. Банк получит кучу денег для новых скважин. — Он налил всем еще виски. — Отправляемся завтра. У меня на дорогу ушло три недели.

15

— Приготовьтесь! Идут! — хрипло прошептал Эд, тот местный, который готовил ограбление.

Макс прижался к стене у двери, по другую сторону которой замерли Эд и Чарли. Из конторы послышались голоса двух человек, приближающихся к двери с внутренней стороны. Едва она начала открываться, как трое грабителей с силой толкнули ее внутрь.

— Какого черта? Что проис… — голос неожиданно оборвался, раздался удар и звук упавшего тела.

— Не вздумай орать, мистер, если хочешь остаться в живых, — рявкнул Эд. — Давайте их в заднюю комнату.

Макс быстро нагнулся и потащил упавшего в глубину здания. Тот не подавал признаков жизни.

— Проверь парадную дверь! — прошипел Эд.

Макс пробежал к двери и выглянул на улицу: все было тихо.

— Никого! — сообщил он.

— Отлично. Начнем! Открой сейф.

Тот, к кому он обращался, сидел, испуганно уставившись на своего неподвижного напарника.

— Я? Я не м-могу! — пролепетал он. — Только мистер Гордон может. Он президент, он знает комбинацию.

Эд повернулся к Максу.

— Приведи его в чувство!

Макс присел возле лежащего, голова которого выглядела как-то странно.

— Он уже никогда не очнется! Ты проломил ему череп.

Эд снова шагнул к насмерть перепуганному клерку.

— Все-таки сейф придется открывать тебе.

— Н-но я не могу! Я не знаю кода.

Эд злобно ударил его по лицу.

— Ну, так узнай его!

— Клянусь вам, мистер, я не знаю, — зарыдал клерк. — Его знал только мистер Гордон. Он…

Эд снова ударил его.

— Открой сейф!

— Послушайте, мистер! — взмолился он. — Вот в этом ящике четыре тысячи долларов. Возьмите их и, пожалуйста, больше не бейте меня. Я не знаю кода…

Эд открыл ящик на себя, достал из него пачку купюр, сунул ее в карман куртки и снова ударил клерка.

— А теперь открывай сейф!

— Но я не знаю, мистер, не знаю! — завопил с пола клерк.

— Скорее всего, он действительно не знает комбинации. — Макс тронул Эда за плечо.

Эд смерил его тяжелым взглядом, потом опустил занесенную для удара ногу.

— Может быть… но я знаю, как это быстро выяснить. Проверь дверь, — приказал он Максу.

Макс выглянул на улицу и убедился, что там по-прежнему не было ни души. Из задней комнаты до него донесся голос Эда:

— Привяжи этого гада к стулу.

Вернувшись в комнату, Макс услышал, как Эд объясняет Чарли:

— Он заговорит, если прижечь его раскаленной кочергой.

— Подожди… Так дело не пойдет, — воспротивился Чарли. — Если думаешь, что парень лжет, убей его.

— Все вы, молодые, стали слишком нежные! Мертвец сейфа не откроет.

— Если он не знает кода, то тоже не откроет.

— Не нравится — так убирайтесь! — яростно бросил Эд. — В этом сейфе пятьдесят тысяч. И я их получу! Это сработает. Вот увидите! Лет десять-двенадцать назад мы с Расти Хэррисом и Томом Дортом вот так же обработали одного охотника и его скво…

Макс почувствовал, как все его внутренности подкатили к горлу. Он привалился к стене и на секунду прикрыл глаза. Перед ним предстала картина, которую он застал дома — безжизненно обвисшее тело отца, труп матери на полу, оранжевое зарево пожара на фоне ночного неба.

Он тряхнул головой. Тошнота сменилась ледяным спокойствием. Эд продолжал рассказывать:

— У старого скряги было припрятано золотишко. Все в Додже знали об этом…

Тут Эд заметил вернувшегося Макса.

— А ты чего здесь стоишь? Я же велел тебе следить за дверью!

Макс посмотрел на него и глухо спросил:

— Ну и что, нашли вы его золото?

Эд недоуменно воззрился на него.

— Ничего вы не нашли, потому что никакого золота не было.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю. Я — Макс Сэнд.

По лицу Эда Макс понял, что тот его узнал. Гангстер упал перекатом, пытаясь вытащить пистолет. Макс ногой выбил кольт из его руки. Эд поспешно потянулся за оружием, а Макс схватил раскаленную добела кочергу. Эд уже готовился выстрелить, когда кочерга прикоснулась к его глазам. Раскаленный металл прожег плоть — и раздался мучительный вопль.

Макс на секунду задержался, глядя вниз. Тошнотворный запах паленой плоти ударил ему в нос. Двенадцать лет — и наконец все закончилось.

Чарли дернул его за руку.

— Сматываемся отсюда! — крикнул он. — Сейчас на нас набросится весь город!

Макс уронил кочергу и двинулся к двери. Майк дожидался их с лошадьми. Под градом пуль, сыпавшихся на них со всех сторон, они выехали из города, опередив погоню всего на полчаса.

* * *

Три дня прятались они в пещере у подножия гор. Макс вернулся от входа и посмотрел на друга.

— Ну, как ты, Майк?

Обычно блестящая кожа Майка была пепельно-серой.

— Худо мне, парень.

Макс наклонился и вытер пот с его лица.

— Прости, но воды больше нет.

— Это не важно, — покачал головой Майк. — На этот раз я попался. Мои путешествия кончились.

Из глубины пещеры раздался голос Чарли:

— Скоро рассветет. Пора двигать.

— Поезжай, Чарли. Я останусь с Майком.

— Не будь дураком, парень, — сказал Майк, с трудом сев у стены. — Мы же с тобой друзья, так? И я никогда тебя не подводил, правда? Я умираю, и тут уж ничего не поделаешь.

— Заткнись и береги силы.

Макс скатал сигарету, раскурил ее и сунул Майку в рот.

— Сними-ка с меня пояс, — попросил Майк.

Макс расстегнул массивную серебряную пряжку и осторожно снял пояс.

— Вот так-то лучше. — Майк улыбнулся. — Тут пять тысяч долларов. Я хранил их на тот день, когда мы поменяем жизнь. Вот этот день и настал.

— Я останусь, — упрямо повторил Макс.

Майк посмотрел на друга.

— Не заставляй меня думать, что тогда, в тюрьме, я выбрал не того, кого надо. Не порти мне настроения перед смертью.

Лицо Макса вдруг расплылось в улыбке.

— Ну, и силен ты болтать!

Майк ответно усмехнулся.

— Я смогу задержать их на целый день. За это время ты уйдешь далеко на север…

Он закашлялся и выплюнул изо рта кровь.

— Помоги-ка мне подняться, парень.

Макс поднял Майка и подставил ему плечо. Они медленно вышли из пещеры в ночь, на легкий ветерок. Секунду они постояли, наслаждаясь близостью друг к другу, теми сдержанными проявлениями любви, которыми могут делиться друг с другом мужчины. А потом Макс медленно опустил друга на землю.

— Я могу здесь обороняться вечно, — сказал Майк. — И помни, что я тебе говорю, парень. Живи честно. Больше не воруй. Не стреляй. Обещаешь?

— Обещаю, Майк.

— Если ты нарушишь слово, то я обязательно вернусь и буду тебе являться, — пообещал великан. — А теперь иди, парень. Уже светает.

Он придвинул к себе ружье.

Макс подошел к коню, сел в седло и секунду сидел, глядя на Майка, но тот так и не обернулся.

Дав коню шпоры, он помчался на север.

Только спустя час, когда солнце уже ярко светило, а Макс оказался на соседней гряде, он начал удивляться тому, что сих пор не раздалось ни единого выстрела.

Откуда ему было знать, что Майк умер, едва он скрылся из виду.

* * *

Без бороды он почувствовал себя голым. Потирая выбритое лицо, он вышел на кухню.

— Бог ты мой! — воскликнул Чарли. — Да тебя совсем не узнать!

— А без бороды ты гораздо моложе, чем мне казалось, — улыбнулась Марта, жена Чарли. — И красивее.

Макс покраснел и неловко уселся за стол.

— Наверное, мне пора двигать дальше.

Муж и жена быстро переглянулись.

— Почему? — спросил Чарли. — Половина этого ранчо — твоя. Не можешь же ты вот так взять и уехать!

Макс пристально посмотрел на него и закурил.

— Мы прожили тут уже три месяца. Давай не будем обманывать себя. Нам двоим здесь тесно.

Они молчали. Макс был прав. Хотя он участвовал в покупке ранчо, здесь пока мало дел.

— А что, если тебя узнают? — спросила Марта. — Тебя разыскивают по всему юго-западу.

Макс улыбнулся и опять потер подбородок.

— Без бороды меня не узнают.

— Тебе лучше сменить и имя, — посоветовал Чарли.

— Да, пожалуй. Пора. Все должно измениться.

Но он смог придумать себе имя только в тот миг, когда оказался под горячим невадским солнцем перед старым Кордом и маленьким Джонасом. Имя пришло как бы само собой.

Смит. Невада Смит. Хорошее имя, ничего не говорящее…

* * *

Он посмотрел на мальчишку с расширившимися от страха глазами, потом на холодный черный пистолет в другой руке. Улыбнувшись, он вернул пистолет в кобуру.

— Ну, парень, слыхал, что сказал папаша?

Он повернулся к коню и повел к бараку для рабочих. Парнишка послушно трусил следом. В бараке оказалось пусто. Он выбрал койку и убрал пожитки.

— Ты с нами останешься? — спросил мальчик.

— Угу.

— Правда? — продолжал спрашивать мальчишка. — Навсегда? Ты не уйдешь от нас, как другие? Как мама?

От этих слов у Невады что-то дрогнуло сердце, и он опустился рядом с малышом на корточки.

— Я останусь с тобой столько, сколько ты захочешь.

Неожиданно мальчишка обнял его за шею и прижался щекой к его щеке. Дыхание его было теплым и мягким.

— Вот здорово. Теперь ты научишь меня ездить верхом.

Что-то уперлось Неваде в бок. Он мягко отстранил мальчика. Ах да, револьвер!

— Подожди, малыш.

Он снял с пояса кобуру с пистолетом и повесил на гвоздь над кроватью.

И больше он никогда не носил пистолет.

16

Рина вышла из поезда в яркие подвижные тени, которыми солнце покрывало платформу. Высокий шофер шагнул вперед, почтительно прикоснувшись к фуражке:

— Мисс Марлоу? — Получив утвердительный кивок, шофер сообщил: — Мистер Смит шлет вам свои извинения, мэм. Он не мог уйти с совещания на студии. Он говорит, что увидит вас во время коктейлей.

Рина поблагодарила шофера, пряча разочарование. Три года — срок долгий.

Шофер распахнул перед ней дверцу шикарной машины. На ручке двери Рина заметила крошечные инициалы: Н. С. Закурив, Рина осмотрела салон: золотые инициалы были повсюду, даже в узоре обивки сиденья.

Собственно, удивляться было нечему. В последнее время о нем много писали газеты: ранчо в сорок акров, тридцатикомнатный особняк в центре Беверли-Хиллз…

Впервые она услышала о нем месяцев через пять после возвращения на восток. Она поехала за покупками в Нью-Йорк, и один банкир, друг отца, пригласил ее на премьеру фильма, выпущенного компанией, в которой ему принадлежал пакет акций.

— А как он называется? — спросила она.

— «Шериф мирной деревушки», — ответил банкир. — Это фильм Нормана. Берни утверждает, что это лучший вестерн.

— Я не люблю вестерны, — сказала она. — С меня этого хватило, пока я там жила.

— Норман говорит, что в главной роли он снял новую звезду. Невада Смит. Он говорит, что это величайший…

Она переспросила своего собеседника, решив, что неправильно услышала имя.

— Невада Смит, — подтвердил банкир. — Странное имя. Но у актеров всегда причудливые имена.

— Я пойду, — поспешно сказала она.

Она запомнила премьеру: толпы, яркая иллюминация, холеные мужчины и дамы в бриллиантах. А потом этот мир исчез: его затмило волшебство экрана.

…Дело уже идет к развязке. Оставшись один в мрачной комнате, шериф мирной деревушки надевает кобуру с пистолетом — пистолетом, к которому обещал больше не прикасаться. Камера показывает его лицо крупным планом, настолько крупным, что видны даже крошечные поры на его коже. Он поднимает пистолет и смотрит на него.

Рина ощутила его усталость: груз решения заставляет сжиматься его губы, натягивает кожу на скулах. Но больше всего ее поразили его глаза — глаза человека, видевшего смерть. Не один раз, а множество. Это глаза человека, который понимает тщету жизни, ее боль и печаль.

Шериф медленно идет к двери, выходит на улицу. Яркое солнце падает на его лицо. Он надвигает на лоб темную шляпу и не торопясь идет по пустынной улице. Из окон, из-за занавесок и ставней за ним следят глаза горожан. Он не смотрит на них. На выгоревшей рубашке начинает выступать пот, заплатанные джинсы плотно обхватывают его поджарые ноги. Звезда ярко блестит на его груди.

На Смерти дорогая одежда. На сапогах нет пыли. Его лицо выражает ненависть, жажду убийства, пальцы замерли у рукоятки пистолета.

Мгновение они смотрят друг другу в глаза. В глазах Смерти — радость боя. У шерифа взгляд усталый и печальный.

Смерть делает первое движение, выхватывает оружие, но пистолет шерифа словно сам прыгает ему в руку. Смерть опрокидывается навзничь, и глаза его мгновенно начинают стекленеть. Его тело сотрясают еще два выстрела — и он замирает.

Шериф секунду стоит рядом, а потом медленно убирает пистолет и, повернувшись спиной к убитому, идет по улице. Люди начинают выходить из домов. Они смотрят на шерифа, и на их лицах написано возбуждение. Шериф не встречается с ними взглядом.

На крыльцо выходит девушка. Шериф останавливается перед ней. На ее глазах слезы. На лице шерифа отражается презрение. Ему отвратительна ее жажда крови, ему противны горожане, требовавшие жертвоприношения.

Его пальцы смыкаются на значке — срывают его. Звезда летит в грязь.

Девушка ошеломленно смотрит на значок, потом на удаляющегося шерифа. Она делает несколько шагов за ним, но потом останавливается.

В конце улицы шериф садится на коня и поворачивает к ближайшим холмам. Понуро опустив голову, ссутулив плечи, он устало уходит из их жизни, исчезая в ярких лучах солнца.

Когда в зале загорелся свет, все молчали. Рина повернулась к банкиру, а тот смущенно улыбнулся и откашлялся.

— Впервые в жизни на меня так подействовало кино.

Как это ни странно, у нее самой встал ком в горле.

— На меня тоже, — призналась она.

Банкир взял ее под руку и повел поздравлять Берни Нормана. Они протиснулись сквозь толпу восхищенных знакомых. Норман, коренастый мужчина с темными щеками, возбужденно блестел глазами.

— Ну, как вам Невада Смит? — спросил он. — Вы когда-нибудь видели такое? Или, может, вы хотите, чтобы я снимал Тома Микса?

Банкир расхохотался.

— Том Микс? — переспросил он. — А кто это?

Норман хлопнул его по плечу.

— Эта картина принесет два миллиона, — радостно объявил он. — А Невада немедленно начинает новую!

* * *

Лимузин свернул на подъездную дорогу и проехал под ажурной аркой с уже знакомым вензелем. Рина выглянула из окна и увидела огромный особняк. В лучах закатного солнца его белая крыша казалась темно-оранжевой.

Ей стало не по себе. Что она здесь делает? Этого Неваду она не знает! В панике она раскрыла сумочку и принялась искать полученную от него телеграмму. И только когда она нашла и перечитала ее, то почувствовала себя спокойнее.

Неожиданно ей вспомнилось, как она телеграфировала ему в прошлом месяце из Швейцарии.

Рина уже три года не имела от него вестей. Три года бегства. Первые шесть месяцев она провела в Бостоне, потом заскучала. Далее был Нью-Йорк, потом Лондон, Париж, Рим, Мадрид, Константинополь, Берлин. Были праздники, жажда новых ощущений, яростные любовные связи, страстные мужчины, ненасытные женщины. И чем дальше она убегала, тем более испуганной и одинокой становилась.

А потом было утро в Цюрихе, когда она проснулась от ярких лучей солнца, бившего ей прямо в глаза. Она лежала голая, укрытая простыней. Во рту пересохло так, словно она не пила уже месяц. Она потянулась к графину на столике и, не обнаружив его, с ужасом осознала, что находится не в своем номере.

Она села и увидела комнату, богато обставленную по-европейски, но совершенно незнакомую. Она поискала взглядом пеньюар, но не увидела никакой одежды. На тумбочке обнаружились сигареты и спички, и она закурила.

В комнату без стука вошла привлекательная темноволосая женщина. Подойдя к кровати, она наклонилась и поцеловала Рину в губы.

— А, ты проснулась, моя милая.

— Кто вы?

— О, любимая, ты меня не узнаешь?

Рина покачала головой.

— Может быть, это освежит твою память, дорогая? — Незнакомка бросила на кровать пачку фотографий.

Рину затошнило. Не может быть, чтобы это была она! Голая. С этой женщиной и двумя мужчинами.

Негативы обошлись ей в десять тысяч долларов. Получив их, Рина тут же сожгла их в пепельнице. Оказавшись в гостинице, Рина тут же послала Неваде телеграмму: «Мне одиноко и страшно, как никогда. Ты все еще мой друг?»

Его ответ пришел на следующий день вместе с чеком на пять тысяч долларов и бронью на проезд от Цюриха до Калифорнии.

Рина нервно смяла телеграмму. Ответ был характерен для того Невады, которого она помнила: «Я твой друг. Невада».

17

Невада откинулся в кресле и обвел взглядом просторный кабинет, в котором повисла напряженная тишина. Дэн Пирс непроницаемо улыбался.

— На этот раз речь не о деньгах, Берни, — сказал он. — Просто настало время сделать фильм о настоящем Западе, забыв о той чуши, которую мы делали уже столько лет.

Норман опустил взгляд на синюю папку со сценарием.

— Дело вовсе не в сценарии, он великолепен. — Он повернулся к Ван Эльстеру за поддержкой. — Он великолепен, правда?

Высокий лысый режиссер кивнул:

— Да, сценарий просто отличный.

— Тогда в чем дело?

Норман покачал головой.

— Момент неподходящий. Уорнер вот-вот выпустит картину со звуком. «Огни Нью-Йорка». Некоторые считают, что с ее выходом придет конец «Великому Немому».

Дэн Пирс рассмеялся.

— Чепуха! Кино есть кино. Кто хочет услышать, как говорят актеры, пусть идет в театр.

Норман повернулся к Неваде и проговорил отеческим тоном:

— Послушай, Невада, разве мы когда-нибудь тебя подводили? Если дело в деньгах, то просто назови сумму.

— Нет, дело не в деньгах, — улыбнулся Невада. — И ты это знаешь, Берни. Десять тысяч в неделю хватит любому, пусть даже налог и вырос до семи процентов. Дело в сценарии. Это первая правдивая история, которая мне здесь попалась.

Норман взял сигару. Невада откинулся в кресле. Он вспомнил, как впервые услышал об этом сценарии. Это было в прошлом году, когда он снимался в «Перестрелке на закате».

К нему подошел один из молодых сценаристов, бледный очкарик.

— Мистер Смит, — робко проговорил он, — не уделите ли вы мне пару минут?

Невада отвернулся от гримера и неуверенно отозвался:

— Ну конечно…

— Марк Вейс, — представился сценарист, ободренный улыбкой Невады, и быстро продолжил: — Мне бы хотелось, чтобы вы прочли этот сценарий. Я работал над ним два года. Это об одном из последних ковбоев-гангстеров Юго-Запада. По-моему, он не похож на все, что снимали до сих пор.

Это был один из недостатков звездного статуса. Все пытались подсунуть ему свои гениальные сценарии.

— Как он называется?

На обложке папки было написано: «Ренегат». Рукопись оказалась увесистой — раза в три больше обычных сценариев.

— Длинный, однако, — заметил он.

Вейс кивнул.

— Да, он длинный, сократить его, по-моему, нельзя. Все здесь правда. Я два года изучал старые газеты по всему Юго-Западу.

Невада опять повернулся к гримеру и бросил через плечо:

— Ну и что же с ним сталось?

— Никто не знает. Однажды он просто исчез, и больше о нем никто никогда не слышал. За ним шла погоня. Ее участники думают, что он погиб где-то в горах.

— Новый сюжет всегда кстати. Зрителям начали надоедать одни и те же герои. Как вы назвали этого парня?

— Сэнд. Макс Сэнд.

Рукопись выскользнула из рук Невады. Кровь отхлынула у него от лица.

— Что вы сказали? — глухо переспросил он.

Вейс удивленно посмотрел на него.

— Макс Сэнд. Имя можно изменить, но его действительно так звали.

Тряхнув головой, Невада посмотрел на рукопись, лежащую на полу. Вейс поспешно нагнулся за ней. Невада взял себя в руки, принял у Вейса сценарий и выдавил улыбку.

Вейс облегченно перевел дух.

— Спасибо, мистер Смит, — благодарно произнес он. — Я очень ценю ваше внимание. Еще раз спасибо.

Неделю Невада не отваживался взяться за сценарий. Почему-то ему казалось, что прочесть его — значит себя выдать. А потом вечером он вышел в библиотеку, где его дожидался Ван Эльстер, и обнаружил, что тот погружен в чтение того сценария.

— Давно он у тебя лежит? — спросил режиссер.

— С неделю, — пожал плечами Невада. — Ну, знаешь, как это бывает. Сценаристы вечно подсовывают свои рукописи. Что-нибудь стоящее?

Ван Эльстер задумчиво положил рукопись на стол.

— Более чем стоящее. Это великолепный сценарий! Я хочу поставить эту картину, если ты возьмешься за главную роль.

Поздно ночью, уже в процессе чтения, Невада понял, что имел в виду режиссер. Вейс придал глубину и целеустремленность своему герою-одиночке, который вынес философию, рожденную страданием и печалью. В его преступлениях не было блеска — только отчаянная борьба за выживание.

Невада понял, что сценарий слишком хорош, чтобы остаться без внимания. Из чистого самосохранения ему следует снять фильм самому. Если он попадет в чужие руки, нельзя будет предсказать, насколько глубоко они станут копать жизнь Макса Сэнда.

На следующее утро он купил у Вейса сценарий за тысячу долларов.

* * *

Голос Берни вернул его к реальности.

— Давай отложим его на год, — предложил он. — К этому времени мы уже определимся.

Дэн Пирс взглянул на Неваду, который прекрасно знал этот его взгляд. Он говорил, что Пирс не хочет дальше настаивать.

— Чаплин и Пикфорд правильно сделали, организовав «Юнайтед Артистс», — сказал Невада. — Пожалуй, только актер может ставить такие фильмы, какие захочет.

Выражение глаз Нормана изменилось.

— И с тех пор у них не было ни одного удачного года, — напомнил он. — Они несли убытки.

— Может быть, — согласился Невада. — Только время покажет, кто прав. Их компания еще очень молода.

— О’кей, — уступил Норман. — Давай договоримся так: я вкладываю в твою картину полмиллиона, а ты обещаешь оплатить все затраты сверх этой суммы.

— Но ведь это еще полтора миллиона! — возмутился Пирс. — Где Невада возьмет такие деньги?

— Там же, где и все, — улыбнулся Норман. — В банке. Я берусь организовать ему этот кредит. Эта картина будет принадлежать тебе на все 100 процентов. Мы с нее получим только обычный процент с проката и те деньги, которые в нее вложим. Лучших условий тебе и в «Юнайтед Артистс» не предложат. Это показывает, как мы хотим с тобой сотрудничать, Невада. Согласен?

Невада не питал иллюзий. Если картина провалится, на банковских обязательствах будет стоять его имя, а не Нормана. Он потеряет все, что имеет, и даже больше. Он еще раз посмотрел на голубую папку. Его решимость усилилась.

Как-то отец Джонаса сказал, что от победы или поражения мало радости, если на кону стоят чужие деньги, и что, играя по маленькой, много не выиграешь. Этот фильм будет иметь успех. Невада это чувствовал.

— О’кей, Берни. По рукам!

Когда они вышли из офиса Нормана, Невада взглянул на своего агента. Тот был мрачен.

— Пойдем потолкуем у меня в офисе, — буркнул он.

— Отложим до завтра, — отмахнулся Невада, — меня ждут.

— Ты взялся за крепкий орешек, — сказал агент.

Они направились к своим машинам.

— Давно пора было. Если не делать крупных ставок, то много не выиграешь.

— Так можно и много проиграть, — кисло заметил Пирс.

— Не бойся, не проиграем.

Агент прищурился.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Мне не понравилось, что Норман так легко пообещал нам всю прибыль. Тут какой-то подвох.

Невада улыбнулся.

— Твоя проблема в том, что ты — агент. Все агенты по природе подозрительны. Берни уступил, потому что был вынужден уступить. Он не хотел меня потерять. Завтра в десять у тебя в офисе.

— О’кей, — согласился агент, направляясь к своей машине. Но тут же повернулся и признался: — Знаешь, Невада, эти звуковые картины меня беспокоят. Еще две компании объявили о том, что переходят на звуковое кино.

— Ну и пусть. Это их головная боль. — Он включил стартер, и мощный мотор заревел. Перекрывая его шум, Невада крикнул: — Просто это новинка. К тому времени, когда выйдет наш фильм, все об этом и думать забудут.

* * *

Телефон на столике возле кровати нежно затренькал. Рина сняла изящную трубку нового французского аппарата, в центре циферблата которого, как и повсюду, стояли инициалы Невады.

— Алло?

В трубке раздался знакомый голос:

— Привет, друг. Ну, как ты устроилась?

— Невада! — воскликнула она.

— У тебя есть другие друзья?

Она рассмеялась.

— Я распаковалась и я… потрясена.

— Чем?

— Всем. Этот дом — просто чудо! Никогда ничего подобного не видела.

— Ничего особенного. Убогая хижина, но я зову ее домом, — тихо проговорил он.

— Никак не могу опомниться! Зачем ты построил такой фантастический дом?

— Это одно из правил игры, Рина, — ответил он. — Как широкополая белая шляпа, пестрые рубашки и цветные сапоги. Без этого ты не звезда.

— И твои инициалы повсюду?

— И мои инициалы повсюду, — подтвердил он. — Но не обращай внимания. В Голливуде и не такое бывает.

— Мне столько нужно тебе рассказать, Невада. Когда ты будешь дома?

— Дома? — рассмеялся он. — А я дома. Жду тебя внизу, в баре.

— Я сейчас спущусь, только… — Рина на мгновение замялась, — как я найду этот бар? Дом такой огромный.

— Для таких случаев я держу индейцев-проводников, — сказал он. — Сейчас пошлю одного за тобой.

Она положила трубку и подошла к зеркалу. Едва она успела подкрасить губы, как в дверь негромко постучали. Подойдя к двери, она открыла ее. На пороге стоял улыбающийся Невада.

— Прошу прощения, мэм, — произнес он с шутливой серьезностью, — я все тут проверил, но вы не поверите: я оказался тут единственным индейцем!

— О, Невада! — прошептала она.

В следующее мгновение она оказалась в его объятиях, уткнувшись лицом в его мускулистую грудь, и ее слезы намочили его пеструю рубашку.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ДЖОНАС. 1930

1

Справа под крылом показались огни Лос-Анджелеса. Я покосился на сидящего рядом База:

— Вот мы почти и дома.

Он улыбнулся, морща курносый нос, и взглянул на часы.

— Похоже, мы побили рекорд.

— К черту рекорд, — отозвался я. — Меня интересует только почтовый контракт.

— Мы его наверняка получим. — Он любовно погладил приборную доску. — Эта крошка нам его обеспечила.

Я направил самолет к аэропорту Бербэнк. Если мы получим контракт на доставку авиапочты из Чикаго в Лос-Анджелес, то в скором времени сможем охватить всю страну.

— В газетах пишут, что Форд работает над трехмоторным самолетом на тридцать два пассажира, — заметил Баз.

— И когда он будет готов?

— Года через два-три.

— Хорошо, — согласился я. — Только мы не можем ждать Форда. Раньше чем через пять лет они ничего не сделают. А мы должны быть готовы через два года.

— Два года? — Баз уставился на меня. — Интересно, как? Это же невозможно!

— Сколько почтовиков у нас летает сегодня?

— Тридцать четыре.

— А если получим новый контракт?

— В два или три раза больше. — Он пристально посмотрел на меня. — К чему ты клонишь?

— Производители этих самолетов имеют с этих контрактов больше нас, — сказал я.

— Если ты задумал сам выпускать самолеты, то ты псих! — заявил Баз. — Два года уйдут только на то, чтобы построить завод.

— Но ведь можно купить готовый.

Секунду Баз обдумывал мое предложение.

— Локхид, Мартин, Куртис-Райт завалены заказами. Разве что Уинтроп… У них увольнения: потеряли военный заказ.

— Соображаешь, — улыбнулся я.

— Пустой номер! Я работал у него. Он клялся, что никогда…

Мы уже летели над аэродромом. Я прошел к югу от него, где был завод Уинтропа. На черной битумной крыше крупными белыми буквами было выведено: «САМОЛЕТЫ КОРДА».

Едва мы вылезли из кабины, как нас обступила толпа репортеров. Вспышки слепили мне глаза. Под ноги мне попал острый камешек, и я крикнул Базу:

— Эй, брось мне ботинки!

Он со смехом швырнул мне мокасины, и репортеры засуетились, спеша заснять меня во время обувания.

Из кабины вылез Баз, и мы направились к ангару.

— Каково оказаться дома? — крикнул один из репортеров.

— Отлично, — отозвались мы с Базом.

Мы говорили правду. Пять дней назад мы вылетели из Ле Бурже в Париже. Ньюфаундленд, Нью-Йорк, Чикаго, Лос-Анджелес — за пять дней.

— Вы побили рекорд скорости перелета из Чикаго в Лос-Анджелес! — восторженно крикнул другой репортер, размахивая листком бумаги. Итого пять рекордов за перелет!

— По одному в день, — ухмыльнулся я. — Жаловаться не на что.

— Означает ли это, что почтовый контракт достанется вам? — спросил еще кто-то.

От ангара мне отчаянно махал Макалистер.

— Все деловые вопросы — к моему компаньону Базу.

Оставив База им на растерзание, я подошел к Макалистеру. Он был явно озабочен.

— Я думал, что вы не успеете.

— Я же обещал, что буду к девяти.

— Машина ждет, — сказал он, хватая меня за руку. — Едем прямо в банк. Они уже там.

— Постой, кто они? — спросил я, высвобождая руку.

— Представители синдиката, согласившиеся на твои условия по использованию скоростного инжекторного литья.

Он опять потащил меня к машине. Я сбросил его руку.

— Подожди. Я не спал пять суток и валюсь с ног. Перенеси встречу на завтра.

— На завтра? — крикнул он. — Но они же тебя ждут!

— Плевать! Подождут! — отрезал я.

— Но они же дают тебе десять миллионов долларов!

— Ничего они мне не дают. У них тоже был шанс купить тот патент: в тот год они все были в Европе. Скупердяи! А теперь, когда он им нужен, могут подождать и до завтра.

Я влез в машину и приказал ехать в отель. Макалистер устроился рядом со мной. Вид у него был растерянный.

— Они не хотят ждать.

— Знаешь что, — мягко сказал я, — дай мне поспать часов шесть, а потом можем встретиться.

— Но это будет три часа утра! — воскликнул он.

— Привезешь их в мой номер в отеле. К этому времени я буду готов говорить с ними.

* * *

В номере меня ждала Моника Уинтроп. При моем появлении она встала, потушила сигарету, подбежала ко мне и поцеловала.

— У, какой колючий! — с деланным изумлением воскликнула она.

— Что ты здесь делаешь? Я думал, ты меня встретишь на аэродроме.

— Я бы пришла, но побоялась, что туда явится отец.

Она была права. Амос Уинтроп сам был гулякой и сразу бы заметил, что происходит. Его проблемой было неумение правильно распоряжаться временем. Он позволял женщинам мешать его работе, а работе — мешать его отношениям с женщинами. Но Моника была его единственной дочерью, и, как все повесы, он считал, что она у него особенная. Так оно и было. Но не в том, что думал он.

— Налей мне выпить, — попросил я. — Я влезу в ванну, а то даже сам чую, как от меня разит.

Она протянула мне стакан бурбона со льдом.

— Вот твоя выпивка, а ванна уже налита.

— Откуда ты знала, когда я сюда доберусь? — спросил я, беря стакан.

— Услышала по радио, — улыбнулась она. Подойдя ко мне, она положила руки мне на плечи. — Ради меня ванну можешь не принимать. Этот запах даже возбуждает.

Я поставил стакан и зашел в ванную, снимая на ходу рубашку. Она шла за мной.

— Не торопись, — попросила она, — обидно тратить этот мужской дух.

Она обвила руками мою шею и прижалась ко мне всем телом. Я попытался ее поцеловать, но она уткнулась лицом мне в плечо. Я почувствовал, как она судорожно вздохнула и тихо застонала. Я поспешно расстегнул брюки, и они упали на пол. Отбросив их ногой, я подвел ее к туалетному столику. Блаженно прикрыв глаза, она вскарабкалась на меня, как обезьянка на пальму.

* * *

В горячей воде я почувствовал, как усталость волнами накатывается на меня. Попытался намылить себе спину и не смог.

— Давай я, — предложила Моника.

Она взяла у меня мочалку и принялась тереть мне спину. Я наклонился вперед и закрыл глаза.

— Еще, — попросил я. — Как приятно!

— Ты просто ребенок! Кому-то нужно о тебе заботиться.

— Пожалуй, ты права. Нужно завести себе слугу-японца.

— Японец такого делать не будет, — сказала она. — Выпрямись, я смою мыло.

Я лежал в ванне, закрыв глаза. Она провела ладошкой по моей груди, потом повела руку ниже. Я открыл глаза.

— Какой он маленький и беспомощный, — прошептала она.

— Несколько минут назад ты говорила другое.

— Знаю, — сказала она особым шепотом.

Я обнял ее и усадил на край ванны.

Нам помешал звонок телефона. От неожиданности я резко повернулся, и вода плеснула ей на платье. Она сняла трубку и молча подала ее мне.

— Да? — прорычал я.

Это был Макалистер. Он звонил из холла.

— Я же сказал в три часа! — огрызнулся я.

— А сейчас уже три, — ответил он. — Так мы поднимаемся? Уинтроп тоже с нами. Сказал, что у него к тебе дело.

Я посмотрел на Монику. Только этого мне не хватало: чтобы ее отец застал ее у меня.

— Нет! — поспешно сказал я. — Я еще в ванне. Отведи их в бар и купи выпивку.

— Все бары закрыты.

— Ладно, тогда я спущусь к вам в холл.

— В холле такие дела не делаются. Не понимаю, почему мы не можем подняться в твой номер?

— Потому что у меня здесь юбка.

— Ну и что? Их твой костюм не волнует.

Он засмеялся, довольный своей шуткой.

— Это Моника Уинтроп.

— О, Боже! — вздохнул он. — Твой отец был прав. Ты не знаешь меры.

— Узнаю, когда мне будет столько, сколько тебе.

— Ну, не знаю, — устало сказал он, — встреча в холле их вряд ли устроит.

— Им нужна конфиденциальность? — осенило меня. — Я знаю такое место.

— Где?

— В мужском туалете, у лифтов. Жду вас там через пять минут! Конфиденциальнее некуда.

Я уже положил трубку.

— Дай мне полотенце, — сказал я. — Мне надо спуститься вниз и встретиться с твоим отцом.

2

Я вошел в мужской туалет, потирая так и не выбритую щеку. Их вид заставил меня ухмыльнуться: все были поглощены делом и даже не обернулись на меня.

— Итак, джентльмены, объявляю заседание открытым, — сказал я.

Они с изумлением обернулись на меня. Один из них тихо чертыхнулся, и мне стало интересно, какая маленькая трагедия с ним случилась.

Ко мне подошел Макалистер и довольно чопорно произнес:

— Право, Джонас, довольно странное место для деловой встречи.

Я знал, что его реплика предназначена для остальных, и не стал на это реагировать. Посмотрев на его брюки, я сказал:

— Мак, может перед разговором стоит застегнуть ширинку?

Он покраснел, и его рука судорожно дернулась вниз.

Я засмеялся и повернулся к остальным:

— Прошу простить меня за некоторые неудобства, джентльмены. Но у меня в номере проблема со свободным местом. Там почти все занято одним ящиком.

Понял меня только Амос Уинтроп. Лицо его расплылось в понимающей улыбке. Я попытался представить себе, как бы он выглядел, если бы узнал, что речь идет о его дочери.

Тем временем к Маку вернулся дар речи. Он представил мне пришедших и сказал, что три большие химические корпорации образовали отдельную компанию, чтобы купить у меня право пользоваться патентом. Именно эта компания будет делать первую выплату и гарантировать проценты.

У меня был всего один вопрос:

— Кто гарантирует финансирование?

Мак кивнул в сторону одного из присутствующих.

— Мистер Шеффилд, один из совладельцев компании «Джордж Стюарт».

Я посмотрел на Шеффилда. Стюарт, Морган, Леман были известными именами на Уолл-Стрит. С финансовой точки зрения ничего лучше не бывает. Однако лицо Шеффилда показалось мне знакомым. Порывшись в памяти, я вспомнил.

Ф. Мартин Шеффилд. Нью-Йорк, Бостон, Саутгемптон, Палм-Бич. Гарвардская школа бизнеса, диплом с отличием. В 1917–18 гг. — майор армии США. Три награды за отвагу. Прекрасный игрок в поло. Выглядит лет на тридцать пять, на самом деле ему сорок два.

Мне вспомнилось, как лет десять назад он приходил к моему отцу. Он предлагал выпустить на продажу акции компании. Отец отказал ему. А мне он объяснил: «Что бы тебе ни пели, Джонас, не давай им запустить в тебя когти. Потому что они приберут к рукам твое дело, и ты останешься ни с чем. Единственное, что они могут предложить — это деньги, а единственное, что нам нужно — это власть. А вот это они всегда оставляют себе».

— Каким образом вы собираетесь обеспечивать платежи? — спросил я Шеффилда.

За стеклами пенсне блеснули темные глаза, и он ответил:

— Мы заключили контракты с остальными, мистер Корд.

Голос у него оказался неожиданно низким для такого щуплого мужчины. И держался он очень уверенно. Казалось, он не считает нужным отвечать на мой вопрос, как будто уже само название «Стюарт» являлось достаточной гарантией. Возможно, так оно и было на самом деле, но что-то в нем внушало мне антипатию.

— Вы не ответили на мой вопрос, мистер Шеффилд, — вежливо сказал я. — Я спросил, как будет гарантированы деньги. Я, конечно, не банкир, а просто бедный мальчик, которому пришлось бросить учебу и пойти работать из-за смерти отца. Я в этих вещах не разбираюсь. Но одно я знаю: когда я иду в банк и меня просят дать гарантии, мне приходится давать обеспечение: землю, недвижимость, ценные бумаги. Иначе мне ничего не дают. Вот о чем я говорю.

Холодная усмешка тронула его тонкие губы.

— Надеюсь, мистер Корд, вы не хотите сказать, что все эти компании не способны обеспечить названную сумму?

— Нет, этого я сказать не хотел, мистер Шеффилд. Только вот люди, более опытные, чем я, говорят мне, что время сейчас непростое. По всей стране банки лопаются, как мыльные пузыри. И сказать, что случится дальше, сложно. Поэтому я бы хотел знать, как мне будут платить, вот и все.

— Вы получите часть будущих прибылей новой компании, — терпеливо объяснил Шеффилд.

— Понятно, — кивнул я. — Значит, мне заплатят из денег, которые вы получите, если я дам вам лицензию?

— Примерно так.

— Но я все равно не понимаю, — сказал я, закуривая, — почему они не заплатят мне сразу?

— Десять миллионов наличными — слишком крупная сумма даже для этих компаний, — ответил он. — На капитал большой спрос. Именно поэтому мы и появились.

Я неопределенно пожал плечами. Шеффилд спросил:

— У вас какие-то сомнения относительно нашего предложения?

— Да, — сказал я. — У меня было впечатление, что за патент я получу десять миллионов долларов. Теперь же выясняется, что мне только гарантируют получение этой суммы. Разница есть. В одном случае я просто получаю деньги, а во втором — должен разделить коммерческий риск вашего предприятия, однако при этом степень моего участия ограничена.

— Вы отказываетесь от такой сделки?

— Нисколько. Просто я люблю точно знать, с чем имею дело.

— Хорошо, — Шеффилд облегченно улыбнулся. — Тогда мы можем подписать бумаги.

— Нет еще. — Его улыбка мгновенно исчезла. — Я готов согласиться на ваши условия, но раз я иду на такой риск, вы гарантируете мне не десять, а пятнадцать миллионов.

Секунду держалась тишина, а потом все разом заговорили.

— Но вы уже согласились на десять! — запротестовал Шеффилд.

— Нет, не соглашался. Я встречаюсь с вами впервые.

Мак был готов взорваться.

— Погоди-ка, Джонас! Ты дал мне понять, что рассмотришь предложение о десяти миллионах.

— Вот я и рассмотрел.

Впервые адвокат вышел из себя.

— Я считал, что действую от твоего имени. Я не собираюсь участвовать в таких некорректных переговорах! Если эта сделка не состоится, я увольняюсь!

— Как хочешь, — я бесстрастно взглянул на него.

— Ты совсем зарвался! — кипел он.

Теперь разозлился и я. Мой голос стал ледяным.

— Проблема в том, что ты всего лишь поверенный, а речь идет о моей собственности. Только я решаю, что с ними делать — продать, подарить, сделать еще что-то! Оно мое, я им владею, а ты на меня работаешь. Не забывай.

Лицо Мака помертвело. Я понял, о чем он сейчас думает. Сто тысяч в год, которые я ему плачу. Процент с прибыли. Дом, в котором он живет. Школы, в которые ходят его дети. Его положение в обществе. Возможно, в этот момент он пожалел об адвокатской практике, которую он бросил, чтобы работать со мной. Но пожалеть его я не мог. Он знал, на что идет, сам составлял подписанный мною контракт. Он хотел денег — и получил. Теперь жаловаться поздно.

Я посмотрел на остальных. Они смотрели на нас. Я понял, что хоть мне Мака и не жалко, но придется ему помочь.

— Ну, полно тебе, Мак. — Я заставил себя говорить тепло и дружелюбно. — Мы с тобой слишком близки, чтобы ссориться из-за этого. Забудь. Будут другие сделки. Сейчас важнее подписать наш с тобой контракт, чтобы другие акулы тебя не украли.

Мак облегченно перевел дыхание.

— Конечно, Джонас. — Он поколебался. — Кажется, мы оба немного переутомились. Я — из-за переговоров, ты — с этим рекордным перелетом. Наверное, я тебя недопонял…

Он повернулся к остальным.

— Прошу прощения, джентльмены. Это целиком моя вина. Я невольно ввел вас в заблуждение. Приношу вам мои извинения.

В туалете воцарилось неловкое молчание. Я усмехнулся и подошел к писсуару.

— Чтобы наша встреча не была совсем безрезультатной, — бросил я через плечо.

Первым сдался Шеффилд. Он о чем-то зашептался с остальными. Когда я повернулся, он произнес:

— Мы согласны на двенадцать с половиной.

Видно, им до зарезу был нужен этот контракт, раз они так быстро согласились. Я уже начал качать головой, но тут меня осенило:

— Я много слышал о вас от моего отца, мистер Шеффилд. Он утверждал, что вы человек азартный.

На его тонких губах появилась улыбка.

— Иногда позволяю себе сделать ставку-другую, — признал он.

— Предлагаю пари! Ставлю два с половиной миллиона против того, что вам не попасть в писсуар с того места, где вы сейчас стоите. Попадете — и я согласен на двенадцать с половиной, промахнетесь — я получаю пятнадцать.

У него отвисла челюсть, глаза за стеклами пенсне изумленно выпучились.

— Мистер Корд! — возмутился он.

— Зовите меня Джонас. И не забудьте: на кону два с половиной миллиона долларов.

Шеффилд посмотрел на остальных, потом опять повернулся ко мне. Неожиданно напряженную тишину разрядил голос представителя «Мэлон Кэмикалс»:

— Два с половиной миллиона, Мартин. За такие деньги я бы и сам попробовал.

Шеффилд еще секунду колебался, потом посмотрел на Макалистера, но тот отвел глаза. Тогда он повернулся к писсуару, опуская руку к ширинке, и взглянул на меня. Я кивнул. Но ничего не произошло. Ничего. Он просто стоял, наливаясь краской. Секунда шла за секундой.

— Ну, хорошо, мистер Шеффилд! — сказал я совершенно серьезно. — Вы выиграли. Заключаем сделку на двенадцать с половиной.

Он глянул на меня, пытаясь прочесть мои мысли. С непроницаемым видом я протянул руку. Он пожал ее.

— Можно, я буду звать вас Мартин? — спросил я.

Он кивнул и слабо улыбнулся:

— Пожалуйста.

— Мартин, — серьезно проговорил я, — у вас ширинка расстегнута.

3

Макалистер внес необходимые поправки в контракт, и мы подписали его на месте. Когда мы вышли в холл, было уже полпятого утра. Я направился к лифту, но Уинтроп догнал меня. Мне не хотелось разговаривать с ним.

— Нельзя подождать до завтра, Амос? — спросил я. — Мне надо поспать.

Его лицо сморщилось в понимающей улыбке. Он дружески хлопнул меня по плечу.

— Знаю, каким сном ты собираешься заняться, парень, но это важно.

— Ну, хорошо! Что там у тебя?

Мы подошли к дивану и сели.

— Мне нужно еще десять тысяч, — сказал он.

Я посмотрел на него. Неудивительно, что он вечно без денег. Он тратит их быстрее, чем их печатают.

— А что с теми, которые ты получил за акции?

— Уже разошлись, — смущенно признался он. — Ты же знаешь, какие у меня долги.

Уж я-то знал. Он был весь в долгах. Пятьдесят тысяч наверняка ушли кредиторам и бывшим женам. Я уже сожалел, что оставил его в деле, но мне казалось, он будет полезен. Когда-то он был среди лучших авиаконструкторов.

— Твой контракт не предусматривает такие авансы, — сказал я.

— Да, я знаю, — согласился он. — Но это важно. Такое больше не повторится, обещаю. Это для Моники.

— Для Моники? А в чем дело?

Уинтроп покачал головой.

— Я хочу отослать ее к матери в Англию. Я с ней не справляюсь. Тайком встречается с каким-то парнем и скоро начнет спать с ним, если уже не начала.

Я пристально посмотрел на него, пытаясь понять, не является ли это завуалированным шантажом.

— Ты знаешь, кто это?

— Если бы знал — убил бы! — яростно проговорил он. — Она такая милая, невинная девочка!

Я с трудом сдержал улыбку. Любовь слепа, а родители еще более слепы. Даже такой юбочник, как Амос, был не сообразительнее простого деревенщины.

— Ты с ней говорил?

— Да, пробовал, только она слушать ничего не хочет. Ты же знаешь современную молодежь. Теперь они все узнают в школе. Когда ей было шестнадцать, я нашел у нее в кармане пачку презервативов!

Вот тогда ему и надо было остановить ее. Он опоздал года на три. Сейчас ей девятнадцать, и у нее поставлена спираль.

— И что мне оставалось делать? Запереть ее дома? — возмущался он.

— Мог бы хоть попытаться быть ей отцом, — сказал я.

— Много ты понимаешь! Посмотрим, что ты запоешь, когда у тебя самого будут дети.

Я бы мог много чего ему сказать. Моему отцу тоже было не до меня. Но я слишком устал. Я решительно поднялся.

— Так как насчет денег? — с тревогой спросил он.

— Дам! — пообещал я, внезапно ощутив прилив злости. Зачем мне такие, как он? Настоящие пиявки: как присосутся, уже не отдерешь. — Я готов дать тебе двадцать пять.

На его лице отразились изумление и радость.

— Правда, Джонас?

— Да. Но с одним условием.

Он явно встревожился.

— Ты напишешь заявление об уходе.

— Из «Самолетов Уинтропа»? — недоверчиво вопросил он.

— Из «Самолетов Корда»! — уточнил я.

Он побледнел.

— Но я же основатель компании. Я все там знаю. Я как раз задумал новую машину, которую обязательно купят ВВС.

— Бери деньги, Амос. С тобой все.

Я вошел в лифт, и лифтер закрыл его прямо перед носом у Амоса.

— Вам наверх, сэр? — спросил он.

Что за глупый вопрос. А куда еще можно было ехать?

— На самый верх, — устало ответил я.

Сонная Моника лежала поперек кровати в моей пижамной куртке. Открыв глаза, она спросила:

— Все прошло нормально?

Я кивнул.

— А что было нужно отцу?

— Он только что подал заявление об уходе, — сказал я, меняя трусы на пижаму.

Она села в кровати, изумленно округлив глаза.

— Правда?

Я кивнул.

— А почему?

— Он сказал, что это из-за тебя. Что ему нужно больше времени, чтобы быть тебе отцом.

Она расхохоталась.

— Вот это да! Всю жизнь я мечтала, чтобы он меня заметил, и вот теперь, когда он мне больше не нужен, он решил поиграть в папочку.

— Он тебе больше не нужен?

Она кивнула и медленно проговорила:

— Теперь — нет. Теперь у меня есть ты. Ты для меня все: отец, брат, любовник.

Она прижалась к моей груди. Вдруг я ощутил прилив сострадания и ласково погладил ее мягкие каштановые волосы. Уж я-то знал, каким одиноким можно быть в девятнадцать лет.

Мысленно я проклинал Амоса Уинтропа, Джонаса Корда и всех мужчин, которые слишком эгоистичны и заняты, чтобы быть отцами своим детям!

Мы с Моникой обвенчались на следующий день в маленькой церквушке в Рено.

4

В прозрачной воде мелькнула фосфоресцирующая тень, и я повел яркую блесну. Инстинкт подсказывал мне, что рыба моя. Все сходилось: вода, неясные тени от прибрежных деревьев, сине-зеленая с красным кончиком блесна… Еще секунда — и она клюнет. Я приготовился, и тут сзади меня окликнула Моника:

— Джонас!

Форель стремительно ушла на дно. Еще не обернувшись, я понял, что медовый месяц закончился.

— В чем дело? — проворчал я.

Она стояла на берегу в шортах, с красными коленками и облупившимся носом.

— Звонят из Лос-Анджелеса. Женщина. Она не назвала себя.

Я обернулся к речке. Там ничего не блестело. Рыба уплыла. На сегодня рыбалка окончена.

— Скажи, я сейчас.

Моника кивнула и ушла в коттедж. Я быстро смотал спиннинг. Интересно, кто это. Об этом домике в горах почти никто не знает.

В детстве я приезжал сюда с Невадой. Отец все обещал с нами съездить, да так и не выбрал время.

Войдя в коттедж, я взял трубку.

— Алло!

Раздался щелчок, а потом зазвучал знакомый голос:

— Джонас, это я.

— Рина?!

— Я ищу тебя третий день. Никто не знал, где ты, и тут я вспомнила о доме в горах.

Я взглянул на Монику: она сидела и смотрела в журнал, но я знал, что она слушает.

— Кстати, прими мои поздравления. Надеюсь, ты будешь счастлив. Твоя жена очень хорошенькая.

— Ты с ней знакома?

— Видела вашу фотографию в газетах.

— А… Спасибо! Но ты ведь звонишь не поэтому.

— Да. Мне нужна твоя помощь, — ответила Рина с характерной для нее прямотой.

— Если тебе нужно еще десять тысяч, я спокойно могу их дать.

— Нет, на этот раз больше. Гораздо больше.

— На сколько больше?

— Два миллиона.

— Что?! — почти крикнул я. — Зачем тебе столько?

— Это не для меня, — сказала она огорченно. — Для Невады. У него проблемы. Вот-вот потеряет все, что имеет.

— Но я считал, что у него все прекрасно. Газеты пишут, что он получает полмиллиона в год.

— Это так, но… Понимаешь, Невада вложил все, что у него было, в постановку одной картины. Работал над нею больше года, а теперь все разладилось — ее не хотят выпускать.

— Но почему? Вышла дрянь?

— Нет, ни в коем случае, — поспешно ответила она. — Картина отличная. Но сейчас кинотеатры берут только звуковые ленты.

— Так почему он не снимал звуковую?

— Он начал работать больше года назад. Никто не думал, что звуковое кино так всем понравится. Теперь банк требует расплатиться, а Норман тоже отказывается давать деньги. Говорит, что едва хватает на свои картины.

— Ясно.

— Ты должен ему помочь, Джонас. Он вложил в эту картину всю душу. Если он ее потеряет, то ему не оправиться.

— Но Неваде же всегда было плевать на деньги.

— Дело не в деньгах, а в картине. Впервые в жизни ему представился шанс показать, каким был Дикий Запад на самом деле.

— А кому это интересно?

— Ты видел хоть одну из его картин? — спросила она.

— Нет.

— Неужели тебе не было интересно посмотреть, какой он на экране? — недоверчиво воскликнула она.

— Я и так знаю, какой он.

— Так ты поможешь или нет? — сухо спросила она.

— Это уйма денег. С какой стати я буду это делать?

— Помнится мне, однажды он отдал тебе то, что тебе было очень нужно.

Я понял, о чем она говорит: про акции Невады во «Взрывчатых веществах Корда».

— Но это не стоило ему два миллиона, — возразил я.

— Правда? А сколько они стоят сейчас?

Я на секунду задумался. Может, сейчас они столько еще не стоили, но еще лет через пять…

— Если все так плохо, то почему он не позвонил мне сам? И почему ты так заинтересована в этом?

— Невада — человек гордый. А мне он был настоящим другом. Когда мне нужна была помощь, он не задавал вопросов.

— Я ничего не обещаю, — сказал я. — Вечером вылетаю в Лос-Анджелес. Где тебя найти?

— В доме Невады. Но лучше встретимся где-нибудь в другом месте. Я не хочу, чтобы он знал о моем звонке.

— Ладно. Я буду в отеле «Беверли-Хиллз» около полуночи.

И положил трубку.

— Кто это? — спросила Моника.

— Вдова моего отца, — ответил я, направляясь в спальню. — Пакуй вещи, я отвезу тебя на ранчо. Я лечу по делам в Лос-Анджелес.

— Но мы здесь всего пять дней! — воскликнула она. — Ты обещал мне две недели.

— Дело срочное.

— Но что подумают люди, если мы вернемся из свадебного путешествия через пять дней? — спросила она.

— Какое мне дело до того, что они подумают?

— Я не поеду! — объявила она, топнув ногой, и расплакалась.

— Ну так оставайся, — сердито бросил я. — Я пошел за машиной. Если не будешь готова к моему возвращению, еду без тебя!

Что за дела с этими бабами? Стоит постоять пять минут перед священником — и все становится с ног на голову!

До женитьбы — все великолепно. Ты — король! Она прижимается к тебе, дает закурить, трет тебе спину, кормит, подушку поправляет… А как только волшебные слова сказаны, ее приходится умолять. Будь ласковым, будь нежным, соблюдай все правила. Не наваливайся, давай закурить, подавай пальто, открывай двери. А потом еще говори спасибо за то, что она позволила себя трахнуть.

Я подогнал машину к домику и погудел. Моника вышла с чемоданчиком и стала ждать, чтобы я открыл ей дверь. Не дождавшись, открыла сама и с обиженным видом села. И все два часа езды до ранчо с ее лица так и не сошло выражение обиды.

Было уже девять вечера, когда я остановил машину у дома. Как обычно, у двери нас встретил Робер. Вынимая ее чемоданчик, он не выказал ни малейшего удивления от того, что я остался в машине. Повернувшись, он поклонился Монике и сказал, что пойдет приготовит ее комнату.

Когда Моника заговорила, голос ее звенел, как струна:

— Сколько тебя не будет?

Я неопределенно пожал плечами.

— Пока не закончу дело.

А потом я смягчился. Все-таки мы женаты всего пять дней.

— Я постараюсь вернуться побыстрее.

— Можешь не торопиться, — бросила она и ушла, не обернувшись.

Я яростно выругался и поехал на завод, позади которого держал свой старый самолет. Забираясь в кабину, я был еще зол и успокоился только на высоте тысячи метров, взяв курс на Лос-Анджелес.

5

Я посмотрел на папку со сценарием, затем на Рину. Прошедшие годы никак не сказались на ней. Она осталась такой же сильной и стройной, а высокая грудь напоминала скалы на краю каньона, и я знал, что она по-прежнему упруга. Изменились только ее глаза — в них появилась уверенность, которой прежде не было.

— Не привык я читать, — сказал я.

— Так я и подумала, — ответила она, — поэтому договорилась, чтобы тебе прокрутили картину. Нас уже ждут.

— Давно ты здесь?

— Полтора года, с тех пор как вернулась из Европы.

— Жила у Невады?

Рина кивнула.

— Ты с ним спишь?

— Да. — Она не пыталась уйти от ответа. — Мне с ним хорошо.

— А ему с тобой хорошо? — спросил я.

Она не отвела взгляда.

— Надеюсь. Но какое это имеет значение? Тебе же все равно…

— Просто любопытно, — проговорил я, вставая и бросая сценарий на стул. — Мне интересно, что нужно для того, чтобы удержать тебя?

— Ты думаешь не о том, — быстро проговорила она.

— Тогда что? Деньги?

— Нет, — она покачала головой. — Мужчина. Настоящий мужчина. С юнцами у меня никогда не получалось.

— Может, со временем и у меня получится, — сказал я. Она меня задела.

— Ты же пять дней назад женился!

Секунду я смотрел на нее, чувствуя, как меня охватывает привычное возбуждение.

— Пошли, — коротко бросил я. — Я не собираюсь сидеть здесь всю ночь.

Я сидел в затемненной комнате — Рина по одну сторону от меня, Ван Эльстер — по другую. Рина сказала правду. Картина была великолепна, но только благодаря Неваде. Присущая ему внутренняя сила служила стержнем фильма, и оторваться от экрана было невозможно. Я всегда ощущал в нем эту силу, но в фильме она проявлялась особенно ярко. Он появлялся в картине шестнадцатилетним парнишкой, а в конце уезжал в горы двадцатипятилетним мужчиной. И на протяжении всего фильма я ни разу не вспомнил о его настоящем возрасте.

Когда зажгли свет, я откинулся в кресле и закурил, все еще не избавившись от впечатления, которое на меня произвела эта картина. И все же чего-то не хватало. И тут я ощутил это в собственных чреслах. Повернувшись к Ван Эльстеру, я заметил:

— В фильме почти нет женщин, за исключением той «жрицы любви» в Новом Орлеане и дочки преступника.

Ван Эльстер улыбнулся.

— В вестерне есть определенные правила. В частности, это касается женщин.

— Почему?

— Считается, что следует сохранить образ чистого, сильного мужчины. Герой может совершать любое преступление, кроме прелюбодеяния.

Я встал и рассмеялся.

— Простите за вопрос: а почему не добавить голоса так, как вы это сделали с музыкой? Почему надо переснимать все?

— Хотел бы я, чтобы это можно было сделать, — ответил Ван Эльстер. — Но проекционная скорость немого фильма отличается от звукового. Звуковые ленты проецируются со скоростью речи, а немые — гораздо быстрее. Там сюжетом движут титры и эпизоды.

Я кивнул. С технической точки зрения это было понятно. Здесь тоже существовала своя технология, и я ею заинтересовался. Если ее не понять, ничего не получится.

— Поехали ко мне в отель и поговорим об этом подробнее, — предложил я.

Рина встревоженно посмотрела на Ван Эльстера, потом на меня.

— Уже почти четыре часа, — поспешно сказала она. — По-моему, дальше без Невады идти нельзя.

— О’кей, — легко согласился я. — Приведи его ко мне в отель завтра в восемь. Идет?

— Я могу подвезти вас до отеля, мистер Корд, — заинтересованно предложил Ван Эльстер.

Я посмотрел на Рину. Она едва заметно покачала головой.

— Нет, спасибо. Рина подбросит меня по пути домой.

Рина заговорила только тогда, когда машина остановилась перед отелем:

— Ван Эльстер делает карьеру. Он встревожен. Он еще никогда не снимал звуковых лент и хотел бы снять эту картину. Фильм заметный, и если он удастся, то его репутация снова окрепнет.

— Ты хочешь сказать, что его позиция довольно шаткая?

— Как и у всех в Голливуде, начиная с Греты Гарбо. Никто не знает, каким образом звуковое кино отразится на их карьере. Я слышала, что на фонограмме голос Джильберта звучит так плохо, что его больше не хотят снимать.

— А как голос у Невады?

— Он очень хороший. Мы недавно сделали пробную запись.

— Ну что ж: одной заботой меньше.

— Ты решил это сделать?

— А что я буду от этого иметь?

— Можешь сделать на нем кучу денег…

— Они мне не нужны… Я могу сделать их на чем угодно.

Рина повернулась ко мне и холодно проговорила:

— А ты ничуть не изменился.

— А зачем? Разве ты изменилась?

Я взял ее за руку. Она была холодна как лед.

— Как далеко ты готова пойти ради того, чтобы выручить Неваду?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Я готова отдать все, что имею.

Мне вдруг стало грустно. Интересно, есть ли на земле люди, которые сказали бы так обо мне? Вряд ли. Я отпустил ее руку и вылез из машины.

— Ну, Джонас, ты уже решил?

— Пока нет. Мне еще очень многое нужно узнать.

Она не скрывала разочарования.

— Не волнуйся. Если я это сделаю, то первым делом приду к тебе за расплатой.

— Другого я от тебя не ожидала, — тихо сказала она и сделала знак шоферу трогать.

Я вошел в отель. Оказавшись в номере, я открыл сценарий. На его чтение ушло часа полтора. Я закрыл глаза только в шесть утра.

6

Телефон долбил мне висок. Я встряхнулся, прогоняя остатки сна, и взглянул на часы. Семь. Я снял трубку.

— Мистер Корд? Это Ван Эльстер. Извините, что так рано, но я сейчас внизу вместе с мистером Норманом. Нам очень важно переговорить с вами до того, как вы встретитесь с Невадой.

— Кто такой Норман? — спросил я, все еще до конца не проснувшись.

— Бернард Норман — из «Норман Пикчерз». Это та компания, что выпускает картину. Мистер Норман хочет помочь вам заключить с Невадой хорошую сделку.

— А зачем мне помощь? — осведомился я. — Я знаю Неваду всю свою жизнь.

— Невада в порядке, — доверительно проговорил режиссер. — Но его агент, Дэн Пирс, — человек хитрый. Мистер Норман просто хотел дать вам кое-какие рекомендации.

Я взял сигарету. Ван Эльстер времени не терял. Стоило ему почуять мои деньги, как он моментально помчался к своему боссу. Я не знал, что они задумали, но не сомневался: это не сулит Неваде ничего хорошего.

— Хорошо! Подождите в холле, пока я оденусь. Я вам позвоню.

Я положил трубку. Взгляд упал на папку со сценарием. Я снова снял трубку и назвал оператору номер домашнего телефона Тони Морони.

— Извини, что разбудил так рано, Тони. Это я, Джонас.

Тот тихо рассмеялся.

— Не страшно. Я все равно встаю рано. Кстати, поздравляю с женитьбой.

— Спасибо, — механически ответил я, вдруг сообразив, что ни разу не вспомнил о Монике с тех пор, как приехал в город. — Ты финансировал новую картину Невады Смита?

— «Ренегата»?

— Ее.

— Да, я.

— Расскажи, что с ней происходит.

— Картина хорошая. У нее было бы больше шансов, будь она звуковой, но все равно она хорошая.

— Если это так, то почему ты потребовал вернуть кредит?

— Позволь мне задать тебе встречный вопрос. Почему тебя это интересует?

— Пока не знаю, — честно признался я. — Невада — мой друг. Я хочу выяснить, что происходит. Почему закрыли кредит?

— Ты же знаешь нашу механику. Мы выдали Смиту кредит под его обеспечение плюс гарантию «Норман Пикчерз». Сейчас самому Берни понадобился кредит для переделки собственных картин, так что он отозвал свою гарантию. Мы автоматически требуем вернуть заем.

Неудивительно, что Норман и Ван Эльстер хотят меня видеть. Они не хотят, чтобы кто-то помешал им обчистить Неваду.

— Что ожидает Неваду?

— Если он окажется неплатежеспособным, мы закрываем картину, а его обеспечение переводится на условное депонирование. И мы ликвидируем его имущество, пока не получаем то, что нам причитается.

— А что вы делаете с картиной? Списываете?

— О, нет! — Тони засмеялся. — Мы передаем ее Норману для проката. Так Берни получает возможность на ней заработать. Ему причитается около четырехсот тысяч долларов, а то, что сверх того, переходит нам. Когда наш кредит окупается, мы передаем остаток Смиту.

Постепенно я начинал понимать, что происходит. К тому времени, как деньги дойдут до Невады, он уже сдастся.

— А есть шансы на то, что что-нибудь останется?

— Мало. По нынешнему соглашению стоимость проката очень низкая, и первым деньги получает Невада. Когда в игру вступим мы, прокат станет втрое дороже, а его доля будет последней.

— А кто получит деньги с проката? Банк?

— Нет, конечно, — он снова засмеялся. — Берни.

Теперь я понял все. Те парни внизу ведут большую игру.

Неваду они разденут, а сами отхватят крупный куш, и почти даром. Интересно, что думал агент Невады, когда позволил ему сунуть голову в петлю.

— Последний вопрос, Тони. Сколько нужно для того, чтобы переделать «Ренегата» в звуковую ленту?

— Сейчас соображу. Так, костюмы готовы, павильон остался, а это примерно половина затрат… Думаю, около миллиона. Если повезет — меньше.

— А стоит?

— Обычно я не рискую давать советы насчет фильмов.

— Сделай исключение, — попросил я. — Мне нужно мнение беспристрастного человека.

— Судя по тому, что я слышал, шансы неплохие.

— Спасибо. А теперь сделай мне одолжение. Ничего не предпринимай по поводу кредита, пока я не поговорю с тобой сегодня к вечеру. Может, я стану гарантом вместо Нормана.

— Тогда тебе понадобится еще миллион.

— Знаю. Но писать я не разучился. Подпишу еще одну бумагу.

Морони снова рассмеялся, и мы распрощались. Он не тревожился, зная, что я легко покрою эти деньги из аванса, который получил от синдиката за лицензию по литью пластмассы. Банкиры всегда готовы ссудить тебя какой угодно суммой, если ты можешь предоставить дополнительное обеспечение.

Я взглянул на часы. Было уже почти половина восьмого, а я чувствовал себя невыспавшимся. Ну и черт с ними! Подождут еще. Я отправился принимать душ. Пока я мылся, телефон принимался звонить три раза. Я стоял и ждал, чтобы горячая вода сняла с меня усталость. Из душа я вышел уже в восемь, и тут телефон зазвонил снова. Это был Ван Эльстер. Тоном заговорщика он проговорил:

— Невада, его менеджер и Рина поднимаются к вам. Нас они не видели.

— Хорошо, — сказал я.

— Но как мы увидимся?

— Боюсь, что никак не получится. Передайте вашему мистеру Норману, что я ценю его предложение. В случае необходимости я ему позвоню.

Вешая трубку, я услышал, как он ахнул. Я натянул брюки и как раз надевал рубашку, когда в дверь постучали. «Входите!» — крикнул я из спальни. Застегнув и заправив рубашку в брюки, я поискал взглядом туфли, но, обнаружив их по другую сторону кровати, поленился лезть за ними и вышел в гостиную босиком.

Рина уже сидела на диване. Невада и еще один мужчина стояли в центре комнаты. Лицо Невады озарила улыбка. Он протянул мне руку. «Джонас!» Я неловко пожал ее: странно было здороваться с ним, как будто мы чужие люди. «Невада!»

Я заметил новые морщины в уголках его глаз, но они мигом исчезли, как только он заговорил.

— Ты все больше похож на отца, Джонас.

— Ты и сам неплохо выглядишь.

Невада сконфуженно улыбнулся:

— Приходится так одеваться. Мальчишкам это нравится. А я читал о тебе в газетах. О перелете из Парижа в Лос-Анджелес, о твоей свадьбе. Жена с тобой?

Я покачал головой.

Он бросил на меня проницательный взгляд, сразу поняв, что между мной и Моникой что-то не так. Я никогда не мог ничего от него не утаить.

— Жаль, — сказал он. — Мне бы хотелось с ней познакомиться.

Чтобы сменить тему, я взглянул на второго мужчину. Невада сразу же спохватился.

— Это мой агент, Дэн Пирс.

Мы пожали руки, и я сразу перешел к делу.

— Я вчера вечером видел твою картину. Мне понравилось. Жаль, ее придется переделывать.

— Я думал, что звуковые ленты — это ненадолго.

— Дело не только в этом, Невада, — сердито вмешался Пирс. Он повернулся ко мне. — Невада действительно задумал этот фильм как немой. Но к началу съемок он понял, что был неправ. Мы попытались превратить его в звуковой, но не смогли.

— Почему?

— Норман не дал. У него была всего одна студия звукозаписи, и она была нужна ему самому. Он настоял, чтобы мы начали снимать как есть.

Вот теперь мне все стало ясно. С самого начала было задумано обчистить Неваду. Я посмотрел на него, не понимая, что случилось: он всегда отлично играл в покер.

Невада опять прочел мои мысли.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, парень, — быстро сказал он. — Но мне хотелось сделать эту картину. В ней было то, чего не было во всей остальной лаже.

— А как же Норман? — спросил я. — Почему он не дает денег, чтобы переснять его?

— У них кончился кредит, — сказал Невада.

— Чушь! — снова взорвался Пирс. — Нас просто прижали. Берни Норман заставил банк отозвать кредит, чтобы картина перешла к нему. Он получит ее почти даром, за треть цены!

— Сколько нужно для того, чтобы переделать твой фильм?

Невада посмотрел на меня.

— Около миллиона.

— Плюс банковский кредит, — быстро добавил Пирс.

Я повернулся к нему.

— А прокат вы все равно отдадите Норману?

— Конечно. У него контракты с десятью тысячами кинотеатров, и звуковой фильм возьмут все.

— А немой?

— В лучшем случае тысячи полторы. Сейчас все хотят только звуковые ленты.

Невада пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

— На твоем месте я бы этого не делал. Вполне можно пролететь.

Я видел, как на него посмотрел Пирс. В его глазах была ярость — и в то же время особое уважение. Для него я был просто очередным кровососом, но надо отдать ему должное: он понял, что для Невады я был кем-то еще.

Я повернулся к Рине. Она продолжала сидеть на диване с безучастным видом. Только глаза ее умоляли.

— Пожалуй, я рискну, — сказал я, снова поворачиваясь к Неваде. — Но при одном условии. Я выкуплю твою долю, и это будет моя картина. И когда мы будем ее переснимать, то сделаем это так, как захочу я. И чтобы никто со мной не спорил, включая тебя. Уж если я проиграю, то хочу сам сдавать карты.

Невада кивнул. Он частенько слышал эту фразу от моего отца. И он сам учил меня играть с высокими ставками.

— А что вы смыслите в производстве картин? — спросил Пирс.

— Ничего. Но много ли людей делали звуковые картины?

Тут я его поймал. Действительно, это был совершенно новый бизнес. Я повернулся к Неваде.

— Ну как?

— Не знаю, — медленно проговорил он. — Получается, ты берешь на себя весь риск. Я же ничего не теряю.

— Ты неправ! — поспешно возразил Пирс. — В случае провала твоя карьера пропала!

Невада улыбнулся.

— Я неплохо жил и до этого. Я слишком стар, чтобы переживать из-за того, на что наткнулся случайно.

— Так как, Невада?

Он протянул мне руку: морщинки вокруг его глаз мигом разгладились — он снова стал молодым.

— По рукам, Джонас!

Пожав ему руку, я подошел к телефону и позвонил Морони в банк.

— Переведи обеспечение кредита по картине Невады на «Взрывчатые вещества Корда».

— Желаю удачи, Джонас, — хохотнул Морони. — Почему-то мне казалось, что ты на это пойдешь.

— Значит, ты знал больше, чем я сам.

— Хорошему банкиру так положено.

Я положил трубку и повернулся к остальным.

— Первое, что я сделаю — это уволю Ван Эльстера.

Невада поразился.

— Но Ван Эльстер — один из лучших! — запротестовал он. — Он ставил все картины, в которых я участвовал. Он открыл меня.

— Он — жулик и мерзавец. Как только ему показалось, что дела плохи, он тут же попытался тебя продать. Они с Норманом пришли сюда в гостиницу в семь утра. Хотели дать мне бесплатный совет. Я не стал с ними разговаривать.

— Может быть, теперь ты поверишь, что я был прав, когда говорил, что за этим стоит Берни? — сказал Пирс.

— Нравится тебе это или нет, Невада, но мы с тобой договорились. Это моя картина, и решения принимаю я.

Невада молча кивнул.

— И пусть в ближайшие три дня Пирс организует мне просмотр как можно большего количества звуковых фильмов. В конце недели мы все полетим в Нью-Йорк. Походим в театр. Может, даже подыщем нового режиссера. — Я замолчал, прикурил, и тут заметил странную улыбку на лице Невады. — Чему ты улыбаешься?

— Тому, что ты все больше походишь на отца.

Я ответно ему улыбнулся. Вошел официант с завтраком. Невада и Пирс пошли помыть руки, и на какое-то время мы остались с Риной наедине.

Она тепло посмотрела на меня:

— Знаешь, Джонас, ты еще мог бы стать человеком.

Я посмотрел ей в глаза и сухо произнес:

— Мы оба прекрасно знаем, почему я это сделал. Вчера вечером мы с тобой заключили сделку.

— Может быть, расплатиться прямо сейчас? — спросила она.

Я понял, что задел ее за живое, и улыбнулся.

— Могу подождать.

— Я тоже. Сколько угодно.

В эту минуту зазвонил телефон.

Рина сняла трубку и, послушав несколько секунд, протянула трубку мне.

— Твоя жена.

— Привет, Моника.

Ее голос был полон гнева.

— Дела! — пронзительно вскрикнула она. — А когда я звоню, трубку берет какая-то дешевая шлюха. Может быть, скажешь, что это твоя мачеха?

— Ты угадала! — ответил я.

Моника бросила трубку. Я посмотрел на замолкнувший телефон, а потом расхохотался.

7

Я стоял у окна и смотрел на летное поле, где прогревали моторы несколько самолетов с опознавательными знаками моей фирмы авиаперевозок — «Ай-Си-Эй». Потом я перевел взгляд на доску и конструктора.

Морриси был молод, даже моложе меня. Он окончил Массачусетский технологический институт по специальности самолетостроение. Он не был пилотом, а принадлежал к новому поколению, ходившему по небу. Он предложил нечто радикальное. Моноплан с двумя двигателями, который будет мощнее всех нынешних самолетов.

Он передвинул очки с переносицы на нос.

— Я уверен, что, заглубив крылья, мы увеличим подъемную силу и вместимость баков. Кроме того, пилот получает прямой визуальный контроль.

— Меня интересуют грузоподъемность и скорость, — сказал я.

— Мы сможем перевозить двадцать пассажиров, не считая двух пилотов. Крейсерская скорость — примерно двести пятьдесят. Время полета без дозаправки — около шести часов.

— То есть можно будет лететь отсюда до Нью-Йорка с одной только посадкой в Чикаго? — скептически спросил Баз. — Не верю!

— Согласно расчетам — да, — вежливо ответил Морриси.

Баз посмотрел на меня.

— Если хочешь, можешь бросать деньги на ветер. А я не стану. Хватит с меня сладких грез.

— Во сколько обойдется постройка первой машины? — спросил я Морриси.

— Около полумиллиона. А когда устраним недостатки, то можно будет выпускать их по двести пятьдесят тысяч.

Далтон громко расхохотался.

— Полмиллиона за один самолет? Это же бред! Он никогда не окупится.

Железнодорожный билет первого класса от Восточного побережья до Западного стоит больше четырехсот долларов. Дорога занимает около четырех суток. Плюс расходы на питание. Итого — больше пятисот с пассажира. Такой самолет за рейс будет перевозить полезную нагрузку на семь тысяч. Вместе с почтой цифра составит уже восемь с половиной. При пяти рейсах в неделю он окупит себя меньше чем за двадцать недель. А потом пойдет чистая прибыль. Мы можем даже ввести бесплатное питание во время полета!

Я взглянул на часы. Скоро девять.

— Мне пора на студию. Сегодня снимают первую сцену.

Далтон покраснел от гнева.

— Прекрати, Джонас! Занимайся делом. В последние полтора месяца ты все время торчишь на студии. Пока ты там балдеешь, нам нужно подыскать новый самолет. Упустим момент — останемся в хвосте.

— Что касается меня, — серьезно ответил я, — то самолет у нас есть.

— Но ты же не… — задохнулся Баз. — Ты что, хочешь сказать, что собираешься рисковать вот с этим?

Я кивнул и повернулся к Морриси.

— Начинайте прямо сейчас.

— Подожди! — рявкнул Далтон. — Если ты думаешь, что «Ай-Си-Эй» оплатит эти расходы, то ты просто рехнулся. Не забывай: половина акций — моя.

— А вторая половина принадлежит «Взрывчатым веществам Корда». К тому же компании принадлежат все закладные на самолеты, и срок большинства истек. Если я лишу тебя права выкупа, то вся компания станет моей.

Он гневно воззрился на меня, а потом улыбнулся.

— Мне надо было это предвидеть, Джонас. Когда я проиграл тебе самолет, мне следовало извлечь из этого урок.

Я ответил ему улыбкой.

— Ты великолепный пилот, Баз. Вот и летай, а дела предоставь мне. Я еще сделаю тебя богачом.

Он закурил.

— Ладно, — согласился он. — Но все равно я считаю, что ты зря взялся за этот самолет. Мы рискуем остаться без штанов.

Объяснять ему правила кредитования и финансирования было бесполезно. Баз проводил меня до машины.

— Удачи тебе с картиной! — крикнул он мне вслед.

* * *

Я въехал в ворота студии Нормана. Охранник пропустил меня, помахав рукой. Я улыбнулся и заехал на стоянку, где уже установили табличку «Мистер Корд». Что-что, а подлизываться здесь умели. Зарезервировали отдельный столик в ресторане для управляющих, отвели целое бунгало с рабочим кабинетом и двумя секретаршами. А еще там был набитый бутылками бар, холодильник, личный туалет с душем, гардеробная, конференц-зал и отдельные комнатки для секретарш.

Я направился прямо в свой кабинет. Едва успел усесться за стол, как вошла одна из секретарш с блокнотом и карандашом в руках.

— Доброе утро, мистер Корд, — приветливо произнесла она. — Будете диктовать?

Я помотал головой. Уже пять недель было одно и то же. Я никогда ничего не пишу. Если что-то надо бывает написать, я звоню Макалистеру. Для того и существуют поверенные.

Зазвонил телефон. Секретарша подняла трубку.

— Кабинет мистера Корда. — Секунду она слушала, потом повернулась ко мне. — Они закончили репетировать на девятой площадке. Все готово к съемке: спрашивают, не хотите ли вы присутствовать?

— Скажи, что уже иду.

Съемочная площадка номер девять находилась в дальнем конце студии. Там соорудили уголок Нового Орлеана, поскольку сюда не доходил шум с других площадок. Я быстро пошел по выложенной кирпичом дорожке, проклиная эти расстояния, и тут увидел прислоненный к стене одного бунгало велосипед посыльного. В следующую секунду я уже катил к площадке, подгоняемый воплями посыльного.

У входа в павильон я чуть не сбил вышедшего из дверей мужчину. Это был Берни Норман.

— О, мистер Корд, ну зачем… Вы могли бы вызвать машину.

Я поставил велосипед у входа.

— У меня не было времени, мистер Норман. Мне сказали, что они готовы. Они расходуют мое время и… мои деньги.

Все было готово к съемкам первой сцены, в которой Макс — совсем еще парнишка — впервые встречается с хозяйкой шикарного борделя. Эта сцена не открывала фильм, но так уж принято снимать. Сначала снимают в помещениях, потом на натуре. Когда все будет отснято, начнется монтаж, и фильм соберут в нужной последовательности.

Роль мадам играла Синтия Рэндел, главная звезда Нормана. Считалось, что сексапильнее ее в кино никого нет. Лично меня она не трогала. Мне нравятся женщин с пышной грудью. Двое гримеров и парикмахерша хлопотали над ней.

Невада стоял в углу спиной ко мне, разговаривая с Риной. Когда я подошел, он обернулся — и я остолбенел. У меня было такое чувство, будто я вернулся в детство. Он выглядел еще моложе, чем тогда, когда я впервые увидел его. Не знаю, как ему это удавалось, но у него даже взгляд был молодым.

— А, Джонас, — улыбнулся он. — Сейчас начинаем.

Я мог только кивнуть.

— По местам! — раздалась команда оператора.

— Наверное, это мне, — сказал Невада.

Рина завороженно наблюдала за происходящим. Я пробрался к будочке звукооператора. Там я никому не мешал, и оттуда все было прекрасно видно и слышно. Наблюдая за работой съемочной группы, я постепенно начал понимать, почему постановка картин обходится так дорого. Снимали уже одиннадцатый дубль, когда я заметил лихорадочные манипуляции оператора в будке. Беззвучно ругаясь, он остервенело крутил какие-то ручки.

— Что, техника подводит? — спросил я.

Он оторвался от пульта и взглянул на меня, явно не зная, кто я.

— Да с техникой все в порядке! — с досадой ответил он.

— В чем же дело?

— А ты послушай! Я же не Бог, чтобы переделывать голоса.

У меня внутри все похолодело. Ведь я положился на слово Рины, что голос Невады записывается нормально.

— Ты имеешь в виду Неваду Смита?

— Да нет! С ним все в порядке. Дело в бабе. Гнусавит до невозможности.

Я бесцеремонно отобрал у него наушники. Сначала говорил Невада, и его голос звучал нормально — приятно. Но потом рот открыла Синтия — и я не поверил своим ушам. Эта женщина вопила, как кошка на заборе. От такого голоса даже в самом шикарном публичном доме Нового Орлеана станет не до секса. Я сорвал наушники и швырнул их ошарашенному звукооператору. Он попытался меня задержать, но я оттолкнул его и вышел на площадку.

Все изумленно уставились на меня. Я кипел. Я знал одно: мне пытались всучить негодный товар. Ко мне поспешно подскочил Берни Норман. Напряженное выражение на лице актрисы сменилось самоуверенной улыбкой, и я сразу понял, в чем тут дело.

— Что-то не так, мистер Корд? — спросил Берни.

— Да! — мрачно ответил я. — Уберите ее отсюда. Она уволена.

— Так нельзя, мистер Корд! — воскликнул Берни. — У нее есть контракт на этот фильм!

— Может, и есть, — согласился я, — но не со мной. Это не из моей авторучки она выдавила последнюю каплю чернил.

Берни уставился на меня и побледнел.

— Но это против всяких правил! — запротестовал он. — Мисс Рэндел — популярная звезда!

— Мне плевать, — прервал я его, — будь она хоть Матерь Божья! — Я демонстративно взглянул на часы. — У вас есть пять минут, чтобы убрать ее с площадки. А иначе я закрою картину, а вас ждет крупнейший иск.

* * *

Я сел на парусиновый стул с моим именем. Съемочная площадка опустела. Остались только несколько человек, больше похожих на призраки. Было уже около десяти часов вечера.

Я услышал шаги, и ко мне подошел Дэн Пирс, который довольно долго висел на телефоне, пытаясь найти нам звезду в какой-нибудь из студий.

— Ну как? — спросил я.

— Пусто, — буркнул он. — Может, все-таки оставим Синтию? Каждый день простоя влетает вам в тридцать тысяч.

— Лучше совсем отказаться от этой затеи, чем стать посмешищем всей страны! — отрезал я.

— Может, выписать актрису из Нью-Йорка?

— Времени нет, — сказал я. — Десять дней, триста тысяч!

Подошла Рина с сэндвичами.

— Я подумала, что вы проголодались, и послала за ними.

Я взял сэндвич и впился в него зубами.

— Вот это голос! — пробубнил оператор с набитым ртом.

— О чем это вы? — недоуменно переспросил я.

— В ее голосе есть что-то такое, что хватает за живое. Если он так запишется, то зрители будут падать с балконов!

— Ты о Рине? — уставился я на него.

— Да. — Он многозначительно улыбнулся. — И, по-моему, она будет здорово смотреться на пленке. Настоящая женщина.

— А ты как думаешь? — я повернулся к Пирсу.

— Не исключено, — осторожно согласился он.

— Пошли! — решительно поднялся я. — Тридцать тысяч в день — деньги большие.

Когда я попросил Рину произнести несколько фраз в микрофон, она восприняла это как шутку. Она не поверила, что это серьезно, даже когда я собрал группу для кинопробы. Кажется, она осознала все только тогда, когда в два часа ночи мы сели просматривать сцену, которую сыграли они с Невадой.

Я никогда не видел на экране ничего подобного. Все, что в ней было, усиливалось вдвое. У всех просто слюнки потекли.

Я повернулся к ней.

— Поезжай домой и ложись спать. Ты должна быть в костюмерной завтра в шесть. В девять начинаем съемку.

Рина покачала головой.

— Хватит! Эта шутка зашла слишком далеко. Я больше не играю.

— Завтра в девять будешь готова сниматься, — резко сказал я. — Меня сюда вызвала ты, не так ли?

Я перевел взгляд на Неваду. На его лице было написано недоумение. Что-то в его невинном взгляде задело меня за живое, и я гневно добавил:

— А ты позаботься о том, чтобы она явилась.

Я резко повернулся и вышел из зала, ощущая спиной их испуганные взгляды.

8

Разлепив один глаз, я посмотрел на часы. Два часа! Я рывком сел — и моя голова чуть было не лопнула от боли.

Открылась дверь, и в комнату вошел Дэн Пирс. Он подал мне стакан, в котором, похоже, был томатный сок.

— На-ка вот, выпей. Поможет.

Я поднес стакан к губам. Вкус был отвратительный, но он оказался прав. В голове сразу начало проясняться. Я оглядел спальню: в ней царил разгром.

— А где девицы? — спросил я.

— Я им заплатил и отправил по домам.

— Правильно. — Я неуверенно поднялся на ноги. — Мне пора в студию. В девять должны были начаться съемки.

Дэн улыбнулся.

— Я позвонил и сказал, что ты занят, но днем приедешь. Решил дать тебе выспаться. Ночка была жаркая.

Я ухмыльнулся. Что верно, то верно.

Вчера мы с Дэном загуляли. Уходя из студии, я предложил подвезти его до центра. По дороге решили сделать остановку и поесть. Я был на взводе, и Дэн предложил помочь мне расслабиться. Сначала он повел меня попробовать стейки в одном месте, которое оказалось открытым, несмотря на поздний час, и к ним бурбон — а потом по полной программе. Расслабился я действительно здорово — так что не знал, смогу ли снова завестись.

Когда я вышел из душа, слуга-японец уже готовил яичницу с колбасой. У меня разыгрался аппетит, так что я заглотал яичницу из шести яиц и дюжину колбасок. Когда я допил четвертую чашку кофе, Дэн улыбнулся и спросил:

— Ну, как себя чувствуешь?

— Как никогда здорово! — ухмыльнулся я в ответ. Это было сущей правдой. Наконец мне удалось снять стресс. — Ты что-то сказал насчет того, чтобы приступить к делу?

Прошлой ночью мы много говорили. Обычно я с незнакомым человеком так не разговариваю. Но Дэн Пирс был не такой, как все. Таких типов я раньше не встречал, и он меня заинтриговал. Он был тверд, проницателен и хорошо знал, чего хочет. На данном этапе мне такой человек был нужен.

— Сегодня утром я продал свое агентство компании «Эм-Си-Эй».

— Почему?

— Буду работать с тобой.

— Ты не слишком поторопился? Я ставлю только одну картину. Что ты будешь делать потом?

— Это ты так говоришь, — улыбнулся Дэн. — И, может, даже и думаешь — сейчас. Но я думаю по-другому. У тебя есть чутье. К тому же кино таит в себе вызов, перед которым ты устоять не сможешь. Ты нашел очередной источник азарта. Ты останешься.

Я отхлебнул немного кофе: черный и крепкий, такой, как я люблю.

— И как ты, по-твоему, сможешь мне помочь?

— Я знаю все стороны этого дела, все грязные уловки. Чтобы постигнуть все это, тебе потребовалось бы время. Ты человек занятой, и время для тебя — главная ценность. Я бы не стоил и половины, если бы кино было твоим единственным занятием. Но это не так, и никогда не будет так. Для тебя это всего лишь новая игра.

Я пристально посмотрел на него.

— Устрой бесплатную демонстрацию.

— Например, я бы никогда не начал съемок без предварительных звуковых проб всех актеров.

— Ну, это я уже усвоил. Скажи мне что-то, чего я не знаю.

Он повернулся и взял со стола сценарий в голубой папке.

— Если Рина окажется на съемках так же хороша, как на пробах, то мы сможем немного изменить сценарий и сэкономить четыреста тысяч долларов.

— Как?

— Дописав историю ее жизни и отведя больше места для Нового Орлеана. Это поможет убрать пять недель на натуре. К тому же никто еще толком не знает, как эти новые микрофоны работают на воздухе.

Я потянулся за сигаретой.

— Если мы сделаем это, то что будет с Невадой? Его роль уменьшится?

— Невада больше не моя забота, — невозмутимо ответил Пирс. — Теперь я работаю на тебя, и мне сдается, что ты уже истратил на эту картину достаточно теплых чувств. Это такой же бизнес, как и всякий другой. Главное — получить прибыль.

Я продолжал прихлебывать кофе. Впервые после звонка Рины я пришел в норму. На какое-то время она совершенно выбила меня из колеи, но теперь все изменилось.

— Какие условия ты предлагаешь?

— Десять процентов прибыли, плюс накладные расходы.

— И на накладные расходы ты собираешься жить?

— Конечно. Но даже на окладе я бы потребовал открыть счет на накладные расходы. А как работать, не имея возможности тратить деньги? В Голливуде без денег ничего не делается.

— На десять процентов прибыли я согласен, но без права покупки акций.

— А как насчет накладных расходов?

— Ладно.

Он протянул мне руку:

— Договорились.

* * *

Мы пришли на съемочную площадку в начале четвертого. Тут вовсю кипела работа: все готовились снимать очередной дубль. Невада стоял рядом с площадкой, но Рины не было видно. Я подошел к звукооператору.

— Ну, как дела?

Он поднял голову и улыбнулся.

— Звучит отлично.

Я улыбнулся и подошел к Неваде, разговаривавшему с режиссером.

— Как у нее дела?

— Немного нервничала поначалу, — ответил режиссер, — но постепенно осваивается. Думаю, сыграет нормально.

— Она сыграет отлично! — с жаром сказал Невада. — И сценарий она знает чуть ли не лучше меня.

Подошел помощник режиссера.

— У нас все готово, мистер Кэррол.

Режиссер кивнул, и помощник крикнул:

— Все по местам!

Невада вышел на площадку. С другой стороны появилась Рина. Взглянув на нее, я не поверил своим глазам. Ее длинные пепельные волосы были стянуты в тугой узел. Великолепные груди перетянули так сильно, что она стала похожа на мальчишку. Губы ей накрасили бантиком, брови прочерчены ниточкой. Она перестала быть женщиной, а стала похожа на карикатуру.

Я посмотрел на Дэна Пирса. Он казался равнодушным.

— Неплохо поработали, — заметил он. — Образ создан.

— Но она не похожа на женщину!

— Так принято.

— Плевать мне на то, что принято. Мне это не нравится. Таких баб в Голливуде пачки.

— Если тебе не нравится — поменяй. Ты тут босс, и это твоя картина, — сказал Пирс, в глазах которого появилась улыбка.

У меня было желание выйти на площадку и дать себе волю, но какой-то внутренний инстинкт меня удержал. Моя вторая вспышка могла деморализовать всю группу.

— Скажи Кэрролу, что я хочу с ним поговорить.

— Хорошо! — одобрительно кивнул Дэн. — Возможно, я понадоблюсь тебе меньше, чем я думал.

Дэн пошел к режиссеру. В следующую минуту он уже объявил перерыв.

— В чем проблема, мистер Корд? — нервно спросил он, подходя ко мне.

— Кто утверждал ее костюм и грим?

Режиссер посмотрел на меня, потом оглянулся на Рину.

— Гример и костюмер. Невада велел им приготовить ее по полной программе.

— Невада?

Он кивнул. Я взглянул на Дэна.

— Пусть все соберутся у меня в кабинете через десять минут.

— Хорошо, Джонас.

Резко повернувшись, я вышел из павильона.

9

Я обвел взглядом кабинет. Похоже, мне не зря его дали: в него как раз поместились все. Дэн устроился в кресле слева от моего стола, новый режиссер, Кэррол, сел рядом. Рина с Невадой сидели на диване. Напротив них расположились оператор, гример и главная костюмерша — стройная женщина неопределенного возраста с молодым лицом и рано поседевшими волосами. Справа от меня секретарша держала наготове карандаш и блокнот.

Я закурил.

— Все вы видели вчерашнюю пробу, — сказал я. — Она вышла отлично. Как могло случиться, что этой девушки сегодня на площадке не оказалось?

Все молчали.

— Рина, встань!

Она поднялась на ноги и посмотрела на меня. Я обвел присутствующих взглядом.

— Как ее зовут?

Режиссер кашлянул и нервно рассмеялся:

— Мистер Корд, все знают, как ее зовут.

— Да? И как же?

— Рина Марлоу.

— Так почему же она выглядит не как Рина Марлоу, а как идиотская помесь Клары Боу, Мэрион Дэвис и Синтии Рэндел? На Рину Марлоу она точно не похожа!

— Боюсь, что вы не совсем понимаете специфику, мистер Корд, — возразила главная костюмерша.

— Как вас зовут? — спросил я.

Она спокойно посмотрела мне в лицо.

— Я — Айлин Гайар, главный костюмер.

— Ладно, мисс Гайар, объясните, чего я не понимаю.

— Мисс Марлоу должна быть одета по самой последней моде. Видите ли, хотя мы в какой-то мере учитываем время, в которое происходит действие, костюм должен отражать современную моду. Женщины ходят в кино главным образом ради этого. Кино устанавливает моду.

— Несмотря на все моды, мисс Гайар, нет смысла пытаться, чтобы женщина выглядела, как мальчишка. Ни одного нормального мужчину подобная фигура не заинтересует.

— Не вини мисс Гайар, Джонас. Это я попросил ее так сделать.

— Ты? — я повернулся к Неваде.

Он кивнул.

Рано или поздно это должно было случиться. Я заговорил ледяным тоном:

— Здесь тратятся мои деньги и, согласно договору, я — главный. Так что с этой минуты ты заботишься только о своей роли. А остальное — моя головная боль.

Невада сжал губы. По его глазам я понял, что он уязвлен. Я отвернулся, чтобы не видеть этого. Рина наблюдала за происходящим со странной отрешенностью.

— Рина! — Она повернулась ко мне. — Пойди в ванную и смой эту пакость с лица. Подкрасься, как всегда, и сними с себя всю эту сбрую.

Рина молча вышла из кабинета. Я сел за письменный стол. Пока Рины не было, все молчали. Наконец она вернулась: пухлые губы, привычные дуги бровей, серебряная волна волос, падающая на плечи. И теперь всем было видно, что пеньюар скрывает прекрасное женское тело.

— Ну вот, теперь совсем другое дело. Теперь мы снова снимем те сцены.

Рина кивнула и отвернулась.

— Но мы не можем снимать ее вот так! — заявила мисс Гайар.

— Это еще почему?

— У нее колышется бюст.

Я рассмеялся.

— Ну и что в этом такого? Сиськи и должны колыхаться.

— Конечно, — поспешно согласилась костюмерша. — Но на экране все усиливается. Правда, Ли? — обратилась она к кинооператору.

Тот кивнул.

— Это точно, мистер Корд. Получится неестественно.

— Ей надо надеть какой-нибудь бюстгальтер, — сказала мисс Гайар.

— Ладно. Посмотрите, что можно сделать.

Почти мгновенно Рина с костюмершей вышли из ванной и подошли ко мне. Это было лучше прежней сбруи, но, на мой взгляд, без бюстгальтера было лучше. Встав из-за стола, я подошел к Рине.

— Дай-ка я посмотрю.

Все так же равнодушно Рина скинула с плеч пеньюар.

— Повернись! — сказал я. — Так, а теперь направо.

Теперь я понял, что меня не устроило. При каждом повороте бюстгальтер натягивался, сминая ей грудь. Я вопросительно посмотрел на костюмершу.

— Может быть, уберем бретельки?

Но и это проблемы не решило. Мисс Гайар переодела Рину в другой бюстгальтер, вроде укороченного корсета, но его жесткие прокладки заставили грудь походить на гипсовую.

— Может, если я покажу вам, что имею в виду, вы поймете, — предложил я, направляясь к Рине, и велел ей снять бюстгальтер.

Она послушно сбросила его. Я оттянул ворот ее пеньюара так, чтобы он образовал квадратное декольте, едва закрывшее ее соски, и ее грудь двумя белыми лунами поднялась над моими загорелыми пальцами.

— Теперь вы меня поняли?

У всех мужчин в кабинете глаза на лоб полезли.

— Ну, знаете! — возопила костюмер. — Я — художник по костюмам, а не инженер-конструктор.

— Спасибо. Это первая внятная мысль, которую я услышал на нашем совещании, — заявил я, берясь за телефон.

* * *

Не прошло и двадцати минут, как Морриси прибыл на студию.

— У меня тут небольшая проблема, Морриси. Мне нужна твоя помощь. Рина, встань.

Она медленно встала и прошлась по кабинету. У Морриси широко открылись глаза за стеклами очков.

— Не существует бюстгальтера, который не давал бы им колыхаться, — сказал я, — но сохранил бы естественный вид. Сконструируй мне новый.

— Вы шутите, мистер Корд?

— Я совершенно серьезен.

— Но… но я ничего не знаю о бюстгальтерах. Я — авиаконструктор, — пролепетал Морриси, густо покраснев.

— Вот поэтому я тебя и вызвал. Если ты можешь создавать самолеты, которые выдерживают нагрузки в тысячи фунтов, то сможешь придумать нечто, что будет поддерживать всего лишь сиськи. — Я повернулся к нашей костюмерше. — Дайте ему все нужные сведения.

Мисс Гайар посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Морриси.

— Нам лучше пройти в костюмерную. Там у меня есть все необходимое.

Все это время Морриси не отрывал взгляда от груди Рины. Мне даже показалось, что его совсем парализовало, но наконец он повернулся.

— Думаю, я могу что-нибудь придумать. Очень интересная проблема. — Он повернулся к костюмерше. — У вас есть кронциркуль?

— Кронциркуль? Зачем?

— А как иначе измерить глубину и окружность?

Несколько мгновений она недоуменно смотрела на него, а потом взяла за руку и повела к двери:

— Думаю, найдется в техническом отделе. Пойдем с нами, Рина.

Морриси вернулся через час, размахивая листом бумаги.

— Кажется, нашел! — объявил он. — Все оказалось просто, как только мы нашли точку приложения силы. Тогда задача свелась к компенсации. Надо было найти способ использовать силу так, чтобы удерживать грудь неподвижно. Оказалось достаточно вставить треугольную распорку, используя принцип подвески. Понимаете? Ну, это тот же принцип, по которому строят подвесные мосты.

Осталось только проверить, будет ли его изобретение работать. Ответ мы получили, как только в кабинет вошли Рина и Айлин.

Рина сбросила халат и осталась в неглиже. Она медленно проследовала ко мне, остановилась прямо передо мной и впервые за этот день заговорила:

— Ну?

Я с трудом оторвал взгляд от ее груди и встретил ее взгляд, холодный и расчетливый. Эта мерзавка прекрасно знала, как она на меня действует.

— И еще одно, мисс Гайар, — сказал я, — пусть завтра на съемке она будет не в белом неглиже, а в черном. Пусть все знают, что она шлюха, а не девственница.

— Да, мистер Корд. — У Айлин сияли глаза. — Думаю, что с мисс Марлоу мы создадим новый стиль. После выхода картины все женщины захотят подражать ее стилю.

— Не мы выдумали эту моду, мисс Гайар, — сказал я. — Женщины выглядели женщинами задолго до того, как мы с вами родились.

Она кивнула и встала. Совещание было окончено. Последним из кабинета выходил Невада, и я попросил его остаться. Он вернулся к моему столу, а я посмотрел на секретаршу. Она продолжала сидеть за столом, а ее блокнот был исчерчен стенографическими значками.

— Что это? — спросил я.

— Стенограмма совещания, мистер Корд.

— Зачем?

— В компании такое правило. На всех совещаниях руководства ведутся стенограммы, а их копии рассылаются.

— Дай сюда блокнот.

Я поджег листки над мусорным ведром. Когда они загорелись, я бросил их в ведро и посмотрел на секретаршу, взиравшую на меня с ужасом.

— А сейчас уноси отсюда свою толстую попку. И если я услышу, что стенограммы моих совещаний окажутся вне этих стен, тебе придется искать новую работу.

Когда я повернулся Неваде, он улыбался.

— Извини, что я так с тобой разговаривал.

— Все правильно, Джонас. Ты копия отца. В его присутствии все чувствовали, кто главный.

Неожиданно я понял, как далеко мы отошли друг от друга. На мгновение я с тоской подумал о детстве, когда я всегда мог получить от Невады поддержку. Но теперь все изменилось. Теперь Невада рассчитывал на меня.

— Спасибо, Невада, — с трудом улыбнулся я. — И не волнуйся, теперь все будет в порядке.

Невада кивнул и ушел. А вскоре ко мне явился Дэн Пирс.

— Насчет того, о чем мы говорили утром. Думаю, нам следует изменить сценарий. Срочно вызывай сценаристов.

— Уже вызвал, — многозначительно улыбнулся он.

10

За четыре недели картина была закончена. Невада понимал, что происходит, но не сказал ни слова. Через две недели мы провели предварительный просмотр в небольшом кинотеатре.

Я приехал с опозданием. Наш агент по рекламе извинился за то, что место осталось только с краю. Зал был набит. Пришли все работники студии, начиная с Нормана, и все ждали, когда я наконец усядусь среди каких-то юнцов и стал смотреть на экран. Свет погас.

Мое имя выглядело как-то странно:

«ДЖОНАС КОРД ПРЕДСТАВЛЯЕТ»

Прошло пять минут фильма. Я огляделся: юнцы зачарованно смотрели на экран, открыв рты. Даже дыхания не было слышно. Сидевший рядом со мной парнишка положил руку своей девушки себе на колени. Когда Рина увлекла Неваду на кровать, он заерзал и прошептал:

— Боже!

Я потянулся за сигаретой и улыбнулся. Мне не нужно было других уверений в том, что картина получилась кассовая. Когда после окончания фильма я спустился в фойе, Невада стоял в углу и раздавал паренькам автографы. Я поискал глазами Рину. Она стояла в другом конце фойе в окружении репортеров. Норман стоял рядом с ней, как гордый отец.

Я подошел к Дэну, которого окружали какие-то люди.

— Ты был прав, Джонас! — торжествующе воскликнул он. — Все от нее обалдели. Мы получим не меньше десяти миллионов.

Когда мы подошли к моей машине, я сказал ему:

— Как все закончится, привезешь Рину ко мне в отель.

— А если она не захочет?

— Поедет! — мрачно заявил я. — Просто скажи, что пришло время платить долги.

Был уже час ночи, и я ополовинил бутылку бурбона, когда в дверь постучали.

Рина прошла в комнату и холодно спросила:

— Ну?

Я указал в сторону спальни. Она секунду смотрела на меня, потом пожала плечами и хладнокровно направилась в спальню, небрежно бросив через плечо:

— Я сказала Неваде, что еду сюда.

Схватив ее за плечо, я резко повернул к себе.

— Какого черта ты это сделала?

Ее взгляд оставался спокойным.

— Мы с Невадой собираемся пожениться. Я сказала, что сама хочу сообщить тебе об этом.

Я не поверил своим ушам.

— Нет! — хрипло крикнул я. — Ты не можешь. Я тебе не позволю. Он — старик, с ним все кончено. Когда картина выйдет на экран, ты станешь звездой первой величины.

— Знаю.

— Знаешь? Тогда зачем? Он тебе не нужен. Тебе никто не нужен.

— Потому что он помог мне, когда мне нужна была помощь. Теперь моя очередь. Я ему нужна.

— Ты ему нужна? Почему? Потому что он был слишком горд, чтобы унижаться?

— Это неправда, и ты это знаешь!

— Это же я придумал сделать из тебя звезду!

— Я об этом не просила! — гневно сказала Рина. — Я этого даже не хотела. Не думай, будто я не видела, что ты делаешь. Ты урезал его роль, превращая меня в монумент твоего эгоизма, и при этом губил его карьеру!

— Что-то я не заметил, чтобы ты сопротивлялась. Мы оба понимаем, что его карьера заканчивается. В одной из студий уже появился новый ковбой, поющий. У него в руках гитара вместо кольта.

— И все-то ты знаешь! — Она яростно хлестнула меня по лицу. Щеку словно обожгло. — Именно поэтому я нужна ему как никогда!

Я в бешенстве встряхнул ее.

— А как насчет меня? Думаешь, зачем я ввязался в это дело? Не ради Невады! Ради тебя! Ты не подумала о том, что я ринулся сюда сломя голову, потому что мне нужна была ты?

Она гневно смотрела мне в глаза.

— Тебе никогда никто не будет нужен, Джонас. Иначе ты не оставил бы жену одну. Если б у тебя были хоть какие-то человеческие чувства — хотя бы жалость, — ты съездил бы к ней или вызвал бы ее сюда.

— Оставь мою жену в покое!

Она попыталась отстраниться — и ее платье разорвалось до пояса. Я ошеломленно уставился на ее вздымающиеся груди и почувствовал, как меня охватывает жар.

— Рина! — Я прижался к ее губам. — Ну пожалуйста, Рина!

Она еще секунду пыталась вырваться, а потом вдруг обняла за шею и прижалась ко мне всем телом. И в этот момент позади меня распахнулась дверь.

— Вон отсюда! — прохрипел я, не поворачиваясь.

— На этот раз — нет, Джонас!

Я втолкнул Рину в спальню и медленно обернулся. Передо мной стояли мой тесть и еще какой-то мужчина. За их спинами стояла Моника. Живот у нее был огромный.

В голосе Амоса Уинтропа звучало злорадство.

— Ты не дал мне десять тысяч, чтобы я отправил ее отсюда. — Он негромко засмеялся. — И сколько тебе придется потратить, чтобы теперь от нее избавиться?

Я смотрел на Монику и молча проклинал себя. У Амоса Уинтропа были все основания смеяться. До свадьбы я знал Монику всего лишь месяц. Но даже, на мой неопытный взгляд, она была как минимум на пятом месяце беременности. Получалось, она вышла за меня уже будучи на третьем месяце.

Мой старик любил говорить: «Молодой дурак — всем дуракам дурак». Как всегда, он оказался прав.

В своей духовке она пекла не мой пирог.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

ИСТОРИЯ РИНЫ МАРЛОУ

1

Рина лениво загнула страницу журнала и закрыла его, уронив на простыню, которой была укрыта.

— Тебе что-нибудь нужно, дорогая? — спросила Айлин из стоявшего у кровати кресла.

Рина повернулась к ней. Айлин от тревоги осунулась.

— Нет. Сколько сейчас времени?

— Три часа.

— А когда обещал прийти врач?

— В четыре. Тебе действительно ничего не надо?

— Нет, спасибо, — Рина покачала головой. — Все в порядке.

Она вновь взяла журнал, полистала его и бросила обратно.

— Скорей бы меня отсюда выпустили!

Айлин встала.

— Не беспокойся, вот выпишешься — и пожалеешь. В студии только и ждут, когда тебя можно будет запрячь в съемки «Мадам Помпадур».

— Опять это старье! — вздохнула Рина. — Каждый раз, когда у них не оказывается сценария, они берут с полки этот, стряхивают с него пыль, рекламируют… А потом он снова отправляется на полку.

— Только не сейчас, — убежденно сказала Айлин. — Я звонила Берни Норману вчера в Нью-Йорк. Он нашел нового сценариста и говорит, что сценарий получается отличный. Говорит, теперь у него появилось социальное звучание.

Рина улыбнулась.

— Социальное звучание? Кто его пишет — Юджин О’Нил?

Айлин изумленно воззрилась на нее.

— Так ты уже знаешь?

— Нет, просто ляпнула наугад. Неужели Берни удалось заполучить О’Нила?

Айлин кивнула.

— Как только он закончит, тебе пришлют копию сценария.

На Рину это невольно произвело большое впечатление. Может быть, на этот раз Берни решился? Она ощутила прилив возбуждения. О’Нил — знаменитый драматург, а не обычный голливудский писака. Он вполне мог сделать настоящую вещь. Однако вскоре ее энтузиазм угас, и она почувствовала еще большую апатию. Социальное звучание! Теперь всему привешивают этот ярлык — с тех пор как Рузвельт стал президентом.

— Сколько сейчас времени?

— Десять минут четвертого.

Рина откинулась на подушку.

— Почему бы тебе не сходить выпить кофе?

— Я в порядке, — улыбнулась Айлин.

— Но ты сидишь здесь целый день.

— Я хочу быть здесь.

— Иди, — Рина закрыла глаза. — Я подремлю до прихода доктора.

Айлин не уходила, пока не услышала ровное сонное дыхание. Только тогда она поправила Рине одеяло. Огромные глаза были закрыты, кожа туго обтянула скулы. Под загаром видна была голубоватая бледность. Айлин убрала пепельную прядь со лба Рины, поцеловала усталые губы и вышла.

— Она спит, — сообщила она сидевшей в соседней комнате медсестре.

— Не тревожьтесь, мисс Гайар, — с профессиональной уверенностью сказала сестра. — Сон для нее полезен.

Айлин кивнула и вышла в коридор. Ей трудно было дышать, в глазах стоял туман. Только взявшись за ручку двери кафетерия, она услышала оклик врача.

— В кафетерий? — На секунду она лишилась голоса и смогла только кивнуть. — Не возражаете, если я к вам присоединюсь?

— Пожалуйста.

Доктор улыбнулся и пропустил ее в кафетерий. Они уселись за столик в углу. Врач махнул рукой, и перед ними появились две чашечки кофе.

— Может, булочку? — предложил доктор. — Вам нужно что-нибудь съесть, а то как бы у меня не появилась еще одна пациентка.

— Нет, спасибо, — ответила она. — Кофе вполне достаточно.

— Хороший кофе, — сказал врач, и Айлин кивнула.

— Рина заснула.

— Хорошо, — врач кивнул и посмотрел на нее. — У мисс Марлоу есть здесь родственники?

— Нет, — мгновенно ответила Айлин. — Вы хотите сказать… — Голос ее сорвался.

— Я ничего не хочу сказать. Просто в подобных случаях мы предпочитаем знать имя ближайшего родственника — на всякий случай.

— У Рины никого нет, насколько я знаю.

Врач странно посмотрел на нее.

— А ее муж?

— Какой муж? — удивленно спросила Айлин.

— Разве она не замужем за Невадой Смитом?

— Была. Но они развелись три года назад. После этого она еще была замужем за продюсером Клодом Дунбаром.

— Тоже кончилось разводом?

— Нет, — коротко ответила Айлин. — Он покончил с собой спустя примерно год.

— О! Извините. В последние годы я несколько отстал от жизни.

— Если надо что-то сделать, то я — ее ближайшая подруга. Она дала мне доверенность.

Врач молча смотрел на нее. Она поняла, о чем он думает — и гордо подняла голову. Какая разница, что он думает?

— Вы получили анализы крови?

Он кивнул.

Стараясь контролировать голос, она спросила:

— Это лейкемия?

— Нет, — ответил он, но, увидев вспыхнувшую в ее глазах надежду, быстро добавил: — У нее то, что мы и подозревали — энцефалит. — Он заметил, что это ничего ей не говорит. — Иногда его называют сонной болезнью.

Айлин не хотела расставаться с надеждой.

— Значит, у нее есть шанс?

— Очень небольшой, — ответил врач, продолжая пристально наблюдать за ней. — Но даже если выживет, трудно сказать, какой она станет.

— Что вы имеете в виду? — жестко спросила Айлин.

— Энцефалит вызывает вирус, который поселяется в мозгу, — медленно пояснил он. — В следующие четыре-пять дней у нее будет очень сильный жар. Только после того как он спадет, можно будет оценить ущерб.

— Вы хотите сказать, что она может лишиться рассудка? — ужаснулась Айлин.

— Не знаю, — признался врач. — Последствия бывают самыми разными: умственное расстройство, частичный или полный паралич; она даже может забыть свое имя. Последствия похожи на инсульт, и все зависит от того, какой участок мозга поражен.

Ее затошнило, лицо смертельно побледнело. Справившись с дурнотой, Айлин спросила:

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Мы делаем все, что в наших силах, но мы так мало знаем об этой болезни! Считается, что в тропических странах он передается через укус насекомых. Однако в Соединенных Штатах болезнь порой появляется без причины.

— Три месяца назад мы как раз вернулись из Африки, — сказала Айлин. — Снимали там фильм.

— Знаю. Мисс Марлоу рассказала мне об этом. Тогда-то у меня и возникло подозрение.

— Но ведь больше никто не заболел! Три месяца мы жили вместе, ели вместе…

Доктор пожал плечами.

— Как я уже сказал, причина этой болезни неизвестна.

— Ну почему это была не я? — вопросила Айлин.

Врач похлопал ее по руке. Благодаря этому жесту сочувствия она вдруг перестала презирать его, как остальных мужчин.

— Если б вы только знали, сколько раз мне приходилось слышать этот вопрос! Но ответа я до сих пор не знаю.

Она с благодарностью посмотрела на него.

— Нам следует ей сказать?

— А зачем? — спросил врач. — Не надо лишать ее надежд.

* * *

Рина услышала тихие голоса за дверью. Как она устала! Так устала, что все погрузилось в какую-то дымку. Интересно, вернется ли прежний сон? Да, он уже близок! Она охотно отдалась в его власть. Сон окружил ее со всех сторон. Сон о смерти, который снился ей с детства.

2

В тени огромных старых яблонь было прохладно. Рина сидела на траве, рассаживая кукол вокруг деревянной дощечки, служившей столом.

— Сюзи, сколько раз я тебе говорила: нельзя откусывать такие огромные куски! — сказала она куколке с темными волосами.

Черные глазенки куклы немигающе смотрели на нее.

— Ах, Сюзи! Ты опять облила себе все платье! Придется опять тебя переодеть.

Она быстро раздела куклу, постирала платьице в воображаемом тазике и погладила.

— Изволь быть аккуратной! — с притворной строгостью сказала она.

Изредка Рина поглядывала на большой дом. Она была рада остаться одна. Обычно кто-нибудь из слуг сразу же звал ее обратно, а мать ругала и приказывала не играть во дворе, а оставаться у дверей кухни. Ей там не нравилось: не было травы, плохо пахло из конюшни. И потом, мистер и миссис Марлоу никогда не сердились, когда видели ее в саду. Однажды мистер Марлоу даже подхватил ее на руки, поднял высоко-высоко и так щекотал усами, что она чуть не лопнула от смеха. Но почему-то мама сердито отшлепала ее и отправила на целый день в комнату. Для нее это было самое суровое наказание… Ей нравилось сидеть в кухне, когда мать готовила обед. Там так хорошо пахло! Все всегда говорили, что у Марлоу еще никогда не было такой хорошей кухарки, как ее мать.

Услышав шаги, девочка обернулась. Рядом с ней на траву сел Рональд Марлоу. Она закончила кормить Сюзи, а потом спокойно спросила:

— Хочешь пообедать, Лэдди?

Рональд презрительно фыркнул и произнес с высоты своих восьми лет:

— Я не вижу тут ничего съедобного.

— Ты не смотришь, — укоризненно сказала она. — А это?

Она сунула в руки мальчику кукольную тарелку. Нехотя он притворился, что ест. Это ему быстро наскучило, и он встал.

— Я проголодался, — сказал он. — Пойду, поем по-настоящему.

— А вот и не поешь.

— Это еще почему?

— А потому что моя мама все еще больна, и никто не готовил.

— Что-нибудь найду, — уверенно произнес мальчик.

Уже начало смеркаться, когда старшая горничная Молли разыскала ее в саду. Лицо у нее было красным от слез.

— Пойдем, милочка. Мама хочет взглянуть на тебя.

У постели матери собралась вся прислуга. А еще там стоял какой-то человек в черном с крестом в руках. Женщины почему-то тихонько плакали, да и Питерс украдкой смахивал слезу.

Рина замерла у кровати, серьезно глядя на мать. Она была такая красивая: белое спокойное лицо, светлые волосы, зачесанные назад. Девочка шагнула вперед. Губы матери шевельнулись, и человек в черном взял ее на руки.

— Поцелуй мать, девочка.

Рина послушно прикоснулась губами к прохладной щеке. Мама улыбнулась и прикрыла глаза, а потом вдруг снова открыла их, вперив невидящий взгляд в потолок. Человек в черном поставил Рину на пол и закрыл глаза ее матери.

Молли прижала девочку к себе. Рина посмотрела на мать: та спала. Она обвела взглядом остальных. Служанки плакали, и даже у кучера на глазах стояли слезы.

— Почему вы плачете? — спросила она. — Разве мама умерла?

Молли опять залилась слезами и крепче прижала к себе Рину.

— Мы плачем, потому что любим ее.

Все так же прижимая к себе девчушку, она вывела ее из комнаты.

Вечером, за ужином, Рина радостно сообщила запоздавшему кучеру:

— Смотрите, мистер Питерс! У меня три порции сладкого!

— Тихо, малышка, — скорбно произнесла Молли. — Ешь свое мороженое.

— Я только что разговаривал с хозяином, — сообщил Питерс. — Он позволил положить ее в моей комнате над конюшней. А отец Нолан разрешил отпеть ее в церкви Святого Фомы.

— Разве так можно? — спросила Молли. — Ведь мы даже не знаем, была ли она католичкой. За три года она ни разу не ходила к мессе.

— Какая разница? — сердито ответил Питерс. — Она же исповедалась отцу Нолану и получила последнее причастие. Значит, отец Нолан считал ее католичкой.

Горничная Мэри кивнула.

— Думаю, отец Нолан прав. Может, она нагрешила и боялась идти к мессе. Но главное, что в конце она вернулась к церкви.

— Так и порешим, — произнес Питерс. — Молли, пусть девочка спит сегодня с тобой. А я схожу в салун и найду парней помочь ее перенести. Отец Нолан обещал прислать мистера Коллинза, чтобы он ее приготовил. Он сказал, что церковь за это заплатит.

— Какой у нас добрый священник! — сказала Мэри.

* * *

В дверь постучали, и Молли быстро распахнула ее.

— О, это вы, мэм, — растерянно прошептала она.

— Я пришла посмотреть, как девочка, — сказала Джеральдина Марлоу.

Молли попятилась, впуская ее в комнату.

Миссис Марлоу посмотрела на кровать, где в окружении кукол спала Рина. Пепельные локоны обрамляли ее личико.

— Ну, как она?

— Хорошо, мэм. Так устала, бедняжка, что сразу заснула. К счастью, она мала и не понимает, что случилось.

Джеральдина Марлоу снова посмотрела на ребенка. На мгновение она вдруг подумала, что было бы с ее Лэдди, если бы это она умерла. Хотя у него остался бы отец.

Ей вспомнилось, как она взяла мать Рины на работу. Ее рекомендательные письма были самые благожелательные, но несколько лет она не работала.

— У меня ребенок, мэм, — сказала она на своем школярски-правильном английском. — Маленькая девочка двух лет.

— А где ваш муж, миссис Остерлааг? — спросила она тогда.

— Его корабль утонул. Он никогда не видел свою дочь. — Женщина опустила глаза. — У нас поздний ребенок. Мы, финны, заключаем брак только тогда, когда можем себе это позволить… Сначала я жила на наши сбережения, а теперь должна снова работать.

Миссис Марлоу колебалась. Двухлетний ребенок может помешать в доме.

— Рина не доставит вам хлопот, мэм. Она послушная девочка, тихая. Она может спать в моей комнате, а деньги на ее пропитание вы будете вычитать из моего жалованья.

Миссис Марлоу улыбнулась. По правде говоря, ей всегда хотелось иметь дочку, но, когда родился Лэдди, врач предупредил, что больше у нее детей не будет. Лэдди будет с кем играть.

— Я не буду делать вычетов из вашего жалованья, миссис Остерлааг. Много ли съест маленькая девочка?

Это было три года назад. Мать Рины оказалась права. Рина никому не мешала.

— Что же теперь будет с ребенком, мэм? — прошептала Молли.

Миссис Марлоу повернулась к служанке.

— Не знаю, — ответила она, впервые задумавшись об этом. — Завтра мистер Марлоу справится в городе о ее родственниках.

— У нее нет родственников, — покачала головой служанка. — Она часто повторяла, что у нее совсем никого нет. — Ее глаза вновь наполнились слезами. — Ах, бедняжка! Неужели придется отправить ее в приют?

Миссис Марлоу почувствовала, что к глазам ее подступают слезы. Она посмотрела на мирно спящую малышку.

— Мы что-нибудь придумаем. Я уверена, что в приют ее отправлять не придется.

3

Войдя в комнату, Гаррисон Марлоу увидел жену, склонившуюся над вышивкой. Тихо приблизившись, он поцеловал ее в щеку.

— О, Гарри! — В ее голосе как всегда звучало радостное изумление. — А если слуги увидят?

— Сегодня не увидят, — засмеялся он. — Они готовятся к своей вечеринке. Я вижу, как Мэри нарядилась.

— Ты же знаешь, что это не вечеринка, — укорила его жена.

— Ирландцы что угодно превратят в вечеринку, — с улыбкой ответил он, направляясь к буфету. — Немного хереса перед обедом?

— Я бы предпочла мартини, дорогой, если ты не возражаешь, — робко проговорила Джеральдина.

Он удивленно повернулся к жене. Когда они проводили медовый месяц в Европе, парижский бармен предложил им попробовать новый напиток, и с тех пор это стало для них условным знаком.

— Ну, конечно, дорогая.

Он дернул сонетку. В дверях возникла Мэри.

— Колотого льда, пожалуйста, Мэри.

Служанка сделала книксен и исчезла. Он достал из буфета бутылку джина, французский вермут и маленькую бутылочку горькой апельсиновой настойки, отмерил три части джина и одну — вермута, а потом торжественно добавил в шейкер четыре капли настойки. Тем временем Мэри принесла лед, и Гаррисон до краев заполнил шейкер льдом. Энергично встряхнув коктейль, он разлил его по бокалам. В каждом бокале плавало по зеленой оливке.

Джеральдина поднесла бокал к губам и одобрительно сморщила носик.

— Восхитительно.

— Спасибо, — ответил муж, пригубливая свой бокал, — твое здоровье, дорогая!

Он поставил бокал на столик и с интересом взглянул на жену. Может быть, его не обманули, и женщины по-настоящему расцветают с годами, становясь более страстными. Он быстро прикинул в уме. Ему тридцать четыре, значит Джеральдине тридцать один. Они женаты уже семь лет, и, если не считать медового месяца, их жизнь шла заведенным порядком. И вот теперь второй раз меньше чем за неделю. Возможно, это правда.

Ну, что ж, он был бы только рад. Он любит жену. Только поэтому он и ходил в известное заведение на Саут-стрит: чтобы лишний раз не унижать ее необходимостью терпеть больше, чем ей хотелось бы.

— Тебе удалось что-нибудь выяснить о родственниках Берты? — спросила она.

— У нее никого нет. Может быть, в Европе, но мы даже не знаем, из какого она города.

— Как это ужасно, — тихо проговорила она. — Что теперь будет с девочкой?

— Не знаю, — пожал плечами Гаррисон. — Надо сообщить властям. Наверное, ее отправят в приют.

— Этого нельзя допустить, — невольно вырвалось у Джеральдины.

Гаррисон с удивлением посмотрел на жену.

— А что еще мы можем сделать? Ребенок же не вещь, которую можно оставить у себя просто потому, что она оказалась у нас в доме.

— Ты мог бы поговорить с властями. Думаю, они предпочли бы оставить ее у нас.

— Ну, не знаю. Возможно, они захотят, чтобы мы ее удочерили.

— Гарри, какая чудесная мысль! — воскликнула Джеральдина. — Почему я сама об этом не подумала? Я тобой горжусь. — Потеряв дав речи, он мог только смотреть на нее. — Но тебе ведь всегда хотелось иметь дочку, правда?

Он почувствовал, что она прижимается к нему, и мгновенно отреагировал на близость ее мягкого тела. Она быстро поцеловала его в губы, а потом почти робко отвернулась.

— Я так взволнована, — многозначительно прошептала она, пряча лицо у него на плече. — Как ты думаешь, нам можно выпить еще мартини?

* * *

Удочерение состоялось. Марлоу оставил у судьи свидетельство о рождении белой девочки Катрины Остерлааг, унеся с собой свидетельство, выписанное на его дочь, Рину Марлоу.

4

Джеральдина Марлоу сидела в тени огромного зонта, воткнутого в песок, медленно обмахиваясь веером.

— Какое жаркое лето! — проговорила она.

— Ну и дурень этот Вильсон! — отозвался ее муж, складывая газету.

Джеральдина продолжала смотреть на океан.

— Почему ты так считаешь, милый?

— Да эта его Лига Наций. Говорит, что едет в Европу, чтобы обеспечить мир.

— По-моему, это прекрасная мысль, — мягко сказала Джеральдина. — Ведь на этот раз нам повезло. Лэдди был слишком юн, чтобы воевать. В следующий раз все может сложиться иначе.

— Следующего раза не будет! — фыркнул он. — С Германией покончено. И потом, что они могут нам сделать? Они по другую сторону океана. Мы можем просто сидеть и не мешать им убивать друг друга, если им вздумается развязать новую войну.

Джеральдина пожала плечами.

— Залезай лучше под зонт, дорогой. Ты же знаешь, как легко ты обгораешь.

Гаррисон Марлоу с готовностью переставил свой шезлонг в тень.

Неожиданно перед ними появилась Рина.

— Мама, после ланча прошел уже час. Можно мне в воду?

Джеральдина посмотрела на дочь. Как она выросла! Трудно поверить, что ей всего тринадцать. Волосы на солнце стали совсем белыми, на фоне загорелой кожи миндалевидные глаза кажутся светлыми. Ноги у нее длинные и стройные, бедра уже начали округляться, груди обтягивает детский купальник.

— Беги, только не заплывай слишком далеко.

Джеральдина улыбнулась, глядя вслед убегающей дочери. Она совершенно не похожа на других девочек. Плавает и бегает лучше мальчишек, с которыми дружит Лэдди. Не боится воды, не прячется от солнца. Ее совершенно не волнует, будет ли у нее мягкая белая кожа.

Гаррисон Марлоу оторвался от газеты.

— Мне завтра нужно съездить в город по делам.

— Хорошо. — До Джеральдины донеслись детские голоса. — Надо что-то делать с Риной.

— С Риной? — переспросил он. — А в чем дело?

— А ты ничего не заметил? Наша девочка взрослеет.

— Но она еще совсем ребенок!

Джеральдина Марлоу улыбнулась. Правду говорят, что отцы открыто гордятся сыновьями, но втайне обожают дочерей.

— В этом году она стала женщиной.

Гаррисон покраснел и вновь уткнулся в газету.

— Может, тебе следует поговорить с ней немного, объяснить… Как я поговорил с Лэдди два года назад.

Улыбка Джеральдины стала озорной. Ей нравилось наблюдать за замешательством мужа — всегда такого спокойного и уверенного в себе мужчины.

— Не глупи, Гарри, — рассмеялась она. — Сейчас мне уже нечего ей объяснять. Когда такое происходит, естественно, я рассказала ей все, что было нужно знать.

Он вздохнул с облегчением.

— По-моему, Рина из тех счастливиц, которые легко проходят через подростковый возраст. В ней совсем нет неловкости, и кожа чистая. Но, наверное, ей пора купить бюстгальтеры. Она становится очень красивой девушкой.

— Есть в кого, — с улыбкой заметил Гаррисон.

Джеральдина взяла его за руку и ответно улыбнулась.

Они оба уже давно считали Рину своим ребенком.

— Ты не возражаешь, если я сегодня поеду с тобой в город? — тихо спросила она. — Было бы приятно остановиться в отеле.

— Это будет чудесно! — он сжал ее руку.

— Молли присмотрит за детьми, а я завтра похожу по магазинам.

— Я с тобой согласен, — с шутливой серьезностью проговорил Гаррисон. — А то в нашем доме слишком много народу. Я позвоню в отель и скажу, чтобы к нашему приезду приготовили шейкер с мартини.

* * *

Рина плыла к плоту для ныряния, установленному за прибоем. Там должны быть Лэдди и его друг Томми Рэндалл. Она вылезла из воды почти у их ног. Как только она стала подниматься к ним по лесенке, лежавшие на спине парни сели. На лице Лэдди было написано недовольство ее вторжением в их святая святых.

— Почему ты не играешь с девчонками? — сердито спросил он.

— Да брось ты, — сказал Томми. — Пускай остается.

Рина искоса взглянула на него и заметила, что он не отрывает глаз от ее выпирающей под купальником груди. Именно в это мгновение она и начала превращаться в женщину. Она инстинктивно опустила руки. Ну что ж, если так они примут ее в свой круг, то пусть смотрят. Она села напротив них.

У нее заныли груди, и она посмотрела на себя. Соски четко выделялись под туго натянутой тканью. Она снова посмотрела на парней, которые теперь смотрели на нее совершенно открыто.

— На что это вы уставились?

Те смущенно переглянулись и отвели глаза.

— Ну? — спросила Рина, глядя на Лэдди.

Тот густо покраснел.

— Я же заметила: вы смотрели на мою грудь!

Парни снова переглянулись, и Лэдди встал.

— Пошли, Томми. Тут стало тесно.

Он нырнул с плота, и Томми последовал за ним. Секунду Рина смотрела им вслед, а потом растянулась на досках и уставилась в яркое небо. Все-таки странные эти мальчишки.

Бретельки впивались ей в тело. Она повела плечами, и груди выскочили из тесного купальника. Рина посмотрела на себя. Ее грудь казалась особенно белой на фоне темного загара, а соски стали ярче и больше, чем раньше. Она осторожно дотронулась до них кончиками пальцев. Они оказались твердыми, словно камушки. По ее телу пробежала волна приятной дрожи.

Солнечное тепло стало наполнять ее грудь сладкой болью. Она медленно начала массировать больное место — и тепло постепенно начало разливаться от груди, уходя в глубину тела. Она погрузилась в блаженство, которого прежде не знала.

5

Бейсбольный матч закончился удачным броском Лэдди.

— Что собираешься делать? — спросил Томми по дороге на пляж.

— Ничего, — пожал плечами Лэдди.

— В «Бижу» идет новый фильм с Гибсоном.

— Я уже посмотрел. Джоан скоро приедет?

— Моя кузина? — переспросил Томми.

— А ты знаешь еще какую-нибудь Джоан? — саркастически осведомился Лэдди.

— Может, на уикенд.

— Давай сводим ее в кино.

Томми возмущенно фыркнул:

— Ага, о себе ты подумал, а я как? Думаешь, очень интересно сидеть рядом и смотреть, как ты ее лапаешь? А кого приглашу я?

— Ну, не знаю.

Томми немного подумал, а потом вдруг прищелкнул пальцами.

— Есть! — объявил он. — Приглашу твою сестру. Рину.

— Что?! Да она еще совсем девчонка.

— Ну, не скажи. Она стала даже пышнее, чем на плоту две недели назад.

— Но ей только тринадцать…

— А Джоан четырнадцать. Прошлым летом, когда ты с ней целовался за домом, ей тоже было тринадцать.

Лэдди взглянул на друга. Может быть, Томми прав? Рина растет.

— Ладно, приглашай, — пожал плечами Лэдди. — Только это пустой номер — мать ее не пустит.

— Пустит, если ты ее попросишь, — уверенно сказал Томми.

Друзья попрощались, и Лэдди вошел в дом. После жаркой и шумной игры там было тихо и прохладно. Лэдди прошел на кухню.

— Молли! — позвал Лэдди.

Тишина. И тут он вспомнил, что сегодня четверг — день, когда у Молли выходной. Наверху послышался какой-то шум.

— Мама, это ты?

— Они уехали в Хианнес, с кем-то обедают, — ответила сверху Рина.

— А, понятно.

Он достал из ледника бутылку молока и кусок шоколадного торта. Только доев, он вспомнил, что дал себе слово не прикасаться к сластям до тех пор, пока не сойдут эти прыщи.

Он сидел, погрузившись в полудремоту, и слушал звуки, доносившиеся из комнаты Рины. Да, она растет. Как развязно она сидела на плоту с выпирающей из-под купальника грудью! Томми был прав: грудь у нее больше, чем у его кузины.

Он снова представил себе Рину на плоту: спадающие на плечи волосы, чуть выпятившаяся нижняя губа… Он ощутил прилив знакомого жара и чуть было не застонал. О, нет! Опять! Он же обещал себе, что перестанет. Надо принять холодный душ и идти на пляж..

Проходя мимо комнаты Рины, он заглянул в полуоткрытую дверь… и замер с бешено забившимся сердцем.

Рина стояла перед зеркалом спиной к двери. На ней был только бюстгальтер и панталоны. Оцепеневший Лэдди увидел, как она расстегнула бюстгальтер, потом повернулась боком к двери и сняла панталоны. На секунду она скрылась с ними из виду, а потом появилась снова с купальником в руках. Остановившись перед зеркалом, она медленно надела купальник.

Лэдди почувствовал, как на лбу у него выступили капельки пота. Он впервые в жизни видел абсолютно голую девушку. Он и не подозревал, насколько это восхитительно и волнующе.

Юноша бесшумно прошел к себе, закрыл дверь и, все еще дрожа от возбуждения, опустился на кровать. Желание было таким болезненным, что он сложился чуть ли не пополам.

Он попытался уговорить себя. Нет. Так нельзя. Если он снова поддастся искушению, то уже никогда не сможет устоять. Постепенно он почти успокоился, вытер пот со лба и поднялся. Достаточно проявить немного воли и решительности. Он почувствовал некую гордость. Надо просто избегать искушений. Это главное. Надо избавиться от всего, даже от французских картинок.

Поспешно выдвинув ящик комода, из-под сломанной доски Лэдди извлек фотографии, положив их лицевой стороной на стол. Больше он даже не взглянет на них. Просто спустит в унитаз, когда пойдет в душ.

Он быстро разделся и накинул банный халат, а потом подошел к зеркалу и посмотрел на свое лицо, преисполненное благородной решимости. Повернувшись, он ушел в ванную, забыв захватить фотографии.

Он уже вытирался, как вдруг услышал ее шаги в своей комнате. Вспомнив о фотографиях, парень накинул халат и бросился в свою комнату. Однако было уже поздно. Рина стояла у комода, держа фотографии в руке, и удивленно смотрела на него.

— Лэдди, откуда у тебя это?

— Дай сюда! — потребовал он, делая к ней шаг.

— И не подумаю. Я еще не все посмотрела.

— Отдай! — Лэдди ринулся к ней, но она увернулась и убежала за кровать.

Он перекатился через кровать и поймал ее за плечо. Выронив фотографии, Рина упала на кровать. Она попыталась вырваться — и бретелька купальника лопнула. Лэдди застыл, глядя на белоснежную грудь, вынырнувшую из купальника.

— Ты порвал мне бретельку, — спокойно проговорила она, не пытаясь прикрыться и наблюдая за его реакцией.

Он не ответил.

— Я не хуже тех девушек, что на фотографиях, правда? — Он молчал. — Правда? — снова спросила она. — Ты можешь не волноваться, я никому не расскажу. Иначе зачем бы я дала тебе смотреть на меня, когда переодевалась? Мне нравится, когда ты на меня смотришь.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Хочешь снова на меня посмотреть?

Она подняла руку и сняла бретельку со второго плеча, а потом спустила купальник. Он смотрел на ее обнаженное тело, чувствуя, что у него подгибаются колени.

— А теперь ты сними халат и дай мне посмотреть на тебя.

Как в тумане он сбросил халат на пол, а потом со стоном опустился у кровати на колени и начал утолять свое желание. Она приподнялась, чтобы лучше его видеть.

— Делай это для меня! — приказала она, торжествуя. — А я сделаю это для тебя. Но до меня не дотрагивайся!

* * *

Для Лэдди это лето стало летом боли, острых ощущений и угрызений совести. Он не мог спать, не мог есть, он боялся взглянуть на нее утром за завтраком, а потом боялся потерять из виду. Жгучая ревность охватывала его, когда он видел, как она, улыбаясь, разговаривает с другими подростками. Только когда они оставались вдвоем, он немного успокаивался.

Глубоко в его подсознании таился страх. Страх перед разоблачением, перед болью и отвращением, которые появятся на лицах родителей. Но когда Рина смотрела на него, улыбалась ему, прикасалась к нему, все это исчезало, и он был готов для нее на все. А потом страх возвращался. Никуда не скрыться от того, что она его сестра. И это неправильно.

Наконец это сумасшедшее лето подошло к концу. Он вздохнул с облегчением. Расставшись с ней, он снова станет собой, сможет контролировать лихорадочный жар, который она в нем будит. Когда на следующий год они опять поедут на море, все будет по-другому. Другими станут и он, и она.

Так он говорил себе, возвращаясь к занятиям в конце того лета.

6

— Я беременна, — сказала она. — У меня будет ребенок.

Лэдди ощутил волну тупой боли. Почему-то он не сомневался, что именно так и получится. Произошло то, чего он больше всего боялся все эти два года.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, щурясь на солнце.

Она говорила спокойно, словно речь шла о погоде.

— У меня задержка. Раньше никогда такого не было.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю, — ответила она. Блеснув пепельными волосами, она повернулась и стала смотреть на океан. — Если до завтра ничего не произойдет, придется сказать маме.

— Ты… ты скажешь ей о нас?

— Нет, — сразу же ответила она. — Скажу, что это Томми, или Билл, или Джо.

Он невольно ощутил укол ревности.

— У тебя с ними… тоже было?

Ее темные глаза встретились с его взглядом.

— Нет! Конечно, нет. Только с тобой…

— А если она поговорит с ними? Она сразу поймет, что ты солгала.

— Нет, — уверенно ответила Рина. — Особенно если я скажу, что не знаю, от кого из них забеременела.

Лэдди пристально посмотрел на нее. Во многом она была гораздо старше него.

— Как ты думаешь, что она сделает?

Рина пожала плечами.

— Не знаю. Да и что она может сделать?

Она пошла поздороваться с кем-то из друзей, а он перевернулся на живот и со стоном уткнулся лицом в руки. Это случилось. Впрочем, он этого ждал. Ему вспомнился тот вечер.

В начале лета они, как всегда, переехали на побережье. Но на этот раз все должно было быть иначе. Он дал себе слово. И ей тоже об этом сказал. Она согласилась. Дала слово. И он должен признать, что он сам нарушил свою клятву. И все из-за проклятого лимонада!

Днем было очень жарко и влажно, и воздух плотным одеялом обволакивал тело. Вся его одежда намокла от пота. Он отправился на кухню, но в леднике не оказалось бутылки лимонада, которую он там держал. Сердито захлопнув дверцу, он направился к себе в комнату. Он прошел мимо открытой двери Рины и только потом понял, что именно там увидел. Вернувшись, он встал на пороге. Она лежала голая на кровати и держала в руках бутылку лимонада.

Он почувствовал, как у него застучало в висках.

— Что ты делаешь с моим лимонадом? — спросил он, понимая, насколько глупо звучит его вопрос.

— Пью, — глуховато ответила она. Она поднесла бутылку к губам, и лимонад тонкой струйкой вытек из уголка ее губ, побежав по щеке, потом между грудями, собрался лужицей на животе — и попал на простыню. — Хочешь?

Он словно со стороны видел, как идет через комнату и подносит бутылку ко рту. Она нагрелась от ее пальцев.

— Ты возбужден, — мягко сказала она. — А говорил, что больше не будешь.

Он вдруг понял, что выдал себя. Повернулся, чтобы уйти, но она поймала его за ногу. Он чуть не вскрикнул от жаркой боли, вызванной ее прикосновением.

— В последний раз, — прошептала она. — Ну, пожалуйста!

И ее пальцы уже лихорадочно расстегивали ему брюки. Схватив ее за запястья, он прижал ее к подушке. Она бесстрашно смотрела ему в глаза. Он жадно прильнул к ее губам, на которых остался вкус лимонада. С трудом оторвавшись от ее рта, его губы заскользили по ее телу, по шее, груди.

Тут она начала сопротивляться.

— Нет! — прошептала она. — Не прикасайся ко мне!

Но он ее даже не услышал. В висках у него билась алая кровь, грудь сдавило. Она высвободила руку и расцарапала ему грудь. Почувствовав боль, он с изумлением увидел пять глубоких, набухающих кровью бороздок на своем теле. Безудержный гнев охватил его.

— Ах ты дрянь! — Он наотмашь ударил ее по лицу, так что ее голова ударилась о спинку кровати. Ее глаза наполнились страхом. Он сорвал пояс с брюк, стянул им ее запястья и привязал их к спинке кровати. Потом схватил полупустую бутылку. — Еще хочешь пить?

Рина ногой выбила бутылку из его рук. Он поймал ее ноги и прижал их к кровати коленями. При этом он дико хохотал.

— Все, милая сестричка! Игры кончились.

— Кончились, — эхом повторила она, глядя ему в глаза. Он склонился над ней и прижался к ее губам. Она начала успокаиваться.

И тут яростная боль пронзила ее тело. Она закричала. Он зажал ей рот рукой, и боль стала накатываться волнами.

А потом остался только звук ее голоса, беззвучно вопившего в ее горле, и отвратительное ощущение лежащего на ней тела.

* * *

Лэдди перевернулся на спину. Завтра мать узнает. И во всем виноват он. Все будут винить его — и будут правы. Он не должен был допустить такого. На него упала тень. Подняв голову, он увидел Рину. Она присела рядом.

— Ну, что будем делать?

— Не знаю, — тупо проговорил он.

Она прикоснулась к его руке.

— Я не должна была тебе это позволять, — тихо произнесла она.

— Ты бы меня не остановила. Я совсем обезумел. — Он посмотрел на нее. — Если бы мы не были братом и сестрой, мы бы убежали и поженились. И зачем только они удочерили тебя!

— Их нельзя винить в том, что случилось. — По ее щекам побежали слезы. — Их вины тут нет.

— Не плачь.

— Не могу. Мне страшно…

— Мне тоже. Но слезы тут не помогут. — Она продолжала беззвучно плакать. Неловко шевеля губами, он проговорил: — Но хоть ты мне и сестра, ты же знаешь, что я люблю тебя? Всегда любил. Все другие по сравнению с тобой — пустое место.

Рина задумчиво посмотрела в безбрежную гладь океана и убежденно произнесла:

— Я вела себя так отвратительно, потому что ревновала к тем, с кем ты встречался. Я не хотела отдавать тебя им. Поэтому сделала то, что сделала. Я никогда не позволяла другим парням прикасаться ко мне.

Он сжал ее пальцы.

— Может быть, все еще обойдется, — попытался он ее утешить.

— Может быть, — безнадежно отозвалась она.

* * *

Лэдди сидел за рулем маленькой яхты и смотрел на сидевшую на носу мать. На горизонте собирались облачка. Ветер усилился. Время возвращаться.

— Поворачиваем? — спросила Джеральдина.

— Да, мама.

Непривычно видеть ее на борту. Но она сама напросилась. Словно почувствовала, что его что-то тревожит.

— Ты сегодня какой-то тихий. Да и Рина ходит мрачная.

Лэдди подумал о Рине. О себе. О родителях. Его охватила глубокая безнадежность. Почувствовав, как щиплет глаза, он поспешно отвернулся.

— Лэдди, да ты плачешь! — потрясенно вскрикнула мать.

Не сдерживаясь более, он зарыдал во весь голос. Мать прижала его голову к своей груди, как делала часто, пока он был маленький.

— В чем дело, Лэдди? Что случилось? Ты можешь все мне рассказать. Я все пойму и постараюсь помочь.

— Ты ничего не сможешь сделать! Никто ничего не сможет сделать!

— А ты попробуй. — Он молча всмотрелся в ее лицо. Она ощутила непонятный страх. — Это как-то связано с Риной?

— Да! Да! — вскрикнул он. — У нее будет ребенок! Мой ребенок, мама! Я изнасиловал ее!

— О нет!

— Да, мама, — сурово произнес он.

Теперь заплакала она, закрыв лицо руками. Это не могло случиться с ее детьми! Ведь она так их любила, давала им все, что могла! Овладев собой, она с трудом произнесла:

— Думаю, нам лучше вернуться.

— Мы уже возвращаемся. — Он потупился. — Я не знаю, что в меня вселилось, мама. Но взросление — это совсем не сладко и не похоже на то, что пишут в книжках. Взросление — это такое дерьмо! — Он замолчал, потрясенный собственной грубостью. — Извини, мама!

— Ничего, сынок.

Некоторое время они плыли молча. Волны отчаянно хлестали в борт яхты.

— Ты не должна винить Рину, мама! — проговорил он громко. — Она еще ребенок. Во всем виноват я один.

Джеральдина внимательно посмотрела на сына. В ее глазах на мгновение появилось понимание.

— Рина очень красивая девушка, Лэдди. Думаю, никто бы не смог ее не полюбить.

— Я люблю ее, мама. И на самом деле она мне не сестра.

Джеральдина молчала.

— Мама, неужели это так нехорошо? Я не люблю ее как сестру. Я люблю ее… — он поискал нужное слово, — иначе.

— Я знаю, Лэдди. С этим ничего нельзя поделать.

Лэдди вздохнул, почувствовав себя немного лучше. Хоть она поняла и не осуждает его.

— Но что мы будем делать, мама?

Мать заглянула ему в глаза.

— Прежде всего мы должны показать Рине, что все понимаем. Бедняжка, наверное, до смерти напугана.

Он взял ее руку и прижался к ней губами.

— Ты так добра к нам, мама.

Это были его последние слова. Налетевший шквал ветра мгновенно перевернул их яхту.

* * *

Рина тупо смотрела, как рыбаки положили на песок два до боли маленьких тела. Лэдди и мать. У нее закружилась голова. Живот свело острым спазмом, и она упала на колени рядом с безжизненными телами. Закрыв глаза, она заплакала, чувствуя, как из нее сочится жуткая влага.

7

— Я уверена, что лето, проведенное в Европе, пойдет ей на пользу, — заявила Маргарет Брэдли.

Гаррисон Марлоу откинулся в кресле и посмотрел на сидевшую напротив учительницу: не лишенная привлекательности молодая женщина лет под тридцать. На ней был почти по-мужски строгий костюм, и она не манерничала, как большинство молодых женщин.

— Мы с ее матерью часто говорили о том, что Рине стоит съездить в Европу.

— Образование девушки нельзя считать законченным, если она не пожила там, — убежденно сказала учительница.

Марлоу медленно кивнул. Он даже не представлял себе, какая это ответственность — растить дочь. И осознал только недавно, после неожиданного разговора с Риной. Она вдруг объявила, что больше не намерена учиться. Он попробовал шутливо возразить, что, сидя дома, она не найдет себе бойфренда — и ее реакция его поразила.

— Бойфренда! — презрительно воскликнула она. — Обойдусь без этих животных, которые только и могут, что есть меня глазами. Им вечно нужно что-нибудь от меня получить — и при этом доказать, что они очень сильные и важные.

— Это потому, что они еще очень молоды, — засмеялся он.

— Знаю, — совершенно серьезно сказала она. — Именно поэтому они меня и пугают. Мне нужен мужчина постарше, с которым я чувствовала бы себя защищенной и уверенной. Жаль, что я не могу выйти замуж за тебя. Я люблю тебя, папа.

— Нет! — резко сказал он. — Нет, дома ты не останешься. Завтра же вернешься в пансион.

— Ты не любишь меня, папа? — вскрикнула она. — Ты не хочешь, чтобы я жила с тобой?

— Конечно, я люблю тебя, девочка, — мягко ответил он. — Но, видишь ли, нельзя прятаться от всего мира. Ты все поймешь, когда повзрослеешь, выйдешь замуж и родишь своих детей.

— Нет! — отчаянно крикнула она. — Я никогда не выйду замуж! У меня не будет детей! Я никогда не позволю, чтобы кто-то хватал меня своими грязными руками!

— Рина, милая! — запротестовал он.

Но она убежала к себе, хлопнув дверью…

Выйдя из задумчивости, он посмотрел на Маргарет. Ее глаза радостно горели.

— Я вверяю мою дочь вашим заботам.

* * *

Когда Жак вошел в квартиру, Рина стояла на голове, привалившись телом к стене. Он остановился на секунду, глядя на стройное тело, обтянутое черным трико.

— Что ты делаешь? — вежливо спросил он.

— Стою на голове, — улыбнулась она.

— Вижу. Но зачем?

— Амру Сингх сказал, что это очень полезно для мозга. Кровь приливает к голове, и весь мир видится в новом свете.

— А он сказал тебе, как целовать девушку, которая стоит на голове?

— Нет, — ответила она, и ее улыбка стала озорной. — Но это я и сама знаю. — И она раздвинула ноги.

Он расхохотался: приглашение было недвусмысленным. Быстро наклонившись, он поцеловал ее между ног.

Она со смехом упала на пол.

— Как приятно слышать твой смех, — сказал он. — Сначала ты почти не смеялась.

— Тогда я не была счастливой.

Она совершенно не походила на ошеломленную девушку, которую он увидел той ночью несколько месяцев назад, когда его разбудил телефонный звонок.

— Месье Дешамп? — произнес спокойный низкий голос. — Извините, что я вас беспокою. Меня зовут Амру Сингх. Я с вашей знакомой, Риной Марлоу. Ей нужна ваша помощь. Мадемуазель Брэдли погибла, и полиция ведет себя жестко. Мадемуазель Марлоу в шоке.

— Буду через полчаса, — сразу же сказал Жак. — И пусть она ни с кем не разговаривает.

Жак был потрясен, увидев серое лицо Рины и ее пустой взгляд.

— Ваша знакомая в шоке, — сказал инспектор, когда Жак представился.

— Не могли бы вы рассказать мне, что произошло, инспектор? Меня вызвал наш общий друг, но подробностей я не знаю.

— Это чистая формальность, месье. Мадемуазель Брэдли упала на лестнице. Нам нужны показания мадемуазель Марлоу, потому что в тот момент с ней была только она.

— Если вы позволите мне, инспектор, я отвезу мадемуазель Марлоу к ней домой. Завтра днем, после визита к врачу, я привезу ее к вам, и она даст показания.

* * *

Жак отпер входную дверь и пропустил Рину вперед. Она прошла в спальню, сняла платье и уселась на пол в позе лотоса.

— Что ты делаешь? — удивленно спросил он.

— Готовлюсь к медитации. А потом буду делать новые упражнения для родов, которым меня научил Амру Сингх. Они научат меня управлять всем моим телом.

— Не вижу, зачем тебе это. Они полезны только при родах.

— Знаю.

В ее голосе было что-то, заставившее его насторожиться.

— Чем вызван этот разговор?

— Тобой, — ответила она. — Доктор Форнэ сказал, что я беременна.

В следующую секунду он уже сидел рядом с ней и целовал ее, обещая развестись с женой, жениться на ней, всегда быть рядом…

— Прекрати, — мягко проговорила она. — Ты ведешь себя как американец-провинциал. Мы оба знаем, что развод погубит твою карьеру. Я рожу ребенка, и мы будем жить, как раньше. А теперь иди и прими ванну. Ты привез мне бостонские газеты?

— Они в портфеле.

Когда он вышел из ванной, Рины в спальне не оказалось. Он обнаружил ее в гостиной, за столом. Что-то в ее позе заставило его похолодеть.

— Я не смогу родить ребенка, Жак, — прошептала она опустошенно.

— Почему? — хрипло спросил он, ощутив первый прилив боли.

Она молча указала ему на газету с крупным заголовком: «Выдвинуто обвинение против Гаррисона Марлоу, потомственного бостонского банкира. Крах семейного банка в результате преступных махинаций!»

Он обнял ее, понимая, что спорить бесполезно.

8

Несмотря на огромный вентилятор под потолком, в кабинете губернатора было жарко. Худой нервный секретарь усадил Рину в кресло напротив массивного стола. Губернатор подписал протянутые секретарем бумаги и, отпустив его, повернулся к Рине. На мгновение их взгляды встретились.

— Вы не против, если я закурю? — хрипловато спросил губернатор.

Рина едва заметно качнула головой. Он улыбнулся, срезал кончик сигары специальным ножичком, сунул сигару в рот и чиркнул спичкой.

— Одно из немногих удовольствий, которое мне оставил врач, — сказал он.

У него был простой, но необычайно ясный голос, как у актера, шепот которого публика слышит и на галерке.

— Знаете, — конфиденциально сообщил он ей, — я собираюсь прожить до ста двадцати пяти лет, и даже мой доктор считает, что я смогу это сделать, если буду меньше курить.

— Я в этом уверена, господин губернатор, — отозвалась Рина, подпав под его обаяние.

— Между нами говоря, мне не важно, проживу ли я так долго, — сказал он. — Просто мне не хотелось бы оставить после смерти много врагов. А этого можно добиться, только пережив их всех.

Он рассмеялся, и Рина присоединилась к нему, на время забыв о причине, которая привела ее сюда. Он затянулся и медленно выдохнул дым. Ему понравилось то, что он видел перед собой.

Никаких новомодных глупостей вроде диеты и мальчишеской стрижки.

Подняв глаза, он понял, что она заметила его взгляд, и открыто улыбнулся.

— Вы были совсем маленькая, когда я утвердил ваше удочерение.

— Отец с мамой часто рассказывали, как вы были тогда добры.

Губернатор задумчиво кивнул. Они правильно сделали, что не скрывали от нее правды. Все равно рано или поздно она узнала бы.

— Вам сейчас лет восемнадцать?

— Через месяц будет девятнадцать.

— Да, вы повзрослели. — Он перестал улыбаться и положил сигару в пепельницу. — Я знаю, почему вы пришли, и хотел бы выразить искреннее сочувствие по поводу затруднений вашего отца.

— Вы ознакомились с выдвинутыми против него обвинениями?

— Я просмотрел бумаги, — признался он.

— Вы считаете, что он виновен?

Губернатор задумчиво покачал головой.

— Банковское дело — как политика. Многие вещи, оправданные с позиций морали, противозаконны с точки зрения закона. И судится только конечный результат.

— Вы хотите сказать, — быстро откликнулась она, — что главное — это не попадаться?

Губернатор удовлетворенно хмыкнул. Ему нравились быстро соображающие люди, нравилось обсуждать их идеи. Жаль, что в политике таких людей так мало.

— Не хочу показаться циничным, — негромко сказал он. — Все не так просто. Закон не догма. Он живет и отражает чаяния людей. Именно поэтому законы так часто меняются и уточняются. В конечном итоге мы полагаем, что мораль и закон в конце концов встретятся, как параллельные линии, которые пересекаются в бесконечности.

— Но мой отец не так молод, чтобы ждать до бесконечности. Ни у кого нет такого запаса времени.

— К сожалению, принятие решений всегда остается главной опасностью власти. Ваш отец пошел на такой риск, когда подписал разрешения на выдачу кредитов. Он оправдывал себя тем, что без этого предприятия разорятся, и множество людей останутся без работы или потеряют свои капиталовложения. Так что, с точки зрения морали, он был прав. Однако с юридической точки зрения все обстоит иначе. Банк в первую очередь должен думать о своих вкладчиках. Кроме того, в нашем штате в отношении займов действуют специальные законы. Согласно этим законам ваш отец не имел права давать кредиты без должного обеспечения. Конечно, если бы эти предприятия не закрылись и кредиты были возвращены, вашего отца назвали бы общественным благодетелем и дальновидным бизнесменом. Однако произошло обратное, и теперь все жаждут его крови.

— И не считается даже то, что, пытаясь спасти банк, он потерял все свое состояние?

— К сожалению, нет, — губернатор покачал головой.

— Значит, вы не можете ему помочь? — спросила Рина с отчаянием.

— Трезвый политик никогда не идет против общественного мнения. Сейчас ищут козла отпущения. Если ваш отец будет защищаться, он получит от десяти до пятнадцати лет. И я покину этот кабинет гораздо раньше, чем он получит право выйти на поруки.

Он снова взял сигару и покатал ее между сильных холеных пальцев.

— Если бы вы уговорили отца признать себя виновным и отказаться от суда присяжных, я договорюсь с судьей, и ваш отец получит от одного года до трех лет. Через пятнадцать месяцев я его амнистирую.

— А вдруг с вами что-нибудь случится? — спросила Рина.

— Я же собираюсь прожить до ста двадцати пяти лет! Но даже если меня тут не окажется, ваш отец не проиграет. Он все равно будет иметь право выйти на досрочное освобождение через двадцать месяцев.

Рина встала и протянула ему руку.

— Спасибо вам за то, что нашли время поговорить со мной. Как бы ни обернулось дело, я искренне надеюсь, что вы проживете сто двадцать пять лет.

* * *

Сквозь проволочную сетку Рина наблюдала, как отец идет к ней. Глаза у него погасли, голова поседела. Даже лицо стало серым, сливаясь с серой арестантской одеждой. Он попытался улыбнуться ей.

— Привет, Рина.

— Здравствуй, отец. С тобой все в порядке? — с тревогой спросила она. — Они тебя не…

— Все нормально, доченька, — быстро сказал он. — Я работаю в библиотеке — составляю новую систему учета. А то слишком много книг терялось.

Рина внимательно вгляделась в его лицо. Наверняка он шутит. Между ними воцарилась неловкая тишина.

— Я получил письмо от Стэна Уайта, — прервал затянувшуюся паузу отец. — За дом предложили шестьдесят тысяч.

Стэн Уайт был адвокатом отца.

— Хорошо, — ответила она. — Я не надеялась, что мы получим так много. На большие дома почти нет спроса.

— Его хотят купить какие-то евреи, — сказал он без обиды. — Поэтому платят так много.

— Все равно он был слишком велик для нас, так что мы и не стали бы в нем жить после твоего освобождения.

— Денег останется мало. В лучшем случае, тысяч десять.

— А нам много и не понадобится, — сказала Рина. — Справимся, пока ты не найдешь себе работу.

— Кто захочет иметь со мной дело? — с горечью бросил он. — Я больше не банкир, а преступник.

— Не смей так говорить! — воскликнула Рина. — Все знают, что за тобой вины нет. Ты не взял себе ни цента.

— А это еще хуже, — криво усмехнулся он. — Одно дело сесть за преступление, и совсем другое — по глупости.

— Не нужно мне было уезжать в Европу. Тогда ничего бы не случилось.

— Нет, это я подвел тебя.

— Ты никогда меня не подводил, папа!

— У меня теперь много времени, чтобы думать. Я ночами не сплю, тревожусь, что с тобой будет.

— Я не пропаду, отец. Найду работу.

— Это не так просто. У тебя нет профессии. — Он опустил глаза. — Я даже испортил твои перспективы на хороший брак.

Она рассмеялась.

— Я не собиралась замуж. Молодые люди меня не интересуют. Они кажутся мне мальчишками. Если я и выйду замуж, то за зрелого мужчину вроде тебя.

— Тебе нужно отдохнуть. Вид у тебя усталый.

— Мы отдохнем вместе, когда ты вернешься домой, — пообещала она. — Отправимся на Ривьеру: там целый год можно жить меньше чем на две тысячи долларов.

— Ну, до этого еще долго. А отдохнуть тебе надо сейчас.

— К чему это, отец? — спросила она.

— Я написал письмо кузену Фостеру. Он и его жена Бетти приглашают тебя пожить у них. Они пишут, что там очень красиво. Ты можешь оставаться у них, пока я к тебе не приеду.

— Но тогда я не смогу тебя навещать! — возразила Рина.

Отец сжал ее руку.

— Так будет лучше. У нас обоих будет меньше неприятных воспоминаний. Я уже отдал распоряжения Стэну.

— Но, отец… — запротестовала она.

— Свидание окончено! — объявил охранник.

Рина проводила отца полными слез глазами. Она вновь увидела его только через несколько месяцев, когда заехала в тюрьму со своим мужем на пути в Европу, куда они отправлялись в свадебное путешествие.

— Отец, — робко сказала Рина, — это — Джонас Корд.

Гаррисон Марлоу увидел человека примерно одного с ним возраста, если не старше, но высокого и полного энергии, как все жители Запада.

— Что мы можем для тебя сделать, отец? — спросила Рина.

— Нет, нет, спасибо.

Корд посмотрел на него пытливыми синими глазами.

— Мое дело расширяется, мистер Марлоу, — сказал он. — Прежде чем строить планы на жизнь по выходе отсюда, поговорите со мной, пожалуйста. Мне нужен человек с вашим опытом.

— Благодарю вас, мистер Корд.

Джонас Корд повернулся к Рине.

— Я знаю, что тебе хочется побыть с отцом наедине. Я подожду на улице.

Рина кивнула, и мужчины попрощались. Когда Корд вышел, отец и дочь посмотрели друг на друга, а потом Рина спросила:

— Как он тебе, отец?

— Да он же мой ровесник!

Рина улыбнулась.

— Я же говорила, что выйду замуж за зрелого мужчину. Я не выношу юнцов.

— Н-но, дочка, ты же так молода. У тебя впереди вся жизнь. Зачем ты вышла за него?

Рина мягко улыбнулась.

— Он очень богатый человек, отец. И очень одинокий.

— И ты из-за этого вышла за него замуж? — Только тут он понял истинный смысл предложения Джонаса Корда. — Или для того, чтобы он позаботился обо мне?

— Нет, отец, — поспешно сказала она. — Я вышла за него вовсе не ради этого.

— Так почему же, почему?

— Чтобы позаботиться о себе. Ты же сам сказал, что я о себе позаботиться не смогу.

Гаррисону нечего было возразить. Еще несколько непростых минут — и они расстались.

Он вытянулся на койке, уставившись в потолок. Ему стало холодно, и он натянул тонкое одеяло себе на ноги. В чем он ошибся?

Он уткнулся в жесткую соломенную подушку, и по его щекам заструились горячие слезы. Его начал бить озноб. Поздно вечером его перевели с высокой температурой в тюремный лазарет. Спустя три дня он умер от воспаления легких, в то время как Рина и Джонас Корд все еще находились посреди океана.

9

Боль начала пульсировать в висках, острым ножом разрезая ее сон. Его обрывки начали таять, и наступило ужасающее одиночество пробуждения. Рина беспокойно пошевелилась. Всё поблекло — всё, кроме нее. Она на секунду задержала дыхание, борясь с возвращением к реальности, но бесполезно: последние теплые следы сна исчезли.

Она недоуменно обвела взглядом больничную палату, потом вспомнила, где она. На столике — новые цветы. Видимо, их принесли, пока она спала.

Она медленно повернула голову. В кресле у окна дремала Айлин. За окном было темно: она проспала весь день.

— Голова раскалывается, — тихо прошептала она, — дай мне аспирина, пожалуйста!

Айлин вздрогнула и подняла голову. Рина улыбнулась.

— Я проспала целый день.

«Целый день?» — Рина пришла в себя впервые за неделю.

— Да, целый день.

— У меня всегда болит голова, если я сплю днем. Дай мне аспирина.

— Я позову сестру.

— Не надо, я сама. — Рина попыталась дотянуться до кнопки звонка, но не смогла поднять руку. Только теперь она увидела, что рука ее привязана к кровати, а в вену воткнута игла, от которой идет трубка к перевернутой бутылке, закрепленной на стойке.

— А это для чего?

— Врач велел тебя не будить, чтобы покормить, — поспешно ответила Айлин и нажала кнопку звонка.

— А, мы уже проснулись? — с профессиональной бодростью сказала мгновенно появившаяся сестра.

— Да, мы проснулись, — улыбнулась Рина. — Вы новенькая? Я вас не помню.

Сестра быстро взглянула на Айлин. Она дежурила у Рины с момента ее поступления в клинику.

— Я ночная сестра, — невозмутимо ответила она. — Только что заступила на дежурство.

— Мне бы аспирина.

— Сейчас я позову врача.

Рина повернулась к Айлин.

— Ты, наверное, измучилась. Почему бы тебе не поехать домой отдохнуть? Ты же сидела здесь целый день.

— Да нет, я не устала. Я и сама подремала.

Врач остановился на пороге, моргая глазами за блеснувшими стеклами очков.

— Добрый вечер, мисс Марлоу. Хорошо отдохнули?

— Слишком хорошо! — улыбнулась Рина. — Теперь у меня голова болит. Какая-то странная боль.

Подойдя к кровати, врач взял ее запястье и нашел пульс.

— Странная? Что значит — странная?

— Понимаете, она сильнее всего, когда я пытаюсь вспомнить имена. Я знаю вас и мою подругу, но когда я хочу назвать вас по имени, начинает болеть голова, и я не могу вспомнить.

Врач рассмеялся и отпустил ее руку.

— В этом нет ничего странного. При некоторых разновидностях мигрени пациенты забывают собственное имя. У вас она не такая сильная? Как ваше имя?

— Ну, конечно, док. Катрина Остерлааг.

— А как звали вашего отца?

— Гаррисон Марлоу. Как видите, я и это помню.

— Так как вас зовут?

— Рина Марлоу. — Она засмеялась. — Вам меня не поймать, доктор.

— Куда уж мне, — улыбнулся врач.

В этот момент санитары привезли в палату большой квадратный прибор, который поставили у ее кровати.

— Это электроэнцефалограф, — спокойно объяснил врач. — Он служит для измерения электрических импульсов, идущих от головного мозга. Иногда он помогает установить причину головной боли, так что нам легче с ней бороться.

— А я-то думала, что от головной боли достаточно выпить аспирину.

— Ну, вы же знаете нас, медиков. Как же мы сможем оправдывать свои гонорары, если всего лишь пропишем таблетки! — засмеялся он.

Врач повернулся к Айлин и молча кивнул ей, указывая взглядом на дверь. Айлин послушно повернулась, чтобы уйти.

— Ты потом придешь? — спросила Рина.

— Конечно, приду, — пообещала она.

Врач вышел в коридор почти через час. Айлин напряженно выпрямилась, ожидая его слов.

— Мы уже наблюдаем повреждения в некоторых участках мозга, — заговорил врач. — Из-за этого у нее ухудшилась память. Я не хочу показаться чересчур пессимистичным, но могу только удивляться тому, что она настолько хорошо держится. У нее почти все время держится очень высокая температура, и жар разрушает все нервные пути. Просто удивительно, что когда температура ненадолго падает, ей удается хотя бы отчасти прийти в себя.

Айлин ничего не видела от слез. Перед ней стояла картина того, как Рина стояла в ее примерочной в мерцающем белом шелке. Это было так недавно — всего пять лет назад. Айлин шила Рине свадебное платье. Рина выходила замуж за Неваду Смита.

* * *

Поначалу они решили, что бракосочетание будет скромным, но оно превратилось в грандиозное шоу в стиле обычной рекламы Голливуда. И все из-за того, что Дэвиду Вулфу наконец-то удалось затащить в кровать рыженькую актриску из «Ренегата».

Несмотря на то что Дэвид был всего лишь младшим клерком отдела рекламы и зарабатывал мало, у девиц он пользовался популярностью. Объяснялось это просто — Дэвид был племянником Берни Нормана. На самом деле это давало ему не так уж много, но девицы не догадывались. Откуда им было знать, что Норман терпеть не мог сына своей сестры и согласился взять его к себе только, чтобы она замолчала. И чтобы племянник больше его не раздражал, трем его секретаршам было приказано не пускать Дэвида к нему в кабинет, каким бы срочным ни было дело. Это было неприятно, но сейчас Дэвиду было не до того. Ему только двадцать три, и у него находились дела поважнее.

Девица что-то говорила, но Дэвид ее не слушал.

— Что ты сказала?

— Мне бы хотелось пойти на свадьбу Невады Смита.

— Это будет скромное бракосочетание, — сказал он.

— Но там все равно будет много важных персон, с которыми иначе мне не встретиться.

— Я посмотрю, что можно сделать, — пообещал он.

Только позже, когда он в третий раз трахал ее, в голову ему пришла блестящая идея. Он так громко завопил от восторга, что девица решила, будто у него оргазм. И в некотором отношении так оно и было.

* * *

Берни Норман гордился тем, что приходит на работу раньше всех. Он утверждал, что делает это, чтобы просмотреть корреспонденцию, а остальное время посвящать решению текущих вопросов. Его дверь всегда открыта, говаривал он.

Каково же было его изумление, когда, войдя в кабинет, он застал там своего племянника, мирно спящего на диване. Подойдя к нему, Берни заорал:

— Какого черта ты тут разлегся, ублюдок!

Дэвид сел, протирая глаза.

— Я не собирался спать. Я просто читал бумаги и, наверное, задремал.

— Бумаги? Какие бумаги? — Он поднял с пола один листок и с ужасом повернулся к племяннику. — Это же секретные документы — контракт на производство «Ренегата»!

— Я все объясню, — поспешно сказал Дэвид.

— Никаких объяснений! — театрально воскликнул Берни, указывая на дверь. — Вон отсюда! Ты уволен! Я не потерплю у себя в студии шпионов. Сын моей сестры! Убирайся.

— Да полно вам, дядя Берни! — проворчал Дэвид, вставая.

Норман схватился за грудь и рухнул в кресло.

— Чтобы мне вынести такое с утра пораньше, от моей плоти и крови!

Он открыл ящик стола, извлек оттуда пузырек с таблетками, проглотил две штуки и откинулся назад, закрыв глаза.

— Что с вами, дядя? — спросил Дэвид.

Берни медленно открыл глаза.

— Ты еще здесь? — тоном мученика осведомился он. — Уходи! — Тут его взгляд упал на разбросанные по полу бумаги. — Положи бумаги на место и уходи.

— Вы же не знаете, зачем я пришел сюда! — робко проговорил Дэвид. — Дело важное.

Берни позволил себе еще поругать племянника, а потом великодушно заявил:

— Ну, так и быть. Ты сказал, что дело важное? Так говори. Я слушаю.

Дэвид прикрыл дверь.

— На следующий месяц, еще до премьеры, Невада Смит и Рина Марлоу поженятся.

— Ты думаешь, что сказал мне что-то новое? Да кому это интересно! Они даже меня не пригласили. И потом, Невада кончился.

— Может быть. Но девица-то нет. Вы видели картину?

— Конечно, видел! — огрызнулся Норман. — Сегодня пробный просмотр.

— И после этого просмотра у нее не будет отбоя от предложений сниматься.

— Ну и..?

— Насколько я знаю, она еще контрактов не подписывала. Подпишите его с ней сегодня же. А потом устройте ей грандиозное бракосочетание в подарок от студии, чтобы в Голливуде только о нем и говорили. Кассовые сборы вырастут миллионов на пять.

— Ну и зачем нам это? Картина не принадлежит нам, доли от прибыли мы не получим.

— Права на прокат у нас, так? Двадцать пять процентов от пяти миллионов — эта миллион двести пятьдесят тысяч. Достаточно для того, чтобы покрыть половину наших годовых расходов по прокату. А весь цимес в том, что расходы на свадьбу мы отнесем в статью расходов на рекламу и включим в производственные затраты. И за все заплатит Корд.

Норман выскочил из-за стола.

— Я знал! Я не сомневался, что кровь даст о себе знать! С этого дня ты работаешь непосредственно на меня. Большего я не ждал бы и от родного сына — если бы у меня был сын!

— И еще одно. Думаю, нам стоит попытаться заключить с Кордом контракт, чтобы он снимал для нас один фильм в год. У него чутье. Это видно по «Ренегату».

— Нет, с ним я не хочу иметь дел. Он не станет просто снимать фильмы. Очень скоро он захочет прибрать все к рукам. А вот остальные твои идеи мне понравились. Этим утром мы пойдем к этой девице и получим ее подпись под контрактом. А потом скажем им насчет свадьбы. Неваде это не понравится, но он согласится.

* * *

Дэвид позаботился, чтобы Джонас Корд, находившийся в это время в Европе, получил копию свадебного ролика.

Когда Джонас вошел в маленький зал, свет погас, и на экране появилась надпись:

«НОВОСТИ НОРМАНА ПЕРВЫЕ В ЛУЧШЕЙ КАРТИНЕ!»

На экране появилась церковь, окруженная толпой народа, и торжественный голос диктора произнес:

— Весь Голливуд, весь мир взволнован сказочным бракосочетанием Невады Смита и Рины Марлоу — блестящих исполнителей главных ролей в выходящем на экраны фильме Бернарда Нормана «Ренегат».

На следующих кадрах Невада в черном ковбойском костюме подъезжал к церкви на белоснежном коне. Невада прошел в церковь, после чего к ней подъехал черный лимузин. Из него вылез Берни Норман и подал руку Рине. Секунду она стояла, улыбаясь толпе, а потом вошла в церковь, опираясь на руку Нормана.

Далее на экране появился особняк Невады на Беверли-Хиллз, перед которым был устроен огромный навес, и снова — толпа народа вокруг.

Камера начала показывать лица кинозвезд и критиков, которые охотно улыбались и кивали объективу. Наконец в дверях дома возникли Рина и Невада. Тут же между ними встал Норман.

В руках у Рины был огромный букет из роз и орхидей. Рина бросила букет в толпу девушек, и одна из них, рыжеволосая красотка, поймала его.

Букет поймала мисс Энн Барри, близкая подруга невесты, сыгравшая значительную роль в «Ренегате». Как и невеста, она только что подписала контракт с «Норман Пикчерз». Заключительные кадры: Рина, Норман и Невада улыбаются зрителям. Все радостно смеются — и экран меркнет.

Свет в зале зажегся, Джонас встал и вышел с мрачным видом. Если Рине это нужно, пусть наслаждается.

Джонас не видел левую руку Нормана за спиной у Рины. Берни неспешно ощупывал ее попку.

10

В девятом часу вечера Айлин услышала, как стукнула входная дверь. Она положила палитру и вытерла испачканные красками руки о серый халат. Едва она повернулась к двери, как на пороге возникла Рина.

— Извини, что заставила тебя ждать. Сегодня поздно закончили.

— Ничего, — улыбнулась Айлин. — Мне самой тут надо было кое-что закончить. У тебя усталый вид. Присядь, отдохни. У меня есть кофе и сэндвичи.

— Спасибо. — Рина благодарно улыбнулась и упала на диван, скинув туфли.

Айлин достала из холодильника поднос с сэндвичами, налила из термоса кофе.

— О, как здорово! — проговорила Рина, поднося к губам чашку. — Я так вымоталась, что даже есть не хочу.

— Тебе есть от чего устать, — отозвалась Айлин. — За этот год после выхода «Ренегата» ты и недели не отдыхала. Три картины одна за другой. А на следующей неделе начинаешь новую. Удивительно, что ты еще держишься на ногах.

— Мне нравится работать, — просто ответила Рина.

— Мне тоже, — призналась Айлин. — Но существует момент, когда надо остановиться.

Рина промолчала и, взяв со столика журнал, прочитала заметку, заголовок которой привлек ее внимание: «Рекордные сборы „Ренегата“».

«В течение года, когда продюсеры и прокат стонут о том, что доходы от кино падают в бездонную пропасть, приятно отметить один луч света. По сведениям из надежных источников, сборы от проката „Ренегата“ перевалили за пять миллионов долларов. „Ренегат“ снимал и финансировал Джонас Корд — молодой богач с Запада, более известный своим рекордным перелетом из Парижа в Лос-Анджелес».

— Это значит, что все получили свои деньги? — спросила Рина.

— Наверное. Если, конечно, Берни не обжулил всех.

Рина улыбнулась. Слава Богу! Теперь Неваде можно не беспокоиться. И она с аппетитом съела сэндвич. Поев, она закурила и откинулась на спинку дивана.

— Я уже отдохнула. Вот докурю — и примерим костюмы.

— Я не спешу.

— Да, я только что вспомнила. — Рина встала и загасила сигарету в пепельнице. — Завтра в шесть утра мне сниматься для «Звезд экрана».

Айлин подошла к гардеробу и достала шесть пар разноцветных юбочек и трико в цирковом стиле. Рина приложила к себе один из костюмов.

— Они становятся все меньше.

Айлин улыбнулась.

— Берни лично заказал такие. Как-никак фильм называется «Девушка на трапеции».

Когда примерка была окончена, Рина долго не могла стянуть с себя туго обтягивающее трико. Айлин протянула руку за костюмом, дотронулась до руки Рины — и внезапно не смогла ее отпустить. Она смотрела на Рину, чувствуя, что задыхается.

— Нет! — прошептала Рина. — Пожалуйста, не надо.

У Айлин на глазах выступили слезы. Она шагнула к Рине и приникла к ее губам. Та секунду сопротивлялась, а потом вдруг обмякла.

— Зачем? — вскрикнула Айлин. — Зачем тебе понадобилось выходить за него замуж?

* * *

Как обычно, Невада проснулся в полпятого утра, натянул джинсы и направился в конюшню. Конюх уже поджидал его с большой чашкой крепкого кофе. Выпив его и обменявшись с конюхом привычными фразами, Невада направился к своему любимцу Уайти.

— Привет, малыш, — прошептал он.

Конь вытянул шею и посмотрел на хозяина огромными умными глазами. Потом ткнулся теплой мордой ему в руку, ища кусок сахара.

Невада открыл деревянную дверь стойла и, войдя внутрь, погладил коня по бокам.

— Начинаем толстеть, мальчик. Не работаем мы с тобой. Давай-ка разомнемся.

Конюх подал ему большое седло, и Невада затянул подпруги. Выведя коня из конюшни, он сел в седло, и они поехали к короткой дорожке позади дома. Сам он тем временем думал о статье из киножурнала, посвященной «Ренегату». Не смешно ли: главный актер из самого доходного фильма не получил ни единого предложения сниматься? Похоже, время вестернов миновало. Они слишком дорого обходятся. Слабым утешением служило то, что в таком положении оказался не один он.

Невада посмотрел на свой особняк. Вот его самая большая глупость: ловушка стоимостью в четверть миллиона. Для его обслуживания требуются двадцать слуг, и он жрет деньги, как стая голодных волков, напавших на отбившегося от стада оленя. Невада прикинул в уме свои теперешние доходы.

Ранчо в Техасе разве что себя окупает. Ковбойские костюмы и игрушки, изображающие Неваду Смита, почти перестали продаваться: у детей появились новые кумиры. Остались только шоу «Дикий Запад» и ранчо в Неваде, которое приносит самое большее две тысячи. А только на содержание одного дома ежемесячно требуется шесть тысяч.

Рина предложила делить расходы пополам, но он отказался, считая, что бремя расходов обязан нести мужчина. Однако даже теперь, когда он расплатился по кредитам на постановку «Ренегата», содержать дом ему больше не по карману. Разумней с ним расстаться. Правда, на этом он потеряет деньги. Талберг из «Метро-Голдвин-Майер» предлагает за него сто пятьдесят тысяч.

Итак, решено! Хватит сидеть у телефона и ждать, когда он зазвонит. Он продаст дом и поедет на гастроли с шоу. Он почувствовал себя лучше и решил, что поговорит с Риной, когда она вечером вернется со студии.

Телефон зазвонил, когда он спешился у ворот конюшни. Взяв трубку, Невада услышал голос дворецкого:

— Мистер Смит?

— Да, Джеймс.

— Миссис Смит приглашает вас позавтракать с нею в солярии.

Какое-то мгновение Невада колебался. Интересно, как быстро слуги улавливают, кто в доме главный. Джеймс разговаривал с ним так подчеркнуто вежливо, как когда-то разговаривал с Риной. Дворецкий откашлялся:

— Я могу передать миссис Смит, что вы идете? Она ожидает фоторепортеров из журнала «Звезды экрана».

Ах, вот в чем дело! Впервые за много месяцев Рина приглашает его позавтракать — и только потому, что это нужно для рекламных съемок. В душе невольно шевельнулась обида, но он тут же прогнал ее прочь. В конце концов Рина не виновата. Она уже много месяцев работает без отдыха.

— Передайте ей, что я приду, как только поставлю лошадь.

* * *

— Еще один снимок, как вы наливаете кофе Неваде — и мы заканчиваем, — пообещал фотограф.

Невада взял свою чашку и протянул ее Рине, которая склонилась над ней с серебряным кофейником. Они профессионально улыбнулись. Съемки прошли по всей программе: Рина жарит яичницу с беконом, а муж заглядывает ей через плечо; счастливые супруги кормят друг друга. Все, что читатели журналов ожидают от кинозвезд.

Когда фоторепортеры ушли, на секунду воцарилась неловкая тишина. Первым ее нарушил Невада:

— Я рад избавиться от них.

— Я тоже, — отозвалась Рина. Она помолчала, потом добавила, взглянув на настенные часы: — Мне пора. В семь тридцать я должна быть в гримерной.

Она встала, но в тот же момент зазвонил телефон.

— Да? — подняла она трубку. — А, это ты, Луэлла! Рада тебя слышать. Нет, ты меня не разбудила. Мы как раз завтракали. Да, правильно — «Девушка на трапеции». Роль превосходная… Нет, Норман решил не брать Гейбла. Он уверен, что есть только один человек, который способен сыграть эту роль… Ну, конечно, Невада. Она как будто специально написана для него. Впрочем, поговори с ним сама. — Она прикрыла микрофон рукой и шепнула: — Это Парсонс. Вчера Берни решил предложить тебе роль циркового наездника. Луэлла уже об этом пронюхала.

— Что, Гейбл отказался у него сниматься? — сухо спросил Невада.

— Не глупи! Бери трубку.

— Привет, Луэлла.

— Мои поздравления, Невада! — слащаво проговорила Луэлла. — Это просто здорово, что вы будете исполнять главную роль в картине, где снимается ваша очаровательная жена!

— Не спешите, Луэлла, — засмеялся Невада. — Я не снимаюсь.

— Не снимаетесь? — Луэлла почуяла сенсацию. — Но почему?

— Я уже решил отправиться по Америке с моим шоу «Дикий Запад». Так что в ближайшие полгода я буду занят. А пока я буду в отъезде, Рина подыщет нам новый дом. Думаю, нам обоим будет уютнее в доме поменьше.

— Вы продаете Хиллтоп?

— Да.

— Талбергу? Я слышала, он заинтересован.

— Не он один, так что еще не знаю.

— Но вы мне скажете, как только будете знать?

— Обязательно.

— У вас с Риной все в порядке? — проницательно спросила она.

— Луэлла! — рассмеялся Невада. — Ну что за вопрос?

— Я рада за вас. Вы оба такие милые! Ну, пока!

— Пока!

Невада положил трубку и посмотрел на Рину. Он вовсе не хотел, чтобы она узнала о его решении подобным образом, но теперь уже ничего не изменишь. Ее лицо побелело от гнева.

— Мог бы сказать мне, прежде чем объявлять всему миру!

— Я хотел, так разве тебя поймаешь? — с горечью произнес он. — Мы уже несколько месяцев не разговаривали. И потом, ты тоже могла сказать мне о картине.

— Берни вчера пытался до тебя дозвониться, а ты не брал трубку.

— Чушь, — ответил Невада. — Вчера я весь день был дома, и он мне не звонил. И потом, мне ни от кого не нужны подачки, в том числе и от тебя!

— Если б ты хоть изредка вылезал из своей конюшни, то знал бы, что творится вокруг.

— Я все прекрасно знаю, — гневно бросил он. — Так что не надо тебе изображать из себя звезду.

— А, да что толку! — с горечью сказала она. — И зачем ты на мне женился?

— А зачем ты вышла за меня замуж? — спросил он с не меньшей горечью.

Они посмотрели в глаза друг другу, и им обоим открылась правда. Они поженились только потому, что знали, что теряют друг друга, и отчаянно цеплялись за то, что ушло безвозвратно. Гнев растаял сам собой.

— Извини, Рина, — сказал Невада.

— И ты меня извини, Невада. Я же предупреждала тебя, что я разрушительница.

— Ерунда! Ты не виновата. Это должно было случиться. Кинобизнес меняется.

— Я не о кино! Я о нас. Тебе нужно было жениться на такой женщине, которая бы дала тебе семью. А я ничего тебе не дала.

— Не вини одну себя. Мы оба пытались, но у нас ничего не вышло. Мы просто совершили ошибку.

— Я не смогу подать на развод, пока не закончу эту картину, — тихо проговорила она. — Но если ты захочешь развестись раньше, я возражать не стану.

— Нет, мне торопиться некуда, — спокойно сказал он.

Она посмотрела на часы и спохватилась:

— Боже! Я опаздываю! — Но у двери остановилась: — Ты — мой друг, Невада?

— Безусловно, — улыбнулся он. — Я буду им всегда.

Он заметил, что ее глаза наполнились слезами. А потом она повернулась и выбежала из комнаты.

В дом Рина больше не вернулась. Ночь она провела у Айлин, а на следующий день переехала в отель. Спустя три месяца она подала на развод. В качестве причины была указана несовместимость характеров.

11

Дэвид услышал, как громко хлопнула дверь дядиного кабинета. Войдя туда, он увидел, что Берни сидит в кресле, багровый и злой, ловя ртом воздух. Он пытался вытряхнуть на ладонь таблетки из пузырька. Дэвид поспешно подал ему стакан воды.

Проглотив лекарство, Берни посмотрел на племянника:

— И почему я только не стал портным, как мой брат, твой дядя Луи?

Дэвид прекрасно знал, что этот вопрос риторический, и спросил:

— Что случилось?

— Как будто у меня было мало неприятностей, — пожаловался Норман. — Наши акционеры решили, что мы тратим слишком много. Я бегу в Нью-Йорк объясняться. Профсоюз грозит забастовкой. Я сажусь и уговариваю их хотя бы не закрывать кинотеатры. Потом приходит известие из Европы: Гитлер конфисковал всю нашу собственность — офисы, кинотеатры, все! Эти антисемиты украли у нас больше двух миллионов долларов. Потом я получаю жалобу от банкиров и страховщиков, что наши фильмы не престижные! Покупаю для экранизации самый престижный бродвейский хит, «Пятна на солнце». Он такой высокохудожественный, что я вообще не понимаю, о чем он. Потом я унижаюсь, чтобы заполучить на этот фильм Бетт Дэвис, предлагаю ей чуть ли не в три раза больше, чем она стоит, — и ее агент, так и быть, соглашается.

Тогда я иду на Уолл-Стрит и говорю банкирам и страховщикам, что теперь у нас есть престиж. Картина будет такая высокохудожественная, что ее и смотреть никто не захочет. Они радостно меня поздравляют, и я еду обратно в Нью-Йорк.

Берни перевел дух и залпом выпил стакан воды.

— Ну, разве не хватит с меня неприятностей?

Дэвид кивнул.

— Ты думаешь, это все? Захожу утром в кабинет и обнаруживаю Рину Марлоу. Думаешь, она со мной здоровается? Нет, она сует мне под нос «Репортер» и спрашивает: «Это правда?» Я смотрю и вижу сообщение о том, что Бетт будет играть в «Пятнах на солнце». Я ей говорю, что эта провальная картина — не для нее. Для нее у меня роль, от которой все умрут. «Шехерезада». Костюмы — просто сказка! И что, ты думаешь, она мне отвечает?

Берни горестно покачал головой.

— Что? — спросил Дэвид.

— «Не лапай мои сиськи, и если я не получу эту роль, можешь идти со своей Шехерезадой куда подальше!» И уходит. Я ведь просто хотел ее успокоить! Она трахается в Голливуде со всеми, кроме меня, а со мной так разговаривает!

Дэвид кивнул. Что правда, то правда. После разрыва с Невадой Рина словно с цепи сорвалась. Вечеринки в ее новом особняке в Беверли-Хиллз называли оргиями. Шли даже сплетни о том, что она близка с Айлин Гайар.

— И что ты намерен делать?

— А что я могу сделать? Отдам ей роль. Если она от нас уйдет, мы начнем терять в два раза больше. Только об этом ей скажешь ты. Не хочу унижаться.

— Ладно, — сказал Дэвид, направляясь к двери.

— Постой! — окликнул его дядя. — Знаешь, кого я встретил в Нью-Йорке перед отъездом? Твоего дружка.

— Какого?

— Да того чокнутого пилота. Джонаса Корда.

— Ну, и как он поживает? — спросил Дэвид, хотя на самом деле он был незнаком с Кордом.

— Да все так же. В кедах и без галстука. Другого бы в таком виде и на порог отеля не пустили. Он был с двумя бабенками. Я подошел к нему и говорю: «Привет, Джонас!», а он смотрит так, словно видит в первый раз. Я ему говорю, что я Берни Норман из Голливуда. «Эти две крошки — актрисы, — говорит он, — но тебя с ними знакомить не стану, а то подпишешь с ними контракт, как с Марлоу. Теперь, если мне нравится девушка, я подписываю с ней контракт от имени „Взрывчатых веществ Корда“». Я ему ответил, что в нашем деле надо работать быстро, иначе не попадешь на праздник. Но это — прошлое. А сейчас я хотел бы поговорить с ним о новой картине, которую он, как я слышал, снимает. «Ладно, — соглашается он, — пойдем поговорим о новой картине». Он хватает меня за руку и тянет с собой. Говорит, что мы пойдем к нему в кабинет. Говорит, у него есть кабинеты во всех отелях Соединенных Штатов. Едем наверх, выходим из лифта. Он останавливается перед дверью, а на ней буква «М». «Мой кабинет», — говорит он. Открываем, заходим. Внутри бело и пусто. Он садится за столик смотрителя, и тут я вижу, что он совершенно трезвый.

«Я еще не решил, кому отдать картину в прокат, — говорит он. — Все зависит от того, кто больше предложит».

Я говорю, что мне надо знать, что за фильм он снимает. Он сказал, что о военных летчиках. Закупил с полсотни старых самолетов и разобьет их вдребезги. Я говорю, что фильмы о войне никто не хочет смотреть. Но поскольку в первый раз нам с ним повезло, я могу и согласиться. И спрашиваю, какие условия его устроят. Он заломил такие… Я попробовал торговаться, а он предложил мне пописать, раз уж мы здесь. Я так удивился, что пошел к писсуару, а когда обернулся — его уже нет. Я его потом пытался искать, но он как сквозь землю провалился.

— Я же говорил вам, что он быстро учится, — улыбнулся Дэвид.

* * *

Рина приняла Дэвида в солярии. С ней была Айлин Гайар в белой рубашке и брюках в мужском стиле. Рина бесцеремонно потребовала, чтобы Айлин приготовила ей мартини, одним глотком выпила полбокала и, потрепав Айлин по щеке, спросила Дэвида:

— Вам нравится мой дом? Айлин помогала мне его обставлять. У нее прекрасное чувство цвета. Вам стоило бы посоветовать дяде сделать ее главным художником какой-нибудь картины.

— Рина, — ласково укорила ее Айлин, — думаю, Дэвид пришел сюда не для того, чтобы говорить обо мне.

— Я поговорю с дядей Берни, — пообещал он. — Мне тоже кажется, что у нее получилось бы.

Наступило неловкое молчание, которое нарушила Рина:

— Так что, старый ублюдок решил дать мне роль в «Пятнах на солнце»?

— Вы должны понять моего дядю, Рина. Он не хочет, чтобы такая популярная звезда, как вы, снималась в фильме, который почти наверняка провалится. Он просто о вас заботится.

— Я сама могу позаботиться о себе, — огрызнулась она. — Так он дает мне роль или нет?

— Дает.

— Вот и хорошо. Передайте дяде, что в следующий раз я приду к нему без лифчика.

— Не сомневаюсь, что он будет счастлив, — ухмыльнулся Дэвид.

— Он просто хочет меня трахнуть, — невнятно пробормотала она.

— А кто этого не хочет, — засмеялся он. — Я могу назвать как минимум шестьдесят миллионов мужчин.

— Ты не хочешь, — сказала Рина, глядя ему прямо в глаза.

— Кто это сказал?

— Я говорю, — совершенно серьезно ответила она. — Ты мне никогда не предлагал.

— Напомните мне как-нибудь собраться с духом.

— А почему не сейчас? — спросила Рина, развязывая пояс халата. Полы распахнулись, показав голое тело. Дэвид онемел от изумления. — Иди вниз, Айлин, и проследи, чтобы обед был готов вовремя.

Дэвид успел увидеть лицо Айлин, которая быстро прошла к двери, и понял, что никогда не забудет мучительной боли, отразившейся на нем.

12

До встречи с Риной Марлоу Клод Дунбар любил только свою мать, себя самого и театр. И как постановщик «Пятен на солнце» — в сущности, довольно заурядной пьесы — он стал знаменитым. Когда Норман позвонил ему, предложив на основе пьесы снять кинофильм, Дунбар согласился, не колеблясь. Правда, известие о том, что главную роль будет играть Рина Марлоу, внушило ему и его матушке немалые опасения.

Рина вошла в комнату в черном трико, обтягивавшем ее тело с ног до шеи. Ее пепельные волосы были стянуты в простой узел, лицо не накрашено.

— Мистер Дунбар, — сказала она, — рада познакомиться. Я о вас наслышана.

— Мисс Марлоу! — Он был польщен. — Я тоже много о вас слышал. Почему вы согласились играть в «Пятнах на солнце»? Вы не боитесь, что это повредит вашей популярности?

— К черту популярность. Предполагается, что я — актриса. И я хочу узнать, чего я стою как актриса. А вы — как раз тот режиссер, который может помочь мне это выяснить.

— Попробуйте прочесть мне первые строки вашей роли.

Рина немного помолчала, а потом отошла к камину. Ее лицо вдруг стало усталым и напряженным.

— Меня зовут Мэри, — хрипло прошептала она. — Да, правильно. Думаю, меня зовут Мэри.

Глядя на нее, он почувствовал, как у него по рукам побежали мурашки. У него всегда появлялось такое ощущение, когда в театре происходило нечто значительное.

И на этот раз он не ошибся. Они оба получили награду Киноакадемии «Оскар».

* * *

Клод сидел в баре, глядя в опустевшую кружку из-под виски с горячей водой. Больше он не будет терпеть ее презрительного сочувствия, объектом которого он стал с первой ночи после их свадьбы.

Он вошел в полутемную спальню с подносом, на котором стояла бутылка охлажденного шампанского и два бокала. А потом они начали ласкать друг друга: эта нежность была прекрасной. Он всегда знал, что так будет, и ради этого хранил девственность. Он наслаждался женственными формами ее тела, которое пассивно лежало рядом. Он даже начал слагать стихи в честь ее красоты, когда она прикоснулась к его плоти.

И вдруг она вскрикнула, притянула его к себе — и рванула пижамные брюки. Она перестала быть покорной и нежной, она попала во власть какого-то исступления. Ее настойчивые пальцы сделали ему больно.

Внезапно он почувствовал ужас. Его испугала жадная сексуальность ее тела, которая пробудилась, чтобы пожрать его. В панике он вырвался и выскочил из кровати, прикрываясь пижамой. Она смотрела на него, и ее взгляд обжег его.

— Что ты за мужчина?

Он упал на колени у кровати.

— Пожалуйста! — взмолился он. — Пожалуйста, пойми! Я женился на тебе, потому что люблю тебя, но я не такой, как все. Моя мать говорит, что я натура нервная и тонкая. В следующий раз все будет лучше. Я не буду так нервничать. Я люблю тебя. Люблю!

Но лучше так и не стало. В ее женственности, в ее поразительной чувственности было нечто такое, что пугало его до полной импотенции.

* * *

Дэвид Вулф стоял в дверях ванной, чувствуя, как накатывает волна тошноты. Повсюду — на бело-голубых плитках пола и стен, на ванне, раковине и унитазе — была кровь. Трудно было поверить, что всего полчаса назад дверь его кабинета распахнулась и туда ворвался багровый дядя Берни.

— Быстро поезжай к Рине Марлоу. Только что позвонили из полицейского участка в Беверли-Хиллз: Дунбар покончил с собой.

Дэвид уже бежал к двери.

— Позаботься о ней. У нас отснято материалов на пару миллионов!

Двое санитаров укладывали на носилки какое-то усохшее тело Дунбара. Тело накрыли белой простыней и понесли к выходу. Дэвид посторонился, чтобы пропустить их. Он едва успел закурить, когда услышал снизу пронзительный вопль. Неужели Рина убежала от врача? Но это оказалась не она, а мать Дунбара.

Она с воплями вырывалась из рук двух краснолицых полицейских, пытаясь пробиться к носилкам.

— Мое дитя! Я хочу видеть моего ребенка!

Дэвид с опаской посмотрел на толпу репортеров, прихлынувшую к открывшимся дверям. Матери Дунбара удалось высвободить одну руку, и она уцепилась за перила. Ее пронзительный голос наполнял дом.

— Ты убила моего сына, дрянь! Он хотел вернуться ко мне, и ты его убила!

Дэвид многозначительно посмотрел на Ричардса, старшего охранника студии. Тот подошел к одному из полисменов и что-то шепнул ему на ухо. Полицейские отбросили церемонии и поволокли упирающуюся старуху к задней двери.

— Я сказал, чтобы парни отвезли ее в санаторий доктора Колтона, — сообщил Ричардс.

Дэвид кивнул. Колтон будет знать, что надо делать. К нему часто отправляли кинозвезд протрезвиться. Он позаботится о том, чтобы она молчала, пока не успокоится.

— Пройдем в гостиную, — сказал Ричардс, — я познакомлю тебя с лейтенантом Стэнли.

Лейтенант Стэнли оказался худым седовласым человеком с серым лицом, и Дэвид решил, что он больше похож на бухгалтера, чем на следователя.

— Ужасное происшествие, лейтенант, — проговорил Дэвид. — Вы уже знаете, что здесь случилось?

— Да, — кивнул лейтенант, — думаю, мы уже все выяснили. Несомненно, самоубийство. Но мне не совсем понятна одна вещь.

— Какая?

— Как положено, мы выяснили все, что делал Дунбар в последние часы своей жизни. Перед тем как вернуться домой, он подцепил в коктейль-баре какого-то молодого человека. В баре он вытаскивал довольно пухлую пачку банкнот, а в доме мы денег не нашли. Кроме того, у Дунбара следы ушибов на голове и теле, происхождение которых наш медэксперт объяснить не может. Бармен неплохо описал внешность того парня, так что мы его найдем.

— А зачем это нужно? Вы уверены, что Дунбар покончил с собой. Так что он сможет вам сказать?

— Некоторые типы знакомятся с гомосексуалистом, а потом избивают его и обирают.

— Ну и что?

— А то, что Дунбар — не единственный гомосексуалист в моем районе, и я обязан позаботиться об их безопасности.

Дэвид посмотрел на Ричардса, а потом снова повернулся к детективу.

— Спасибо, что вы согласились со мной поговорить, лейтенант. Я должен сказать, что вы действовали чрезвычайно оперативно и профессионально.

Идя к двери, он успел услышать шепот Ричардса:

— Послушай, Стэн, если эта история попадет в газеты, студии придется плохо. Хватит с нас и самоубийства.

* * *

Спустя четыре месяца похудевшая и посвежевшая Рина уехала в Африку сниматься в фильме «Королева джунглей», а по возвращении неожиданно заболела. Повинуясь какому-то дурному предчувствию, Дэвид велел Айлин положить Рину в больницу под вымышленным именем. Он не хотел, чтобы репортеры пронюхали о ее болезни до выхода фильма на экран.

13

— Джонас Корд! — горько воскликнул Норман. — Все это время наши акции скупал он! Почему ты мне ничего не сказал?

Дэвид стоял у окна и смотрел на Центральный парк.

— Я не знал. Хотя и догадывался.

— Догадывался! — возмутился Норман, кусая потухшую сигару. — Надо было сразу же все мне сказать.

— Ну и что бы это дало? Все равно у тебя не было денег, чтобы бороться с ним.

— Но что такого я ему сделал, чтобы он желал моей гибели?

Дэвид счел благоразумным промолчать.

— Ничего! Ничего я ему не сделал. Только заработал ему деньги! Пусть это послужит для тебя уроком, — продолжал бушевать Норман. — Никогда не оказывай никому дружеских услуг, иначе получишь удар ножом, сделанным из твоего собственного серебра.

Слушая дядю, Дэвид вспоминал недавнее собрание акционеров.

На это собрание Норман отправлялся, чувствуя себя довольно уверенно. Его собственные акции плюс доверенности давали ему тридцать три процента голосов! Только после того как формальности были закончены и стали называть кандидатуры в новый совет директоров, Норман почувствовал, что что-то случилось: в помещение вошел Дэн Пирс и еще какой-то человек, лицо которого ему было смутно знакомо. Вошедшие уселись в первом ряду.

Вице-президент компании, ответственный за коммерческие вопросы, зачитал одобренный Норманом список. Его поддержали еще два вице-президента, но тут поднялся Пирс.

— Уважаемый господин президент! Я бы хотел предложить еще несколько кандидатур в совет директоров.

— У вас нет на это никакого права! — крикнул Норман.

— Согласно уставу компании, — возразил Пирс, — любой держатель акций может выдвигать столько кандидатур, сколько мест в совете.

Норман повернулся к своему вице-президенту и главному консультанту:

— Это так?

Тот нервно кивнул.

— В таком случае можешь считать себя уволенным, болван! — прошипел Норман.

— Это противозаконно! — крикнул он Пирсу. — Это попытка нарушить работу компании.

— Предложение мистера Пирса абсолютно законно, — поднялся сосед Пирса, и тут Норман наконец вспомнил, кто он такой: Макалистер, поверенный Джонаса Корда. — И я утверждаю это со всей ответственностью.

— Полагаю, вы можете доказать, что являетесь держателями акций? — хитро спросил Норман.

— Безусловно, — улыбнулся Макалистер.

— Тогда предъявите ваши доказательства. Я имею право их потребовать.

— Конечно, имеете.

Макалистер подошел к президиуму и положил на стол свидетельство на акцию. В нем значилось, что Дэниэлу Пирсу принадлежат десять акций.

— Это все, что у вас есть? — невинно спросил Норман.

— Этого достаточно в качестве доказательства, — ответил Макалистер, не признаваясь, какой процент акций он представляет. — Так мы можем назвать наших кандидатов?

Норман кивнул. Пирс назвал шесть фамилий кандидатов в совет из девяти человек. Норман знал только Макалистера и самого Пирса. При подсчете голосов Макалистер представил собранию доверенности на сорок один процент акций — двадцать шесть на имя Джонаса Корда и пятнадцать, принадлежащих различным страховым фирмам. Все шесть его кандидатов прошли в совет. Норману пришлось оставить в списке себя, Дэвида и вице-президента-казначея.

Когда он выходил из зала заседаний, его обычно кирпичное лицо было мертвенно бледным. У дверей его остановил Пирс.

— Нам нужно с вами переговорить до заседания совета.

— Я не разговариваю с предателями, — холодно ответил он. — Иди, поговори с Гитлером.

Дэн Пирс повернулся к Дэвиду:

— Дэвид, заставь его прислушаться к голосу разума. Корд уполномочил меня предложить три миллиона за долю Нормана. Это вдвое больше стоимости его акций. В противном случае Корд объявит компанию несостоятельной, и акции будут годиться только на обои.

— Сделаю что могу, — сказал Дэвид.

Теперь Норман снова кричал, метался по кабинету и грозил Корду новым общим собранием, где он наберет большинство.

— Вот посмотришь, как они запоют, когда я объявлю о новых фильмах, которые мы снимаем с Риной Марлоу.

Дэвид секунду смотрел на дядю, а потом взялся за телефон.

— Междугородную, пожалуйста. Я хочу поговорить с Санта-Моникой, штат Калифорния. Клиника Колтона, палата триста девять.

Он посмотрел на дядю, который демонстративно отвернулся к окну.

— Айлин? Это Дэвид. Как она?

— Плохо, — едва слышно ответила Айлин, а потом зарыдала. — Врач сказал… она умирает. Он… он говорит, что это чудо, что она до сих пор еще жива.

Щелчок — и разговор прервался. Дэвид повернулся к Норману.

— Рина больше не будет играть, — сказал он. — Она умирает.

Норман побледнел и упал в кресло.

— Бог мой! Что же теперь станет с компанией? Она была нашей единственной надеждой. Теперь и Корд не будет нами заниматься.

Дэвид непонимающе уставился на него:

— Как это?

— До тебя еще не дошло? Мне до сих пор все тебе разжевывать? Корду наплевать на нашу компанию. Ему нужна была только девица.

— Девица?

— Вот именно. Рина Марлоу. Помнишь, я рассказывал тебе о своем с ним разговоре в туалете отеля? Помнишь, он не стал знакомить меня со своими девицами из-за того, что я украл Марлоу у него из-под носа?

Дэвиду вдруг все стало ясно. Как он раньше до этого не додумался? Он взглянул на дядю с новым уважением.

— Ну и что мы будем делать?

— Делать? — повторил старик. — Молча пойдем на собрание. Пусть сердце мое разбито, но если он предложил за мои акции три миллиона, то даст и пять!

* * *

На этот раз сон не исчез, даже когда Рина открыла глаза. Наоборот, он стал даже ярче. Секунду она лежала совершенно неподвижно, глядя на полиэтиленовую палатку, закрывавшую ей голову и грудь, потом медленно повернула голову.

Айлин сидела рядом и смотрела на нее. Рине хотелось сказать подруге, чтобы она не тревожилась, что бояться нечего. Во сне она уже столько раз умирала!

— Айлин! — прошептала она.

Айлин вздрогнула и встала. Рина улыбнулась ей.

— Это действительно я, Айлин. Я не брежу.

— Рина!

— Не плачь, Айлин, — прошептала Рина. Она попыталась посмотреть на календарь, но он оказался слишком далеко. — Какой сегодня день?

— Пятница.

— Тринадцатое? — попыталась улыбнуться Рина. — Вызови Джонаса. Я хочу его видеть.

Айлин вышла, но очень быстро вернулась.

— Его секретарша говорит, что он в Нью-Йорке, но они не знают, как с ним связаться.

— Обязательно найди его! — улыбнулась Рина. — Ты меня не проведешь. Я сама играла эту роль много раз. Позвони ему. Я не умру, пока он не приедет. — На ее лице появилась слабая ироническая улыбка. — И вообще в уикенд не умирают — ведь газеты не выйдут до понедельника.

КНИГА ПЯТАЯ

ДЖОНАС. 1935

1

Я до отказа взял ручку на себя, чуть тронул левый руль высоты и добавил газ. Самолет в полупетле рванулся вверх, словно выпущенная из лука стрела. Перегрузка вдавила меня в кресло. Выровняв машину в верхней точке петли, я посмотрел на приборную доску — мы делали триста, и Лонг-Айленд остался далеко позади.

Я хлопнул по плечу сидящего на переднем сиденье военного летчика.

— Ну как, полковник? — крикнул я, стараясь перекрыть рев двигателей и свист ветра.

Не оборачиваясь, он кивнул. Я знал, чем он занят: он проверял показания приборов. Подполковник Форрестер был профессиональным пилотом, не то что старый генерал, которого мы оставили на земле.

Генерал пилотировал письменный стол в интендантском отделе в Вашингтоне. К самолетам он не имел никакого отношения. Хорошо, что в его группе оказался военный летчик.

Я раскусил его сразу же, как он вошел в ангар в сопровождении Морриси. С ним шли двое адъютантов, и ни один из них не имел отношения к авиации. При виде нашего самолета он недовольно нахмурился.

— Какая уродина, — недовольно пробурчал он. — Похож на жабу.

Его голос гулко разнесся по всему ангару. Я вылез из кабины, где проводил последнюю проверку готовности нашего самолета, спрыгнул босыми ногами на прохладный цемент и зашагал к нему. Что он понимает в несущих поверхностях и конструировании?

— Мистер Корд! — шепотом окликнули меня. Я обернулся: это был механик, который тоже услышал слова генерала. — Я собираюсь его выкатывать из ангара и боюсь раздавить ваши ботинки.

Я секунду смотрел на него, а потом усмехнулся:

— Спасибо.

Пока я обувался, я немного остыл. Морриси достал чертежи и объяснял их генералу:

— Четвертая модель «КА» представляет собой революционную концепцию двухместного истребителя-бомбардировщика. Его дальность полета — более двух тысяч миль, крейсерская скорость — двести пятьдесят миль в час, максимальная — триста шестьдесят. Он может нести десять пулеметов, две пушки, а также полтонны бомб под крыльями и в специальном отсеке фюзеляжа.

Пока Морриси говорил, я смотрел на самолет. Да, черт подери, это революционная модель! И похожа она на изготовившуюся к прыжку черную пантеру.

— Интересно… — отозвался генерал. — Но у меня есть еще один вопрос.

— Пожалуйста, сэр, — с готовностью ответил Морриси.

Генерал со смехом посмотрел на своих адъютантов, и те позволили себе улыбнуться. Я почувствовал, что он собирается отпустить одну их своих излюбленных шуточек.

— Нам, военным, ежегодно приходится смотреть по триста так называемых революционных самолетов. Он полетит?

Тут меня прорвало. В конце концов, я вбухал в этот самолет уже миллион долларов, так что я имел право говорить.

— Он летает так, что всем вашим самолетам можно идти в задницу, генерал. И всем другим самолетам в мире, включая новые штурмовики Вилли Мессершмитта.

Генерал изумленно обернулся и оценивающе оглядел мой покрытый масляными пятнами комбинезон.

Морриси поспешно вмешался:

— Генерал Гэддис, позвольте представить Джонаса Корда.

Прежде чем генерал обрел дар речи, от дверей ангара донесся вопрос:

— А откуда вы знаете, что строит Вилли Мессершмитт?

Я взглянул на говорящего. Оказывается, генерал привез с собой и третьего помощника. У этого на кителе оказались серебряные крылья, а на плечах — дубовые листья. Лет сорока, поджарый, с типичными пилотскими усиками. На груди всего две ленточки самых громких наград: французского «Военного креста» и «Креста летной доблести».

— Он сам мне сказал, — отрезал я.

— И как Вилли поживает? — спросил подполковник со странным выражением лица.

Прежде чем я успел ответить, вмешался генерал:

— По-моему, мы приехали смотреть новую машину, а не обмениваться новостями об общих знакомых.

Теперь уже я удивленно посмотрел на подполковника, но его лицо было непроницаемым. По всему видно, что между ними большой любви не было.

— Да, сэр! — коротко бросил он, а потом повернулся и обвел самолет критическим взглядом.

— Ну, как вы его находите, Форрестер?

— Интересное решение, — откашлявшись, ответил Форрестер. Повернувшись ко мне, он спросил: — Изменяемый угол наклона пропеллеров? — Я молча кивнул. — Необычное решение. Низкие стреловидные крылья. Несущая поверхность увеличилась раза в четыре.

— Да, — подтвердил я. Слава Богу, хоть один человек разбирается, что к чему.

— Я имел в виду, как он вам внешне, Форрестер?

— Очень необычный самолет, генерал. Не похож на другие.

— Вот и я говорю. Уродливый. Сидит тут, как жаба.

С меня хватило.

— Генерал оценивает самолеты, как дамочек на конкурсе красоты?

— О нет! Но существуют общепринятые конструкции, которые считаются стандартом. Например, самолет Кертиса, который мы смотрели на прошлой неделе. Он похож на самолет, а не на бомбу с крыльями.

— У нашей малютки броневая защита вдвое сильнее, больше вес бомб, на семьсот пятьдесят миль больше дальность и скорость на восемьдесят миль в час больше, чем у истребителя Кертиса!

— Кертис уже давно строит хорошие самолеты, — жестко заявил генерал, а потом повернулся к Морриси: — Я готов посмотреть демонстрационный полет, если ваш летчик закончил спорить с нами.

Морриси бросил на меня нервный взгляд. Очевидно, генерал не расслышал мое имя. Я молча кивнул.

— Выкатывайте! — крикнул я механикам, которые ждали у самолета.

Самолет выкатили на взлетную. Направляясь к истребителю, я заметил, что Форрестер не подошел к генералу, а стоит в стороне и разговаривает с какой-то красавицей.

Морриси догнал меня:

— Не стоило так разговаривать с генералом.

— Не возражаете, если я с вами прокачусь? — подошел к нам подполковник.

— Нет. Забирайтесь!

— Спасибо! Кстати, я не слышал, как вас зовут.

— Джонас Корд.

— Роджер Форрестер, — ответил подполковник, протягивая мне руку.

Я должен был бы сразу понять, кто он. Роджер Форрестер — один из главных асов эскадрильи Лафайета. На его счету двадцать два немецких самолета. Один из кумиров моего детства.

— Много слышал о вас, подполковник.

— Да и я о вас наслышан.

Мы рассмеялись, и мне стало лучше. Я протянул ему руку и втащил его на крыло. Он заглянул в кабину, потом посмотрел на меня.

— А парашют?

— Не беру. Я из-за них нервничаю. Простая психология: их присутствие говорит о недостатке уверенности.

Он рассмеялся.

— Могу захватить один для вас, — предложил я.

— К черту! — снова засмеялся он.

Когда мы оказались над океаном, я выполнил все фигуры высшего пилотажа, а потом несколько таких, на которые был способен только мой КА-4. Форрестер и глазом не моргнул.

На закуску я резко набрал высоту, удержав машину так, пока на высоте пяти тысяч метров она не замерла в небе, как муха на булавке. А потом я отпустил ручку управления, и мы вошли в штопор, и стрелка спидометра задрожала рядом с отметкой в пятьсот миль в час. На высоте пятьсот метров я постучал его по плечу. Он обернулся так стремительно, что у него голова чуть не слетела с плеч. «Передаю управление вам, полковник!» — крикнул я.

Он справился с вращением на высоте двести пятьдесят метров, на высоте двести перевел самолет в простое пике, а потянуть ручку на себя смог только на ста пятидесяти. И до поверхности океана оставалось метров десять, когда мы наконец начали набирать высоту.

— В последний раз я так пугался во время своего первого самостоятельного полета в пятнадцатом году! — смеясь, крикнул Форрестер. — Откуда ты знал, что в таком пике крылья не отвалятся?

— Ничего я не знал! — ответил я. — Но пора было узнать…

Форрестер улыбнулся и постучал по приборной доске.

— Классная машина! Ваша крошка действительно может летать.

— Скажите это старому дурню, который ждет нас внизу.

Его лицо потемнело.

— Постараюсь. Но не уверен, что у меня получится. Передаю управление.

Заходя на посадку, я увидел Морриси с офицерами, наблюдающими за нашим полетом в сильные бинокли. Делая плавный поворот, я хлопнул Форрестера по плечу:

— Спорим на десять долларов, что сниму с генерала фуражку с первого захода.

— Идет! — ухмыльнулся он.

Я выровнял самолет на высоте пяти метров над полосой и направил его к ожидающей нас группе. Успев увидеть их оторопевшие лица, я потянул ручку на себя. Мы пролетели над их головами, обдав мощной воздушной струей от пропеллеров.

Когда я посмотрел вниз, то увидел, как капитан бежит за фуражкой генерала. Форрестер хохотал до слез.

Мы сели так же легко, как голубь на ветку. Я открыл фонарь, и мы спустились на землю. Я взглянул на Форрестера, когда мы подходили к группе военных. От улыбки и следа не осталось: теперь лицо его стало настороженным.

— Ну, Форрестер, — сухо спросил генерал, — что вы думаете?

Форрестер взглянул прямо в глаза своего начальника и бесстрастно проговорил:

— Сэр, это несомненно лучший истребитель из всех, которые сейчас летают. Я бы предложил создать группу экспертов, которая подтвердит мое мнение.

— Вот как? — холодно переспросил генерал.

— Да, сэр, — негромко сказал Форрестер.

— Но нужно учитывать и другие факторы, Форрестер. Вы представляете себе, сколько могут стоить такие самолеты?

— Нет, сэр. Моя единственная роль состоит в оценке летных качеств самолета.

— А моя роль куда шире, — заявил генерал. — Не забывайте, что мы ограничены узкими рамками бюджета.

— Да, сэр.

Генерал повернулся к Морриси.

— Ну, мистер Морриси, — почти дружелюбно спросил он, — с кем нам надо поговорить, чтобы получить кое-какие данные о стоимости этого самолета?

— С мистером Кордом, сэр.

— Прекрасно! Ну так пойдем в офис и вызовем его.

— В этом нет необходимости, генерал, — быстро сказал я. — Мы можем поговорить прямо здесь.

Генерал уставился на меня: его губы растянулись в улыбке, которую он, видимо, считал приветливой.

— Надеюсь, ты на меня не в обиде, сынок. Я просто не сопоставил имена.

— Ничего, генерал.

— Мы с твоим отцом старые приятели, — сказал он. — Во время последней войны я закупал его продукцию, так что не обижайся, но я бы хотел переговорить с ним. По старой памяти, понимаешь ли. И потом, сделка может оказаться немалой, так что твой отец наверняка захочет заниматься ею сам.

Я почувствовал, что бледнею, и с трудом сдержался. Сколько мне еще оставаться в тени отца? Когда я наконец заговорил, то сам услышал, как неестественно звучит мой голос:

— Конечно, захотел бы, генерал. Но боюсь, что вам придется говорить со мной.

— Это еще почему? — ледяным тоном вопросил он.

— Потому что мой отец уже десять лет как умер.

2

Я прошел в небольшую комнату, которая служила Морриси кабинетом, закрыл дверь и, подойдя к письменному столу, вытащил бутылку бурбона, которую он постоянно держал там для меня. Налив немного в бумажный стаканчик, я залпом выпил обжигающую жидкость, а потом посмотрел на руки. Они дрожали.

Некоторые люди отказываются оставаться мертвыми, что бы ты с ними ни сделал: закопал в землю, кремировал или бросил в море. Но стоит вам о них вспомнить — и у вас снова все кишки сводит.

— Отстань, старик, отстань! — гневно сказал я и ударил кулаком по пустой крышке стола. Боль пронзила руку до самого плеча.

— Мистер Корд!

Я удивленно оглянулся. В дверях застыл Морриси, изумленно открывший рот. Я с трудом взял себя в руки.

— Входи, чего стоишь! — рявкнул я. Он робко вошел в кабинет, а в дверях возник Форрестер.

— Садитесь и выпейте! — предложил я, придвигая к ним виски.

— Не откажусь, — сказал Форрестер, беря бутылку и бумажный стаканчик. — Ни дна вам, ни покрышки!

— Лучше генералу, — отозвался я. — Кстати, где он?

— Возвращается в город. У него встреча с производителем туалетной бумаги.

— Хотя бы ее он может испытать лично, — засмеялся я.

Форрестер тоже улыбнулся, однако Моррис продолжал хмуриться. Я подвинул ему бутылку.

— Ты завязал?

Он покачал головой и спросил:

— Что мы будем делать?

Я секунду смотрел на него, а потом взял бутылку и налил себе еще немного.

— Думаю, не объявить ли войну Соединенным Штатам? Так мы смогли бы продемонстрировать ему, насколько хорош наш самолет.

Морриси даже не улыбнулся.

— КА-4 — лучший мой самолет.

— Ну и что? — спросил я. — Какого черта: он же тебе ничего не стоил! Да и сколько ты вообще получал за свои самолеты? Эти деньги не составят и одной двадцатой от твоих ежегодных доходов за тот бюстгальтер, который ты сделал для Рины Марлоу.

И это было правдой. Макалистер угадал коммерческие возможности этой дурацкой штуки и запатентовал ее от имени «Самолетов Корда». У Морриси с нами был постоянный контракт, и все его изобретения и проекты принадлежали компании, но Макалистер поступил по-джентльменски. Он дал Морриси десять процентов прибыли от реализации изобретения, и в прошлом году доля Морриси составила больше ста тысяч долларов. Рынок постоянно расширялся. Сиськи еще долго не выйдут из моды.

Морриси промолчал, да я и не ждал ответа. Он был одним из тех людей, которых деньги не волнуют. Он жил исключительно своей работой. Мысленно я проклинал себя за то, что так завелся из-за случайного замечания насчет отца. Я мог себе это позволить, но никому не нравится выбрасывать миллион долларов псу под хвост.

— Возможно, я смогу помочь, — проговорил Форрестер.

В глазах Морриси зажглась надежда. Заметив это, Форрестер пожал плечами:

— Я сказал — «возможно».

— Вы о чем? — уставился я на него.

— Лучше этого самолета я не видел, — сказал он. — Не хотелось бы, чтобы мы его теряли из-за глупости старика.

— Мы будем благодарны за любую помощь.

— Не стоит благодарности, — улыбнулся Форрестер. — Я отношусь к тем старомодным людям, которым не хотелось бы, чтобы неприятности застали нас врасплох.

Я кивнул.

— Неприятности начнутся очень скоро. Как только Гитлер решит, что готов.

— И когда это случится?

— Года через три-четыре, — ответил я. — Тогда у них будет достаточное количество самолетов и обученных пилотов.

— Откуда он их возьмет? Сейчас их у него нет.

— Найдутся, — сказал я. — Школы планеризма выпускают по десять тысяч летчиков в месяц. А к концу лета Мессершмитт запустит в серию свой Me-109.

— Генеральный штаб уверен, что он не сможет преодолеть линию Мажино.

— А он не станет ее преодолевать. Он через нее перелетит.

— Тем более мне следует убедить их обратить внимание на ваш самолет. А почему вы говорите так уверенно?

— Потому что знаю. Я был там всего девять месяцев назад.

— А, да! Об этом писали в газетах. Из-за этого был небольшой скандал, кажется?

— Точно, — рассмеялся я, — кое-кто обвинил меня в симпатиях к нацистам.

— Это потому, что вы перевели в Рейхсбанк миллион долларов?

Я бросил на него быстрый взгляд. Форрестер был далеко не так прост.

— Наверное, — согласился я. — Видите ли, я перевел деньги за день до того, как Рузвельт запретил подобные операции.

— Но вы ведь знали, что запрет вот-вот войдет в силу? Могли бы сэкономить деньги, подождав один день.

— Я не мог ждать, — ответил я. — Эти деньги должны были оказаться в Германии.

— Но почему? Зачем вы перевели им деньги: ведь вы же видите, что они наши потенциальные враги?

— Это был выкуп за одного еврея.

— У меня есть друзья евреи, — заметил Форрестер, — но я ни за одного не выложил бы миллиона долларов.

Я секунду смотрел на него, а потом снова налил себе виски.

— Он того стоил.

* * *

Его звали Отто Штрассмер, и начинал он как инженер по контролю за качеством на одном из множества баварских фарфоровых заводов. От керамики он перешел на пластмассу, и именно он изобрел установку скоростного литья из пластмассы, которую я купил и перепродал концерну американских производителей. Наш первоначальный контракт предполагал выплату процента от прибыли. Так длилось несколько лет, но потом Штрассмер захотел изменить условия контракта. Это произошло в 1933 году, вскоре после прихода Гитлера к власти.

Он пришел в мой номер в берлинском отеле, когда я приехал в Германию с ежегодным визитом, и объяснил, чего он хочет. Он отказывался от всех дальнейших выплат по патенту за единовременную сумму в один миллион долларов, которую я депонирую на его имя в США. Меня это, конечно, устраивало: его доля в прибылях за период действия лицензии составит явно большую сумму. Но я не понял, почему он об этом просит, и поэтому прямо спросил его.

— Вы спрашиваете «почему», герр Корд? — проговорил он по-английски с сильным акцентом. Он указал на улицу. — Вот почему.

Я подошел к окну и посмотрел вниз. На улице группа молодых парней в коричневых рубахах терзала старика в сюртуке. На наших глазах они дважды сбили его с ног. Теперь тот лежал на краю тротуара, и из носа у него лилась кровь. Парни еще несколько раз презрительно лягнули его, а потом удалились.

Я вопросительно взглянул на Штрассмера.

— Это еврей, герр Корд, — тихо сказал он.

— Ну и что? Почему он не позвал полицию?

Штрассмер указал рукой на противоположную сторону улицы. Там, на углу, стояли двое полисменов.

— Они все видели.

— Так почему они их не остановили?

— Им приказано не вмешиваться, — ответил он. — Гитлер говорит, что по немецкому закону евреи прав не имеют.

— А какое это имеет отношение к вам?

— Я еврей, — просто сказал он.

Я немного помолчал, достал сигарету и закурил.

— И что я должен сделать с этими деньгами?

— Подождите, пока я с вами не свяжусь, — улыбнулся он. — Моя жена и дочь уже в Америке. Буду вам очень признателен, если вы сообщите им, что у меня все в порядке.

— Почему бы вам не присоединиться к ним?

— Возможно, именно так я и поступлю… со временем. Но я немец и еще не потерял надежды на то, что в один прекрасный день это сумасшествие кончится.

Надеждам Штрассмера не суждено было сбыться. Об этом я узнал меньше чем через год, когда сидел в кабинете рейхсмаршала.

— Как и в Германии, все евреи в мире обречены, — говорил он своим вежливым тоном. — Мы, приверженцы Нового Порядка, понимаем это и приветствуем тех наших друзей и союзников из-за океана, которые готовы примкнуть к нашему крестовому походу.

Я молчал, дожидаясь продолжения.

— Мы, летчики, прекрасно понимаем друг друга, — сказал он.

— Да, ваше превосходительство, — кивнул я.

— Хорошо, — он улыбнулся. — Тогда не будем терять времени. — Он бросил на стол какие-то бумаги. — Согласно новым законам, рейх конфисковал собственность некоего Отто Штрассмера. Насколько мне известно, ему причитаются некие суммы, которые вам впредь предписывается переводить в Рейхсбанк.

Мне не понравилось слово «предписывается».

— Я пытался связаться с герром Штрассмером, — заметил я.

Геринг опять улыбнулся.

— Штрассмер перенес нервный срыв и в настоящее время находится в больнице.

— А, понимаю, — сказал я и встал.

— Третий рейх не забудет своих друзей, — сказал рейхсмаршал, нажимая кнопку звонка на своем столе.

В дверях возник молодой немецкий лейтенант.

— Хайль Гитлер! — вскинул он руку в фашистском приветствии.

— Лейтенант Мюллер проводит вас на завод Мессершмитта. Буду рад видеть вас у себя на обеде, герр Корд.

Завод Мессершмитта открыл мне глаза. В США такого выпуска самолетов не было нигде. С этим можно было сравнить только автосборочные конвейеры в Детройте. А когда я увидел чертежи нового Me-109 в кабинете Мессершмитта, то сразу понял, что если мы не оторвем от диванов задницы, то наше дело кончено.

В тот вечер после обеда рейхсмаршал отвел меня в уголок.

— Что вы думаете о нашем заводе?

— Впечатляет, — ответил я.

Он самодовольно ухмыльнулся.

— Его образцом стал ваш завод в Калифорнии. Только наш гораздо больше, конечно.

— Конечно, — согласился я, пытаясь понять, как они туда попали. Впрочем, почему бы и нет. Ведь до этой поры мы правительственных контрактов не имели и выпускали только гражданские самолеты.

Он любезно засмеялся и повернулся, чтобы уйти, — но через секунду снова обратился ко мне:

— Кстати, — шепнул он, — фюрер очень доволен нашим сотрудничеством. Когда мы получим деньги?

Я изобразил изумление.

— В тот самый день, когда герр Штрассмер войдет в мой кабинет в Нью-Йорке.

Он удивленно уставился на меня.

— Фюреру это не понравится, — заявил он. — Я заверил его, что вы наш друг.

— Но я также друг герра Штрассмера.

Он еще секунду смотрел на меня.

— Даже не знаю, как теперь докладывать фюреру. Он будет разочарован.

— В таком случае, зачем его огорчать? Что такое один еврей для Германии?

Он медленно кивнул:

— Пожалуй, это наилучший выход.

Спустя месяц инженер Отто Штрассмер вошел в мой нью-йоркский офис.

— Чем вы теперь собираетесь заниматься? — спросил я.

— Прежде всего поеду к семье в Колорадо и немного отдохну. Потом начну искать работу. Я ведь теперь небогат.

Я улыбнулся.

— Приходите работать ко мне. Я буду считать тот миллион авансом в счет вашей доли.

Когда он ушел, я велел Морриси начать работу над КА-4. Интуиция мне подсказывала, что у нас осталось мало времени.

Но убедить в этом армию США было нелегко.

Я взглянул на Форрестера.

— Я вернусь в город и свяжусь кое с кем в Вашингтоне. У меня там остались друзья. Заодно заеду к генералу: может, я уговорю его прислушаться.

— Хорошо.

Я взглянул на часы. Было почти полпервого, заседание акционеров должно было уже закончиться. Макалистер и Пирс наверняка уже в отеле, а Норман у них в руках.

— В час мне надо быть в «Уолдорфе». Вас подвезти?

— Спасибо. У меня назначена встреча за ланчем, которую мне не хотелось бы пропустить.

Он вошел в «Уолдорф» вместе со мной, но тут же повернул к ресторану, а я направился к лифтам. Ожидая лифт, я краем глаза заметил, как навстречу Форрестеру поднялась женщина, которую я заметил на аэродроме. Интересно, почему она не дождалась его там? Метрдотель проводил их в дальний угол и усадил за столик, скрытый от посторонних глаз. Я подошел к двери и дождался его.

— О, месье Корд! — улыбнулся он. — Вы сегодня один?

— Нет, обедать я не буду, — сказал я, засовывая банкноту в его руку, вечно готовую принять деньги. — У меня вопрос. Кто та леди, с полковником Форрестером?

Он улыбнулся и поцеловал кончики своих пальцев.

— Да, она очаровательна. Это мадам Гэддис, супруга генерала.

Я вернулся к лифтам. Генерал должен быть где-то поблизости. Судя по тону его разговора с Форрестером, в их отношениях было нечто еще, кроме привычного противостояния армии и авиации.

Я заметил генерала: он шел через фойе к мужскому туалету. Лицо у него было красное и злое. Впервые после того, как я посадил свой КА-4, я почувствовал себя лучше. Все начало становиться на свои места.

Больше я не беспокоился. Единственное, чего я пока не знал — это сколько самолетов закупит армия.

3

— Соедините меня с генералом Гэддисом, — сказал я телефонистке.

Трубка трещала мне в ухо.

— Генерал Гэддис слушает.

— Говорит Джонас Корд, генерал. Я в своем номере тридцать один пятнадцать. Мне бы хотелось с вами поговорить.

— Нам не о чем с вами говорить, — холодно заявил он. — Вы совершенно невоспитанный молодой человек…

— Я хочу обсудить с вами не мои манеры, генерал, — прервал я его, — а вашу жену.

— Мою жену? — поперхнулся он. — Какое она имеет к этому отношение?

— Самое прямое. Мы оба знаем, с кем она сегодня встречалась в час. Не думаю, чтобы министерство обороны благоприятно восприняло известие о том, что КА-4 отвергнут из-за личной неприязни.

Наступило молчание.

— Между прочим, генерал, что вы пьете? — спросил я.

— Шотландское виски, — механически ответил он.

— Прекрасно! У меня в номере вас будет ждать бутылка виски. Итак, минут через пятнадцать?

Я повесил трубку, не дожидаясь ответа, и тут же набрал номер гостиничной службы. В этот момент раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнул я.

Вошли Мак и Дэн Пирс. Лицо Мака выражало обычную озабоченность, а вот Дэн сиял. Ему казалось, что он вот-вот получит все, чего хотел.

На мой звонок наконец ответили. Услышав в трубке звон тарелок, я вдруг почувствовал, насколько голоден. Я заказал ему три сэндвича, бутылку молока, кофейник кофе, бутылку шотландского виски, две бутылки бурбона и двойную порцию картофеля фри.

— Ну, как идут дела? — спросил я у пришедших.

— Берни верещал, словно его режут, — ухмыльнулся Пирс, — но деваться ему было некуда.

— Как насчет его акций?

— Пока трудно сказать, Джонас, — ответил Мак. — Он отказался разговаривать с Дэном.

— Но я говорил с Дэйвом Вулфом, — быстро вставил Дэн. Я сказал, чтобы он уговорил старика продать акции, иначе мы объявим студию банкротом.

— Семьсот двадцать вторая форма у тебя готова? — спросил я Мака. Он знал, о чем я говорю: о ходатайстве насчет управления имуществом компании-банкрота.

— Она со мной. Перед сегодняшним совещанием я переговорил с нашими здешними адвокатами. Они заверили, что смогут провести нужное нам решение.

Я внимательно посмотрел на него.

— Похоже, тебя это не радует.

— Да. Норман — старик хитрый. Его не так-то легко переиграть. Он прекрасно знает, что в случае банкротства мы теряем не меньше остальных.

— Но при этом он жаден. Он не рискнет потерять все ради сомнительного удовольствия составить мне компанию.

— Надеюсь, что это так.

— Скоро выясним. — Я повернулся к Дэну: — Рину еще не разыскал?

Он покачал головой:

— Я все перепробовал. Ее домашний телефон молчит. На студии не знают, где она. Даже вездесущая Луэлла не знает.

— Продолжай поиски. Мне нужно ее найти. Я хочу, чтобы она прочитала тот сценарий.

— Конечно. Теперь, когда мне удалось договориться насчет Де Милля, Рина — единственная загвоздка.

Это будет лучший фильм, и как раз в стиле Де Милля. Снимать мы будем по новой технологии «Техниколор». Это история Марии Магдалины, которую мы назовем «Грешница».

— Не слишком ли вы спешите? — спросил Макалистер. — А если она не согласится?

— Согласится, — ответил я. — Сценарий написан специально для нее.

Официант принес мой заказ и поставил еду рядом со мной. Только теперь я понял, насколько проголодался. Не успел официант уйти, как я уже умял один сэндвич и выпил полбутылки молока. Когда я приканчивал второй, в номер вошел генерал Гэддис. Познакомив их, я отпустил Мака и Пирса.

— Садитесь, генерал, выпейте. Виски на столе.

— Спасибо, нет, — сухо поблагодарил он, продолжая стоять.

Я пожал плечами, взялся за третий сэндвич и сразу перешел к делу.

— Насколько вам хочется, чтобы я устроил уход Форрестера из армии?

— А почему вы думаете, что мне это нужно?

— Давайте не будем ходить вокруг да около. Я не мальчишка, и у меня есть глаза. Единственно, что мне нужно, так это беспристрастное испытание КА-4. Остальное в ваших руках. Вы больше не даете никаких обязательств.

— А почему вы решили, что я не буду беспристрастно рассматривать ваш самолет?

— И позволите Форрестеру еще выше подняться в глазах вашей жены? — улыбнулся я.

Он разом сник. На секунду я даже его пожалел. Звезда бригадного генерала на его погонах ничего не значила. Он был просто стариком, который отчаянно пытался удержать молодую женщину. Мне даже захотелось посоветовать ему не дергаться. Не Форрестер — так кто-то другой.

— Пожалуй, я все же выпью.

Он открыл бутылку и налил неразбавленного виски.

— Вообще-то моя жена — женщина неплохая, мистер Корд, — проговорил он, почти извиняясь. — Просто она молода и… впечатлительна.

Меня он не убедил. Не знаю, убедил ли он себя.

— Понимаю, генерал, — кивнул я.

— Знаете, как бывает с молодыми девушками, — продолжил он. — Они видят только внешний блеск. А такой человек, как Форрестер, — тут все понятно. Офицер, герой.

Я молча кивнул и налил себе чашку черного кофе.

— Именно таким воином она считала меня, когда мы поженились. Но очень скоро она убедилась, что я — всего-навсего агент по закупкам, только в военной форме.

Он снова наполнил свой стакан.

— Современная армия — сложнейший механизм. На каждого солдата на передовой приходится пять-шесть тыловиков, отвечающих за обеспечение. Я всегда гордился тем, что отбирал только лучшее.

— Не сомневаюсь, генерал.

Генерал посмотрел на меня сверху вниз. Возможно, это была игра воображения, но мне вдруг показалось, что он стал выше ростом.

— Вот почему я пришел поговорить с вами, мистер Корд, — сказал он негромко и с достоинством, — а вовсе не потому, что вы упомянули о моей жене. Вернувшись в город, я сразу отдал распоряжение о создании экспертной комиссии. Завтра она приедет знакомиться с вашим самолетом. Я позвонил вашему мистеру Морриси, но, видимо, он не сумел с вами связаться.

Я с удивлением смотрел на него, испытывая глубочайший стыд. Я должен был бы сообразить и позвонить Морриси, прежде чем открывать пасть.

— Видите, мистер Корд, вам не нужно ради меня заключать сделку с Форрестером. Если ваш самолет окажется на уровне, армия его закупит.

Когда дверь за ним закрылась, я жадно закурил. Телефонист соединил меня с Форрестером.

— Джонас Корд. Я нахожусь в гостинице «Уолдорф». Хотелось бы поговорить.

— Мне тоже. Утром ваш самолет будут испытывать.

— Знаю. Именно об этом я и хочу поговорить.

Не прошло и десяти минут, как он постучал в дверь моего номера. Лицо у него было красное, и вообще было похоже, будто он целый день пил не переставая.

— Похоже, старик уверовал, — сказал он.

— Вы действительно так считаете? — поинтересовался я, глядя, как он наливает себе выпить.

— Говорите, что хотите, но Гэддис — настоящий солдат и дело свое знает.

— Налейте и мне тоже, — попросил я.

Он налил вторую рюмку и протянул ее мне. Я ее принял.

— По-моему, вам пора кончать играть в солдатики.

Форрестер пристально посмотрел на меня.

— Вы хотите мне что-то предложить?

— Думаю, что теперь у нас будет много дел с армейским ведомством. Мне нужен человек, который знает там все ходы и выходы, представляет себе, какие там требования к самолетам. Он будет осуществлять контакты, находить нам сторонников. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю, — ответил он. — Например, не встречаться с Вирджинией Гэддис, поскольку это повредит компании.

— Примерно так, — спокойно подтвердил я.

Он выпил рюмку одним залпом.

— Не уверен, получится ли у меня. Я поступил в ВВС еще мальчишкой.

— Никогда не знаешь, пока не попробуешь. Кроме того, так вы будете даже более полезны ВВС. Вы сможете реализовать кое-какие свои идеи.

— Кстати, об идеях, — он посмотрел на меня, — эта принадлежала вам или Гэддису?

— Мне. Я принял решение утром после нашего разговора в кабинете Морриси. И она не связана с тем, примут мой КА-4 на вооружение или нет.

Неожиданно он ухмыльнулся:

— Я тоже принял решение сегодня утром. Я решил согласиться, если вы предложите мне место.

— Где бы вы хотели начать? — спросил я.

— С самого верха, — сразу же ответил он. — В армии уважают только начальника.

— Резонно, — согласился я. — Отныне вы — новый президент компании «Самолеты Корда». Какое жалованье вас устроит?

— Я выбирал должность, значит, вам назначать оклад.

— Двадцать пять тысяч в год плюс накладные расходы.

Форрестер присвистнул.

— Не обязательно было давать так много. Это в четыре раза выше того, что я получаю сейчас.

— Вспомните об этом, когда придете ко мне за прибавкой.

Мы расхохотались и выпили за это.

— Я хотел бы обсудить кое-какие усовершенствования машины, которые можно провести до завтрашних испытаний.

В этот момент в номер вошел Макалистер.

— Уже почти шесть часов, Джонас. Сколько еще заставлять их ждать? Дэн только что разговаривал с Дэвидом Вулфом. Он говорит, что Норман грозится уйти.

— Сейчас иду, только переоденусь.

Я застегивал рубашку, когда зазвонил телефон.

— Ответь за меня, Мак.

— Так как насчет некоторых изменений? — спросил Форрестер.

— Поезжайте на аэродром и поговорите об этом с Морриси.

— Это Лос-Анджелес, — сообщил Макалистер, прикрывая трубку рукой. — Но времени нет.

— Скажи им, я только что уехал на совещание. Пусть перезвонят черев пару часов в офис Нормана.

4

Я стоял около окна, наблюдая за тем, как Берни переписывает свои акции на мое имя. Он сдался только после того, как я пригрозил ему иском: он регулярно обкрадывал компанию. И вот теперь он медленно водил пером по бумаге, отказываясь от своего детища. Человека можно жалеть даже тогда, когда он вам совершенно не нравится. И именно это я сейчас чувствовал.

Норман был эгоистичным, мерзким типом. Он был начисто лишен порядочности и чести и ради собственной власти был готов принести в жертву кого угодно. Однако когда он ставил очередную подпись под свидетельством о владении акцией, мне казалось, что с пера его стекают не чернила, а кровь.

С тридцатиэтажной высоты я смотрел вниз на улицу. Отсюда все люди казались малюсенькими. У них крохотные мечты, микроскопические планы. Завтра суббота, выходной день. Кто-то поедет на пляж, кто-то — в парк. Они будут беззаботно сидеть на траве рядом с женами и смотреть, как резвятся детишки. Счастливчики!

Им не приходится жить в джунглях, где ценность человека определяется по его способности жить среди волков. Они не родились у отца, который мог любить только сына, похожего на него. Их не окружают люди, которые думают только о том, как бы припасть к источнику богатства. И любили они по велению чувств, а не по расчету.

У меня стало кисло во рту. Возможно, так оно и происходит внизу, но на самом деле я этого не знаю. И у меня нет особого желания это узнать. Мне нравится наверху.

Это все равно как быть в небе: рядом нет никого, кто бы говорил мне, что можно, а чего нельзя. В моем мире ты сам устанавливаешь правила. И всем приходится по ним жить, нравятся они им или нет. Это — пока ты наверху. А я собирался оставаться здесь долго. Так долго, чтобы, упоминая мое имя, люди знали, о ком говорят. Обо мне, а не о моем отце.

Резко отвернувшись от окна, я подошел к столу, взял свидетельства и просмотрел их. Они были подписаны правильно. Бернард Б. Норман.

Берни поднял глаза и попытался улыбнуться, но это ему плохо удалось.

— Много лет назад, когда Берни Норманович открыл свой первый дешевый синематограф на Четвертой улице, никто и подумать не мог, что однажды он продаст свою компанию за три с половиной миллиона долларов.

Неожиданно мной овладело полное безразличие. Мне уже не было его жаль. Он обокрал компанию более чем на пятнадцать миллионов, оправдывая это только тем, что он когда-то ее основал.

— Наверное, это вам тоже потребуется, — сказал он, засовывая руку в карман и вытаскивая сложенный лист бумаги.

Это было заявление об отставке с поста президента компании и председателя совета директоров. Я не мог скрыть своего удивления.

— Что-нибудь еще от меня нужно?

— Нет, — ответил я.

— Не совсем, — мягко произнес он и направился к телефонному аппарату. — Оператор, это мистер Норман. Теперь можете соединить мистера Корда. — Он протянул мне телефонную трубку: — Вас.

Я взял ее и услышал:

— Вас вызывает Лос-Анджелес, мистер Корд.

Ожидая соединения, я поймал на себе хитрый взгляд Берни. Он подошел к двери и обернулся к племяннику:

— Идешь, Дэвид?

Вулф начал было вставать, но я повелительно сказал, прикрывая рукой трубку:

— Останься!

Дэвид взглянул на дядю, едва заметно качнул головой и вновь опустился в кресло.

— Почему я на что-то рассчитывал от моей плоти и крови? — вопросил Берни и ушел.

В трубке раздался женский голос, который показался мне смутно знакомым:

— Джонас Корд?

— Да, я. Кто это?

— Айлин Гайар. Я ведь день пытаюсь дозвониться до вас. Рина… Рина…

Ее голос сорвался. От зловещего предчувствия у меня похолодело сердце.

— Да, мисс Гайар? Так что насчет Рины?

— Она… она умирает, мистер Корд, — выдавила она сквозь рыдания. — И хочет вас видеть.

— Умирает?! — повторил я.

Я не мог этому поверить. Только не Рина. Она неистребима.

— Да, мистер Корд. Энцефалит. Поторопитесь. Врачи не знают, сколько она протянет. Она лежит в клинике Колтона в Санта-Монике. Я могу ей передать, что вы едете?

— Скажите, что я уже в дороге! — ответил я и положил трубку.

Я повернулся к Дэвиду Вулфу. Он наблюдал за мной со странным выражением.

— Вы знали?

— Да.

— Почему мне не сказали?

— Не мог. Мой дядя боялся, что если вы узнаете, то не захотите купить у него акции.

Я снова взялся за телефон и попросил соединить меня с офисом Морриси на аэродроме.

— Вы хотите, чтобы я ушел? — спросил Вулф.

Я помотал головой. Меня заставили купить совершенно ничего не стоящую компанию. Но жаловаться я не имел права. Я знал правила игры.

Но даже и это не имело значения. Ничто не имело значения. Кроме Рины. Я нетерпеливо выругался, дожидаясь, чтобы Морриси ответил.

Я мог попасть к Рине только на КА-4.

5

В ярко освещенном ангаре кипела работа. На крыльях двое сварщиков с опущенными масками приваривали дополнительные топливные баки. Внизу росла груда мусора: механики снимали все, что увеличивало вес самолета и при этом не было совершенно необходимо в полете.

Я посмотрел на часы, показывавшие двенадцать. В Калифорнии уже девять.

— Долго еще? — спросил я у подошедшего ко мне Морриси.

— Не очень, — ответил он, глядя на листок бумаги, который он держал в руках. — Но даже после того, как мы все снимем, останется семьсот пятьдесят лишних килограммов.

Весь Средний Запад был полностью закрыт грозами. Оставалось только облететь их с юга. Для этого, по расчетам Морриси, для самого полета нужно было взять на сорок три процента топлива больше, плюс семь процентов про запас.

— Почему бы вам не задержаться до утра? — спросил Морриси. — Может, погода улучшится и можно будет лететь напрямую.

— Нет.

— О Боже! Но вы же просто не взлетите! Если вам так хочется погибнуть, взяли бы револьвер!

Я посмотрел на груду снятого с самолета оборудования.

— Сколько весит радио?

— Двести семьдесят пять килограммов. Но его снимать нельзя! Как вы узнаете о своем местонахождении и погоде на маршруте?

— Так же как я их узнавал раньше, когда на самолетах радио не было. Снимай!

Он направился к самолету, недоуменно качая головой. Тут мне в голову пришла еще одна идея.

— А система подачи кислорода в кабину?

— Четыреста, включая баллоны.

— Снимешь и ее. Я полечу низко.

— И через Скалистые Горы тоже?

— Положи в кабину маску и портативный баллон.

Войдя в кабинет, я позвонил Базу Далтону в наш офис в Лос-Анджелесе. Его разыскали только дома.

— Баз, это я — Джонас.

— А я гадаю, когда ты позвонишь.

— Сделай мне одно одолжение.

— Конечно. Какое?

— Сегодня ночью я вылетаю на побережье. Распорядись, чтобы над всеми ангарами нашей компании на этом маршруте были подняты сигналы погоды.

— А что у тебя с радио?

— Радио не будет. Я лечу на КА-4 без посадок, так что лишнего веса мне не нужно.

Он изумленно присвистнул:

— Тебе в жизни не долететь, старина!

— Долечу, — сказал я. — Ночью мигай прожекторами, днем пиши на крышах ангаров.

— Будет сделано! Желаю удачи!

Я положил трубку. Вот за это я и любил База. На него можно положиться. Он не тратил времени на глупые вопросы — «почему?», «где?», «когда?». Он делал, что ему говорили. Наша компания стала его жизнью, и именно поэтому она быстро превращалась в одну из крупнейших в стране.

Я достал бутылку бурбона из стола Морриси и сделал большой глоток, а потом улегся на кушетку, которая оказалась слишком коротка. Плевать. Пока механики возятся, можно отдохнуть. Почувствовав, что надо мной стоит Морриси, я открыл глаза.

— Готово?

Он кивнул.

Я сел и посмотрел в сторону ангара. Он был пуст.

— Где самолет?

— Выкатили. Я приказал прогреть двигатели.

— Хорошо, — сказал я и взглянул на часы. Начало четвертого.

— Вы устали, — сказал Морриси, пока я умывался. — Неужели вам обязательно надо лететь?

— Обязательно.

— Я положил в кабину шесть сэндвичей с мясом и пару термосов с черным кофе.

— Спасибо, — сказал я, выходя из ангара.

Он удержал меня за рукав и протянул плоский пузырек.

— Я позвонил своему врачу и привез для вас вот это.

— Что это?

— Новое лекарство. Бензедрин. Выпейте таблетку, если начнет клонить в сон. Оно вас взбодрит. Но осторожнее. От слишком большой дозы можно сбрендить.

Мы направились к самолету.

— Не переходите на дополнительные топливные баки, пока в главном не останется четверть объема. До этого подачи топлива не будет, и трубки могут забиться.

— А как я узнаю, что дополнительные баки работают?

— Только когда топливо закончится. А если трубки забьются, то из-за давления воздуха указатель баков будет стоять на четверти, даже когда бак опустеет.

Когда я взобрался на крыло, кто-то дернул меня за штанину. Я обернулся. На меня потрясенно смотрел Форрестер.

— Куда вы забираете самолет?

— В Калифорнию.

— А как же завтрашние испытания? — крикнул он.

— Их придется отменить.

— Но генерал! — завопил он. — Как я ему объясню все это? Он же взорвется!

Я залез в кабину и посмотрел на него сверху вниз.

— Теперь это не моя головная боль, а ваша.

— А если с самолетом что-то случится?

Я усмехнулся. Моя интуиция меня не подвела. Из него выйдет прекрасный исполнительный директор: до меня ему дела нет — его интересует только самолет.

— Построите новый, — крикнул я. — Вы президент компании.

Я помахал рукой и отпустил тормоза.

* * *

От долгого сидения ломило все тело, а веки весили целую тонну. Я потянулся за термосом с кофе — он был пуст. Я взглянул на часы. С момента взлета прошло уже двенадцать часов. Я засунул руку в карман и выудил оттуда пузырек, который дал мне Морриси. Положив таблетку в рот, я проглотил ее.

Несколько минут я не чувствовал никаких изменений, но потом мое состояние улучшилось. Я посмотрел на линию горизонта впереди. Судя по всему, Скалистые Горы уже близко. И действительно, они показались через двадцать пять минут. Взглянув на указатель топлива, я убедился, что осталось ровно четверть бака, и открыл запасные. Край грозового фронта стоил мне часового запаса топлива.

Повернув ручку дросселя, я прислушался к работе двигателей. Они гудели ровно и мощно. Я взял ручку на себя и начал подъем. Усталость прошла не до конца, и я выпил еще одну таблетку. На четырех тысячах метров стало прохладно. Я надел ботинки и потянулся за кислородной маской. Мне тут же показалось, будто самолет, подбросило вверх сразу на тысячу метров. Я взглянул на альтиметр. На нем было всего четыре тысячи двести.

Я сделал еще глоток кислорода. В меня ворвался поток силы. К черту горючее! Я перенесу свою крошку через горы голыми руками! Как говорят индийские факиры, показывая фокусы с левитацией, дух сильнее материи.

Рина! Я чуть было не выкрикнул ее имя вслух. И тут я посмотрел на альтиметр: три тысячи триста! На меня надвигались горы. Я снова взялся за ручку и потянул ее на себя. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем гора начала снова уходить вниз.

Я вытер пот со лба. Странное ощущение всемогущества прошло, оставив только головную боль. А ведь Морриси предупреждал меня насчет этих таблеток. И кислород тоже немного помог.

Я тщательно отрегулировал подачу топлива. До цели еще около четырехсот миль.

6

Я сел в Бербэнке в два часа, проведя в воздухе почти пятнадцать часов. Подрулил к ангару, заглушил двигатель и начал вылезать из кабины. В ушах еще стоял шум двигателей.

На земле меня тут же обступила толпа репортеров. Я протолкался сквозь них со словами: «Извините, ребята, я совсем оглох от шума моторов, так что я вас не слышу».

У ангара меня ждал широко улыбающийся Баз. Он энергично затряс мою руку. Я уловил только конец фразы:

— …новый рекорд перелета с Восточного побережья на западное.

Сейчас это не имело значения.

— Машина меня ждет?

— У ворот.

Вперед протолкался один из репортеров.

— Мистер Корд, это правда, что вы прилетели специально, чтобы увидеться с Риной Марлоу, пока она не умерла?

Я смерил его таким взглядом, после которого ему нужно было бы час отмываться.

— Это правда, что вы купили «Норман Пикчерс» только для того, чтобы заполучить ее контракт?

Я молча залез в ожидавший меня лимузин, который тут же плавно тронулся с места.

— Мне очень жаль Рину, Джонас, — проговорил Баз. — Я и не знал, что она была женой твоего отца.

Я посмотрел на него.

— Откуда ты узнал?

— Из газет. Студия Нормана сообщила об этом и о том, что ты летишь, чтобы с ней повидаться.

Я промолчал. Вот он, кинобизнес.

— Я приготовил кофе и сэндвич.

Я взялся за кофе. Смогу ли я дотерпеть до клиники? Отчаянно хочется в туалет.

* * *

Клиника Колтона больше походила на отель, а не на больницу. Она располагалась на высоком берегу с видом на океан. Чтобы попасть туда, необходимо было проехать вверх по извилистой, а охранник у кованых ворот пропускал внутрь только тех, у кого было разрешение.

Доктор Колтон — не обычный эскулап. Он человек с деловой сметкой, который угадал потребность в конфиденциальном лечебном заведении. Кинозвезды обращаются к нему, чтобы родить или выйти из запоя, сделать пластическую операцию или оправиться от нервного срыва. И они могут быть уверены в том, что по какому бы поводу они сюда ни обратились, публика узнает только ту версию, которую они захотят преподнести ей сами.

Охранник, видимо, нас ждал, он начал открывать ворота, едва к ним приблизился наш лимузин. Репортеры забросали нас вопросами, защелкали фотоаппаратами. Один даже вскочил на бампер, но появившийся второй охранник моментально его удалил.

Я обернулся к Базу.

— Они не сдаются, да?

— Привыкай, — серьезно ответил он. — Теперь им будет интересен каждый твой шаг.

— Ерунда! Это только на сегодня. Завтра будет кто-нибудь другой.

Баз с сомнением покачал головой.

— Ты просто не читал газет и не слушал радио. Теперь ты национальный герой. Сообщения о том, как проходил твой полет, передавались по радио каждые полчаса. Завтра «Экзаминер» начинает публиковать твою биографию. Ничего подобного не было со времени Линдберга.

— С чего ты взял?

— С доставочных машин «Экзаминера». На них плакаты с твоим портретом. «Читайте историю жизни таинственной личности Голливуда — Джонаса Корда, рассказанную Аделой Сент-Джонс».

Я изумленно воззрился на База. Наверное, придется привыкать. Сент-Джонс — лучшая мастерица слезливых историй у Херста. Это означало, что сам старик указал на меня одобряющим перстом. С этого дня я буду жить как в аквариуме.

Лимузин остановился, и из двери сразу же вышел швейцар, который почтительно произнес:

— Будьте добры пройти со мной, мистер Корд.

Я поднялся за ним. Медсестра в белом халате, сидевшая за столом у входа, улыбнулась и указала на регистрационную книгу в черном кожаном переплете.

— Будьте любезны, мистер Корд. По правилам больницы все посетители должны зарегистрироваться.

Я быстро расписался, и она нажала кнопку за стойкой. Спустя секунду у стойки возникла новая медсестра и вежливо сказала:

— Идемте, мистер Корд. Я проведу вас в палату миссис Марлоу.

Мы подошли к дверям лифтов. Она нажала кнопку и посмотрела на указатель.

— Извините за неудобство, мистер Корд, но нам придется немного подождать. Оба лифта находятся около операционной.

Больница есть больница, как бы ее ни маскировали под отель. Я осмотрелся и нашел взглядом то, что искал: дверь со скромной буквой «М».

Когда дверцы лифта закрылись, я вытащил сигарету. Пахло здесь, как в любой другой больнице: спирт, антисептик, формальдегид. Запах болезни и смерти.

Лифт остановился, и мы вошли в коридор. Медсестра остановилась перед одной из дверей.

— Боюсь, вам придется погасить сигарету, мистер Корд.

На двери оказалась оранжевая табличка: «НЕ КУРИТЬ! В ПАЛАТЕ КИСЛОРОД».

Я в последний раз затянулся и загасил сигарету в пепельнице у двери.

— Входите, мистер Корд! — медсестра распахнула двери. Пройдя через тамбур, в котором оказалась еще одна медсестра, я вошел в палату.

Сначала я ее не увидел. У кровати спиной ко мне стояли Айлин Гайар, врач и еще одна медсестра. Потом, словно по сигналу, они повернулись. Я направился к кровати. Они расступились, и тут я ее увидел.

Ее голова и плечи были накрыты прозрачной кислородной палаткой. Казалось, она спит. Все, не считая лица, было закрыто плотной белой повязкой. Глаза ее были закрыты и веки казались голубоватыми. Кожа лица плотно обтягивала скулы, а щеки ввалились, так что казалось, будто плоть под ними исчезла. Ее полные губы, обычно такие живые и теплые, стали бледными и чуть приподнялись над ровными белыми зубами.

Секунду я молча стоял. Казалось, она не дышит. Я взглянул на врача. Тот покачал головой.

— Она жива, мистер Корд, — прошептал он. — Правда, находится на волосок от смерти.

— Можно с ней поговорить?

— Попробуйте, но будьте готовы к тому, что она не ответит. Она находится в таком состоянии уже десять часов. И даже если очнется, может не узнать вас, мистер Корд.

— Рина, это я — Джонас, — негромко сказал я.

Она лежала тихо, не шевелясь. Я засунул руку под палатку, нашел ее пальцы и легонько сжал их. Рука у нее была прохладная и мягкая. Она уже умерла. Умерла.

Я упал на колени и откинул пластик и склонился над ней.

— Рина, пожалуйста! — взмолился я. — Это я, Джонас. Пожалуйста, не умирай!

Ее пальцы слабо шевельнулись. Заливаясь слезами, я смотрел на нее. Ее глаза медленно открылись, и она посмотрела на меня. Сначала ее взгляд был далекий, затуманенный. Потом он прояснился, а на губах появилось подобие улыбки.

— Джонас, — прошептала она, — я знала, что ты придешь.

— Тебе всегда было достаточно только свистнуть.

Губы ее сдвинулись, но не издали никакого звука.

— Я никогда не умела свистеть, — прошептала она.

— Теперь вам лучше немного отдохнуть, миссис Марлоу, — сказал у меня из-за спины врач.

Рина медленно перевела на него взгляд.

— Нет, — прошептала она. — Пожалуйста. У меня осталось мало времени. Дайте мне поговорить с Джонасом.

— Ну хорошо. Только ненадолго.

Все вышли. Рина подняла руку и погладила меня по щеке. Я поймал ее пальцы и прижал к губам.

— Мне нужно было увидеть тебя, Джонас.

— Почему ты так долго ждала, Рина?

— Именно поэтому я и хотела тебя увидеть… чтобы объяснить.

— Зачем теперь объяснения?

— Пожалуйста, постарайся понять, Джонас. Я любила тебя с первой минуты. Но я боялась. Я приношу несчастье всем, кто меня любил. Мои мать и брат умерли, потому что любили меня. Мой отец умер в тюрьме из-за разбитого сердца.

— Но в этом не было твоей вины!

— Я столкнула Маргарет с лестницы и убила ее. Я убила моего неродившегося ребенка. Я украла у Невады карьеру. Клод покончил с собой из-за того, что я с ним делала.

— Это просто случилось. Ты не виновата.

— Нет, виновата! — хрипло возразила она. — Посмотри, что я сделала с тобой, с твоим браком. Мне не следовало приходить к тебе в отель.

— В этом виноват я. Я заставил тебя.

— Никто меня не заставлял, — прошептала она. — Я пришла, потому что хотела. А когда она вошла, я поняла, как это было неправильно.

— Почему? — с горечью сказал я. — Из-за ее пуза? Это даже не мой ребенок.

— Какая разница? Что из того, что она спала с кем-то до того, как встретила тебя? Ты же знал об этом, когда на ней женился. Если это не имело значения тогда, почему это стало важно только из-за того, что она ждет ребенка?

— Это было важно, — упрямо сказал я. — Ей нужны были только мои деньги. Как насчет полумиллиона долларов за то, чтобы брак был аннулирован?

— Это неправда. Она любила тебя. Я поняла это по боли в ее глазах. А если ей так нужны были деньги, то почему она отдала их отцу?

— Я этого не знал.

— Ты еще многого не знаешь, — прошептала Рина, — но у меня нет времени тебе рассказывать. Только одно. Я разрушила твой брак. Я виновата в том, что тот бедный ребенок растет без твоего имени. И мне хотелось бы как-то это загладить.

Она на секунду закрыла глаза.

— Я оставлю не так уж много: никогда не умела обращаться с деньгами. Но я все завещала ей, а тебя назначила душеприказчиком. Обещай, что проследишь, чтобы она их получила.

— Обещаю.

— Спасибо. Я всегда могла на тебя положиться.

— А теперь постарайся отдохнуть.

— Для чего? — прошептала она. — Чтобы протянуть еще пару дней в сумбуре, который царит у меня в голове? Нет, Джонас. Слишком больно. Я хочу умереть. Только не дай мне умереть здесь, под этим колпаком. Вынеси меня на террасу. Дай еще раз посмотреть на небо.

— Но врач…

— Пожалуйста, Джонас.

Я посмотрел на нее — и она улыбнулась. Я решительно откинул кислородную палатку и подхватил Рину на руки. Она была как пушинка.

— Как хорошо снова оказаться в твоих объятиях, Джонас, — прошептала она.

Я поцеловал ее в лоб и вышел на солнце.

— Я почти забыла, какими зелеными бывают деревья, — прошептала она. — В Бостоне есть самый зеленый дуб в мире. Отвези меня туда, Джонас.

— Отвезу.

— И не позволяй устроить из этого цирк. В нашем бизнесе они это могут.

— Знаю, подтвердил я.

— Там есть для меня место… рядом с моим отцом.

Она вдруг странно потяжелела, и ее рука соскользнула с моего плеча. Я посмотрел на нее, потом на дерево, напомнившее ей о доме. Но не увидел его из-за слез.

Когда я повернулся, в палате уже были врач и Айлин. Молча я перенес Рину на кровать, бережно уложил ее, выпрямился и посмотрел на них. Я попытался заговорить, но несколько секунд не мог произнести ни слова. Потом хриплым голосом сказал:

— Она хотела умереть на солнце.

7

Я смотрел на священника, безмолвно читающего что-то по Библии в черном переплете. Он на секунду поднял глаза, закрыл Библию и медленно пошел по дорожке. Спустя секунду за ним направились остальные. Вскоре у могилы остались только Айлин и я.

Она стояла напротив меня, худая и молчаливая, в черном платье и шляпке. Глаза ее закрывала вуалетка.

— Ну, вот и все, — устало проговорила она.

Я кивнул и посмотрел на табличку. «Рина Марлоу». Теперь осталось только имя.

— Надеюсь, все было так, как она хотела.

— Конечно.

Мы замолчали — неловко, как это бывает на кладбище с людьми, которых соединял только тот, кто лежит в могиле. Я глубоко вздохнул. Пора.

— Вас подвезти до отеля?

Айлин покачала головой:

— Я еще немного побуду тут, мистер Корд.

— С вами все будет в порядке?

Она взглянула на меня из-под вуали.

— Со мной все будет в порядке, мистер Корд. Больше со мной уже ничего не случится.

— Я пришлю за вами машину. До свидания, мисс Гайар.

— До свидания, мистер Корд. И… и спасибо вам.

Я повернулся и пошел к выходу. Толпа любопытных за полицейским кордоном на противоположной стороне дороги загудела. Я сделал все, что мог, но толпы все равно собираются. Шофер открыл мне дверь лимузина, и я сел. Он бегом вернулся за руль, и мы поехали.

— Куда теперь, мистер Корд? — бодро спросил он. — Обратно в отель?

Я обернулся и посмотрел назад. Мы находились на пригорке, и я увидел на кладбище Айлин: жалкую фигуру, спрятавшую лицо в ладони. А потом мы повернули, и она скрылась из виду.

— Так обратно в отель, мистер Корд? — повторил шофер.

— Нет, — ответил я, закуривая, — в аэропорт.

Я глубоко затянулся, обжигая легкие дымом. Неожиданно мне захотелось уехать. Бостон и смерть, Рина и мечты. У меня и без того было слишком много воспоминаний.

* * *

Грохот наполнил мои уши, и я начал выбираться из темноты, сомкнувшейся у меня над головой. Чем выше я поднимался по длинной черной лестнице, тем сильнее становился шум. Я открыл глаза.

За окном с грохотом шел состав надземной дороги, битком набитый людьми. Когда поезд проехал, в комнате воцарилась странная тишина. Я огляделся.

Это была маленькая темная комната с пожелтевшими обоями. У окна стоял стол, над ним висело распятие. Спустив ноги на пол, я сел.

— Проснулся, а?

Я начал поворачивать голову, но женщина сама подошла ко мне. Ее лицо показалось мне смутно знакомым, но вспомнить, где мы встречались, я не смог. Коснувшись щеки, я обнаружил, что она покрыта грубой щетиной.

— Давно я здесь?

Она коротко рассмеялась.

— Почти неделю. Я уже решила, что ты никогда не утолишь свою жажду.

— Я пил?

— Еще как, — сказала она, и я проследил за ее взглядом: три ящика с пустыми бутылками из-под виски.

Я потер затылок. Не удивительно, что голова болит.

— Как меня сюда занесло? — спросил я.

— Не помнишь?

Я помотал головой.

— Ты подошел ко мне возле магазина на Шестой авеню, взял за руку и сказал, что готов к уроку. Ты уже был теплый. Мы пошли в «Белую Розу», пропустили по паре рюмок, и там ты затеял драку с барменом. Так что я привела тебя домой от греха подальше.

Я протер глаза. Кое-что вспомнилось. Приехав из аэропорта, я шел пешком по Шестой авеню к конторе Нормана, когда вдруг почувствовал, что надо выпить. Дальше все было как в тумане. Помню, что искал какую-то шлюху, которая когда-то пообещала научить меня тому, чему в школе не учат.

— Так это была ты?

Она рассмеялась.

— Нет, это была не я. Но в тот момент тебе было все равно. Тебе не нужна была женщина — тебе нужно было утопить горе.

Поднявшись на ноги и обнаружив, что на мне одни трусы, я вопросительно взглянул на нее.

— Вчера, когда ты кончил пить, я отнесла твои вещи в чистку. Принесу, пока ты будешь приводить себя в порядок.

— А где ванная?

Она указала на дверь.

— Душа, правда, нет, но на ванну горячей воды хватит. Бритва над умывальником.

Когда я вышел из ванной, вещи уже ждали меня.

— Твои деньги на комоде, — сказала она. — Там все, кроме платы за виски.

Не убирая денег, я взглянул на нее:

— Почему ты привела меня сюда?

Она пожала плечами.

— Из ирландок хороших шлюх не выходит, — ответила она. — Всегда жалеем пьяных.

Я взглянул на пачку банкнот. Там было почти двести долларов. Я взял пятидолларовую бумажку и сунул ее в карман, остальное положил обратно на комод.

Она молча взяла деньги и проводила меня до двери.

— Она умерла, понимаешь? — сказала она. — И даже все виски в мире ее не вернет.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а потом она закрыла дверь, и я стал спускаться по темной лестнице на улицу. Из аптеки на углу я позвонил Макалистеру.

— Где тебя носило? — спросил он.

— Пил, — ответил я. — У тебя есть копия завещания Рины?

— Да, есть. Мы тебя по всему городу искали. Ты хоть представляешь, что творится в кинокомпании? Переполох, как в курятнике.

— Где завещание?

— Там, где ты велел мне его оставить: на столе в твоей квартире. Если мы в ближайшее время не проведем собрания насчет компании, тебе не придется беспокоиться о вложенном в нее капитале. Его просто не станет.

— О’кей, назначь, — сказал я и повесил трубку, не дав ему ответить.

* * *

Отпустив такси, я пошел по тротуару. Дети играли на газонах, с любопытством поглядывая на меня. Почти все двери были открыты, так что номеров домов не было видно.

— Вы кого-то ищете, мистер? — спросил кто-то из детей.

— Уинтроп, — ответил я. — Монику Уинтроп.

— У нее маленькая дочка? — спросил тот же парнишка. — Лет пяти?

— Кажется, да.

— Четвертый дом.

Я кивнул мальчишке и пошел в указанном направлении. У четвертого дома я взглянул на табличку под звонком: Уинтроп. Мне не открыли. Я снова нажал кнопку звонка.

— Она еще на работе, — крикнул мне мужчина из соседнего дома. — Обычно она по пути заходит за девочкой в сад.

— А когда она придет?

— Будет с минуты на минуту.

Я взглянул на часы. Было без четверти семь. Солнце садилось, унося с собой дневную жару. Я присел на ступеньки и закурил. Во рту стоял отвратительный вкус, начинала побаливать голова.

Я почти докурил сигарету, когда Моника появилась из-за угла и пошла по дорожке к дому. Впереди вприпрыжку бежала маленькая девочка.

Я встал, и малышка остановилась, глядя на меня снизу вверх. Затем она сморщила носик и крикнула тоненьким голосом:

— Мама! Какой-то дядя стоит у нас на ступеньках!

Я посмотрел на Монику. Несколько секунд мы молча рассматривали друг друга. Она казалась прежней — и в то же время изменилась. Может быть, дело было в прическе. Или в простом деловом костюме. Но скорее всего — в глазах. В них появилось то, чего раньше не было: спокойная уверенность.

Она взяла девочку на руки.

— Все в порядке, Джоан, — сказала она. — Это мамин друг.

Девочка улыбнулась:

— Привет, дядя.

— Привет, — ответил я и снова посмотрел на мать. — Привет, Моника.

— Привет, Джонас, — натянуто сказала она. — Как поживаешь?

— Нормально. Мне надо с тобой поговорить.

— О чем? Мне казалось, все вопросы решены.

— Не о нас, — поспешно сказал я. — О девочке.

Она вдруг прижала дочку к себе. В ее глазах проскользнул страх.

— При чем тут Джоан?

— Не волнуйся.

— Нам лучше войти.

Она открыла дверь, и я вошел за ней в небольшую гостиную. Она спустила дочку на пол.

— Пойди к себе в комнату и поиграй с куклами, Джоан.

Девочка радостно засмеялась и убежала. Моника повернулась ко мне.

— Вид у тебя усталый, — сказала она. — Долго ждал?

— Нет, — покачал я головой.

— Присаживайся. Я приготовлю кофе.

— Не беспокойся, я тебя не задержу.

— Ничего страшного, — поспешно сказала она. — Мне не трудно. Не так уж часто у нас бывают гости.

Она вышла на кухню, а я опустился в кресло и оглядел комнату. Почему-то мне трудно было поверить в то, что она живет здесь. Обстановка была как на рекламе дешевой мебели. В этом не было ничего плохого, нет. Просто все здесь было аккуратно, практично и дешево. А у Моники раньше был вкус к дорогой элегантности.

Она вернулась с чашкой дымящегося черного кофе и поставила ее на стол возле меня.

— Два куска сахара, правильно?

— Правильно.

Она положила сахар и размешала кофе. Я выпил немного и почувствовал себя лучше.

— Прекрасный кофе, — сказал я.

— Лучший друг работающей женщины, — сказала она. — Растворимый кофе. Неплохой, когда к нему привыкнешь.

— И что только люди не придумают!

— Хочешь пару таблеток аспирина? — предложила она. — Похоже, что у тебя голова болит.

— Как ты догадалась?

Она улыбнулась.

— Мы ведь были женаты, забыл? Когда у тебя болит голова, ты по-особому хмуришь лоб.

— Две, пожалуйста, — сказал я. — Спасибо.

Она принесла таблетки и села напротив, внимательно глядя на меня.

— Удивился, обнаружив меня в таком месте?

— Да, слегка, — ответил я. — До недавнего времени я не знал, что ты не оставила себе те деньги, которые я тебе дал. Почему?

— Они мне были не нужны, — призналась она просто. — А отцу — нужны. Вот я и отдала их ему. Он вложил их в дело.

— А что было нужно тебе?

После секундной заминки она ответила:

— То, что есть у меня сейчас: Джоан. И чтобы меня оставили в покое. Я оставила себе столько денег, чтобы уехать на восток и родить ребенка. Когда девочка подросла, я пошла работать. — Она улыбнулась. — Тебе это, конечно, покажется мелочью, но я работаю теперь старшим менеджером по персоналу и зарабатываю семьдесят долларов в неделю.

Я молча допил кофе и спросил:

— Как Амос?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Ничего не слышала о нем вот уже четыре года. Как ты узнал мой адрес?

— От Рины.

Она помолчала, потом глубоко вздохнула и сказала:

— Мне очень жаль, Джонас. — В ее взгляде читалось искреннее сочувствие. — Ты можешь мне не верить, но мне действительно очень жаль. Я прочла в газетах. Как ужасно. Иметь так много, и вот так уйти.

— У Рины не осталось родственников, — сказал я, — поэтому я здесь.

На ее лицо отразилось недоумение.

— Не понимаю.

— Она оставила все свое состояние твоей дочери. Не знаю, сколько точно — тридцать или сорок тысяч после уплаты всех налогов и долгов. Она назначила меня душеприказчиком и заставила обещать, что девочка все получит.

Внезапно она побледнела, и в глазах ее блеснули слезы.

— Зачем она это сделала? Она ничего не была должна мне.

— Она винила себя за то, что случилось с нами.

— В том, что случилось с нами — моя и твоя вина, — горячо возразила она. — И глупо теперь вспоминать об этом. Это было и прошло.

Секунду я смотрел на нее, потом поднялся.

— Ты права, Моника. Это было и прошло, — сказал я и направился к двери. — Свяжись с Макалистером, он приготовит все бумаги.

Она заглянула мне в глаза.

— Почему бы тебе не остаться поужинать? У тебя усталый вид.

Я не стал объяснять ей, что у меня похмелье, и вежливо ответил:

— Нет, спасибо. Мне пора. Меня ждут дела.

На ее лице появилось странное, почти горькое выражение.

— О, я почти забыла. Твои дела.

— Точно.

— Я, наверное, должна быть тебе благодарна за то, что ты нашел время зайти, — сказала она и повернулась, не дав мне времени ответить. — Джоан, иди сюда и попрощайся с хорошим дядей.

Девочка вернулась в комнату с маленькой куклой и улыбнулась мне:

— Это моя куколка!

Я улыбнулся ей в ответ:

— Очень милая куколка.

— Скажи «до свидания», Джоан.

Девочка подала мне руку и сказала серьезно:

— До свидания, дядя. Приходи к нам еще. Когда-нибудь. Скоро.

Я пожал ей ручку и ответил:

— Приду, Джоан. До свидания.

Она улыбнулась, быстро выдернула руку и снова выбежала из комнаты.

— Пока, Моника. Если что-нибудь понадобится, звони.

— У меня все будет хорошо, Джонас, — улыбнулась она и протянула руку. — Спасибо. И, конечно, если бы Джоан понимала, то тоже поблагодарила бы тебя.

Я ответил на ее улыбку.

— Она славная девочка.

— До свидания, Джонас.

Она стояла в дверях, когда я шел по дорожке.

— Джонас! — окликнула она меня.

Я обернулся.

— Да, Моника?

Она поколебалась и вдруг рассмеялась.

— Ничего, Джонас. Не переутомляйся.

— Постараюсь! — засмеялся и я.

Она закрыла дверь, и я продолжил путь. Форест Хиллз, Куинс — ну и местечко! Я прошел шесть кварталов, прежде чем смог поймать такси.

* * *

— Но что мы будем делать с компанией? — спросил Вулф.

Посмотрев на него, я взял бутылку с бурбоном и снова налил себе рюмку, а потом подошел к окну и стал смотреть на Нью-Йорк.

— Как насчет «Грешницы»? — осведомился Дэн. — Мы должны решить, что с ней делать. Я уже начал переговоры насчет Джин Харлоу.

Я в ярости повернулся к нему.

— Мне не нужна Харлоу! — рявкнул я. — Это был фильм Рины.

— Но, Бог мой, Джонас! — вскричал Дэн. — Вы же не можете выбросить сценарий! Это влетит вам в полмиллиона — придется же расплачиваться с Де Миллем.

— Плевал я на то, сколько это будет стоить. Фильма не будет.

В комнате повисла тишина, и я снова отвернулся к окну. Слева огни Бродвея уходили прямо в небо, а справа за рекой находился район Форест Хиллз. Я скривился и выпил. В одном Моника была права. Я слишком много работаю.

Слишком много людей висело на мне, слишком много предприятий. «Взрывчатые вещества Корда». «Пластмассы Корда». «Самолеты Корда». «Интер-Континентал Эйрлайнз». А теперь я владел еще и кинокомпанией, которая мне была не нужна.

— Ладно, Джонас, — спокойно проговорил Макалистер. — Что ты намерен делать?

Я подошел к столу и снова наполнил стакан. Решение созрело. Теперь я знал, что буду делать отныне. Только то, что хочу. Пусть сами зарабатывают деньги и показывают мне, чего они стоят.

Я повернулся к Дэну Пирсу.

— Ты вечно твердил, что можешь делать картины лучше других, — сказал я. — Ладно. Ты отвечаешь за производство.

Прежде чем он успел ответить, я повернулся к Вулфу.

— Тебя волнует судьба компании. Теперь можешь волноваться по-настоящему. Ты отвечаешь за все остальное — прокат, кинотеатры, управление.

Я отвернулся и снова подошел к окну.

— Хорошо, Джонас, — сказал Макалистер. — Но ты не назвал членов правления.

— Ты, Мак — председатель совета директоров. Дэн — президент. Дэвид — вице-президент. — Я отпил глоток. — Еще есть вопросы?

Они переглянулись, и Мак сказал:

— В твое отсутствие Дэвид провел анализ. Компании требуется около трех миллионов долларов на этот год, чтобы поддержать ее на прежнем уровне.

— Получите миллион, — сказал я. — Обойдетесь этим.

— Но, Джонас, — запротестовал Дэн, — как я смогу делать фильмы без денег?

— Если не сможешь, — прорычал я, — убирайся, и я найду того, кто сможет.

Лицо Дэна побледнело. Сжав губы, он промолчал. Я перевел взгляд на остальных.

— Это относится и к вам. С сегодняшнего дня я больше ни с кем не нянчусь. Тот, кто не справляется, может выметаться. С этого момента никто меня не дергает. Если вы мне понадобитесь, я с вами свяжусь. Если вам надо что-то сообщить — отправьте письмо. Все, джентльмены. Спокойной ночи.

Когда дверь за ними закрылась, я ощутил внутри тяжелый комок гнева. Я снова подошел к окну. Форест Хиллз. Интересно, что у них там за школы, чтобы туда могла ходить такая девочка, как Джоан. Я допил то, что оставалось в стакане. Ком стал еще тяжелее. Вдруг я понял, что хочу женщину.

Набрав номер, я попросил Жозе из «Рио-Клуб».

— Слушаю, мистер Корд.

— Жозе, — сказал я. — Послушай, та девочка, что поет румбу. С такими большими…

— Глазами, — закончил он и рассмеялся. — Хорошо, мистер Корд, она будет у вас через полчаса.

Я положил трубку и, взяв бутылку со стола, снова подошел к окну. Этим вечером я кое-что понял.

Люди готовы заплатить любую цену за то, чего они по-настоящему хотят. Моника готова жить в Куинсе, чтобы быть вместе с дочерью. Дэн проглотит любые оскорбления, лишь бы снимать кино. Вулф готов на все, лишь бы доказать, что сможет управлять компанией лучше, чем его дядя Берни. А Мак продолжает платить за ту уверенность в будущем, которую я ему дал.

У каждого есть своя цена. Это могут быть деньги, власть, слава, секс — все, что угодно. Главное — знать, чего они хотят.

В дверь постучали.

— Войдите.

Она вошла, мерцая темными глазами. Ее длинные черные волосы доставали почти до бедер, а вырез платья чуть ли не до пупка демонстрировал белизну ее кожи. Она улыбнулась мне.

— Добрый вечер, мистер Корд. Как мило, что вы пригласили меня к себе.

— Выпей и раздевайся, — сказал я.

— Я не такая! — отрезала она и повернула к двери.

— А мои пятьсот долларов говорят, что такая.

Она снова повернулась ко мне и улыбнулась, а руки уже были заняты застежкой на спине. Я отвернулся к окну.

Куинс был освещен куда более скудно, чем Манхэттен. Внезапно меня охватило бешенство, и я с силой дернул шнурок жалюзи. Они с шумом закрыли от меня город. Я повернулся к девушке.

Она смотрела на меня, широко открыв глаза. На ней были только тугие черные трусики, а скрещенные на груди руки прикрывали только соски.

— Зачем это? Никто нас здесь не увидит.

— Надоело смотреть на Куинс, — сказал я и направился к ней.

КНИГА ШЕСТАЯ

ИСТОРИЯ ДЭВИДА ВУЛФА

1

Дэвид Вулф вошел в номер отеля, не раздеваясь бросился на кровать и уставился в темный потолок. Было около часу ночи, но казалось, будто ночь наступила тысячу лет назад. Он испытывал усталость — и в то же время он был возбужден и одновременно подавлен; ощущение победы сопровождалось горьким привкусом поражения.

Это был шанс. Впервые забрезжила заря его тайных амбиций и надежд. Тогда откуда это странное смятение? Никогда прежде такого не было. Он всегда точно знал, чего хочет. До сих пор все было просто: он шел к цели по прямой.

Дело, видимо, в Корде, решил он. Интересно, как он подействовал на остальных. Он все еще ощущал тот шок, с которым увидел Корда впервые с тех пор, как тот улетел на побережье.

Прошло пятнадцать дней — всего две недели, а уже воцарилась паника и компания начала разваливаться. И он ничего не мог сделать. Казалось, компания впала в кому и ждала вливания, которое дало бы ей новую жизнь.

И вот, наконец, Корд сидел перед ними с полупустой бутылкой бурбона на столе — изможденная оболочка человека, с которым они расстались всего две недели назад. Он похудел, и лицо его сильно осунулось. Но его глаза говорили, что изменения не ограничились чисто внешними. Изменился сам человек.

Сначала Дэвид не мог понять, что случилось. Но в какой-то миг ему вдруг открылось абсолютное одиночество этого человека. Казалось, окружающие стали для него абсолютно чуждыми — как дети, чьи простые желания он давно перерос. Он будет терпеть их, пока они будут ему нужны, а потом удалится в тот мир, где обитает один.

Выйдя от Корда и спускаясь в лифте, все трое молчали, пока не оказались в вестибюле среди толпы жаждущих попасть на ночное шоу. Макалистер нарушил молчание:

— Мне кажется, нам не помешает найти спокойное место и поговорить.

— Как насчет бара? — предложил Пирс. — Если он еще открыт.

Когда официант принес их заказ, Макалистер поднял рюмку.

— За удачу.

Выпив, они поставили рюмки на стол. Макалистер обвел их взглядом.

— Что ж, с этой минуты все зависит от нас. Я хотел бы внести какой-то существенный вклад, — сказал он несколько натянутым тоном, — но я адвокат и почти ничего не знаю о кино. Что я могу сделать, так это разъяснить план реорганизации, одобренный Джонасом еще до сделки.

Только теперь Дэвид понял, какую дальновидность проявил Джонас, сменив прежние акции на новые, привилегированные, чтобы расплатиться по некоторым долгам корпорации и закладным на всю недвижимость компании. Взамен этого он предоставлял компании рабочий капитал в миллион долларов.

Далее Макалистер перешел к вопросу о вознаграждениях. Дэвиду и Дэну Пирсу предлагаются контракты на семь лет с начальным жалованьем в шестьдесят пять тысяч долларов в год и последующей ежегодной прибавкой в тринадцать тысяч до окончания контракта. Кроме того, каждому будут компенсированы все расходы, а в случае прибыли — бонус в размере полутора-двух процентов наличными или в акциях.

— Вот вроде и все, — подытожил Макалистер. — Есть вопросы?

— Звучит неплохо, — заметил Дэн Пирс. — Но где гарантии, что Джонас обеспечит нам работу и после того, когда миллион уйдет? Сам-то он полностью защищен своими акциями и закладными.

— Вы правы, — согласился Макалистер. — У вас нет никаких гарантий, но и он не застрахован от потерь, если ваша работа окажется плохой. Насколько я понимаю, будущее в ваших руках.

— Но если Дэвид не ошибся в своих подсчетах, — продолжил Дэн, — мы и половины нашего первого фильма не отснимем, как нам уже неоткуда будет выплачивать недельный заработок. Не знаю, что на Джонаса нашло. Как можно без денег ставить миллионные картины?

— А кто сказал, что мы обязаны ставить миллионные картины? — негромко спросил Дэвид.

Ему вдруг все стало ясно. В первый момент он был слегка разочарован тем, что Корд не поставил его во главе студии. Но Джонас знал, что делал. На самом деле студия всего лишь фабрика, выпускающая продукцию. Администрация, прокат и кинотеатры будут в его руках, а именно они приносят деньги. Деньги определяют политику студии, а деньгами распоряжается он.

— На миллион мы можем выпустить десять картин. И первая начнет приносить доход еще до того, как в производство уйдет пятая.

— Это не для меня, — быстро заявил Дэн. — Я не для того зарабатывал себе репутацию, чтобы штамповать поделки.

— Остальные студии не такие гордые, — жестко проговорил Дэвид.

— Пусть занимаются этим, если хотят! — огрызнулся Дэн. — Я не собираюсь жертвовать своей репутацией.

— Не мели чушь! — взорвался Дэвид. — Единственное, что ценится в кино — это успех. Никого не волнует, как ты его достигаешь. Всем известно, что ты втянул Корда в это дело, потому что тебе захотелось стать продюсером. И если ты уйдешь, никакой репутации у тебя не останется.

— Кто сказал, что я собираюсь уйти?

Дэвид расслабился в кресле. Его охватило новое ощущение власти. Теперь он понимал, почему дядя Берни так не хотел уходить. Он пожал плечами.

— Ты слышал, что сказал Корд. Откажешься ты — найдем другого.

Пирс уставился на него, потом перевел взгляд на адвоката. Лицо Макалистера ничего не выражало.

— Сказать можно что угодно, — проворчал Пирс. — Допустим, я впрягусь в это. А чем станешь заниматься ты?

— Позабочусь о том, чтобы мы оставались на плаву, — ответил Дэвид.

— Как? — заинтересованно спросил Макалистер.

— Завтра я уволю сорок процентов служащих.

— Крутая мера, — заметил Макалистер. — А работать в таких условиях можно будет?

Дэвид внимательно взглянул на адвоката. Это было очередное испытание.

— Мы сможем работать, — спокойно произнес он.

— Так друзей не заводят, — вмешался Пирс.

— Это меня не волнует, — язвительно бросил Дэвид. — Я не стремлюсь к популярности. И это будет только начало. Компания должна выжить во что бы то ни стало.

Мгновение адвокат пристально смотрел на Дэвида, который заметил в глубине его глаз холодный блеск улыбки. Макалистер повернулся к Пирсу:

— Что скажешь?

— Думаю, справимся, — улыбнулся Дэн. — Иначе зачем было Джонасу делать его вице-президентом?

Макалистер полез в портфель.

— Вот твой контракт, — сказал он Дэвиду. — Джонас просил тебя подписать его сегодня.

— А Дэн?

Макалистер улыбнулся.

— Дэн подписал свой в день заседания правления.

На мгновение Дэвида охватила злость. Значит, они разыграли его, чтобы посмотреть, что будет. Но в следующий миг он взял себя в руки. Какая разница? Он взял ручку, протянутую Макалистером.

Все только начинается. Они пока еще посторонние, и пройдет немало времени, пока они узнают компанию так, как знает ее Дэвид уже сейчас. А к тому моменту это уже не будет иметь значения.

Подписав контракт, он получил власть.

* * *

Дверь приоткрылась, и полоска света прорезала темноту.

— Ты здесь, Дэвид?

Он сел на кровати и включил лампу.

— Да, дядя Берни.

Норман вошел.

— Ну что? — спросил он. — Ты видел его?

— Видел, — ответил Дэвид, закуривая. — Выглядит ужасно. Видимо, смерть Рины стала для него ударом.

— Мне его не жаль, — горько сказал Норман. — После того что он сделал со мной.

Он достал из кармана сигару и сунул в рот, не зажигая.

— Он предложил тебе работу?

Дэвид кивнул.

— Какую?

— Вице-президент.

— Вот как? — заинтересованно спросил дядя, удивленно поднимая брови. — А кто президент?

— Дэн Пирс. Он будет снимать картины, а я займусь всем остальным — прокатом, кинотеатрами, управлением.

— Мальчик мой, я горжусь тобой! — широко улыбнулся Норман и хлопнул Дэвида по плечу. — Я всегда говорил, что ты себя еще покажешь.

Дэвид с удивлением взглянул на дядю. Он ожидал другой реакции. Более естественным было бы услышать обвинения в предательстве.

— Неужели?

— Ну конечно! — с воодушевлением отозвался Берни. — Чего же еще мне ждать от сына своей сестры?

Дэвид уставился на него.

— Я думал…

— Мало ли что ты думал! Что было — то прошло. Теперь мы сможем работать вместе. Я покажу тебе такой способ делать деньги, какой тебе и не снился!

— Делать деньги?

— Конечно, — Берни понизил голос до конфиденциального шепота, — неевреям с нами не тягаться. Никто ничего не узнает! Завтра я дам знать всем поставщикам о том, что старые договоры в силе. Только ты будешь получать двадцать пять процентов.

— Двадцать пять процентов?

— А что? — озабоченно спросил Берни. — Двадцать пять процентов тебе мало?

Дэвид промолчал.

— Ладно, твой дядя — не жмот. Пятьдесят.

Затушив сигарету, Дэвид подошел к окну и стал смотреть на парк.

— В чем дело? — забеспокоился дядя. — Пятьдесят — разве не справедливо? Ты ведь кое-что мне должен. Если бы не я, ты никогда не получил бы эту работу.

Дэвид проглотил горький комок в горле и обернулся.

— Я тебе должен? — гневно спросил он. — За те годы, когда ты гонял меня в хвост и гриву за тухлые триста пятьдесят в неделю? Каждый раз, когда я просил у тебя прибавки, ты плакался, что компания и так несет потери. И все это время ты откачивал по миллиону в год!

— Это совсем другое, — возразил старик. — Ты не понимаешь.

Дэвид рассмеялся.

— Я все прекрасно понимаю, дядя Берни. Я понимаю, что ты высосал из компании пятнадцать миллионов чистыми, которых тебе не истратить, даже если ты проживешь до тысячи лет. И тебе все мало!

— Ну и что в этом такого? Я их заработал и имею на них право. А ты бы хотел, чтобы от всего отказался только потому, что какой-то чужак дал мне отставку?

— Да.

— Ты на стороне этого… этого нациста? Против своей плоти и крови? — завопил старик, багровея от гнева.

— Мне не нужно вставать на чью-то сторону, дядя Берни, — негромко ответил Дэвид. — Ты же сам признал, что это больше не твоя компания.

— Но теперь ею управляешь ты.

— Вот именно. Я, а не ты.

— Значит, ты все оставишь себе? — возмутился Берни.

Дэвид молча отвернулся. На мгновение воцарилась тишина, а потом Берни с горечью сказал:

— Ты еще хуже, чем он. Он, по крайней мере, не обкрадывает родных!

— Оставь меня в покое, дядя, — сказал Дэвид, не оборачиваясь. — Я устал и хочу немного поспать.

Услышав звук хлопнувшей двери, Дэвид устало прижался лбом к оконному стеклу. Так вот почему старик не вернулся в Калифорнию после заседания правления. Он снова ощутил горький ком в горле.

С улицы донесся далекий звон. Дэвид повернул голову. Звук стал громче: карета скорой помощи повернула с Пятой авеню на Пятьдесят девятую улицу. Он отошел от окна, пытаясь избавиться от этого звона. Так было всю его жизнь.

Когда он сидел с отцом на козлах фургона старьевщика, он слышал только этот звук. Звон.

2

Колокольчики лениво позвякивали у него за спиной: усталая лошадь брела среди тележек, запрудивших Ривингтон-стрит. Нещадно палило знойное летнее солнце. Поводья неподвижно лежали в его ладонях: лошадь сама начинала двигаться, как только перед ней появлялся просвет.

— Старье берем!

Борода отца развевалась, глаза скользили по окнам в поисках клиентов. В старике ощущалось некое достоинство. Широкополая касторовая шляпа, привезенная с родины; полы черного длинного сюртука, доходившего до щиколоток; слегка помятый воротничок крахмальной рубашки, стянутый галстуком, большой узел которого находился под самым кадыком. Его лицо было бледным и холодным, в то время как Дэвид обливался потом. Казалось, плотный черный сюртук защищает отца от палящего солнца.

— Эй, старьевщик!

Дэвид первым увидел старуху, которая махала им из окна пятого этажа.

— Это миссис Саперштейн, папа.

— Вижу, — проворчал отец. — Ау, миссис Саперштейн!

— Это вы, мистер Вулф?

— Да, — крикнул старик. — Что у вас?

— Поднимайтесь, покажу.

— Мне не нужны зимние вещи, — крикнул отец. — Кто их купит?

— А кто говорил про зимние вещи? Поднимайтесь и увидите.

— Привяжи лошадь, — распорядился отец, указав на свободное пространство между двумя тележками, — и потом поднимайся за товаром.

Дэвид кивнул. Отец пересек улицу и исчез в подъезде. Дэвид остановил лошадь у обочины, привязал к пожарному гидранту, повесил торбу под ее унылую морду и пошел за отцом.

Дэвид в полутьме пробрался по коридору к лестнице. Остановившись у двери, он постучал. Ему сразу же открыли.

— Входи, входи.

Дэвид зашел на кухню и увидел отца, сидевшего за столом. Перед ним стояла тарелка с печеньем.

— Хочешь чаю, Дэвид? — предложила женщина, подходя к плите.

— Нет, спасибо, миссис Саперштейн, — вежливо ответил он.

Она достала красную жестяную коробочку с полки и тщательно отмерила в чайничек две ложки заварки. Налитый в стакан чай оказался почти таким же черным, как кофе.

Отец положил кусочек сахара в рот. Сделав первый обжигающий глоток, он открыл рот и сказал:

— А!

— Хороший, правда? — заулыбалась Саперштейн. — Настоящий чай. Как дома. А не тот, который пытаются продавать здесь.

Отец кивнул и снова взял стакан. Когда он поставил его обратно на стол, тот был уже пуст. Дань вежливости отдана, пора было приступать к делу.

— Ну что, миссис Саперштейн?

Но миссис Саперштейн еще не была готова говорить о деле. Она посмотрела на Дэвида.

— Какой славный мальчик ваш Дэвид, — сказала она. — Таким в его возрасте был и мой Говард. — Она взяла тарелку с печеньем и подала Дэвиду. — Возьми штучку. Я сама пекла.

Дэвид положил печенье в рот. Оно оказалось сухим и сразу раскрошилось во рту.

— Возьми еще, а то ты такой худой. Тебе надо есть.

Дэвид помотал головой.

— Миссис Саперштейн, — сказал отец. — Я — человек занятой, и уже поздно. У вас есть что-нибудь для меня?

Женщина кивнула, и они проследовали за ней через темный коридор в одну из комнат, где на кровати лежало несколько пар обуви, платья, мужские костюмы, рубашки и даже пальто.

Отец подошел, и укоризненно сказал:

— Зимняя одежда. И ради этого я поднимался на пятый этаж?

— Совсем как новая, мистер Вулф! Моего сына Говарда и его жены. Носили только один сезон. Они собирались отдать это Армии спасения, но я настояла, чтобы прислали мне.

Отец не ответил. Он быстро разбирал вещи.

— Мой сын Говард живет в Бронксе, — гордо сказала она. — Он врач.

— Два доллара за все, — объявил отец.

— Но, мистер Вулф! — воскликнула она. — Это стоит по крайней мере двадцать долларов!

Отец пожал плечами.

— Я покупаю их только для того, чтобы отправить в ОПИЕ. Армия спасения не даст и того.

Дэвид их почти не слушал. ОПИЕ означало Общество помощи иммигрантам-евреям. Утверждению отца он не поверил. Он точно знал, что вещи никогда не попадут в ОПИЕ. После того как мать их тщательно почистит, они попадут в какой-нибудь магазин поношенной одежды.

— Десять долларов! — не сдавалась миссис Саперштейн. Она уже торговалась всерьез. — На меньшее я не соглашусь. Иначе Говарду даже не было смысла их сюда привозить! Один только бензин отсюда до Бронкса сколько стоит!

— Пять долларов и ни цента больше.

— Шесть! По крайней мере, расходы на бензин окупятся!

— Насколько я знаю, метро по-прежнему работает, — отвечал ей отец. — Почему я должен платить за то, что ваш сын — большая шишка с автомобилем?

— Пять пятьдесят.

Он взглянул на нее, затем пожал плечами и полез за кошельком.

— Пять пятьдесят, — вздохнул он. — Бог свидетель, я в убытке.

Он сделал Дэвиду знак и стал отсчитывать деньги в руку женщине. Дэвид завернул все вещи в пальто и перевязал рукавами. Взвалив тюк на плечо, он стал спускаться по лестнице.

Забросив тюк в фургон, он отвязал лошадь и взобрался на козлы.

— Эй, Дэви!

На тротуаре стоял высокий парень.

— Я весь день тебя ищу.

— Мы были в Бруклине, — ответил Дэвид. — Отец сейчас придет.

— Я быстро. Шоки дает тебе десять долларов, если пригонишь сегодня лошадь с повозкой. Нужно отвезти кое-что за город.

— Но ведь сегодня — пятница.

— То-то и оно. На улицах будет пусто. Некому будет думать, что мы делаем в такое время. И легавые фургон старьевщика не тронут.

— Постараюсь, — сказал Дэвид. — Во сколько, Иглонос?

— В девять у гаража Шоки. Твой старик идет. Пока!

— С кем это ты разговаривал? — спросил отец.

— С одним парнем, папа.

— С Исидором Шварцем?

— Угу, с Иглоносом.

— Держись от него подальше, Дэвид, — строго сказал отец. — Его нам только не хватало. Лодырь. Один из тех паршивцев, что слоняются вокруг гаража Шоки и тащат все, что плохо лежит.

Дэвид кивнул.

— Отведи лошадь в конюшню. Скажи матери, чтобы к семи был готов ужин.

3

Когда Дэвид свернул в узкий переулок у гаража, к нему поспешно подошел Иглонос.

— Это ты, Дэвид?

— А кто же еще? — усмехнулся Дэвид.

— Да мы уж подумали, что ты не появишься. Ведь почти десять.

— Я ждал, чтобы мой старик лег, — сказал Дэвид, останавливая лошадь рядом с гаражом.

Появился Шоки, блестя лысиной. Он был невысокого роста, с широкой грудью и длинными, почти до колен, руками.

— Долго же ты добирался, — проворчал он.

— Главное, что я здесь.

Шоки повернулся к Иглоносу.

— Начинай грузить. Он тебе поможет.

Дэвид соскочил с козел и вошел в гараж. Длинный ряд металлических канистр отражал свет единственной лампочки, подвешенной под самым потолком. Дэвид присвистнул.

— Да здесь штук сорок!

— Смотри-ка, он умеет считать! — бросил Шоки.

— А значит четыреста фунтов. Старушка Бесси столько не потянет.

— В прошлый раз было столько же, — заявил Шоки.

— Ничего подобного. В тот раз было только тридцать, и то я думал, она отбросит копыта. И что тогда будет? Мертвая лошадь и двести галлонов спиртного!

— Ну, в последний раз, Дэви, — попросил Шоки. — Я обещал Дженнуарио.

— Почему ты не берешь один из своих грузовиков?

— Не могу. Остановят. А фургон старьевщика никто не ждет.

— Я возьму не более двадцати пяти.

— На этот раз дам двадцатку.

Дэвид не ответил, размышляя. Двадцать долларов. Столько его отец не выручает и за неделю. А это — шесть дней в дождь, и в зной, и в мороз. Каждый день, кроме субботы.

— Четвертак! — сказал Шоки.

— Ладно, рискну.

— Тогда грузим.

Шоки подхватил по канистре в руку.

Бесси медленно тащила повозку к окраине. На углу Дэвид придержал лошадь, пропуская грузовик. К нему медленно подошел полисмен.

— Что это ты сегодня выехал, Дэви?

Дэвид невольно покосился назад. Канистры со спиртным были спрятаны под брезентом и забросаны тряпьем.

— Я слышал, что на фабрике дают хорошие деньги за тряпье, — сказал он. — Решил свезти туда остатки.

— А где отец?

— Сегодня пятница.

— А! — полицейский проницательно посмотрел на Дэвида. — А он знает, что тебя нет дома?

Дэвид молча покачал головой. Полицейский рассмеялся.

— Все дети одинаковы!

— Надо вернуться, пока старик не спохватился, — сказал Дэвид и дернул поводья. Старушка Бесси двинулась, но полицейский снова окликнул Дэвида.

— Передай отцу, пусть присмотрит что-нибудь для девятилетнего мальца, — крикнул он. — Мой Майкл уже из всего вырос.

— Хорошо, мистер Дойл, — пообещал Дэвид.

Когда Дэвид подъехал к платформе, Шоки и Иглонос были уже там. Дженнуарио стоял рядом, наблюдая, как они начали разгружать.

Внезапно из темноты возникли два сыщика с пистолетами наготове.

— Всем стоять!

Дэвид застыл, сжимая в руках канистру. На мгновение ему пришло в голову бросить ее и бежать, но тогда фургон и Бесси останутся. Что он тогда скажет отцу?

— Клади канистру, парень, — сказал один из детективов.

Дэвид медленно опустил канистру на землю.

— Лицом к стене!

Дженнуарио улыбался. Казалось, его ничуть не встревожило происходящее.

— Зайдем на минуту, лейтенант, — спокойно сказал он. — Я уверен, что мы все уладим.

Лейтенант проследовал за Дженнуарио в помещение, и через десять минут они вышли оттуда, улыбаясь.

— Все в порядке, ребята, — сказал лейтенант. — Похоже, мы ошиблись. Мистер Дженнуарио все объяснил. Идем.

Они испарились так же быстро, как и появились. Дэвид продолжал стоять и глядеть им вслед, открыв рот.

* * *

Иглонос молча ехал рядом с Дэвидом до самой конюшни.

— Я же тебе говорил, все на мази, — сказал он Дэвиду, когда они вышли на улицу.

Дэвид решил, что даже двадцать пять долларов не стоили такого риска.

— Я завязываю, Иглонос. Все.

Иглонос рассмеялся.

— Что, испугался?

— Точно. Надо найти другой способ зарабатывать на жизнь.

— Найдешь, скажи мне! — усмехнулся Иглонос. — Кстати, Шоки приволок к себе пару китаяночек. Говорит, нам можно сегодня их трахнуть, если захотим.

Дэвид не ответил.

— Там будет Син-Лу, — добавил Иглонос. — Помнишь, та смазливенькая танцовщица? Она еще бреет свою киску.

Дэвид колебался, чувствуя, как по нему прокатывается горячая волна возбуждения.

* * *

Часы над «Голдфарб Деликатессен» показывали час ночи, когда Дэвид свернул на свою улицу и увидел возле дома полицейскую машину. У входа столпился народ.

Дэвида охватил страх. Что-то случилось. Полиция приехала арестовать его. Больше всего ему хотелось убежать, но что-то тянуло обратно к дому.

— Что случилось? — спросил он у мужчины, стоявшего с краю.

— Не знаю, — ответил тот. — Один коп сказал, что наверху кто-то умирает.

Дэвид протиснулся через толпу. Взбегая по лестнице на третий этаж, он услышал истошный крик.

Его мать билась в руках двоих полицейских.

— Хаим! Хаим!

У Дэвида сжалось сердце.

— Мама, — окликнул он ее, — что случилось?

Мать устремила на него невидящий взгляд.

— Я вызывала доктора, а пришли полисмены, — объяснила она и снова закричала: — Хаим!

Дэвид проследил за ее взглядом. Дверь туалета была открыта. На сиденье сидел отец, неловко привалившись к стене. Глаза и рот у него были открыты; по седой бороде что-то текло.

— Хаим! — возмущенно крикнула мать. — Ты сказал мне, что тебя пучит. Ты не сказал, что идешь умирать!

4

— Значит, это я виноват, что его отец умер раньше, чем он успел закончить школу? — раздраженно говорил дядя Берни.

Дэвид сидел на краю стула и смотрел на мать.

— Я не прошу у тебя милостыни, Берни, — сказала она. — Дэвиду нужна работа. Это все, о чем прошу.

Норман подозрительно оглядел племянника.

— Может, ты хочешь стать вице-президентом моей компании?

Дэвид гневно вскочил.

— Я ухожу, мама, — сказал он. — Все, что о нем говорили, правда.

— Все, что обо мне говорили? — взвился дядя. — А что обо мне говорили?

Дэвид в упор взглянул на него.

— Говорили, что вы не приехали на похороны отца, потому что боялись, как бы кто не попросил у вас несколько центов.

— Так я должен был приехать из Калифорнии за день? — заорал Норман. — У меня еще не выросли крылья!

Дэвид шагнул к двери.

— Погоди, Дэвид, — тихо сказала мать и повернулась к своему брату. — Когда тебе перед войной понадобилось пятьсот долларов, чтобы начать дело, у кого ты их взял?

Выдержав паузу, она ответила сама:

— У моего бедного мужа, Хаима-старьевщика. Он дал тебе деньги, а ты дал ему взамен кусок бумаги. Этот кусок бумаги есть у меня до сих пор, а вот деньги нам вернули?

— Бумага? — встрепенулся Берни. — Какая бумага?

— Она все еще у меня. В той самой шкатулке, куда положил ее Хаим, когда дал тебе деньги.

— Покажи-ка.

Теперь он начал припоминать. Это была долговая расписка, по которому его зятю причиталось пять процентов акций компании. Он начисто забыл об этом. Но хороший юрист мог выжать из этого приличные деньги.

Сестра вручила ему листок бумаги. Он пожелтел, но дата была видна четко. 7-е сентября 1912 года. Четырнадцать лет назад. Как время летит!

Он посмотрел на сестру.

— Нанимать на работу родственников — против моих правил, — сказал он.

— А кто узнает о том, что он твой племянник? К тому же никто не будет стараться для тебя больше, чем твоя же плоть и кровь.

Секунду он смотрел на сестру, а потом встал.

— Ладно. Мне это не нравится, но, может, ты права. Родня есть родня. Возле реки, на 43-й улице, у нас склад. Пусть работает там.

— Спасибо, дядя Берни, — искренне поблагодарил его Дэвид.

— Но запомни: ни слова о том, что ты мой племянник. Иначе вылетишь с работы.

— Конечно, дядя Берни.

Норман сложил бумагу и сунул в карман.

— Я забираю ее, — сказал он сестре. — Вышлю тебе чек на пятьсот долларов плюс проценты за четырнадцать лет.

Сестра смутилась.

— Ты уверен, Берни, что можешь себе это позволить? Спешить некуда. Если Дэвид будет работать, мы проживем.

— Могу или не могу — какая разница, — великодушно сказал Берни. — Пусть никто не говорит, будто Берни Норман не держит слова.

* * *

Ранним утром Дэвид подходил к грязновато-серому зданию у реки. «Норман Пикчерс» принадлежали пятый и шестой этажи. Дэвид поднялся на лифте и медленно прошел между двумя рядами стеллажей. В конце прохода в ряд стояли столы.

— Привет! — крикнул Дэвид. — Есть здесь кто-нибудь?

Его голос гулко разнесся по этажу. На одном из столов оказались часы. Семь тридцать.

Дверь грузового лифта клацнула. Седой мужчина высунул голову и посмотрел в проход между полками.

— Кажется, меня звали?

Дэвид подошел к нему.

— Мне нужен бригадир насчет работы.

— А, так это ты.

Дэвид смешался.

— О чем вы?

— Новый парнишка, — ответил лифтер. — Племянник старика Нормана.

Дэвид онемел от изумления.

— Никого еще нет, — сказал лифтер, закрывая дверь. — Раньше восьми не приходят.

Лифт со скрежетом уехал. Дэвид задумался. Дядя Берни велел ему ничего не говорить — он и не говорил. Но они уже все знают. Интересно, знает ли дядя, что все знают?

Он остановился перед большой афишей. Ярко-красная надпись гласила: «Вилма Бэнки и Род Ла Рок». На плакате была изображена мисс Бэнки, лежащая на диване с задранным выше колен платьем. Позади нее стоял красавец Ла Рок, одетый по последней моде Валентино, и смотрел на нее страстным взглядом. Кто-то из здешних работников добавил еще один штрих: к брюкам мистера Ла Рока канцелярской кнопкой был прикреплен белый презерватив.

Дэвид усмехнулся и пошел мимо стеллажей. Там лежали кипы плакатов, открыток и брошюрок, рекламировавших фильмы компании. Удивительно, до чего они были похожи друг на друга. Казалось, художник только менял название картины и фамилии актеров.

Пассажирский лифт остановился, и в проходе зазвучали шаги. Из-за угла вышел высокий худой человек с рыжеватыми волосами и озабоченным лицом.

— Я Дэвид Вулф, — сказал Дэвид. — Мне нужен бригадир — насчет работы.

— Это я, — сказал человек. — Меня зовут Вагнер. Джек Вагнер.

Дэвид протянул ему руку.

— Очень приятно, мистер Вагнер.

Человек взглянул на протянутую руку, затем нерешительно пожал ее.

— Вы племянник Нормана, — неприязненно сказал он.

Внезапно Дэвид понял, что этот человек сильно нервничает. Непонятно почему. Не из-за того же, что Дэвид — родственник Нормана? Дэвид не собирался говорить об этом, хотя, похоже, все уже знали.

— Кроме меня, вроде бы никто об этом не знает, — сказал Вагнер. — Присядьте.

Он указал Дэвиду на стул, затем достал лист бумаги.

— Заполните заявление. Там, где стоит вопрос насчет родственников, работающих в компании, оставьте пустое место.

— Хорошо, сэр.

Вагнер встал из-за стола и ушел. Дэвид принялся заполнять бланк. Позади него снова открылся лифт. Несколько человек прошли к своим столам, украдкой бросая на него взгляды.

В восемь часов прозвенел звонок, и здание загудело. Рабочий день начался.

Когда Вагнер вернулся, Дэвид протянул ему анкету. Вагнер бегло просмотрел ее и, кивнув, снова исчез.

Дэвид видел, как он разговаривал с человеком у первого упаковочного стола. Оба стояли к Дэвиду спиной. Он был уверен, что говорят о нем, и нервно закурил.

Вагнер обернулся к нему; его лицо стало еще более напряженным.

— Здесь нельзя курить, — громко сказал он Дэвиду. — Вы что, читать не умеете?

— Ой, извините, — смешался Дэвид и стал искать пепельницу. Пепельницы не было. Внезапно до него дошло, что все прекратили работу и наблюдают за ним. От волнения на лбу выступил пот.

— Курить можно в сортире, — сказал Вагнер, указав в конец коридора.

Отыскав туалет, Дэвид почувствовал желание облегчиться и направился к писсуару.

Дверь в туалет открылась, и кто-то встал у него за спиной. Обернувшись, Дэвид увидел незнакомого мужчину. Тот улыбался, демонстрируя ряд золотых зубов.

— Ты — сынишка Хаима Вулфа? — сказал он на идиш. Дэвид кивнул. — А я — Шериф. Ицхак Марголис. Мы с твоим отцом были знакомы.

Не удивительно, что слух распространился так быстро.

— Вы здесь работаете? — спросил он.

— Конечно. А ты думал, я ехал из пригорода, только чтобы поссать? — он понизил голос до конфиденциального шепота. — Твой дядя хитро сделал, устроив тебя сюда.

— Хитро?

Шериф кивнул лысой головой.

— Хитро. Теперь они задергаются. Слишком долго им все сходило с рук. Тебе достаточно только посмотреть накладные.

— Накладные?

— Ну да, накладные на отправку. Я за день пакую в три раза больше, чем они за неделю. Уж я-то места не потеряю. А лентяи пусть дергаются.

Наконец-то Дэвид начал понимать, в чем дело. Люди боялись его, опасаясь за свои рабочие места.

— Но им же нечего бояться! — воскликнул он. — Я не собираюсь никого выгонять.

— Не собираешься? — переспросил явно озадаченный Марголис.

— Нет. Я здесь потому, что мне самому нужна работа.

Лицо Шерифа выразило разочарование, но в следующий момент он снова состроил проницательную мину.

— Хитрый, — произнес он. — Хитрый парень. Конечно, ты не собираешься никого выгонять. Я передам им.

Он пошел к двери, но снова остановился и обернулся.

— Ты очень похож на своего дядю, — сказал он. — Старый пердун ни за что не скажет своей правой руке о том, что делает левая!

Дверь за ним закрылась, и Дэвид выбросил сигарету в писсуар. Пройдя половину коридора, он встретился с Вагнером.

— Сумеешь справиться с подъемником?

— Каким тюки поднимают? Конечно.

Вагнер вдруг успокоился.

— Вот и отлично, — сказал он. — Внизу партия анонсов — пятьсот тысяч. Поднимешь ее сюда.

5

Лифт открылся, и Дэвид вышел на платформу, возле которой стояло несколько грузовиков. Кругом сновали люди, занятые погрузкой и разгрузкой. Вдоль стены стояли штабеля ящиков и упаковки бумаг.

Обернувшись к лифтеру, Дэвид спросил:

— А что должен поднять я?

Тот пожал плечами.

— Спроси у бригадира. Я всего лишь лифтер.

— А кто бригадир?

Лифтер указал на коренастого человека в майке, с волосатыми руками и грудью. Черты его лица были резкими, а кожа — красноватой, как у пьяницы. Дэвид подошел к нему.

— Что надо? — спросил тот.

— Мистер Вагнер послал меня забрать анонсы.

Бригадир прищурился.

— Вагнер, говоришь? А где Сэм?

— Сэм?

— Сэм, приемщик, дубина.

— Откуда мне знать? — резко ответил Дэвид, начиная злиться.

Бригадир крикнул лифтеру:

— Они что, уволили Сэма, чтобы освободить место этому сопляку?

— He-а. Он наверху за упаковочным столом.

Бригадир повернулся к Дэвиду.

— Вон там, — он указал в сторону стены.

Листки были сложены на деревянной подставке пачками по тысяче штук. Дэвид подкатил автокар к одной из подставок, поддел ее вилкой и изо всех сил нажал на рукоятки, но его веса оказалось недостаточно для того, чтобы поднять груз.

Дэвид обернулся. Бригадир ухмылялся.

— Вы мне не поможете? — попросил Дэвид.

Тот засмеялся.

— У меня полно своей работы. Передай старику Норману, что он нанял сопляка на мужскую работу.

Внезапно Дэвид заметил, что вокруг царит тишина. Он обернулся — все и даже водители усмехались. Он почувствовал, что краснеет, и разозлился. Они сговорились. Они ждали, чтобы племянничек босса сел в лужу. Он рассеянно достал из кармана сигарету.

— На платформе не курят, — громко сказал бригадир. — Иди курить на улицу.

Дэвид посмотрел на него и молча вышел на улицу.

Его преследовал взрыв хохота и громкий голос бригадира:

— Кажется, мы показали жидовскому ублюдку его место!

Дэвид завернул за угол и закурил. Неужели они все заодно? Даже Вагнер был не слишком рад его видеть. Возможно, он намеренно дал ему эту работу, зная, что Дэвид не сможет поднять вилку автокара.

Он оглядел улицу. Прямо напротив был гараж, и его осенило.

Он дал пятьдесят центов механику и вернулся на платформу, толкая перед собой домкрат. Все замолчали, глядя, как он поддевает домкратом подставку и, нажав на рукоятку, поднимает груз.

Не прошло и пяти минут, как все анонсы были загружены в лифт.

— О’кей, — сказал он лифтеру. — Давай наверх.

Он улыбнулся, когда двери лифта закрыли от него хмурую физиономию бригадира.

Когда двери лифта открылись, все подняли головы от упаковочных столов.

— Подождите минутку, — сказал он лифтеру. — Я спрошу у Вагнера, куда их девать.

Он подошел к столу бригадира. Все глазели на него.

— Где Вагнер? — спросил он.

Они неловко переглянулись. В конце концов Шериф сказал:

— Курит в сортире.

Дэвид поблагодарил его и пошел к туалету. Вагнер разговаривал с кем-то. Дэвид подошел к нему сзади.

Вагнер подпрыгнул и уставился на Дэвида со странным выражением лица.

— В чем дело, Дэвид? — рассерженно спросил он. — Ты что, не смог привезти анонсы?

Дэвид понял, что не ошибся. Они все заодно. Дэвид горько рассмеялся про себя. А дядя Берни собирался держать их родство в секрете!

— Ну? Не можешь, так и скажи!

— Они уже здесь. Я просто хотел спросить, куда их сложить.

— Уже здесь? — переспросил Вагнер.

Его тон утратил ту уверенность, которая звучала в нем минуту назад.

— Да, сэр.

Вагнер бросил сигарету в писсуар. На лице его отразилось удивление.

— Хорошо, — сказал он. — Стеллаж номер пять. Я покажу тебе, какие полки.

Была почти половина одиннадцатого, когда Дэвид освободил подставки и заполнил ячейки стеллажа. Он положил последнюю пачку листков и выпрямил спину. Пот струился под его рубашкой, которая совсем недавно была белоснежной, а теперь стала серой от пыли. Он вытер лоб рукавом и подошел к столу Вагнера.

— Что мне теперь делать?

Тот пододвинул ему лист бумаги.

— Подпиши накладную.

Дэвид взял карандаш и посмотрел на бумагу — счет на 500 долларов. Дорогая бумага, подумал Дэвид, помечая ее своими инициалами.

Зазвонил телефон, и Вагнер поднял трубку.

— Склад. Да, мистер Бонд. Они только что пришли. — Вагнер поднял глаза на Дэвида. — Дай-ка мне пачку тех листков.

Дэвид кивнул и побежал к стеллажу. Вытащив листок из пачки, он бегом вернулся к столу Вагнера. Тот вырвал листок у него из рук.

— Нет, мистер Бонд. Одноцветные.

Голос в трубке заверещал. Вагнер поежился и вскоре положил трубку.

— Это был мистер Бонд из отдела закупок.

Дэвид молча кивнул. Вагнер смущенно кашлянул.

— Насчет тех листков, что ты доставил. Они должны быть двухцветными.

Дэвид взглянул на анонс. К чему столько шума? Их же раздают бесплатно. Какая разница, одноцветные они или двухцветные?

— Мистер Бонд велел списать их.

— Списать?

Дэвид был поражен. Вагнер кивнул и поднялся.

— Сними их с полок и спусти вниз, — сказал он. — Нужно освободить место: новые привезут после обеда.

Дэвид пожал плечами. Странные у них порядки. Но его это не касалось.

— Сейчас.

В двенадцать тридцать он выгружал из лифта первую подставку с листовками.

— Эй, что ты собираешься делать с этим? — крикнул ему бригадир.

— Это списано.

Бригадир подошел и заглянул в лифт.

— Списано? — переспросил он. — Все это?

Дэвид кивнул.

— Куда мне сложить их?

— Никуда, — ответил тот. — Вези их обратно и передай Вагнеру, пусть гонит пятерку, если хочет, чтобы я избавился от них.

Дэвид снова почувствовал, как в нем поднимается злоба.

Вагнер сидел за своим столом.

— Начальник платформы требует пять долларов за то, чтобы избавиться от брака.

— Ах да, — сказал Вагнер. — Я забыл.

Достав из стола жестянку, он вынул оттуда пятидолларовую бумажку.

Дэвид в изумлении уставился на него.

— Вы собираетесь заплатить ему? — не веря своим глазам, воскликнул он.

Вагнер кивнул.

— Но ведь это хорошая бумага, — сказал Дэвид. — За эту партию в утильсырье дали бы пятьдесят долларов!

— У нас нет времени возиться с ней. Вот, передай ему пять долларов и забудь об этом.

Дэвид не понимал, что тут происходит. Сначала они списали бумаги на пятьсот долларов, а потом даже не захотели вернуть хотя бы пятьдесят долларов. Да еще готовы заплатить пятерку за то, чтоб бумагу увезли!

Если его дядя вот так ведет свои дела, значит он не так умен, как говорят. Видно, ему просто везло. Если дело не в везении, то его отец был бы миллионером. Дэвид перевел дух.

— Мне положен обеденный перерыв, мистер Вагнер?

— Можешь пойти сразу, как разберешься с анонсами.

— Если вы не против, я избавлюсь от них во время перерыва, — сказал Дэвид.

— Я не против, но ты имеешь право отдыхать целый час.

Дэвид взглянул на телефон.

— Можно мне позвонить?

Вагнер кивнул, и Дэвид позвонил Иглоносу в гараж Шоки.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы прикатить сюда на грузовике? — спросил он, быстро объяснив ситуацию.

— Двадцать минут, Дэви, — ответил тот. — Шоки говорит, что с тебя десятка за грузовик.

— Согласен. И захвати на всякий случай пару кастетов.

— Понял, Дэви.

— Давай, буду ждать у входа.

Вагнер беспокойно взглянул на него.

— Мне не нужны неприятности, — сказал он.

Дэвид взглянул на него. Раз уж они так его боятся, почему бы не припугнуть их сильнее?

— У вас будут настоящие неприятности, мистер Вагнер, если дядя Берни узнает, как вы платите пять долларов, чтобы потратить еще пятьдесят.

Бригадир побледнел, на лбу выступила испарина.

— Не я устанавливаю здесь порядки, — поспешно сказал он. — Я делаю то, что велит отдел закупок.

— Тогда вам не о чем беспокоиться.

Вагнер положил пять долларов обратно в коробочку и спрятал ее в стол.

— Пожалуй, пойду на обед, — сказал он, вставая.

Дэвид сел в его кресло и закурил. Люди за упаковочными столами наблюдали за ним. Он молча смотрел на них. Через несколько минут они стали один за другим уходить на перерыв, и вскоре на этаже остался только Шериф.

Перевязав пакет, он взглянул на Дэвида и сказал:

— Послушай мой совет: не нарывайся. Тони, тот, что внизу — как бы он не пришиб тебя. Скажи своему дяде, чтобы дал тебе другую работу.

— Не могу, — ответил Дэвид. — Его еле уговорили вообще меня взять. Если я приду к нему жаловаться, можно сразу прощаться с работой.

Шериф подошел к нему.

— Знаешь, куда они все пошли? — визгливо спросил он. — Они не обедать пошли. Они спустились вниз, чтобы посмотреть, как Тони прибьет тебя!

Дэвид задумчиво затянулся сигаретой.

— Неужели из-за пяти долларов?

— Он с каждого берет понемногу. И не может сделать тебе поблажку. Тогда он потеряет и всех остальных.

— Тогда он подонок! — с неожиданным гневом сказал Дэвид. — Я хотел только делать свою работу. Ничего бы не случилось: он мог бы по-прежнему собирать свою дань.

Дэвид встал, бросил сигарету на пол и затушил ее каблуком. Во рту горчило. Как глупо все получалось! Он не умнее других: попался в их ловушку. Теперь он не мог отступить, даже если бы захотел. И проиграть бой, который должен был состояться внизу, тоже не мог. Это значило бы попрощаться с работой.

Иглонос ждал его внизу.

— Где грузовик? — спросил его Дэвид.

— На той стороне улицы. Я принес кастеты. Какие выберешь — с шипами или без?

— С шипами.

Иглонос вынул из кармана тяжелый кастет и протянул Дэвиду. Шипы поблескивали на солнце. Он сунул кастет в карман.

— Как будем обслуживать клиента? — спросил Иглонос. — По-китайски?

Это был способ, принятый в Китайском квартале. Один спереди, один сзади. Жертва бросалась на того, кто был спереди, а получала удар сзади.

Дэвид покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я должен сам с ним справиться, иначе это бесполезно.

— Да он тебя прикончит! — возразил Иглонос. — Он на двадцать килограммов тяжелее тебя.

— Если не справлюсь, придешь мне на помощь.

— Если не справишься, — жестко сказал Иглонос, — мне останется только тебя похоронить.

Дэвид усмехнулся.

— В этом случае пошлешь счет моему дяде Берни. Это была его идея. А теперь пошли.

6

Его точно ждали. Шериф оказался прав. Все здание уже знало о том, что должно произойти. Было жарко, и Дэвид снова вспотел. Люди на платформе переговаривались, притворяясь, будто едят свои бутерброды. С появлением Дэвида разговоры моментально стихли, и он ощутил на себе любопытные взгляды. Оглядев толпу, он узнал нескольких человек со своего этажа. Они отводили глаза, когда он проходил мимо.

Его вдруг затошнило. Это безумие. Он не герой. Зачем ему это? Разве за эту тухлую работу стоит умирать? Но, увидев бригадира грузчиков, он забыл обо всем. Пути назад не было.

Они жили по законам джунглей. Везде был свой король, готовый сражаться за свое маленькое королевство, потому что кто-то всегда ждал случая отобрать его. Понимание пришло к Дэвиду внезапно, вместе с приливом силы и отваги. Весь мир был таким; даже его дядя там, наверху, был своеобразным королем. Сколько ночей провел он без сна, беспокоясь из-за опасностей, угрожавших его империи?

Короли вынуждены жить в страхе — больше, чем другие. Слишком многое они могут потерять. И в душе они всегда понимают, что когда-то все кончится. Потому что короли — тоже люди, и со временем их сила тает. И короли умирают, передавая другим свое наследство. Так случится и с бригадиром, и с дядей Берни. Когда-нибудь все это будет принадлежать ему, потому что он молод.

— Подгони грузовик, — бросил он.

Иглонос направился к грузовику. Дэвид толкнул домкрат к одной из подставок. Подняв груз, он подкатил его к краю платформы как раз в тот момент, когда Иглонос остановил у нее машину.

Иглонос вышел из кабины.

— Помочь, Дэви?

— Справлюсь, — ответил Дэвид.

Загрузив первую подставку, он украдкой бросил взгляд на бригадира. Тот не двигался с места. У Дэвида зародилась надежда, что все обойдется.

Он вкатил в кузов последнюю подставку с пачками анонсов. Похоже, драки не будет.

Разворачивая домкрат, чтобы выкатить его из кузова, он услышал, как по толпе прокатился вздох. Подняв глаза, он увидел, что бригадир грузчиков стоит у кузова, загораживая ему проход. Дэвид невозмутимо толкнул домкрат к платформе. Бригадир поставил свою ногу перед домкратом и молча уставился на Дэвида. Дэвид опустил взгляд на его ногу. Грубый рабочий ботинок стоял прямо перед домкратом.

Дэвид попытался передвинуть домкрат на платформу, но бригадир сильно пихнул его ногой, и домкрат отлетел в сторону, наполовину съехав с кузова. Его колесики застряли в щели между платформой и кузовом.

— Выход из кузова стоит пять долларов, жиденок, — сказал бригадир. — А если у тебя их нет, можешь там оставаться.

Дэвид сунул руку в карман. Металл кастета обжег его пальцы холодом. Он надел кастет.

— У меня есть кое-что для тебя, — негромко сказал он, не вынимая руку из кармана, и сделал шаг вперед.

— Быстро умнеешь, жиденок! — сказал Тони, оборачиваясь к толпе.

В этот момент Дэвид его ударил. Шипы вонзились в щеку бригадира. Тот сдавленно вскрикнул, обернулся и нанес Дэвиду ответный удар, отбросив его на борт грузовика. Дэвид почувствовал, как на лбу вздувается шишка. Надо действовать быстро, иначе бригадир убьет его. Он мотнул головой и увидел, что противник надвигается снова. Упершись ногой в борт кузова, Дэвид нанес еще один удар в лицо, но тот успел подставить руку и отлетел к краю платформы. Дэвид снова замахнулся. Тони уклонился от удара, но споткнулся и упал с платформы на землю.

Дэвид перегнулся через домкрат и посмотрел вниз. Тони пытался подняться на четвереньки. Задрав голову, он яростно процедил:

— За это я убью тебя, еврейский ублюдок!

— Ну, раз ты так, — сказал Дэвид и взялся за домкрат.

Тони отчаянно вскрикнул — и затих, придавленный домкратом. Дэвид медленно выпрямился и оглядел толпу. Она таяла на глазах. Лица зевак были бледными и испуганными.

— Думаешь, ты его кокнул? — поинтересовался Иглонос.

Дэвид пожал плечами и положил кастет в карман друга.

— Уводи грузовик отсюда.

Тот кивнул, и Дэвид сошел с кузова на платформу. Машина тронулась, и в этот момент появился Вагнер с полисменом.

— Что здесь произошло? — спросил полисмен.

— Несчастный случай, — ответил Дэвид.

— Вызовите скорую, — приказал полисмен. — Кто-нибудь, помогите мне снять с него эту штуку.

Дэвид развернулся и пошел к лифту. Умываясь в туалете, он услышал сигнал кареты скорой помощи. Позади открылась дверь. Он обернулся и увидел Шерифа с полотенцем в руках.

— Я подумал, это тебе пригодится.

— Спасибо, — сказал Дэвид и взял полотенце. Намочив его в горячей воде, он приложил его к лицу. Боль стала меньше. Он закрыл глаза.

— Как ты? — спросил Шериф.

— В порядке.

Он услышал удаляющиеся шаги и звук закрывающейся двери. Дэвид отнял от лица полотенце и взглянул на себя в зеркало. Если не считать шишки на лбу, выглядит он нормально. Ополоснув лицо холодной водой, он вытерся и оставил полотенце на краю раковины.

У лестницы стояла какая-то девушка с нижнего этажа. Ее лицо показалось ему знакомым. Видимо, она была в толпе внизу.

Она смело улыбнулась ему, обнажив не слишком красивые зубы.

— Это правда, что ты племянник старого Нормана?

Дэвид кивнул.

— Фредди Джонс, наш фотограф, говорит, что мне нужно сниматься в кино. Я позировала ему.

— Правда?

— Они у меня с собой, — сказала она. — Хочешь посмотреть?

— Угу.

Она снова улыбнулась и вынула из кармана несколько фотографий. Он просмотрел их. Этот Фредди, кто бы он ни был, знал толк в фотографии. Девушка смотрелась намного лучше без улыбки. И без одежды.

— Нравятся?

— Да.

— Можешь оставить себе.

— Спасибо.

— Если представится случай, покажи их своему дяде, — поспешно добавила она. — Многие девушки начинали в кино с этого.

Он кивнул.

— Я видела то, что произошло внизу. Наконец-то Тони получил по мозгам.

— Он тебе не нравился?

— Он никому не нравился. Но все его боялись. Полицейский спросил у меня, что случилось. Я сказала, что произошел несчастный случай.

Он взглянул ей в глаза. Они были жесткими.

— Ты очень милый, — сказала она. — Ты мне нравишься. Ну, мне пора. Увидимся.

— Увидимся.

Когда Дэвид вернулся на склад, Вагнер сидел за своим столом.

— Тебе повезло, — сказал он. — Врач говорит, что у Тони только контузия и сломана пара ребер. Правда, щеку придется зашивать.

— Ему повезло, — ответил Дэвид. — Это был несчастный случай.

Вагнер опустил глаза.

— Ребята из гаража просят десятку за ремонт домкрата.

— Завтра отдам.

— Не нужно, — быстро сказал Вагнер. — Я уже заплатил.

— Спасибо.

Вагнер встретился взглядом с Дэвидом.

— Хорошо было бы, если бы этого утра не было, — сказал он. — Мне бы хотелось начать заново.

Несколько секунд Дэвид смотрел на него, а потом улыбнулся и протянул ему руку.

— Меня зовут Дэвид Вулф, — сказал он. — Мне нужен бригадир — насчет работы.

Вагнер встал.

— Я — Джек Вагнер, бригадир, — ответил он и крепко пожал руку Дэвида. — Давай познакомлю тебя с остальными.

Дэвид обернулся к упаковочным столам и увидел, что все улыбаются. Теперь эти люди не были чужими. Они стали друзьями.

7

Бернард Норман вошел в свой нью-йоркский офис. Было десять утра; его глаза сияли, а щеки порозовели от быстрой ходьбы по морозу.

— Доброе утро, мистер Норман, — сказала его секретарша, — как съездили?

Ответно улыбнувшись, он прошел в свой кабинет и открыл окно, вдохнув свежий холодный воздух, затем подошел к столу и достал большую сигару. В Нью-Йорке даже сигары кажутся вкуснее.

Он начал просматривать отчеты, лежавшие на столе, удовлетворенно кивая. Биржевые показатели за прошлый год выросли. Главный кинотеатр работает без убытков, несмотря на конкуренцию. Он пробежал глазами еще несколько отчетов и остановился на «Парк Театр». Средний доход составил четыре тысячи двести долларов в неделю. Ошибка, должно быть. «Парк» никогда не приносил больше трех тысяч. Это был третьеразрядный кинотеатр в небогатом районе.

Норман стал смотреть дальше, и его взгляд остановился на графе «Премиальные для служащих». Они превышали три сотни в неделю. Он схватился за телефонную трубку. Кто-то совсем спятил. Весь отчет перепутан.

— Да, мистер Норман? — ответила секретарша.

— Позвоните Эрни и скажите, чтобы немедленно явился.

Он бросил трубку. Эрни Хоули был заведующим финансовым отделом. Пусть объяснит, в чем дело. Хоули не заставил себя ждать.

— Как дела, Берни? — спросил он, глядя из-за толстых стекол очков. — Удачно съездил?

Норман хлопнул по папке с отчетом.

— Что за ерунда с этим отчетом по «Парк Театр»? Неужели твои олухи не могут работать как следует?

— «Парк»? Дай взглянуть, — недоуменно проговорил Хоули.

Норман протянул ему отчет и откинулся в кресле, сердито попыхивая сигарой.

— Не вижу никаких ошибок, — вскоре сказал Хоули.

— Не видишь? — с сарказмом переспросил Берни. — Думаешь, я не знаю, что «Парк» никогда не давал больше трех тысяч? Не считайте меня идиотом.

— В отчете все верно, Берни. Наши ревизоры проверяли прибыль.

— А как насчет премиальных? Две тысячи четыреста за последние два месяца! Я еще не сошел с ума! Я не давал на это разрешения.

— Давал. Это — двадцатипятипроцентная надбавка управляющим. Мы ее установили, чтобы компенсировать спад после Рождества.

Берни снова уставился в отчет.

— Это какая-то хитрость, — сказал он. — Тобман нагло обкрадывал нас, иначе откуда вдруг взялись четыре двести?

— Тобмана в «Парке» нет. Он слег с аппендицитом сразу после Рождества.

— Здесь стоит его подпись.

— Это факсимиле. Она есть у всех директоров.

— Тогда кто сейчас там работает? — спросил Норман. — Кто этот умник, который выставил нас на три сотни в неделю?

Хоули замялся.

— Видишь ли, Берни, мы были в затруднительном положении, — пояснил он. — Тобман заболел очень не вовремя, и нам некого было туда направить.

— Кончай крутить! — рявкнул Норман.

— Твой племянник Дэвид Вулф, — неохотно сказал Хоули.

Норман театрально хлопнул себя по лбу.

— Ох! Как же я сразу не догадался!

— Нам больше нечего было делать. — Хоули нервно полез за сигаретой. — Но парень отлично справился, Берни. Два раза в неделю он наводняет окрестности анонсами. А еще он придумал семейные вечера по пятницам и понедельникам, когда посещаемость самая низкая. Вся семья платит за вход семьдесят пять центов. И это работает! Леденцов и попкорна мы теперь продаем в четыре раза больше.

— Ну, и во сколько нам это обходится?

Хоули снова замялся.

— Текущие расходы немного выросли, но мы решили, что дело того стоит.

— Вот как? — отозвался Норман. — И на сколько?

Хоули взял в руки отчет и прочистил горло.

— Около восьмисот или восьмисот пятидесяти в неделю.

Берни вскочил и гневно уставился на Хоули.

— На меня работают дурни! Нам этот прирост ничего не дал, зато он кладет себе в карман триста лишних!

Он повернулся и отошел к окну, из которого задувало холодом. Внезапно он рассвирепел и захлопнул раму. Отвратительная погода, не то что в Калифорнии.

— Я бы так не сказал, — возразил Хоули. — После окончательных подсчетов мы имеем чистыми на сто пятьдесят больше.

Норман обернулся.

— Наши девятьсот долларов в неделю он тратил, чтобы самому иметь три сотни. Может, еще вынести ему благодарность за то, что он оставляет нам сто пятьдесят? — его голос сорвался на пронзительный крик. — Или, может, он просто не нашел способа вытрясти из нас и эти гроши?

Разъяренный, он прошествовал обратно к столу.

— Не знаю, в чем дело, но всякий раз, приезжая в Нью-Йорк, я нахожу здесь бардак!

Он швырнул остатки сигары в корзину и достал новую. Засунув в рот, он стал нервно жевать ее.

— Полтора года назад я приезжаю в Нью-Йорк, и что я вижу? Он работает на складе чуть больше года и имеет с этого больше, чем мы. Тысячу в год он делает на продаже бракованных анонсов и еще две тысячи — на грязных картинках, которые печатают на нашей фотобумаге в нашей лаборатории! К тому же офисы нашей компании почему-то занимаются оптовой продажей презервативов по всей стране! Слава Богу, я прекратил это, иначе мы все сели бы.

— Но ты должен признать, Берни, что склад работал лучше обычного, — сказал Хоули. — Его система учета экономила нам целое состояние.

— Ха! — воскликнул Берни. — Ты думаешь, он заботился о наших интересах? Не будь дураком! С зарплатой в семнадцать долларов в неделю он приезжал на работу в бьюике за две с лишним тысячи. Тогда я назначил его в кинотеатр заместитель директора. Теперь я могу спать спокойно, думал я. Через шесть месяцев я вернулся и вместо кинотеатра нашел бордель с тотализатором! Все водевили страны показываются у нас! А почему бы и нет? Разве в «Луи Стэйт» или «Паласе» работают самые смазливые билетерши, готовые трахаться с десяти утра и до часу ночи? И разве у них работает заместитель директора, который поможет тебе сделать ставку на любом ипподроме?

Хоули попытался возражать, но Норман ничего не желал слушать.

— Слава Богу, я убрал его оттуда и перевел в Бруклин. Теперь можно не волноваться, подумал я. Он останется там заместителем директора хоть до скончания века. Что он может устроить нам в Бруклине? И я спокойно возвращаюсь на побережье.

Вдруг он снова вскочил.

— Проходит шесть месяцев, я возвращаюсь, и что я вижу? Он выставляет на посмешище всю компанию и зарабатывает больше, чем вице-президент!

Хоули посмотрел на него.

— Возможно, именно так и следует поступить.

— Как?

— Сделать его вице-президентом.

— Но… но ведь он же просто мальчишка!

— В прошлом месяце ему исполнился двадцать один. И такого парня я хотел бы видеть на нашей стороне.

— Нет, — сказал Норман, снова опускаясь в свое кресло. Задумчиво поглядев на Хоули, он спросил: — Сколько он сейчас получает?

— Тридцать пять в неделю.

Норман кивнул.

— Переведи его в отдел рекламы на студию. Там он ничего не натворит. Я сам за ним прослежу.

Хоули кивнул и встал.

— Я сейчас же это сделаю, Берни.

Когда Хоули вышел, Норман потянулся к телефону, собираясь позвонить сестре и сказать ей, чтобы не волновалась. Он оплатит их расходы на переезд в Калифорнию. Но тут он вспомнил, что у нее нет телефона. Он положил трубку на место. Лучше он забежит к ней домой после того, как закусит блинчиками со сметаной. Она никогда никуда не выходит. Она всегда дома.

Он ощутил странную гордость. Этот его племянник — смышленый мальчишка, хотя и одержим шальными идеями. Если им заняться, чего его отец не делал, мальчик может далеко пойти.

Он улыбнулся, складывая отчеты в стопку. Сестра была права. Кровь — не водица.

8

Когда Невада подъехал к главным воротам студии, Гарри Ричардс — начальник полиции студии — ждал в будке. Он вышел навстречу Неваде и протянул руку.

— Мистер Смит! Приятно снова вас видеть.

Невада ответил ему искренней улыбкой и пожал ему руку.

— Я тоже рад тебя видеть, Гарри.

— Давненько мы не видались, — сказал Ричардс.

— Да, — улыбнулся Невада. Семь лет. Последний раз он был на студии в 1930, сразу после выхода «Ренегата». — У меня встреча с Дэном Пирсом.

— Он ждет вас, — сказал Ричардс. — Он в старом офисе Нормана.

Невада кивнул и дал газ.

— Желаю удачи, мистер Смит. Надеюсь видеть вас здесь, как в старые времена.

Невада повернул к зданию администрации. На студии ничего не изменилось: никаких тайн. Все знают, что происходит. На сей раз все знают больше, чем он. Ему было известно только то, что содержала телеграмма: «Есть серьезное дело. Буду очень обязан, если срочно свяжешься со мной. Дэн Пирс».

Дело было не в деньгах. Невада теперь был богат. Все его вложения приносили доход. Он мог бы зарабатывать и больше, если бы согласился добывать нефть у себя на ранчо — но ему хотелось оставить землю нетронутой.

Дело было в том торжестве, которое он испытывал, когда его узнавали на улице. Когда ему вслед с криками бросались ребятишки. Но теперь у них были другие кумиры. Вот этого ему и не хватало. И еще — Джонаса.

В основном дело было именно в Джонасе. Он был Неваде как сын.

* * *

— Это крысиные гонки, — говорил Дэн. — Мы больше не ставим фильмов. Мы теперь фабрика. Теперь мы выполняем ежемесячную норму по выпуску отснятой пленки.

Невада откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

— Но выглядишь ты прекрасно, Дэн.

— Груз ответственности меня убивает! Но работа есть работа.

Невада пристально посмотрел на него. Пирс явно прибавил в весе.

— Однако это лучше, чем работать, чтобы не умереть с голоду, правда?

Дэн взмахнул руками.

— Я всегда знал, что от тебя не дождешься сочувствия, Невада.

Оба рассмеялись, и Дэн уставился в стол. Когда он снова взглянул на Неваду, лицо его было серьезным.

— Наверное, тебе интересно, зачем я тебя вызвал?

Невада кивнул:

— Поэтому я здесь.

— Спасибо, что приехал, — сказал Пирс. — Когда наметилось это дело, я сразу подумал о тебе.

— Спасибо, — сухо ответил Невада. — Ну и в чем загвоздка?

Дэн округлил глаза и притворился обиженным.

— Невада, голубчик, — запротестовал он. — Разве так говорят со старым другом? Кто привел тебя в кино?

Невада улыбнулся.

— А кто был готов разорить мое шоу?

Пирс небрежно махнул рукой.

— Это было давно, Невада. Я удивлен, что ты вообще об этом вспомнил.

— Только ради того, чтобы соблюсти точность, — ответил Невада. — Так что ты задумал?

— Ты знаешь, как теперь продаются картины? — спросил Пирс и продолжал, не дожидаясь ответа: — Мы продаем продукцию целого года авансом. Столько-то приключенческих, столько-то ужастиков, столько-то вестернов. Около десяти процентов картин к моменту продажи уже сняты, остальные делаются потом. Вот это и есть крысиные гонки.

— Почему бы вам не устроить задел? — спросил Невада. — Это решило бы все проблемы.

Дэн улыбнулся.

— Решило бы, но у нас нет лишних денег. Мы ждем выручки от одного фильма, чтобы приступить к следующему. Порочный круг.

— Я все еще не услышал твоего предложения.

— Думаю, с тобой можно говорить прямо.

Невада вновь кивнул.

— Джонас дал нам жесткий бюджет. Я не жалуюсь, может, он прав. По крайней мере, в прошлом году мы не имели убытков — впервые за пять лет. В этом году отдел сбыта считает, что сможет продать четырнадцать вестернов.

— Звучит неплохо, — отозвался Невада.

— Но у нас нет денег на их постановку. Впрочем, банк ссудит их нам, если в главной роли будешь ты.

— Это точно?

Пирс улыбнулся:

— Я сам разговаривал с Морони. Он считает, что это отличная идея.

— И сколько они тебе дадут? — поинтересовался Невада.

— Сорок тысяч на картину.

Невада рассмеялся:

— На все?

Дэн развел руками.

Невада встал.

— Спасибо, приятель.

— Подожди минутку, Невада, — сказал Дэн. — Дай договорить. Надеюсь, ты не думаешь, что я позвал бы тебя сюда, если бы не мог предложить тебе денег?

Невада молча вернулся в кресло.

— Я прекрасно знаю твое отношение к ширпотребу, — говорил Дэн. — Но это будет совсем другое. У нас еще остались декорации от «Ренегата». Если их подправить, они будут как новенькие. Я задействую свою лучшую съемочную группу. Выбирать себе режиссера и оператора будешь сам. То же касается сценаристов. Я ценю тебя, мой мальчик!

— Все это хорошо, — сказал Невада. — Но за что я буду работать — за пачку сигарет?

— Мне кажется, я могу предложить неплохой вариант. Мои бухгалтеры нашли способ не платить эти чудовищные налоги, которыми нас давит Рузвельт.

Невада пристально посмотрел на него.

— Попробуй меня убедить.

— Мы будем платить тебе десять кусков за картину. Получится по пять кусков в неделю, потому что на каждый фильм уйдет всего две недели. Ты отсрочиваешь получение гонорара до первых прибылей от фильма, а через семь лет мы отдаем тебе права на картину. Всю целиком. Потом, если захочешь, мы ее у тебя перекупим. Так у тебя пойдет прирост капитала.

Лицо Невады оставалось бесстрастным.

— Ты говоришь точь-в-точь как Берни Норман, — сказал он. — Должно быть, его кабинет так действует на тебя.

Пирс расплылся в улыбке.

— Но разница в том, что Норман хотел тебя выдоить, а я — нет. Я просто хочу, чтобы фабрика работала.

— А откуда будут сценарии?

— Я решил не заниматься этим, пока не поговорю с тобой, — поспешил ответить Дэн. — Я всегда ценил твое чутье на сценарии.

Невада усмехнулся. Из ответа Дэна он понял, что тот еще даже и не думал о сценариях.

— Главное — придумать несколько таких характеров, в которые люди поверят.

— Целиком с тобой согласен. Может, ты будешь играть самого себя? Каждый фильм будет рассказывать об одном приключении. Со старыми трюками и перестрелками.

Невада покачал головой:

— He-а, это не пойдет. Получится фальшиво. Другие уже пробовали. Да и никто не поверит в это с моими-то сединами.

Пирс взглянул на его волосы.

— Мы всегда можем их покрасить.

— Нет, спасибо, — с улыбкой ответил Невада. — Я к ним привык.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Дэн. — Ты только согласись.

— Дай мне немного подумать, — ответил Невада, поднимаясь. — Посоветуюсь с Мартой и дам тебе знать.

— Я слышал, что ты снова женился. Прими запоздалые поздравления.

Невада шагнул к двери. На полпути он остановился и обернулся:

— Кстати, как Джонас?

Впервые за их встречу Дэн замялся.

— Думаю, в порядке.

— «Думаю»? Ты что, не видишься с ним?

— Последний раз видел в Нью-Йорке, два года назад. Когда мы приобрели эту компанию.

— И с тех пор ты его не видел? — недоверчиво переспросил Невада. — Он не приезжает на студию?

Дэн уткнулся взглядом в стол. Казалось, ему неловко.

— Теперь его почти никто не видит. Если повезет, он соглашается поговорить по телефону. Иногда он приезжает сюда поздно вечером, когда уже никого нет. О том, что он был, мы узнаем из записок, которые он оставляет.

— А в экстренных случаях?

— Звоним Макалистеру, а тот сообщает Джонасу, что мы хотим с ним поговорить. Иногда он звонит, но чаще всего передает свои распоряжения через Мака.

Внезапно Неваде показалось, что Джонас нуждается в нем. Он взглянул на Дэна.

— Я не смогу ничего решить, пока не поговорю с Джонасом.

— Но я же только что объяснил, что он ни с кем не видится.

— Ты хочешь, чтобы я у тебя снимался? — спросил Невада.

Пирс уставился на него.

— Может, его вообще нет в стране. Есть шанс, что мы месяц не будем иметь от него известий.

— Я не спешу, — сказал Невада, открывая дверь.

9

— Останешься ужинать, Дэвидэль?

— Не могу, мама, — ответил Дэвид. — Я просто забежал узнать, как ты.

— Как я? Так же, как всегда. Артрит донимает. Не слишком сильно, но донимает. Как всегда.

— Тебе нужно чаще бывать на солнце. Здесь столько солнца, а ты словно все еще в Нью-Йорке.

— У меня есть сын, хоть я его и не вижу. Хоть он живет в гостинице. Приходит разве что раз в три месяца. Мне, наверное, надо радоваться, что он вообще приходит.

— Полно, мама. Ты же знаешь, как я занят.

— Твой дядя Берни находил время возвращаться домой каждый вечер.

— Тогда было другое время, — неубедительно возразил Дэвид.

Он не мог сказать ей о том, что ее брат Берни ходил по девицам с утра. И потом, тетя Мэй убила бы его, попробуй он не явиться ночевать.

— Ты здесь уже неделю, а зашел ко мне только второй раз. И ни разу не остался на ужин!

— Я приду к ужину, мама. Скоро. Обещаю.

Она пристально посмотрела на него и неожиданно сказала:

— В четверг!

Он удивленно посмотрел на нее.

— В четверг? Почему именно в четверг?

Она загадочно улыбнулась.

— Ты кое с кем встретишься за ужином, — сказала она.

— О, мама! — застонал он. — Снова девушка?

— А что дурного в том, чтобы познакомиться с хорошей девушкой? Она очень милая девушка, Дэвид, можешь мне поверить. Семья с достатком. Она учится.

— Но, мама, я не хочу знакомиться с девушками. У меня нет времени.

— У тебя нет времени? — возмутилась мать. — Тебе уже тридцать! Тебе пора жениться. На хорошей девушке. Из хорошей семьи, а не торчать в ночных клубах с этими шлюхами.

— Это работа, мама.

— Все, что ему хочется делать, он называет работой. Ну-ка говори, придешь ты ужинать?

Мгновение он смотрел на мать, потом пожал плечами, сдаваясь.

— Ладно, мама, приду. Но имей в виду, мне придется рано уйти. У меня очень много работы.

Она довольно улыбнулась.

— Хорошо. Смотри, не опаздывай. В семь. Ровно!

Вернувшись в отель, он нашел записку: Дэн просил его позвонить.

— В чем дело, Дэн? — спросил он в трубку.

— Ты не знаешь, где сейчас Джонас? Дело серьезное. Мы получим Неваду, только если с ним поговорит Джонас.

— Ты хочешь сказать, он готов согласиться? — спросил Дэвид.

Он не верил, что Невада согласится сниматься. Деньги ему были не нужны, и все знали, как он относится к поделкам.

— Возьмется, когда переговорит с Джонасом.

— Я бы и сам не прочь с ним поговорить, — сказал Дэвид. — Правительство снова начало антимонопольную кампанию.

— Знаю, — отозвался Дэн. — Меня профсоюзы достали. Не знаю, сколько я смогу сдерживать их аппетиты. Плакаться насчет бедности больше не могу: они видели годовые отчеты.

— Думаю, нам следует связаться с Маком. Будем говорить прямо. Два года без собрания — этого больше чем достаточно.

Но и Макалистер не знал, где Джонас. Дэвид с досадой подумал, что они оказались в вакууме: везде пустота. Есть одни только сделки. Сделки наслаиваются одна на другую, словно ярусы бесконечной пирамиды. Почему Джонас так себя ведет? «Самолеты Корда» стремительно становятся одним из гигантов индустрии, а «Интерконтинентал Эйрлайнз» уже крупнейшая коммерческая авиалиния в стране. Две другие компании Джонаса успешно конкурируют с «Дюпоном». А вот кинокомпания едва жива. Рано или поздно он вынужден будет выбирать: или заниматься кинобизнесом, или отказаться от него. Компания должна развиваться, иначе она умрет.

Дэвид сделал все, что в его силах. Он доказал, что компания жизнеспособна. Но чтобы добиться успеха, надо сделать нечто значительное, провернуть какую-то очень крупную сделку или снять по-настоящему удачную картину.

И все-таки где Джонас? У него единственный ключик от золотой двери.

* * *

— Вас спрашивает мистер Шварц, — сказала секретарша.

Дэвид нахмурился.

— Что ему нужно? Не знаю я никакого Шварца.

— Он утверждает, что знаком с вами, мистер Вулф. Просил меня передать, что когда-то его звали Иглонос.

— Иглонос! — воскликнул Дэвид и рассмеялся. — Что же он сразу не сказал? Соединяйте. — В трубке щелкнуло. — Иглонос! Как ты, черт тебя возьми?

Иглонос тихо засмеялся.

— Нормально. А ты, Дэви?

— Неплохо. Работаю как лошадь.

— Знаю, — сказал Иглонос. — Слышал о тебе много хорошего. Всегда приятно видеть друга детства большим человеком.

— Не таким уж и большим. Это по-прежнему всего лишь работа.

Это стало походить на вымогательство, и он попробовал прикинуть, сколько может стоить старый друг: пятьдесят или сто?

— Но должность у тебя высокая.

— Хватит обо мне, — сказал Дэвид, желая сменить тему. — Как ты? Что делаешь здесь?

— У меня все нормально. Теперь я живу здесь. У меня дом в Колдуотер-Кэньон.

Дэвид едва не присвистнул. Его друг и в самом деле живет неплохо.

— Грандиозно, — сказал он. — Далеко ушел!

— Да уж. Я бы хотел повидаться с тобой, Дэви.

— Я тоже, — ответил Дэвид, — но я чертовски занят.

— Знаю, Дэви, — голос Иглоноса был спокойным, но настойчивым. — Если бы это не было важно, я не стал бы беспокоить тебя.

Дэвид раздумывал. Что бы это значило?

— Почему бы тебе не зайти ко мне на студию? Приходи на ланч, я тебе все покажу.

— Не подходит, Дэви. Нужно встретиться там, где нас никто не увидит.

— Тогда у тебя?

— Нет, — ответил Иглонос. — Я не доверяю прислуге. Ресторан тоже не подходит.

— А нельзя поговорить по телефону?

Иглонос рассмеялся.

— Телефонам я тоже не доверяю.

— Подожди минутку, — сказал Дэвид, внезапно вспомнив об ужине. — Сегодня я буду у мамы. Поешь с нами. Вествуд, Парковый квартал.

— Подходит. Она еще готовит тот жирный бульон с кнедликами?

— Конечно. Лежат в желудке камнем. Тебе покажется, что ты так и не уезжал из дома.

— О’кей. Во сколько?

— В семь.

— Приду.

Дэвид положил трубку, продолжая гадать, что понадобилось Иглоносу. Но времени ломать голову у него не было: к нему явился Дэн, красный, потный, возбужденный.

— Тебе только что звонил парень по фамилии Шварц?

— Да, — удивленно ответил Дэвид.

— Ты собираешься встретиться с ним?

— Сегодня вечером.

— Слава Богу! — воскликнул Дэн и плюхнулся в кресло.

Достав платок, он промокнул лицо. Дэвид с любопытством посмотрел на него.

— А что такого в том, что я собираюсь встретиться с парнем, с которым вместе рос?

Дэн уставился на него.

— Ты что, не знаешь, кто он?

— Знаю, — ответил Дэвид. — Он жил в соседнем доме. Мы вместе ходили в школу.

Дэн коротко рассмеялся.

— Его прислали сюда шесть месяцев назад. Официально он — представитель профсоюза, но на самом деле — глава Синдиката на Западном побережье.

Дэвид уставился на него, потеряв дар речи.

— Я надеюсь, ты найдешь подход к нему, — добавил Дэн. — Бог свидетель: я старался, но не смог. Если и тебе не удастся, мы вылетим в трубу в течение недели! Будет такая забастовка, какая тебе и не снилась. Они закроют все: студию, кинотеатры, всю компанию!

10

Дэвид взглянул на обеденный стол. Он был накрыт на пять персон.

— Ты не говорила мне, что гостей будет много.

Его мать ответила, заглядывая в кастрюлю на плите:

— А разве хорошая девушка приходит ужинать с молодым человеком без своих родителей?

Дэвид чуть не застонал. Все будет еще хуже, чем он думал.

— Кстати, мама, — сказал он, — поставь, пожалуйста, еще один прибор. Я пригласил на ужин старого друга.

Мать возмущенно посмотрела на него.

— Сегодня?

— Пришлось, мама. Работа!

В дверь позвонили. Он взглянул на часы. Ровно семь.

— Я открою, мама, — поспешно сказал он: это мог быть Иглонос.

Он открыл дверь и увидел низенького встревоженного мужчину лет шестидесяти. Позади стояла женщина того же возраста и молодая девушка. Мужчина улыбнулся, и тревожное выражение исчезло. Он протянул руку.

— Вы, должно быть, Дэвид. А я — Отто Штрассмер.

Дэвид пожал его руку.

— Очень приятно, мистер Штрассмер.

— Моя жена Фрида и моя дочь Роза.

Дэвид улыбнулся им. Миссис Штрассмер нервно кивнула и сказала что-то по-немецки.

— Очень приятно, — сказала девушка.

Что-то в ее голосе заставило Дэвида внимательно посмотреть на нее. Она была невысокой и, судя по всему, стройной. Ее темные вьющиеся волосы обрамляли лицо с высоким лбом и серыми, глубоко посаженными глазами под длинными ресницами. В линии рта затаился вызов. Вдруг Дэвид понял, что ее эта встреча радует не больше, чем его самого.

— Кто там пришел, Дэвид? — спросила мать из кухни.

— О, извините меня, — спохватился Дэвид. — Входите, пожалуйста. Это Штрассмеры, мама.

— Проводи их в столовую, — крикнула мать. — Шнапс на столе.

Дэвид закрыл дверь и спросил у девушки:

— Позвольте вам помочь?

Она кивнула и скинула пальто. На ней была простая блузка и юбка, стянутая на узенькой талии широким кожаным поясом. Он удивился, заметив, что под шелковой блузкой нет бюстгальтера.

Ее мать сказала что-то по-немецки. Роза спокойно перевела:

— Мама говорит, чтобы вы с папой выпили, а мы пойдем на кухню и спросим, не нужна ли там помощь.

Дэвид снова взглянул на нее. Опять этот голос. Акцент — и в то же время не акцент. А если и акцент, то не такой, как у ее отца. Женщины отправились на кухню, а Дэвид пригласил мистера Штрассмера. Тот улыбнулся и последовал за Дэвидом в гостиную. На журнальном столике Дэвид увидел бутылку виски со стопками. При виде этикетки Дэвид поморщился. Такое виски традиционно появлялось на парадных столах — рождения, свадьбы, похороны. Мог бы додуматься и принести с собой бутылку.

Мистер Штрассмер явно не разделял его мнения. Он взял бутылку в руки и с улыбкой повернулся к Дэвиду:

— О, гут шнапс!

Дэвид улыбнулся и взял бутылку.

— Вам чистый или с водой? — спросил он, откупоривая виски. Это тоже была традиция: бутылка должна быть непочатой. Открытую бутылку гостям не подавали. «Интересно, что случается с недопитыми, — подумал Дэвид. — Наверняка томятся в какой-нибудь кладовке».

— Неразбавленный, — ответил мистер Штрассмер, не скрыв ужаса.

Дэвид наполнил стопку и протянул ему.

— А я налью себе немного воды, — извинился он.

В этот момент вошла Роза с водой и стаканами.

— Я подумала, что это может вам понадобиться, — сказала она, ставя их на стол.

— Спасибо.

Она улыбнулась и вышла. Дэвид налил себе виски, щедро разбавив его водой.

Мистер Штрассмер поднял стакан.

— Ваше здоровье!

— Ваше здоровье! — отозвался Дэвид.

Проглотив виски одним глотком, мистер Штрассмер вежливо кашлянул.

— Ах, гут.

Дэвид кивнул, пригубив виски. Вкус был отвратительный, даже с водой.

— Еще? — вежливо предложил он.

Отто Штрассмер улыбнулся. Дэвид снова наполнил его стопку.

— Значит, вы — Дэвид, — проговорил он. — Я много о вас слышал.

Дэвид снова улыбнулся и кивнул. Так будет весь вечер, и к концу у него лицо заболит от вежливых улыбок.

— Да, — продолжил Штрассмер. — Я много слышал о вас. Давно хотел познакомиться с вами. Мы ведь оба работаем на одного и того же человека.

— На одного и того же человека?

— Да, — кивнул Штрассмер. — На Джонаса Корда. Вы делаете для него кино, а я делаю пластик. Мы познакомились с вашей матерью в синагоге. Мы разговорились и выяснили, что моя жена Фрида приходится двоюродной сестрой вашему отцу. Обе семьи раньше жили в Силезии.

Он снова выпил виски, закашлялся и прослезился.

— Мир тесен, не правда ли?

— Да, мир тесен, — согласился Дэвид.

У него за спиной раздался голос матери:

— Ну, пора садиться ужинать. А где твой друг?

— Вот-вот придет, мама.

— Ты сказал ему — в семь? — подозрительно спросила мать.

Дэвид кивнул.

— Так почему его до сих пор нет? Разве он не знает, что когда приходит время кушать, нужно кушать, пока все не испортилось?

В этот момент в дверь позвонили, и Дэвид вздохнул с облегчением.

— Вот и он, мама, — он направился к двери.

Высокий благообразный молодой человек, стоявший на пороге, не имел ничего общего с тем худым темноглазым парнем, которого он помнил. Куда делся его длинный, похожий на клюв нос, из-за которого он и заслужил свою кличку? На его месте красовался изящный орлиный нос, который прекрасно сочетался с большим ртом и мощным подбородком.

Увидев изумление Дэвида, Шварц улыбнулся.

— Пошел на фабрику лиц и все поправил. Нельзя же ходить по Беверли-Хиллз с истсайдским носом! — он протянул руку. — Рад тебя видеть, Дэви.

Пожатие его оказалось крепким и теплым.

— Входи, — сказал Дэвид. — Мама готова взорваться. Все уже готово.

Они прошли в гостиную. Мистер Штрассмер встал. Мать подозрительно оглядела Иглоноса. Розы в комнате не было.

— Мама, ты помнишь Ирвинга Шварца?

— Ицхака Шварца? Конечно, помню, — ответила она. — А что случилось с твоим носом?

— Мама! — возмутился Дэвид.

Иглонос улыбнулся.

— Ничего, Дэвид. Я его поправил, миссис Вулф.

— И как только ты дышишь через такой маленький нос? Ты нашел себе работу, Ицхак? — воинственно вопросила она. — Или так и болтаешься у гаража Шоки?

— Мама! — вмешался Дэвид. — Ирвинг теперь живет здесь.

— Так теперь он Ирвинг? — сердито сказала мать. — Ему мало было переделать нос. Он и имя свое переделал. А чем тебя не устроило то имя, которое тебе дали твои родители, а?

Иглонос рассмеялся и посмотрел на Дэвида.

— Я понял, о чем ты говорил, — сказал он. — Да, ничего не изменилось. Оно меня устроило, миссис Вулф. Просто «Ирвинг» пишется проще.

— Закончил бы школу, как мой сын, так и писал бы без труда, — парировала она.

— Миссис Вулф, Дэвид обещал мне кнедлики. Я весь день только о них и думал!

Миссис Вулф недоверчиво глянула на него.

— Будешь хорошим мальчиком, сможешь каждую пятницу приходить на кнедлики.

Дэвид как раз собирался представить Иглоноса Штрассмерам, когда вошла Роза. Она удивленно остановилась на пороге, а потом улыбнулась и вошла в комнату.

— О, мистер Шварц, — сказала она. — Рада вас видеть.

Ирвинг протянул ей руку.

— Эй, док. Не знал, что вы знакомы с моим другом Дэвидом.

Она пожала его руку.

— Мы только что познакомились.

Ирвинг пояснил:

— Доктор Штрассмер сделала мне новый нос. Она отличный врач. Ты знаешь, что это она в прошлом году оперировала Линду Дэвис?

Дэвид с любопытством взглянул на Розу. Никто ни разу не заикнулся о том, что она — врач. А операция Линды Дэвис наделала шума: ей разрезало все лицо в автомобильной катастрофе, но когда она спустя некоторое время появилась перед камерой, ни единого шрама не было видно.

Внезапно он осознал, что мистер и миссис Штрассмер напряженно наблюдают за ним. Он улыбнулся Розе.

— Доктор, мне как раз нужен врачебный совет. Как мне избавиться от той жуткой пустоты, которую я вдруг ощутил в желудке?

Роза бросила на него благодарный взгляд.

— Думаю, суп с кнедликами вам поможет.

— Кнедлики? Кто тут говорит о моих кнедликах? — спросила его мать от двери.

Она важно прошествовала в комнату и распорядилась:

— Ну-ка, все за стол. Суп на столе и уже стынет.

11

Когда все поели, Роза взглянула на часы.

— Прошу меня извинить, — сказала она, — мне надо зайти в больницу проведать пациента.

— Я отвезу вас, если хотите, — предложил Дэвид.

Она улыбнулась.

— В этом нет необходимости. Я на машине.

— Меня это не затруднит, — вежливо сказал Дэвид. — По крайней мере, разрешите составить вам компанию.

Ирвинг тоже поднялся из-за стола.

— Мне тоже пора. — И обратился к миссис Вулф: — Спасибо за вкусный обед. Я словно дома побывал.

Мать Дэвида улыбнулась.

— Веди себя хорошо, Ицхак, и тогда сможешь приходить еще.

Роза с улыбкой пообещала:

— Мы ненадолго.

— Идите, — ответила миссис Вулф. — Можете не торопиться, — она сияющим взглядом посмотрела на родителей Розы. — Нам, старикам, есть о чем поговорить.

— Мне очень жаль, Ирвинг, — сказал Дэвид, когда они вышли из дома. — Нам так и не удалось поговорить. Может, встретимся завтра?

— Мы можем поговорить прямо сейчас, — спокойно ответил Ирвинг. — Я уверен, что Розе можно доверять. Правда, док?

— Могу подождать в машине, — сразу же предложила Роза.

Дэвид остановил ее.

— Нет, не нужно, — он повернулся к Ирвингу. — Я вел себя глупо вчера, когда ты позвонил. Но этими делами ведает Дэн Пирс.

— Я так и понял, Дэви.

— Дэн сказал мне, что надвигается забастовка. Наверное, ты знаешь, что это нас угробит.

— Знаю. И пытаюсь помочь. Но я тоже в затруднительном положении. Нам надо пойти на компромисс.

— А какие у тебя трудности? Никто не заставляет вас бастовать. Просто еще не прошли все последствия от массовых увольнений во время «Великой депрессии».

— Угу, — кивнул Ирвинг. — Они не хотят бастовать, но коммунисты рвутся к власти и мутят воду: твердят, что кинокомпании все прибыли оставляют себе. И многие к ним прислушиваются. Звезды и администрация гребут деньги, так почему бы и им не потребовать себе немного? И левые их подзуживают.

— А не слишком ли много ты сваливаешь на коммунистов?

Ирвинг улыбнулся:

— Может быть. Но коммунисты действительно имеют в профсоюзах вес. Скоро будут выборы в комитеты, и если мы не подсуетимся, нас просто вытеснят. Если это случится, иметь с ними дело будет гораздо труднее.

— Ну и что ты предлагаешь — выбирать между вами и коммунистами? А что сами члены профсоюза об этом думают?

— Большинство из них — сопляки, — констатировал Ирвинг. — Все, что их интересует — это жалованье и тот, кто больше пообещает.

Он достал пачку сигарет и добавил:

— Сейчас им все больше нравятся коммунисты.

Ирвинг закурил. Когда он убирал золотую зажигалку в карман, полы его пиджака распахнулись, и Дэвид заметил черную рукоятку пистолета.

Золотые зажигалки и пистолеты, и двое парней из Ист-Сайда стоят теплой весенней ночью под калифорнийскими звездами и толкуют о деньгах, власти и коммунистах… Ему стало интересно, что с этого имеет Ирвинг, но он понимал, что об этом не спрашивают. Некоторые вещи его не касаются.

— Что я должен делать?

Ирвинг выбросил сигарету.

— Комми требуют прибавки в двадцать пять центов в час и тридцати пятичасовую рабочую неделю. Мы согласимся на прибавку в пять центов немедленно, еще пять на следующий год и рабочую неделю в тридцать семь с половиной часов. Дэн Пирс говорит, что у него нет полномочий принимать решения, а с Кордом связаться не может. Я жду уже три месяца. Больше ждать не могу. Если вы будете упорствовать, начнется забастовка. Потеряем и мы, и вы. Но вы — больше. Компания окажется на свалке. Выиграют по-настоящему только коммунисты.

Дэвид колебался. У него было не больше полномочий, чем у Дэна. Однако ждать появления Джонаса тоже нельзя. Понравится это Корду, или нет, но пойти на попятный он не сможет.

— Договорились, — вздохнул Дэвид.

Зубы Ирвинга блеснули в улыбке. Он слегка толкнул Дэвида в плечо.

— Молодец! Я знал, что тебя долго уговаривать не придется. Завтра утром комитет встречается с Дэном Пирсом. Пусть сделают официальное объявление.

Он повернулся к Розе:

— Извините, что ворвался на ваш вечер, док. Но я был рад снова вас видеть.

— Я тоже, мистер Шварц.

Они стояли, глядя, как Ирвинг идет к своему кадиллаку. Включив двигатель, он крикнул:

— Эй, знаете что?

— Что? — спросил Дэвид.

— Как сказала бы твоя мама, вы — красивая пара!

Когда он уехал, Дэвид взглянул на Розу. Ему показалось, что она чуть порозовела. Он взял ее под руку.

— Моя машина на той стороне улицы.

Она молчала почти всю дорогу до больницы.

— Вас что-то беспокоит, док?

— Ну вот, теперь и вы! — сказала она. — Все зовут меня «док». Мне больше нравилось, когда вы называли меня Розой.

Он улыбнулся.

— О чем вы думаете, Роза?

— Мы дошли до Америки, спасаясь от них.

— От них? — переспросил Дэвид.

— Как в Германии, — коротко сказала она. — Нацисты. Гангстеры. У них много общего. Они говорят одно и то же. «Либо мы, либо коммунисты. А с нами легче иметь дело». — Она взглянула на него. — А что можно сказать, когда оказывается, что они лишили тебя всего? С помощью этой уловки они завладели Германией. Спасали ее от коммунистов.

— Вы хотите сказать, что мой друг Ирвинг Шварц — нацист?

— Нет, ваш друг не нацист, — серьезно ответила она, — но им движет та же безумная жажда власти. Ваш друг — очень опасный человек. Вы знаете, что он носит пистолет?

— Да, я заметил.

— Интересно, что он сделал бы, если бы вы ему отказали?

— Ничего. Иглонос ничего плохого мне не сделал бы.

Она снова вскинула на него свои серые глаза.

— Нет, я не имею в виду пистолет, — быстро пояснила она. — Против вас у него есть другое оружие. Он может разорить вас. Но раз человек носит пистолет, значит он намерен рано или поздно воспользоваться им.

Дэвид остановил машину перед больницей.

— А что я мог сделать? Отказаться уступить Шварцу и позволить, чтобы все, что я делал все эти годы, пошло прахом? Подставить тех, кто вложил свои деньги и надежды в нашу компанию? Выгнать служащих на улицу? Так я должен был поступить? Это я виноват в том, что моим работникам не хватило мозгов выбрать достойных представителей и честный профсоюз?

Сам того не замечая, он повысил голос.

Вдруг она положила свою руку на его пальцы, сжимавшие руль.

— Нет, что вы. Вы не виноваты. Вы поступили так, как считали правильным.

Швейцар спустился по многочисленным ступенькам и открыл дверцу машины.

— Добрый вечер, доктор Штрассмер.

— Добрый вечер, Портер, — ответила она и спросила Дэвида: — Хотите посмотреть, где я работаю?

— Не хотел бы мешать вам. Я готов подождать вас здесь, если вы это предпочтете.

Она пожала ему руку и улыбнулась:

— Идемте, прошу вас. Я буду очень рада. Тогда я, во всяком случае, буду знать, что вы не сердитесь на меня за то, что я сунула нос в ваши дела.

Он рассмеялся, и Роза, не выпуская его руки, повела вверх по ступенькам.

* * *

Он стоял на пороге и наблюдал, как она осторожно приподняла повязку с лица девочки, а потом молча протянула руку, и медсестра вложила туда тампон из баночки.

— Сейчас будет немножко больно, Мэри, — сказала Роза, — но ты не будешь двигаться и говорить, правда?

Девочка кивнула.

— Вот и хорошо. А теперь — не двигайся, — тихо и мягко произнесла Роза и быстро провела тампоном по краю губы девочки.

Дэвид увидел, что глаза ребенка моментально наполнились слезами. Ему показалось, что девочка вот-вот дернет головой, но она сдержалась.

— Вот и все, — мягко сказала Роза, отдавая медсестре тампон. — Ты очень смелая девочка. Завтра утром мы снимем повязку, и ты сможешь вернуться домой.

Девочка взяла с тумбочки блокнот и карандаш, что-то быстро написала и протянула Розе. Та прочла и улыбнулась.

— Завтра, когда снимем повязку.

Когда они шли по коридору, Роза предложила:

— Ну что ж, теперь мы можем вернуться к вашей маме.

Пока они ждали лифт, Дэвид сказал:

— Очень милая девочка.

— Да.

— А что с ней?

— Заячья губа. С рождения. Теперь она стала такой же, как все, — в ее голосе появились нотки гордости, — и никто не будет глазеть на нее и смеяться, когда она заговорит.

Двери открылись, и они вошли в лифт. Дэвид нажал на кнопку, и двери плавно закрылись. Он заметил, что Роза все еще держит в руке записку девочки. Он взял листок. Детским почерком было выведено: «Когда я смогу говорить?»

Он взглянул на Розу.

— Вам, наверное, приятно.

Она кивнула.

— Пластическая хирургия — это не только исправление носов и удаление вторых подбородков кинозвездам. Мы помогаем людям вести нормальную жизнь. Таким, как Мэри. Вы не представляете, как подобный дефект может влиять на жизнь ребенка.

Дэвид почувствовал к ней новое уважение.

Когда они подошли к дверям, швейцар коснулся козырька фуражки:

— Я подам вашу машину, сэр.

Пока он сбегал по ступенькам, у подъезда остановился большой лимузин. Не обратив на него особого внимания, Дэвид достал пачку сигарет и предложил Розе. Закуривая, он услышал, как открылась дверь лимузина.

— Ты хотел меня видеть, Дэвид?

Дэвид стремительно обернулся, чуть не выронив зажигалку. Это был Джонас Корд. Дэвид молча уставился на него. Потом он невольно взглянул на Розу и потянулся к ней. Джонас тихо засмеялся.

— Розу можешь взять с собой.

12

Роза откинулась на сиденье лимузина и поочередно посмотрела на своих спутников. В машине было темно, и свет фонарей на шоссе, по которому мчалась машина, короткими вспышками освещал лицо Джонаса, сидевшего напротив.

— Как поживает отец, Роза?

— Прекрасно, мистер Корд. Часто вспоминает вас.

Она скорее почувствовала, чем увидела его улыбку.

— Передай ему наилучшие пожелания.

— Обязательно, мистер Корд.

Автомобиль прибавил скорость. Роза глянула за окно. Они двигались на север к Санта-Барбаре, прочь от Лос-Анджелеса.

— Макалистер сказал, что ты хотел меня видеть, Дэвид.

Роза почувствовала, как Дэвид зашевелился на сиденье рядом с ней и подался вперед.

— Сами мы дальше идти не можем, Джонас. Теперь нам понадобится ваше согласие.

Голос Джонаса был лишен всяческих эмоций.

— А зачем вам идти дальше? — спросил он. — Меня устраивает то, как идут дела. Вы избавились от производственных затрат и теперь работаете без дефицита.

— Долго нам без дефицита не проработать. Профсоюзы требуют прибавок, иначе будут бастовать. Это сведет к нулю все прибыли.

— Пусть бастуют, — равнодушно сказал Джонас. — Вы не обязаны им уступать.

— Я уже сделал это.

Роза почти физически ощутила повисшую тишину и быстро взглянула на обоих, хотя не могла разглядеть их лиц.

— Уже сделал? — переспросил Джонас. Его голос был спокоен, но в нем появился холод. — Я думал, что переговорами с профсоюзом занимается Дэн.

— До сегодняшнего вечера занимался, — ответил Дэвид. Он говорил осторожно, но то был не страх, а осторожность человека, шагнувшего на неизвестную территорию. — Когда дело коснулось благосостояния компании, оно перешло в мое ведение.

— Почему Дэн не смог уладить вопроса?

— Потому что вы не отвечаете на его телеграммы, а ему казалось, что он не может пойти на уступки без вашего согласия.

— А ты считаешь по-другому?

— Да.

Теперь в голосе Джонаса появился лед.

— А почему ты считаешь, что тебе не требуется моего одобрения?

Роза услышала щелчок зажигалки: Дэвид закурил. Мгновение огонь плясал на его сосредоточенном лице, затем погас.

— Потому что мне пришло в голову вот что: если бы вы хотели, чтобы я развалил компанию, вы бы сказали мне об этом два года назад.

Джонас проигнорировал его ответ.

— Зачем еще ты хотел меня видеть?

— Правительство снова начало антимонопольную кампанию. Они хотят, чтобы мы отделили кинотеатры от студий. Я посылал вам недавно всю информацию по этому поводу.

— Я уже дал необходимые распоряжения Маку. Мы будем тянуть до конца войны, а тогда сможем получить за кинотеатры хорошие деньги. После войны цены на недвижимость всегда растут.

— А если войны не будет?

— Война будет, — уверенно сказал Джонас. — В ближайшие годы Гитлер окажется в собственной ловушке. Ему придется выбирать: либо экспансия, либо крах фальшивого процветания Германии.

Роза ощутила комок в горле. Одно дело считать это неизбежным и надеяться, что ошибаешься. А вот говорить об этом так просто и коротко, как Джонас… Никаких эмоций: два плюс два. Война. А потом бежать будет некуда. Германия будет править миром. Даже отец Розы признавал, что Германия опередила другие страны лет на сто.

Она взглянула на Дэвида. Как американцы могут не понимать этого? Неужели они в самом деле думают, что война их не затронет? Как можно сидеть и говорить о делах, словно ничего особенного не произойдет? Ведь он тоже еврей. Неужели он не чувствует тень Гитлера, нависшую над ним?

Дэвид засмеялся.

— Тогда мы все в одной лодке. — Она изумленно воззрилась на него. — То, что нам пришлось делать из-за навязанной нам экономии: мы создали себе фальшивую экономику. В ней прибылью считалось устранение наших собственных затрат. Но мы не создали новых источников прибыли.

— Поэтому ты и говорил с Боннером?

Вопрос Джонаса застал Дэвида врасплох. В первый раз за весь вечер его голос звучал неуверенно:

— Да.

— И ты счел в своей компетенции начинать обсуждение подобных вопросов без предварительной консультации со мной?

— Не далее, чем год назад, я посылал вам письмо с просьбой разрешить мне начать переговоры с Зэнаком. Ответа я не получил, и Зэнака мы упустили.

— Если бы я хотел, чтобы ты переговорил с ним, — резко ответил Джонас, — я бы дал тебе знать. Почему ты думаешь, что Дэн не сможет сделать того, что может Боннер?

Дэвид колебался. Прежде чем ответить, он загасил сигарету в пепельнице на подлокотнике.

— По двум причинам, — осторожно ответил он. — Я не принижаю Дэна. Он показал себя исключительно способным администратором и руководителем студии. Он создал программу, по которой фабрика работает бесперебойно. Но он лишен творческих амбиций Боннера или Зэнака. Он не способен ухватиться за идею и превратить ее в великий фильм.

Он пытался разглядеть в темноте лицо Джонаса. На мгновение свет снова упал на его лицо: полуприкрытые глаза, бесстрастное лицо.

— Отсутствие творческих амбиций — это то, что отличает настоящего продюсера от просто администратора, каковым и является Дэн. Настоящий творец уверен, что может снять картину лучше, чем кто бы то ни было — и умеет заставить других в это поверить. На мой взгляд, в двух ваших картинах этого больше, чем в пятидесяти с гаком, которые Дэн сделал за последние два года.

— А вторая причина? — спросил Джонас, не обращая внимания на скрытую лесть, содержавшуюся в словах Дэвида. Роза улыбнулась про себя, заметив, что Джонас принял это как должное.

— Вторая — деньги, — ответил Дэвид. — Даже если бы в Дэне были такие возможности, то чтобы это проверить, нам потребовались бы деньги. Пять миллионов на две или три большие картины. Вы не желаете нам их давать. У Боннера есть свое финансирование. Он будет делать четыре фильма в год, и наши инвестиции будут минимальны. А его контроль за нашей программой не принесет нам ничего, кроме пользы.

— А ты подумал, как это подействует на Дэна?

— Дэн — в вашей компетенции. Я отвечаю за компанию. — Он секунду поколебался. — Дэн еще многое может сделать для студии.

— Но не в твоем варианте, — отрезал Джонас. — Во главе бизнеса не могут стоять сразу двое.

Дэвид молчал. Следующие слова Джонаса прорезали темноту, словно нож.

— Ладно, — сказал он. — Заключай сделку с Боннером. Но от Дэна придется избавляться тебе.

Он обернулся к водителю:

— Можешь отвезти нас обратно к машине мистера Вулфа, Робер.

— Слушаюсь, мистер Корд.

Джонас снова повернулся к ним.

— Я уже виделся с Невадой, — сказал он. — Он сделает нам эту серию.

— Отлично. Завтра же начнем отбирать сценарии.

— Не нужно. Это мы уже решили. Я предложил взять за основу персонаж из «Ренегата», Макса Сэнда.

— Как это? В конце прошлого фильма он уехал умирать.

Джонас улыбнулся:

— Предположим, что он выжил, сменил имя, обратился к вере. И он проводит остаток жизни, помогая людям, которым не к кому больше обратиться. И он стреляет только в крайних случаях. Неваде понравилось.

Еще бы Неваде не понравилось! Эта идея мгновенно захватывала воображение. За такой сюжет серии ухватился бы любой. Да, у Джонаса действительно есть творческие способности.

Машина остановилась у больницы. Джонас перегнулся через сиденье и открыл дверь.

— Вам выходить, — негромко сказал он.

Встреча была окончена.

* * *

Они стояли возле машины Дэвида, глядя вслед большому черному лимузину. Дэвид открыл дверцу, и Роза подняла на него глаза.

— Это была важная ночь, правда? — спросила она.

Дэвид кивнул:

— Очень.

— Вам не обязательно отвозить меня обратно. Я поймаю такси. Я не обижусь.

Он серьезно посмотрел на нее, потом улыбнулся.

— А не поехать ли нам куда-нибудь выпить?

Мгновение она колебалась.

— У меня домик в Малибу. Это недалеко отсюда. Можем поехать туда, если хотите.

Через пятнадцать минут они уже были у коттеджа.

— Не обращайте внимания на беспорядок, — сказала Роза, отпирая дверь. — У меня просто не было времени убраться.

Она включила свет, и он прошел за ней в большую гостиную, где почти не было мебели. Диван, несколько мягких стульев, два столика с лампами. Напротив камина было огромное окно с видом на море. Возле нее стоял мольберт с незаконченной картиной. Палитра и халат лежали на полу.

— Что будете пить? — спросила Роза.

— Виски, если есть.

— Садитесь, а я схожу за льдом.

Когда Роза вышла, он подошел к мольберту и взглянул на картину. Это был закат над океаном: ярко-красные, желтые и оранжевые блики плясали на почти черной воде. Услышав позвякивание льда о стекло, он обернулся. Она протянула ему виски.

— Ваша? — спросил он, беря виски.

Она кивнула.

— У меня неважно получается. На пианино я играю тоже не ахти как. Но так я отдыхаю и избавляюсь от досады из-за неудач. Так я компенсирую свою негениальность.

— Гениев очень мало, — ответил Дэвид. — Но я слышал, что вы хороший доктор.

— Может быть. Но недостаточно хороший. То, что вы говорили сегодня, очень верно.

— Что именно?

— Насчет творческих амбиций и способности делать то, чего не может никто другой. Великий врач или хирург тоже должен обладать ими. — Она пожала плечами. — А я — просто хороший работник.

— Вы слишком строго к себе относитесь.

— Нет, — поспешно возразила она. — Я училась у людей, которые были настоящими гениями, так что я знаю, о чем говорю. Мой отец тоже гений в своем роде. Он может создавать из пластика и керамики то, что больше никто не умеет. Зигмунд Фрейд — друг моего отца, Пикассо, с которым я познакомилась во Франции, Джордж Бернард Шоу, который читал лекции, когда я училась в Англии, — все они гении. У них одно качество — способность создавать уникальные произведения. Так что я точно знаю: я — не гений.

Дэвид взглянул на нее.

— Я — тоже. И я тоже был знаком с несколькими гениями. Дядя Берни, который создал компанию, был гением. Он в одиночку делал то, что сейчас делают десять человек. И Джонас Корд — тоже гений в некотором смысле. Только я еще не понял, в какой области. Его способности проявляются в стольких вещах, что даже жалко.

— Я знаю, что вы имеете в виду. Мой отец говорит то же самое.

Он заглянул ей в глаза.

— Печально, правда? Двое негениев стоят у окна и смотрят на океан.

В ее глазах мелькнула усмешка.

— И к тому же на такой большой океан!

— Самый большой! — серьезно проговорил он. — Или так утверждал еще какой-то гений? Так выпьем за это!

Они выпили, и Дэвид снова повернулся к океану.

— Тепло. Наверное, даже купаться можно.

— Думаю, океан не станет возражать, если двое обычных людей искупаются.

— А можно?

Она рассмеялась.

— Конечно! У меня найдутся плавки.

* * *

Дэвид вылез из воды и упал на одеяло. Он задержал дыхание, наблюдая за тем, как она бежит к нему. Она была настолько женственной, что он даже забыл о том, что она врач. Она упала на одеяло рядом с ним и бросила полотенце себе на плечи.

— Какая холодная вода!

Он рассмеялся.

— Чудесная! Когда я был мальчишкой, мы обычно купались в доках Ист-Ривер. Никакого сравнения!

Он раскурил сигарету и протянул ей.

— Стало лучше? — спросила Роза.

Он кивнул и снова рассмеялся.

— То, что доктор прописал!

— Отлично! — сказала она, затянулась и вернула сигарету Дэвиду.

— Знаешь, Роза, — сказал он почти робко, — когда мама велела мне прийти, я страшно не хотел.

— Знаю, — ответила она. — Я тоже. Я была уверена, что ты окажешься настоящим хамом.

Она очутилась в его объятиях; у ее губ был вкус морской соли. Он положил ладонь ей на грудь, под купальник. Ее тело затрепетало, сосок набух, а руки заскользили вниз по его животу. Он медленно спустил с ее плеч купальник и прижался лицом к ее груди. Вдруг она притянула его к себе и прошептала хрипло и требовательно:

— Не будь таким нежным, Дэвид. Я ведь не девочка!

13

Роза вошла в коттедж и направилась прямо в спальню. Она взглянула на часы: время новостей. Она включила приемник, и голос диктора наполнил комнату:

— Сегодня впервые гордость германской армии Роммель — «Лис Пустыни» — ощутил вкус песка на своих зубах. В самом разгаре пыльной бури Монтгомери оттеснил его к Тобруку. Итальянцы, поддерживающие Роммеля, оказались явно не готовыми встретить массированную атаку и сдались. Сегодня в Лондоне премьер-министр Уинстон Черчилль заявил, что…

Она щелкнула выключателем. Военные новости. Одни военные новости. Сегодня она не желает слышать о войне. Роза повернулась к зеркалу и стала рассматривать свое обнаженное тело. Пока стройное. Но скоро она начнет полнеть и округляться. Она улыбнулась, вспомнив удивление в голосе гинеколога Майера: «Доктор, да ведь вы беременны!»

Она рассмеялась.

— Я так и думала, доктор.

— Но…

— Не надо удивляться, доктор, — сказала она сухо. — Такое случается со многими женщинами.

Но сама она удивилась захлестнувшему ее чувству гордости и счастья. Она не ожидала, что испытает такое. Мысль о ребенке всегда пугала ее. Это был не физический страх. Она боялась, что ребенок помешает ее работе, изменит ее жизнь. Но все оказалось совсем иначе, и она была горда и счастлива.

Накинув на плечи халат, она прошла в ванную и включила воду. Бросив в воду ароматическую соль, она неожиданно чихнула. «Будь здорова!» — сказала она вслух и погладила свой живот.

Роза рассмеялась. Ее ребенок еще только бесформенный комочек, а она уже разговаривает с ним. Роза взглянула в зеркало. Кожа чистая и розовая, глаза сияют. Впервые в жизни она была рада тому, что она — женщина.

Осторожно ступив в ванну, она погрузилась в воду. Времени у нее немного: в семь Дэвид будет звонить из Нью-Йорка. Она хочет услышать его счастливый голос, когда она сообщит ему.

* * *

Дэвид заглянул в бухгалтерскую книгу. Шесть миллионов прибыли за этот год. А в прошлом — два. Цифры доказывают, что он был прав, заключив сделку с Боннером три года назад.

Правда, Боннер получил почти столько же. Но он имел на это право. Почти вся его прибыль — от его собственных больших фильмов, которые он финансировал и ставил сам. Жаль, что Дэвиду не удалось уговорить Джонаса вложить деньги в эти фильмы: ведь Боннер предлагал. Тогда прибыль составила бы десять миллионов.

Но одно сильно тревожило Дэвида. В течение последнего года Корд постепенно сокращал пакет своих акций, по мере того как росла на них цена. Он уже вернул себе вложенный капитал, и при этом у него осталось еще двадцать три процента акций. В такой компании это обычно составляло контрольный пакет. Но кто-то скупал акции. История с дядей Берни повторялась, только теперь в его положении находился Джонас. Однажды к Дэвиду явился некий брокер по фамилии Шеффилд. Поговаривали о том, что он — глава крупного синдиката. Когда он опустился в кресло напротив, Дэвид вопросительно посмотрел на него.

— Уже почти год мы пытаемся договориться о встрече с мистером Кордом, чтобы обсудить наши общие проблемы, — сказал Шеффилд, — но никто не знает, где он находится и как с ним связаться. Мы даже не получили ответа ни на одно из наших писем.

— Мистер Корд очень занят.

— Знаю, — быстро откликнулся Шеффилд. — Мне уже приходилось иметь с ним дело. Взбалмошный человек, на мой взгляд. Наше терпение на исходе. Мы имеем значительные вложения в вашу компанию. Настолько значительные, что мы не потерпим ни дилетантизма в руководстве, ни пренебрежения возможностью получать прибыль.

— Мне кажется, вкладчикам не на что жаловаться, — ответил Дэвид. — Особенно в свете прибылей этого года.

— Ценю вашу лояльность, — улыбнулся Шеффилд. — Но мы оба понимаем, что к чему, мистер Вулф. Моя группа вкладчиков была готова финансировать определенные картины, что удвоило бы прибыль. Мистер Корд — нет. Мы готовы ввести в действие правило, по которому высший менеджмент получит право на свою долю в ценных бумагах и прибылях. Мистер Корд — нет. И мы определенно не заинтересованы в том, чтобы обременять компанию некоторыми расходами — к примеру, на отель «Бульвар Парк».

Дэвид ждал, когда Шеффилд дойдет до главного. В мире кино это не было секретом. Это называлось «гарем Корда».

Все началось два года назад, когда Джонас захотел снять номер для девушки и получил отказ. Тогда от имени компании он снял несколько этажей в приличном отеле на окраине Беверли-Хиллз. Как только были подписаны документы, студия вселила в отель всех девушек, работавших по контрактам.

Тридцать девушек поселились в отеле, приведя администрацию в шок. Газетчики потрудились, делая особый акцент на том, что ни одна из девушек за год не зарабатывала столько, сколько компания платила за номер в месяц. С тех пор прошло два года, а контракт был заключен на пятнадцать лет. Отель был готов аннулировать контракт, но Джонас уперся. Постепенно большинство девушек выехали из отеля, и теперь почти все номера пустовали. Изредка Джонас вселял туда какую-нибудь перспективную, на его взгляд, девушку.

— Думаю, мне не нужно напоминать вам, что мистер Корд не получает никаких вознаграждений от компании?

Шеффилд снова улыбнулся.

— У нас не было бы возражений, если бы мистер Корд приносил компании какую-нибудь пользу. К сожалению, он в ее работе не участвует. Он не посетил ни одного заседания правления, с тех пор как владеет компанией.

— Мистер Корд купил контрольный пакет акций, — напомнил Дэвид. — Поэтому в отношении компании он не является одним из служащих.

— Это мне известно, — ответил Шеффилд. — Но вы уверены в том, что контрольный пакет принадлежит ему? В данный момент мы располагаем не меньшим, а возможно, и большим процентом бумаг. И считаем, что это дает нам право участвовать в руководстве компанией.

— Буду рад передать ваше предложение мистеру Корду.

— В этом нет нужды, — ответил Шеффилд. — Он не ответил на наши просьбы о встрече, из чего ясно, что его это не интересует.

— Тогда почему вы пришли ко мне? — спросил Дэвид.

Предисловия были закончены: пора переходить к главному. Шеффилд подался вперед.

— Мы уверены, что успех компании — исключительно ваша заслуга. Мы очень высоко ценим ваши способности и желали бы видеть вас во главе компании. — Он загасил сигарету в пепельнице и добавил: — Разумеется, с соответствующими полномочиями и вознаграждением.

Дэвид уставился на него. Весь мир на тарелочке.

— Это большая честь, — осторожно ответил он, — но что, если я попрошу вас оставить все, как есть? Что, если я уговорю мистера Корда принять некоторые из ваших условий? Это вас устроит?

Шеффилд покачал головой:

— При всем уважении к вам — нет. Видите ли, мы твердо убеждены, что мистер Корд мешает развитию компании.

— А если я откажусь, вы начнете войну?

— Сомневаюсь, что это понадобится, — ответил Шеффилд. — Я уже упоминал, что мы владеем значительным количеством акций. Еще пять процентов нам уже обещаны брокерами. — Он достал из кармана какую-то бумагу и вручил Дэвиду. — А это — обязательство мистера Боннера продать нам весь свой пакет пятнадцатого декабря — в день заседания правления, на следующей неделе. Десять процентов мистера Боннера дадут нам тридцать восемь процентов. Даже без ваших пяти процентов мы имеем более чем достаточно, чтобы контролировать компанию. У мистера Корда не наберется больше тридцати процентов.

Дэвид взял бумагу и взглянул на нее. Да, это было обязательство, подписанное Боннером. Он молча вернул бумагу Шеффилду. Вдруг ему вспомнился склад старого Нормана, куда он впервые пошел работать. Король должен умереть. Но теперь это не бригадир грузчиков, а Джонас. До этого момента он не позволял себе даже думать об этом. Джонас казался неуязвимым.

Но теперь все изменилось. Джонас сдает, а Шеффилд обещает сделать Дэвида королем. Дэвид сделал глубокий вдох. А почему бы и нет?

* * *

Роза бросила газету на кровать и взглянула на часы. Начало девятого. Значит, в Нью-Йорке — двенадцатый. Дэвид уже давно должен был позвонить. Обычно он предупреждал ее, если боялся запоздать.

А вдруг с ним что-нибудь случилось? Вдруг он лежит где-нибудь на улице Нью-Йорка, за три тысячи километров от нее, а она узнает об этом только тогда, когда будет уже слишком поздно?

Она взяла трубку и набрала номер его отеля в Нью-Йорке. Бесконечно долгие гудки.

— Алло, — наконец послышался его тихий настороженный голос.

— Дэвид, у тебя все в порядке?

— Все хорошо, — ответил он.

— Я волновалась. Почему ты не позвонил?

— У меня важная встреча.

— A-а. Ты один? Ты сейчас в спальне?

— Да.

— Ты сидишь на кровати?

— Да.

— А я лежу, — сказала она, ожидая обычного вопроса. На этот раз он не задал его, и она сама сказала ему: — И на мне ничего нет. — Внезапное тепло разлилось по телу, и она прошептала: — О, Дэвид, как я соскучилась по тебе! Я так хочу, чтобы ты был рядом.

Она услышала в трубке чирканье спички.

— Я приеду в конце недели.

— Я не могу ждать, Дэвид. А ты?

— Нет, — сказал он все так же осторожно.

— Ляг и расслабься на минуту, Дэвид, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты почувствовал меня так же, как я тебя.

— Роза…

— О, Дэвид, — перебила его она, — теперь я вижу тебя. Такой сильный и горячий, и я чувствую, как ты вливаешь в меня жизнь.

Она закрыла глаза, ощутив дрожь и озноб, слушая его дыхание в трубке.

— Дэвид, — прошептала она, — я не могу больше ждать.

— Роза, — его голос звучал резко. — Я…

— Я была бы прекрасным объектом изучения для Фрейда. Дэвид, ты сердишься на меня?

— Нет, — ответил он.

— Я рада, что ты не сердишься. У меня есть прекрасная новость для тебя, дорогой.

— Нельзя ли подождать с этим до завтра, Роза? — торопливо сказал он. — У меня важная встреча!

Она потрясенно замолчала. Он принял это за согласие.

— Вот и прекрасно, дорогая, — сказал он. — Спокойной ночи.

Она не успела ничего ответить. Мгновение она обескураженно смотрела на трубку, потом медленно положила.

Она тихо лежала, уткнувшись лицом в подушку. Не нужно было звонить ему. Он же сказал, что занят.

Она встала и пошла в ванную. Глядя на себя в зеркало, она говорила себе, что должна понять его. Сколько раз она не могла подойти к телефону, когда он звонил ей. Уж ей ли не понять!

Роза удивилась, увидев, как слезы потекли по ее щекам. Опустившись на пол, она уткнулась лбом в холодный край ванны и закрыла лицо руками.

Так вот каково быть женщиной?

14

Морис Боннер сидел на кровати и взглядом ценителя наблюдал, как девушка подошла к креслу и села. Девушка была голой. И красивой. Пышная, тугая грудь, тонкая кость. Плоский гладкий живот с горкой лобка, длинные стройные ноги.

Он любовался тем, как заиграли мышцы спины, когда она потянулась за пачкой сигарет. Он кивнул, соглашаясь сам с собой. Да, красавица. Может быть, не в обычном смысле слова, но настолько, насколько может быть красива шлюха.

— Бог мой, какой ты урод, — сказала девушка, глядя на него.

Он ухмыльнулся, демонстрируя кривые зубы на лошадином лице. Она не сообщила ему ничего нового. Он не строил иллюзий по поводу собственной внешности, поскольку видел свою физиономию в зеркале. Откинув простыню, он встал с постели.

— Вот, прикройся, — сказала она, бросая ему полотенце, — а то ты похож на гориллу!

Он ловко поймал полотенце и обмотал вокруг талии.

— Тебе было хорошо? — спросил он, доставая из пачки сигарету.

Она не ответила.

— Стоило того?

— Да, наверное, — равнодушно отозвалась она.

— Только и всего? — спросил он, сев на край кровати. — Просто очередной клиент?

Она пристально посмотрела на него.

— Считается, что ты все просекаешь. Хочешь узнать правду?

— Конечно, — улыбнулся он.

— Для меня вы все одинаковы, — ответила девушка, спокойно выдерживая его взгляд.

— Ты ничего не чувствуешь?

— Чувствую, — ответила она. — Я ведь живая. Но не с клиентами. Я не могу себе это позволить. Мне платят за качество, — она погасила сигарету. — А мне нужно получить удовольствие, я на недельку еду на какое-нибудь ранчо, где отдыхают замужние дамочки. Там всегда находится какой-нибудь олух, уверенный в том, что устроил мне праздник. И это действительно так, потому что я не обязана обеспечить ему наилучшее качество. А клиент платит. И он имеет право получить свое.

— Разве это не обман?

Она улыбнулась и спросила:

— А ты чувствуешь себя обманутым?

— Нет, — ответил он и сразу же добавил: — Не знаю. Я не знал, что ты притворяешься.

— Я не притворялась, — сказала она, — я работала. Это моя работа.

Он промолчал.

— Послушай, — сказала она. — Ты хорошо пообедал. Потом ты говоришь друзьям, что бифштекс был отменный. Ты спокойно об этом рассказываешь. Ты даже говоришь друзьям, где ел, чтобы они тоже могли его заказать. Верно?

Он кивнул.

— Со мной то же самое, — продолжала она. — У тебя есть приятель. На этот раз — Ирв Шварц. Вы пьете джин, и он говорит: «Этой ночью я поимел шикарную штучку. Дженни Дентон. Звякни ей». И вот ты приходишь и кладешь деньги на стол. А дальше ты залезаешь, потом слезаешь. Ты на седьмом небе. Готова поспорить, что у тебя давно не получалось кончить три раза за три часа. И ты все еще чувствуешь себя обманутым?

Он рассмеялся, внезапно почувствовав себя молодым и сильным. Она права. Давно он не чувствовал себя так здорово, может, лет двадцать. Он ощутил новый прилив жара и встал. Полотенце упало.

Она засмеялась и сказала:

— А ты моложе, чем я думала. Смотри-ка, уже полночь.

— Ну и что?

— А ты заплатил только до полуночи. Если хочешь, можешь доплатить до утра. Три бумажки. Завтрак входит в программу.

Он снова рассмеялся.

— Ладно, договорились.

Она улыбнулась и встала.

— Пошли.

Он последовал за ней в большую ванную с мраморным бассейном. У стены возле окна стоял массажный стол. Она указала на него:

— Забирайся.

Сев на край стола, он стал наблюдать за ней. Она достала из шкафчика безопасную бритву, тюбик крема для бритья и кисточку. Затем наполнила стаканчик водой, намочила под краном мочалку и положила на край раковины.

— Ложись, — приказала она, намочив кисточку в стакане и выдавливая из тюбика крем.

— Что ты собираешься делать?

— А как ты думаешь? — спросила она. — Собираюсь тебя побрить.

— Я уже брился вечером.

— Да не лицо, глупый! — рассмеялась она и толкнула его на диван. — Я хочу посмотреть, какой ты под этим мехом.

— Но…

— Лежи спокойно, — гневно приказала она, намыливая ему грудь. — Я тебя не порежу. Мне постоянно приходилось это делать, когда я работала в больнице.

— Ты работала в больнице?

— В двадцать я получила диплом медсестры. С отличием.

— Почему ты бросила работу?

Он почти не ощущал прикосновения бритвы.

— Восемнадцать часов в день и шестьдесят пять долларов в месяц, — ответила она, намылив вторую половину его груди. — И слишком многие считали, что могут получить меня даром.

Он хихикнул, когда бритва прошлась по его животу.

— Щекотно!

— Перевернись. Займусь плечами и спиной.

Он лег на живот и уткнулся в ладони, вдыхая мятный запах крема. Бритва быстро скользила по его спине. Он закрыл глаза.

Она похлопала его по плечу, и он открыл глаза. Она достала из шкафчика мыло и протянула ему.

— Теперь прими горячий душ и вымойся.

Душ был колким, мыло пахло жасмином. Кожа приятно горела. Он вылез из-под душа красный и довольный. Она подала ему банную простыню.

— Вытрись и обратно на стол.

Он быстро выполнил ее приказание. Она включила небольшой вибромассажер и начала медленно водить им по его телу. Он почувствовал, как мускулы приятно расслабляются.

— Это лучше, чем турецкая баня, — сказал он.

— Это и есть турецкая баня, — сухо сказала она, выключила массажер и накрыла его полотенцем. — Теперь просто полежи несколько минут.

Он наблюдал за тем, как она наклонилась над мраморным бассейном и пустила воду. Когда вода поднялась почти до края бассейна, она выключила кран и сказала:

— О’кей. Вставай.

Он сел на столе, сбросив полотенце.

— А знаешь, — сказала она, — без волос неплохо смотришься.

Она закрыла дверь, на которой оказалось большое зеркало.

Он взглянул на себя, и улыбка тронула его губы. Она была права. Он вдруг стал моложе на двадцать лет. Его тело оказалось белым и чистым. Он даже показался себе постройневшим.

— Хватит собой любоваться. Полезай в ванну.

Он погрузился в воду. Она была чуть теплее его тела.

— Лежи. Я сейчас вернусь.

Через секунду она вернулась с огромной бутылкой шампанского и каким-то маленьким пузырьком. Поставив шампанское на пол, она открыла пузырек и вылила несколько капель в воду. Запах жасмина сразу наполнил ванную. Затем она умело сняла с горлышка бутылки фольгу и открутила проволоку. Пробка вылетела, и шампанское выплеснулось ей на пальцы.

— Ты забыла бокалы, — сказал он.

— Не говори глупостей. Это пьют только дураки. Это — лучше пены для ванной, — сказала она и стала лить шампанское в воду.

Вино пузырилось и щекотало его кожу. Она поставила пустую бутылку на пол и достала коробочку с сигаретами. Вынув одну, она зажгла ее, и он почувствовал тяжелый едкий запах марихуаны. Она сделала одну затяжку и протянула сигарету ему.

— Вот, — сказала она. — Две затяжки, не больше.

Он помотал головой.

— Нет, спасибо. Я этим не балуюсь.

— Не упрямься. Я просто хочу тебя немного притормозить.

Боннер взял сигарету и осторожно затянулся, почувствовав, как дым проникает глубоко внутрь. Не было нужды выдыхать его обратно. Тело впитало его, словно губка.

Он изумился самому себе. Вдруг он ощутил себя бодрым и полным сил. Его тело было чистым и сильным. Он снова затянулся, наблюдая за тем, как она опускается в ванну рядом с ним. Его тело стало легким, плавучим.

— Достаточно.

Она взяла у него сигарету и выбросила.

— Полный бред! — произнес он, улыбаясь и чувствуя, как ее тело вытягивается в ванной рядом с ним.

— А как же.

Она положила голову ему на грудь. Он вздрогнул от неожиданности, почувствовав, как ее зубы царапнули ему сосок. Она подняла голову и улыбнулась.

— А как же, — повторила она, — эта бутылка шампанского стоила двадцатку.

* * *

Он не мог точно сказать, когда эта идея пришла ему в голову. Возможно, пока он спал. Но главное, что она была с ним утром, когда он спустился завтракать. Он чувствовал себя уверенно: в прошлом подобные идеи приносили ему успех.

Она повернулась к нему, как только он вошел.

— Доброе утро, мистер Боннер. Хотите есть?

— Просто умираю от голода, — сказал он, улыбаясь и удивляясь своему ответу.

Ему уже давно не хотелось позавтракать по-настоящему. Обычно он ограничивался стаканом сока и кофе.

Она нажала кнопку на полу. Где-то в задней части дома на кухне раздался звонок.

— Выпейте сока, — сказала она. — Завтрак будет через минуту.

Он сел напротив и взял стакан ледяного томатного сока.

— Ваше здоровье.

При ярком утреннем свете на ее лице не оказалось ни единой морщинки. Ее глаза были чистыми и яркими, а губы лишь слегка тронуты помадой. Темно-русые волосы были собраны сзади в хвост, а загорелые руки красиво контрастировали с белой блузкой.

Дверь позади открылась, и вошла полная мексиканка с большим подносом. Ловко заменив пустой стакан на большую тарелку, она пообещала немедленно принести кофе и исчезла.

— Приступайте, мистер Боннер, — сказала Дженни. — Ветчина, бекон, стейк, копченая селедка и почки — на тарелках под зелеными крышками. А под желтыми — глазунья, омлет и картофель фри.

Он взял себе ветчины. Тут мексиканка вернулась с кофе и тостами.

Дженни взяла себе внушительную порцию стейка.

— У вас чертовски хороший стол, — сказал он, пока мексиканка наполняла его чашку.

Дженни улыбнулась.

— В этом доме нет ничего дешевого.

Мексиканка налила ей кофе и снова удалилась на кухню.

— Вид у вас такой, словно вы собираетесь идти играть в теннис, — сказал он.

— Это так. Я играю по два часа каждое утро.

— А где?

— Бел-Эйр. Я постоянно играю с Фрэнки Гарднером.

Он поднял брови. Фрэнки Гарднер был одним из самых знаменитых профессионалов в стране. И одним из самых дорогих: не меньше двадцати пяти долларов в час.

— Он один из ваших клиентов? — спросил он с любопытством.

— Я не играю со своими клиентами. Это плохо для бизнеса. Я покупаю его время, как и все.

— Зачем?

— Мне нравится спорт, — ответила она. — Это помогает оставаться в форме. Теперь вы знаете, что иногда я работаю подолгу.

— Понимаю. А вы не подумывали заняться чем-нибудь другим?

— О чем вы? Я уже говорила, что училась на медсестру.

— Я не об этом. Почему вы не пробовали себя в кино?

Она весело рассмеялась.

— Я родилась в Калифорнии, мистер Боннер. И знаю, что происходит с теми, кто сюда приезжает. Девочки покрасивее меня. В конце концов они оказываются официантками в придорожных закусочных или пятидолларовыми шлюхами.

— Вы знаете, кто я? — серьезно спросил Боннер.

— Конечно. Я читаю газеты. Вы один из крупнейших продюсеров в Голливуде.

— Так, может, я знаю, о чем говорю, а?

— Может быть, — она улыбнулась. — Но я знаю себя и знаю, что я — не актриса.

— Вчера вечером вы говорили иначе.

— Это совсем другое, — ответила она. — Это моя работа. Кроме того, вы видите, какую жизнь я веду. В кино я не скоро смогла бы зарабатывать тысячу в месяц.

— Откуда вы знаете? У нас есть один сценарий, написанный пять лет назад для Рины Марлоу. Я думаю, что вы с ним справились бы.

— Вы с ума сошли! — рассмеялась она. — Рина Марлоу была одной из самых красивых женщин в кино!

Боннер посерьезнел.

— В вас есть кое-что, что напоминает ее.

— Может быть, — ответила Дженни. — Слышала, она вела довольно бурную жизнь.

— Да, и это тоже, — сказал он, наклоняясь к ней. — Но я говорю не об этом. Приходите завтра в студию, сделаем пробы. Если ничего не получится — забудем об этом. Если получится, мне потребуется одобрение всего одного человека, и вы будете получать две тысячи в неделю.

— Две тысячи? Вы шутите!

Он покачал головой.

— Я никогда не шучу по поводу денег.

— Я тоже. Кто тот человек, чье одобрение вам потребуется?

— Джонас Корд.

— Тогда можем забыть об этом, — сказала она. — Судя по тому, что я слышала от своих приятельниц, он настоящий псих.

15

Ирвинг прошел вслед за Дэвидом в гостиную, оставив Розу убирать со стола.

— Она выглядит лучше обычного, — сказал он, устраиваясь в кресле у камина.

— Да, — рассеянно кивнул Дэвид.

— Что тебя гложет, Дэви?

— Обычные вещи, — уклончиво ответил Дэвид.

— А мне говорили другое.

Что-то в его тоне встревожило Дэвида.

— Что ты слышал?

— Что твоего парня прижимают, — негромко сказал Ирвинг.

— А что еще ты слышал?

— Новые ребята пообещали сделать тебя главным, если ты присоединишься к ним, — ответил Ирвинг. — А еще говорят, что Боннер уже продался.

Дэвид молчал. Он не мог поверить, что Джонас не знал о происходящем. Впрочем, все возможно.

— Ты молчишь, Дэви, — спокойно сказал Ирвинг. — Но ведь ты не просто так меня пригласил, правда?

— Откуда ты узнал?

— Мы владеем некоторым количеством акций, — небрежно бросил он, пожимая плечами, — и кое-кто из моих ребят позвонил и рассказал, что с их брокерами разговаривали. Они хотят знать, что нам делать.

— Сколько у вас акций?

— Восемьдесят-девяносто тысяч по всей стране. Мы решили, что нам нравится, как вы ведете дело.

— Ты уже решил… — Дэвид поправился, — твои ребята уже решили, на чьей они стороне?

— Нет, мы ведь довольно консервативны, — ответил Ирвинг. — Мы с тем, у кого деньги. А они говорят красиво: полное финансирование, удвоение прибылей и, возможно, выпуск новых акций через пару лет.

Дэвид кивнул и задумчиво достал сигарету. Почему Джонас не отвечает? Трижды он пытался отыскать его и все три раза не получил ответа. Он уже должен был бы знать, что происходит. В последний раз Дэвиду ответили, что Джонаса нет в стране. Если это так, то к его возвращению все, видимо, будет уже решено.

— Что ты собираешься делать, Дэви? — мягко спросил Ирвинг.

— Не знаю. Не знаю, что мне делать.

— Выжидать больше нельзя, приятель, — сказал Ирвинг. — И не забывай, что проигравший выходит из игры.

— Знаю, — произнес Дэвид и наконец чиркнул спичкой. — Но дело вот в чем. Я знаю, что Корд не слишком-то балует нас вниманием, а иногда, возможно, даже тормозит нас. Но я знаю и то, что он может делать фильмы. У него есть чутье. Поэтому-то он и купил компанию. Он не просто тупой зад, как Шеффилд и ему подобные, которые знают только свою банкирско-брокерскую арифметику и ни о чем больше думать не хотят.

— Да, но у банкиров и брокеров все карты, — сказал Ирвинг.

— Знаю, — ответил Дэвид почти с яростью.

Помолчав, Ирвинг вдруг улыбнулся.

— Вот что, Дэви: я передам тебе наши голоса, и когда ты решишь, как лучше действовать, то проголосуешь и за нас.

Дэвид уставился на него.

— Правда?

Ирвинг рассмеялся.

— Похоже, у меня нет выбора, Дэви. Разве не ты возил нам те канистры из гаража Шоки?

— Вот и кофе! — объявила Роза, появляясь в дверях с подносом.

— Боже! — воскликнул Ирвинг. — Ты только взгляни на этот шоколадный торт!

Роза довольно засмеялась.

— Сама пекла.

* * *

Ирвинг откинулся на спинку дивана и простонал:

— Ох, доктор!

— Еще кусочек?

— Я съел уже три. Еще один, и вам придется делать мне пластическую операцию на желудке.

— Тогда лучше еще немного кофе, — сказала Роза, наполняя его чашку.

— Да, я хотел спросить тебя, Дэви, — сказал Ирвинг. — Ты никогда не слышал о девице по имени Дженни Дентон?

— Дженни Дентон? — переспросил Дэвид. — Нет.

— Ах, совсем забыл, — сказал Ирвинг, покосившись на Розу. — Ты ведь в эти игры больше не играешь.

— А что насчет Дженни Дентон? — спросила Роза. — Я знала такую.

— Вы? Откуда, док?

— Четыре года назад в больнице работала медсестра по имени Дженни Дентон.

— Примерно метр семьдесят, темные глаза, длинные темно-русые волосы и интересная походка?

Роза засмеялась.

— Вы имели в виду — сексапильная?

— Вот именно, — кивнул Ирвинг.

— Похоже, это она и есть, — сказала Роза.

— А что насчет нее? — поинтересовался Дэвид.

— Так вот, Дженни — одна из самых дорогих проституток Лос-Анджелеса. Она живет в собственном шестикомнатном доме на холмах, и если хочешь с ней встретиться, тебе назначают время, и ты приходишь туда. В отель она не придет. Попасть в список ее клиентов трудно. Встречи с ней приходится ждать две-три недели. Она работает только пять дней в неделю.

— Если вы рекомендуете ее моему мужу, — прервала его Роза, улыбаясь, — советую немедленно прекратить!

Ирвинг улыбнулся.

— Так вот, похоже, как-то на прошлой неделе Боннер побывал у нее, и она обслужила его по полной программе. На следующее утро он привел ее в студию и сделал пробу. Несколько цветных сцен по сценарию пятилетней давности. Была там сцена крещения, и когда она, одетая в белый шелк, вышла из воды, стала видна вся ее фигура. За два дня эта проба стала самым популярным фильмом среди своих.

Сцена крещения была только в одном сценарии.

— Ты не помнишь названия сценария? — спросил Дэвид. — Это случайно не «Грешница»?

— Возможно.

— Если так, это тот сценарий, который Корд заказал специально для Рины Марлоу перед ее смертью.

— Какая разница, для кого его делали, — улыбнулся Ирвинг. — Ты должен увидеть эти пробы. Закачаешься! Я смотрел два раза подряд — и не я один.

— Что ж, завтра посмотрю.

— Я бы тоже хотела увидеть.

Дэвид взглянул на Розу и улыбнулся. Впервые она проявила интерес к кино.

— Приходи на студию завтра в десять, — сказал он. — Посмотрим вместе.

— Не будь у меня важной встречи, — сказал Ирвинг, — я бы тоже пришел.

* * *

Дэвид надел пижаму и стал смотреть на океан. Из ванной слышалось журчание воды и голос Розы, которая что-то мурлыкала. Дэвид вздохнул. Хотя бы она получает от работы удовольствие. Врачу не приходится выживать в войне нервов.

Дверь у него за спиной открылась, и он обернулся. Стоя в дверном проеме, Роза задумчиво смотрела на него.

— Ты что-то хочешь сказать? — улыбнулся он. — Давай.

— Нет, Дэвид, — ответила она, тепло глядя на него. — Обязанность жены — слушать, что говорит ее господин и повелитель.

— Увы, я не чувствую себя господином и повелителем.

— Что-то случилось, Дэвид?

— Не знаю. — Он рассказал ей о разговоре с Шеффилдом в ту ночь, когда она звонила ему. Она подошла к нему и нежно прижала его голову к своей груди.

— Бедный Дэвид, — прошептала она сочувственно. — Сколько проблем!

Он поднял лицо и сказал:

— Мне пора принять какое-то решение. Как ты думаешь, что мне делать?

Она вдруг ощутила себя сильной и уверенной.

— Что бы ты ни решил, Дэвид, я уверена, для нас оно будет правильным.

— Для нас?

Она улыбнулась. Эта сила — тоже часть ее новой женственности. Счастливым голосом она сказала:

— У нас будет ребенок.

16

Яркий солнечный свет резал глаза после темноты зала. Они молча направились в кабинет Дэвида.

— О чем ты думаешь, Дэвид? — тихо спросила Роза. — Эта проба заставила тебя пожалеть о том, что ты женился?

Он взглянул на нее и рассмеялся. В кабинете Дэвид сел за свой стол, а Роза устроилась в кожаном кресле. Его лицо по-прежнему оставалось задумчивым.

— Что ты думаешь об этой пробе? — спросил Дэвид.

Она улыбнулась.

— Теперь я понимаю, почему все мужчины сходят по ней с ума. Я в жизни не видела ничего более соблазнительного, чем эта мокрая ткань, прилипшая к ее телу.

— Забудь об этой сцене. Что ты вообще думаешь о пробе?

— Она просто великолепна. Мое сердце прямо-таки разрывалось, когда она ползла в пыли и пыталась поцеловать ноги Иисуса, идущего на Голгофу. Я плакала вместе с ней.

Помолчав, она спросила:

— Это были настоящие слезы или косметика?

— Настоящие. На пробах искусственных слез не делают.

Роза, сама того не подозревая, помогла ему ответить на вопрос. Он не испытывал ничего подобного с тех пор, когда впервые увидел на экране Рину Марлоу. Все они были слишком ослеплены сценой крещения, чтобы заметить главное.

Вынув из ящика стола небольшой листок бумаги, он начал писать. Роза секунду наблюдала за ним, а потом подошла и стала смотреть у него через плечо. Закончив писать, он потянулся к телефону.

«Джонас, я думаю, что пришло время вернуться в кино. Свяжись со мной.

Дэвид».

— Соедините меня с Макалистером, — сказал Дэвид в трубку и, взглянув на Розу, улыбнулся.

Она ответила улыбкой и вернулась в кресло.

— Алло, Мак, — сказал Дэвид решительно. — Ответь мне на два вопроса.

Ее наполнило чувство гордости. Она была рада, что пришла в студию: она увидела мужа с совершенно новой стороны.

— Во-первых, — сказал Дэвид, — могу ли я подписать контракт актрисы со «Взрывчатыми веществами Корда»? У меня есть причины не подписывать ее контракт от лица студии. Очень веские причины. — Дэвид немного расслабился. — Отлично. Второй вопрос. У меня есть один фильм, который срочно должен увидеть Джонас. Вы можете его найти?

Выслушав ответ, он сказал:

— Спасибо, Мак. Через два часа фильм будет в вашем офисе в Лос-Анджелесе. Пока.

Он нажал на рычаг и снова сказал в трубку:

— Мисс Уилсон, соедините меня с Джессом Ли из отдела копий, а потом зайдите ко мне. Джесс, — сказал он в трубку, когда тот ответил ему, — я посылаю тебе одну записку. Ее нужно сфотографировать и подклеить в конец пробы Дженни Дентон. Немедленно.

Дэвид прикрыл трубку рукой и сказал вошедшей секретарше:

— Возьмите эту записку и лично отнесите Джессу Ли.

Она молча взяла бумагу и ушла.

— Сделай копию с моей запиской в конце, Джесс, — снова сказал он в трубку, — и отправь Макалистеру в «Самолеты Корда». В двенадцать копия должна быть там.

— Ты принял решение? — спросила Роза.

Он кивнул.

— Да. Если я ошибаюсь, не имеет значения, кто из них выиграет. Я проиграю.

Роза улыбнулась:

— Такой момент наступает при каждой операции. Ты хирург, ты держишь скальпель, разрез сделан. Согласно учебникам, есть множество способов оперировать. Но для тебя есть только один — правильный. И ты принимаешь решение. Выбираешь свой способ. Что бы ни говорилось в книгах, какими бы ни были обстоятельства, ты идешь своим путем. — Она с улыбкой посмотрела на Дэвида и нежно спросила: — Это то, что ты делаешь сейчас, Дэвид? Идешь своим путем?

Он восхитился ее проницательностью и умом.

— Да, — сказал он твердо. — Я иду моим путем.

Раньше он не смотрел на это так. Но она была права. Он действует сам.

* * *

Дженни сидела за столом в гостиной, выписывая месячные счета, когда в дверь позвонили. Она услышала, как мексиканка пошла узнать, кто пришел. Хмуро глядя в стол, она с горечью думала о том, как глупо было соглашаться на ту пробу. Ей следовало бы понять, что клиент просто болтает. Теперь весь Голливуд помирает со смеху. Четверо ее клиентов уже звонили ей и саркастически поздравляли с успехом. Они все видели ту пробу.

Она же знала, что не актриса. Какого черта она клюнула на эту приманку? Как любая помешавшаяся на кино дурочка из тех, кто приезжает в Калифорнию. А ведь считала себя умнее.

Дженни должна была понимать, что это не для нее. Но она прочла сценарий. Мария Магдалина. В первое мгновение она чуть не умерла от смеха. Ничего удивительного в том, что Боннер выбрал ее. Одна шлюха должна сыграть другую.

А потом сюжет зацепил ее. Она вдруг слилась с ролью и даже плакала перед камерой. Такого не случалось с ней с детства. Ничего удивительного, что все теперь смеются. Она бы и сама посмеялась, случись это с другой. Шлюха оплакивает шлюху. Прошла уже неделя, а Боннер ей даже не позвонил.

Она услышала тяжелые шаги мексиканки и обернулась.

— Пришел сеньор Вулф. Из кино.

Вулф. Фамилия незнакомая. Служанка удалилась, а Дженни сложила счета в аккуратную стопку и убрала в ящик стола. Вошла мексиканка с молодым мужчиной. Дженни холодно взглянула на него, поднимаясь из-за стола.

— Вас прислал Боннер?

— Нет, — ответил Дэвид. — Он даже не знает о том, что я здесь.

— Вот как? — Теперь ей стало ясно, почему он пришел. — Вы видели пробу?

Он кивнул. Ее тон стал ледяным.

— Тогда можете убираться. Я никого не принимаю без предварительной договоренности.

Его губы тронула легкая улыбка. Это вывело ее из себя.

— И передайте Боннеру, чтобы он прекратил демонстрировать эту пробу, иначе он об этом пожалеет.

Он засмеялся, потом внезапно посерьезнел.

— Я уже сделал это, мисс Дентон.

— Вот как? — Ее тон стал спокойнее. — Подобная вещь может испортить мне бизнес.

— Мне кажется, это больше не ваш бизнес, — негромко сказал он.

Она широко раскрыла глаза.

— Что вы хотите этим сказать?

— Боюсь, вы не совсем меня поняли, — произнес он, вручая ей визитную карточку.

Она взглянула на нее. На красивой дорогой бумаге было просто написано: «Дэвид Вулф». Внизу в уголке она прочла: «Вице-президент». В самом низу стояло название той кинокомпании, с которой был связан Боннер.

Теперь она вспомнила эту фамилию. Она читала о нем в газетах. Умный молодой человек. Чудо-мальчик Корда. Она подняла глаза. Он снова сдержанно улыбнулся.

— Вы согласны играть Марию Магдалину?

Внезапно Дженни испугалась.

— Не знаю, — нерешительно произнесла она. — Я думала… Боннер пошутил.

— Может быть, — быстро отозвался Дэвид. — Не знаю, что было у него на уме. Но я не шучу. Думаю, из вас получится великая актриса. — Помолчав немного, он добавил: — И моя жена тоже так считает.

Она вопросительно взглянула на него.

— Роза Штрассмер. Она знает вас по работе в больнице четыре года назад.

— Доктор Штрассмер? — ее лицо просияло. — Та, которая оперировала Линду Дэвис?

Он с улыбкой кивнул.

— В тот день я была старшей сестрой в операционной, — сказала Дженни. — Она была великолепна.

— Спасибо. Ну, так вы согласны играть Марию Магдалину?

Внезапно ей захотелось этого больше всего на свете.

— Да.

— Я очень надеялся на такой ответ, — сказал он, доставая из кармана какой-то листок. — Сколько Боннер обещал вам платить?

— Две тысячи в неделю.

Он уже писал что-то на бланке.

— Минутку, мистер Вулф, — спохватилась Дженни. — Я знаю, что Боннер просто шутил. Вам не обязательно платить мне так много.

— Может, он и шутил. Но я не шучу. Он сказал две тысячи, и вы их получите. — Он закончил писать и вручил контракт Дженни. — Прочтите внимательно.

Она взглянула на листок. От руки там были проставлены только ее имя и сумма.

— Это обязательно? — спросила она.

— Думаю, да, — кивнул Дэвид. — Подписать контракт намного легче, чем расторгнуть.

Дженни опустилась в кресло и стала читать текст контракта.

— Я заметила, что здесь стоит «Взрывчатые вещества Корда».

— В этом нет ничего особенного. Компания принадлежит Корду.

Она кончила читать и взяла ручку. Быстро расписавшись, она вернула контракт Дэвиду.

— Что дальше? — спросила она улыбаясь. Дэвид сложил бумагу и сунул в карман.

— Первое, что мы должны сделать, — сказал он, — это изменить ваше имя.

— Зачем?

— Слишком многие его узнают. Позже это может стать причиной неловких ситуаций.

Дженни секунду подумала — и рассмеялась.

— Мне наплевать! — сказала она. — А вам?

— Тогда мне тоже.

Она снова рассмеялась. Пусть клиенты кусают локти из-за того, что потеряли.

Он оглядел комнату.

— Вы снимаете этот дом или он ваш?

— Снимаю.

— Хорошо. Уезжайте ненадолго. В Палм-Спрингс, например. Никому не давайте свой адрес, кроме меня.

— Ладно. А потом?

— Потом ждите. Ждите, пока мы вас не откроем!

17

— Извини, Дэвид, — сказал Дэн Пирс, вставая. Он улыбался, но глаза его оставались холодными. — Не могу тебе помочь.

— Почему?

— Потому что я продал свои акции год назад.

— Шеффилду?

Дэн кивнул.

— Почему ты не связался с Джонасом?

— Потому что не хотел! — отрезал Пирс. — Хватит ему меня эксплуатировать! Я был ему нужен в трудные годы. Делал грязную работу, следил за тем, чтобы фабрика работала. А как только появилась возможность делать настоящие вещи, он приводит Боннера!

— Ты тоже его эксплуатировал. Он потерял миллионы потому, что тебе захотелось заполучить студию. Тем, что ты теперь богач, ты обязан ему. И ты сам знаешь, что ты не продюсер, а агент. Все это знают.

— Только потому, что он не дал мне шанс, — мрачно улыбнулся Дэн. — Теперь его очередь попотеть. Посмотрю, как ему это понравится.

Он сердито зашагал к двери, но, похоже, гнев его быстро испарился.

— Не исчезай, Дэвид. Если понадобится, подберу тебе хороших актеров.

Дэвид кивнул, и Пирс ушел. Бизнес есть бизнес, горько подумал Дэвид. Пирс с готовностью утроит ему сделку, которая принесет студии миллионную прибыль. Это его работа, и она не имеет отношения к Джонасу. Но продажа акций Шеффилду — уже другое дело.

Он устало взял телефонную трубку.

— Да, мистер Вулф?

— Позвоните мистеру Боннеру и узнайте, могу ли я немедленно увидеться с ним.

— У вас или у него?

Дэвид усмехнулся. При обычном раскладе Боннер обязан был явиться к нему. Невероятно, до чего все чутко улавливают перемены в ситуации. Сейчас уже все знали о том, что надвигаются перемены, и даже его секретарша не была уверена в его положении. Это — ее способ прощупать почву.

— Разумеется, у меня, — сказал он раздраженно и положил трубку.

* * *

Примерно минут через сорок Боннер явился к Дэвиду. Не слишком поздно, чтобы это показалось невежливым, но и без поспешной угодливости.

— Извини, что побеспокоил тебя, Морис, — вежливо сказал Дэвид.

— Ничего страшного, Дэвид, — не менее вежливо отозвался Боннер. — Я успел закончить утреннее совещание.

— Значит, у тебя есть немного времени?

Боннер взглянул на часы.

— У меня назначена встреча со сценаристами.

Дэвид улыбнулся.

— Писатели привыкли ждать.

Боннер с любопытством взглянул на Дэвида. Он непроизвольно сунул руку под пиджак и почесался. Дэвид ухмыльнулся.

— Зудит?

— Ты слышал эту историю?

Дэвид кивнул.

Боннер усмехнулся и почесался уже открыто.

— Ужасно донимает. Но оно того стоило. Советую как-нибудь попробовать Дженни. Эта девочка заставила мой старый инструмент петь, как скрипку Страдивари.

— Да уж. Я видел пробу.

Боннер взглянул на него.

— Я как раз хотел тебя спросить. Почему ты изъял все копии?

— Иначе нельзя, — ответил Дэвид. — «Грешница» — не наша собственность. Этот фильм принадлежит лично Корду. Мне не нужны неприятности.

Боннер уставился на него. Дэвид решил, что нет смысла ходить вокруг да около.

— Шеффилд показал мне твое обязательство продать акции, — сказал он.

— Я так и думал.

— Почему? — спросил Дэвид. — Если ты решил их продать, почему сначала не переговорил с Кордом?

Боннер ответил не сразу.

— А зачем? Я с ним даже не знаком. Раз уж он за эти три года не удосужился со мной встретиться, то и я не вижу причин бегать за ним. Кроме того, мой контракт кончается через месяц, и никто пока не заикался о том, чтобы продлить его.

Дэвид закурил.

— Почему ты не пришел ко мне? — мягко спросил он. — Ведь это я привел тебя сюда.

Боннер отвел глаза.

— Да, мне, конечно, следовало прийти к тебе. Но все знают, что ты ничего не делаешь, пока не получишь согласия Корда. К этому времени мой контракт истек бы, а мне не хотелось, чтобы все сочли меня идиотом.

Дэвид глубоко затянулся. Все они одинаковы — хитры, безжалостны, изворотливы, и в то же время так наивны со своей дурацкой гордостью.

Боннер истолковал его молчание как знак согласия.

— Шеффилд сказал, что позаботится о нас обоих. Мы ему нужны. Да ты и сам знаешь. Он будет финансировать картины, даст нам новый план распределения прибылей и право на покупку акций.

— Он дал тебе письменные обязательства?

Боннер покачал головой:

— Конечно, нет. Он не может подписать со мной контракт, пока компания не перешла к нему. Но на его слово можно положиться. Он большой человек. Не то, что этот непредсказуемый Корд.

— Корд когда-нибудь нарушал данное тебе слово?

— Нет. У него не было такой возможности. У меня с ним контракт. А теперь, когда он почти истек, я не собираюсь давать ему такую возможность.

— Ты — точь-в-точь мой дядя, — вздохнул Дэвид. — Он слушал таких, как Шеффилд, и потерял компанию. Теперь ты делаешь то же самое. Он не может заключить с тобой контракт, потому что пока не контролирует компанию, зато ты даешь ему письменное обязательство, которое дает ему возможность прибрать ее к рукам. А что ты будешь делать, несчастный ты дурак, если он потом откажется от своего обещания?

— Но мы же нужны ему! Кто будет снимать картины, если не я?

— Мой дядя тоже так думал, — саркастически усмехнулся Дэвид. — Но дело пошло и без него. И без нас пойдет. Шеффилд всегда найдет нужного человека. Неужели ты действительно уверен, что он не справится без нас?

Бледный Боннер уставился на него.

— Но что мне теперь делать, Дэвид? — спросил он. — Я подписал обязательство. Если я его нарушу, Шеффилд меня засудит.

— Если я не ошибаюсь, ты обязался продать ему все свои акции пятнадцатого декабря?

— Да.

— А что, если к этому дню ты будешь владеть всего одной акцией? — тихо спросил Дэвид. — Если ты эту акцию ему продашь, ты выполнишь свое обязательство.

— Но это будет уже на следующей неделе! Кто их у меня купит?

— Джонас Корд.

— А если ты не найдешь его? Тогда я потеряю четыре миллиона долларов! Если же я попробую продать их на бирже, цена сильно упадет.

— Я позабочусь, чтобы твои деньги не пропали, — сказал Дэвид и, подавшись к Боннеру через стол, добавил: — И еще, Морис. Можешь оформлять свой контракт прямо сейчас.

* * *

— Четыре миллиона долларов! — завопил Ирвинг. — Откуда мне взять такие деньги? А если Корд скажет, что они ему не нужны? Что я тогда буду делать с ними? Подтираться? — он пожевал сигару. — Ты считаешься моим другом. Но если эта сделка рухнет, я стану ничьим другом. Покойный Ицхак Шварц, вот как меня будут звать.

— Все не так страшно, — возразил Дэвид.

— Не надо мне объяснять, насколько это страшно, — рассердился тот. — С такой работы, как у меня, не увольняют.

— Извини, Ирвинг, — сказал Дэвид после секундной паузы. — Я не имел права обращаться к тебе с таким предложением.

Он повернулся и пошел к двери. Его остановил голос друга:

— Эй, подожди! Куда это ты направился?

Дэвид обернулся.

— Разве я уже твердо сказал «нет»? — спросил Ирвинг.

* * *

Внушительный бюст тети Мэй возмущенно колыхался.

— Дядя Берни был тебе как отец, — говорила она резким, неприятным голосом. — А ты разве был ему сыном? Разве ты ценил то, что он делал для тебя? Нет. Никогда, ни разу ты не сказал ему спасибо.

Она вынула платок и стала промокать глаза. Бриллиант в двенадцать каратов заиграл на ее пальце.

— Только по Божьей милости твоя бедная тетя не доживает свой век в богадельне.

Дэвид поерзал на жестком стуле. Время от времени его охватывал озноб то ли от холода, царившего в этой большой гостиной, то ли от общей атмосферы дома его дяди, которая всегда производила на него тяжелое впечатление.

— Хотите, я разожгу камин, тетя?

— Тебе холодно, Дэвидэль?

Он пожал плечами.

— Я подумал, что для вас здесь слишком прохладно.

— Прохладно? — повторила она. — Твоя бедная старая тетя привыкла мерзнуть и жить, считая центы!

Он взглянул на часы.

— Уже поздно, тетя. Мне пора. Вы дадите мне право голосовать за вас?

Старуха посмотрела на него.

— А зачем мне это делать? Почему я должна помогать этому чудовищу, которое украло компанию у твоего дяди?

— Никто не крал у него компанию. Дядя Берни все равно потерял ее. Ему повезло, что нашелся такой человек, как Корд: благодаря ему он легко отделался.

— Повезло? — она снова начала верещать. — Из всех его акций только двадцать пять тысяч осталось мне! Где все остальное? Скажи мне. Что случилось с остальными, а?

— Дядя Берни получил за них три с половиной миллиона долларов.

— Ну и что? Они стоили в три раза больше!

— Ничего они не стоили, — сказал Дэвид, потеряв терпение. — Дядя Берни безбожно обкрадывал компанию, и вы это знаете. Акции не стоили и бумаги, на которой были напечатаны.

— Теперь ты называешь своего дядю вором. — Она поднялась на ноги. — Вон! — заорала она, указывая на дверь. — Вон из моего дома!

Мгновение он смотрел на нее, затем встал и направился к двери, но потом вдруг остановился. Однажды дядя выгонял его из кабинета теми же словами. Но в тот раз Дэвид добился того, чего хотел. А тетя была еще более жадной, чем Берни. Он обернулся.

— Да и правда, у вас акций всего на двадцать пять тысяч. Вшивый один процент. Но теперь они хоть чего-то стоят. А вот отдайте свой голос Шеффилду, и увидите, что будет. Тогда я больше не смогу представлять ваши интересы. Ваши акции снова ничего не будут стоить.

Она воззрилась на него.

— Это правда?

Он увидел, как у нее в голове заработала счетная машинка.

— Абсолютная правда.

— Ну ладно, — сказала она. — Я подпишу на тебя доверенность. Твой дядя, царствие ему небесное, сказал мне перед смертью, чтобы я обращалась к тебе, если мне понадобится совет: «У Дэвида есть голова на плечах».

Она подошла к столу, взяла ручку и подписала бумаги.

— Спасибо, тетя Мэй.

Она улыбнулась ему. Он очень удивился, когда она почти робко похлопала его по руке.

— Твой дядя и я… Бог не благословил нас детьми, — сказала она дрожащим голосом. — Ты в самом деле был ему как сын, — она заморгала. — Ты даже не знаешь, как он гордился тобой, когда читал о тебе в газетах.

Дэвид почувствовал жалость к одинокой старухе.

— Знаю, тетя Мэй.

Она попыталась улыбнуться.

— И жена у тебя красавица. Не забывай меня. Почему бы вам иногда не зайти ко мне на чай?

Дэвид порывисто обнял старуху и поцеловал ее в щеку.

— Мы придем, тетя Мэй, — пообещал он. — Скоро.

* * *

Когда он вернулся на студию, Роза ждала его в кабинете.

— Когда мисс Уилсон позвонила и сказала, что ты будешь поздно, я подумала, что неплохо нам вместе где-нибудь пообедать.

— Отлично, — сказал он, целуя ее в щеку.

— Ну что?

Он тяжело сел.

— Тетя Мэй отдала мне свои голоса.

— Это значит, что у тебя уже девятнадцать процентов.

— Это немного, если Джонас меня не поддержит. Ирвинг сказал, что в этом случае он будет вынужден продать акции Шеффилду.

Она встала.

— Ты сделал все, что мог, — сказала она деловито. — А теперь мы пойдем обедать.

Вошла секретарша.

— Телеграмма из Лондона, мистер Вулф.

Он взял конверт и вскрыл его. «Назначь начало съемок „Грешницы“ на 1 марта. Корд».

Он протянул телеграмму Розе, но тут дверь снова открылась, и секретарша сказала:

— Еще одна телеграмма, мистер Вулф.

Он быстро вскрыл ее и, пробежав глазами, вздохнул с облегчением. «Макалистер предоставит столько денег, сколько потребуется, чтобы провалить Шеффилда. Задай ему жару».

Как и первая, телеграмма была подписана Кордом. Он отдал обе Розе. Она прочла их и подняла на Дэвида сияющие глаза.

— Мы победили!

Он заключил ее в объятия, но дверь снова открылась, и появилась секретарша.

— Что еще, мисс Уилсон? — с досадой спросил он.

Девушка нерешительно остановилась в дверях.

— Прошу прощения, что снова потревожила вас, мистер Вулф, но только что пришла еще одна телеграмма.

— Давайте ее сюда, не стойте там.

Он взглянул на конверт.

— Это для нас обоих, — сказал он Розе. — Вскрой сама.

Она прочла, и ее лицо снова озарилось улыбкой. Дэвид взглянул на текст.

«Поздравляю! Надеюсь, что у вас будет двойня!» Эта телеграмма была подписана «Джонас».

КНИГА СЕДЬМАЯ

ДЖОНАС. 1940

1

— Что за идиотизм! — проворчал Форрестер, подымая КАБ-200 за звеном «спитфайров».

— О чем ты? — спросил я, глядя вниз с места второго пилота на Лондон, скрывающийся в утренней дымке. Кое-где еще горели пожары после ночного налета. — Они не купили наш самолет, зато готовы купить все Б-17, которые мы только можем выпустить. Ну и что: мы оба понимаем, что им нужно единообразие.

— Первый и второй двигатель в порядке! — крикнул Морриси сзади. — Третий и четвертый — в порядке! Можешь уменьшить подачу топлива.

— О’кей. — Роджер переключил рычаг. — Вот об этом я и говорю, — сказал он, кивая в сторону Морриси, который выполнял роль бортмеханика. — Идиотизм в том, что все мы летим в одном самолете. А если он упадет? Кто тогда будет управлять компанией?

Я усмехнулся.

— Ты слишком переживаешь.

Форрестер остался серьезным.

— За это ты мне платишь. Директору компании положено беспокоиться. Тем более при наших темпах роста. За прошлый год мы получили тридцать пять миллионов. В этом году должны перевалить за сто. Давно пора подбирать служащих, которые в случае чего смогли нас заменить.

Я достал сигарету.

— А что с нами случится? — спросил я, закуривая и глядя на него сквозь облако дыма. — Если, конечно, ты не подумываешь о том, чтобы вернуться обратно в строй.

Он отнял у меня сигарету и затянулся.

— Не надо шутить, Джонас. Мне за молодыми не успеть. Раз уж мне суждено пилотировать письменный стол, то предпочту заниматься этим там, где я хотя бы могу что-то решать.

В его словах был смысл. Война заставляла нас идти на такое увеличение производства, о котором мы и не мечтали. А ведь мы в нее еще не вступили.

— Нужно найти человека, который руководил бы нашим заводом в Канаде.

Я молча кивнул. Он был прав, это чертовски мудрый шаг. Мы решили выпускать детали к нашим самолетам в Штатах, а собирать их в Канаде. Оттуда пилоты британских ВВС могут перегонять их в Англию. Если эта схема заработает, на производстве каждого самолета мы сэкономим по три недели.

У этой идеи были также некоторые финансовые преимущества. Британское и канадское правительства согласились финансировать строительство завода. Завод обойдется нам дешевле, потому что нам не придется платить проценты по банковским кредитам, а скидка на амортизацию там в четыре раза больше, чем та, которую дает дядюшка Сэм.

— О’кей, — сказал я. — Но никто из наших ребят не имеет нужного опыта, не считая Морриси. А его мы отпустить не можем. У тебя есть кто-то на примете?

— Есть, — ответил он и с любопытством посмотрел на меня. — Но вряд ли тебе это понравится.

— Попробуй, увидишь.

— Амос Уинтроп.

— Нет!

— Больше никто с этим не справится. И нужно торопиться. При нынешнем положении вещей его вполне могут перехватить.

— Пусть перехватывают. Он подлец и пьяница. И разваливал все, за что ни брался.

— Он знает самолетостроение, — упрямо возразил Форрестер и снова посмотрел на меня. — Я в курсе ваших отношений. Но сейчас это не имеет значения.

Я не ответил. Впереди командир звена качнул крыльями. Это был сигнал выходить на связь.

Форрестер подался вперед и включил радио.

— Слушаю, капитан?

— Здесь мы расстаемся, старик.

Я взглянул вниз. Под нами расстилались воды Атлантики. До Британских островов было около ста миль.

— О’кей, капитан, — сказал Форрестер. — Спасибо.

— Счастливо долететь, ребята. И не забудьте прислать нам большие машины. Они понадобятся следующим летом, чтобы отдать должок бошам.

Форрестер засмеялся.

— Вы их получите, капитан.

— О’кей. Конец связи.

«Спитфайр» снова качнул крыльями, и звено сопровождения повернуло обратно. Я расстегнул ремень и встал.

— Если ты не против, я пойду вздремну.

Роджер кивнул. Когда я открыл дверь, он сказал:

— Подумай над тем, что я сказал.

— Если ты об Амосе Уинтропе, забудь.

Морриси уныло сидел в кресле механика. Когда я вошел, он поднял голову и печально сказал:

— Не понимаю.

Я присел на край койки.

— Все просто. Экипаж Б-17 — пять человек против наших девяти. Это значит, что англичане смогут поднять в воздух почти в два раза больше машин. До Германии и обратно — не больше двух тысяч миль, так что наша пятитысячная дальность им не нужна. Кроме того, затраты на их эксплуатацию почти вдвое ниже наших.

— Но эта машина может летать на три тысячи метров выше и на двести миль в час быстрее, — возразил Морриси. — И поднимает бомб в два раза больше.

— Твоя беда, Морриси, в том, что ты опережаешь время. Они еще не готовы к таким самолетам.

Его убитый вид вызвал у меня жалость. Но то, что я сказал, было правдой. Что до меня, то я считал его величайшим авиаконструктором в мире.

— Забудь об этом, — сказал я. — Они еще до тебя дорастут. В один прекрасный день тысячи таких самолетов поднимутся в воздух.

— Но не в этой войне, — грустно сказал он и достал термос. — Пойду отнесу кофе Роджеру.

Он ушел в кабину, а я растянулся на койке. Рев четырех моторов стоял в ушах. Я закрыл глаза. За три недели в Англии я ни разу не выспался как следует. То бомбежки, то женщины. Теперь я наконец посплю.

* * *

Визг падающей бомбы оборвался грохотом взрыва где-то поблизости. Беседа за обеденным столом на секунду прервалась.

— Я так волнуюсь за свою дочь, мистер Корд, — сказала худощавая седая женщина, сидевшая справа от меня.

Я взглянул на нее, потом на Морриси, который сидел напротив. Его лицо было бледным и напряженным. Я снова повернулся к своей соседке. Бомба упала совсем рядом, а она волновалась о дочери, которая находилась в безопасности в Америке. Но, может быть, ей было от чего волноваться. Это была мать Моники.

— Я не видела Монику с тех пор, как она была девятилетним ребенком, — нервно продолжала миссис Холм. — Почти двадцать лет. Я часто думаю о ней.

Недостаточно часто, подумал я. Я считал, что матери в этом отношении отличаются от отцов, но оказалось — нет. Все они думают в первую очередь о себе. Это было единственное, что роднило нас с Моникой. Нашим родителям было на нас наплевать. Моя мать умерла, а ее — сбежала с другим мужчиной.

Она взглянула на меня темно-фиолетовыми глазами, и я подумал, что красоту Моника унаследовала от нее.

— Вы увидитесь с ней, когда вернетесь в Штаты, мистер Корд?

— Сомневаюсь. Я живу в Неваде, она — в Нью-Йорке.

Она помолчала, затем снова пристально взглянула на меня.

— Я вам не нравлюсь, не правда ли, мистер Корд?

— Право, я об этом не думал, миссис Холм, — поспешно ответил я. — Мне жаль, если вам так показалось.

Она улыбнулась.

— Нет, вы ничего такого не сказали. Я почувствовала по тому, как вы замкнулись, когда я сказала вам, кто я, — она нервно передвинула ложку. — Амос, наверное, рассказал вам о том, как я убежала, оставив его одного растить ребенка?

— Мы с Уинтропом никогда не были близки. Мы никогда не говорили о вас.

— Вы должны поверить мне, мистер Корд, — прошептала она напряженно. — Я не бросала свою дочь. Я хочу, чтобы она знала это!

Картина не изменилась. Для родителей важнее быть понятыми, чем потрудиться понять.

— Амос Уинтроп был бабник, — сказала она без горечи. — Десять лет нашего брака были сущим адом. Уже во время медового месяца я заставала его с другими. И в конце концов, когда я полюбила порядочного, честного человека, он шантажировал меня и заставил отказаться от дочери, угрожая расстроить карьеру моего возлюбленного.

Я взглянул на нее. Это было похоже на правду. Амос был способен на подобные фокусы.

— А вы не писали Монике об этом? — спросил я.

— Как можно писать о таком собственной дочери?

Я промолчал.

— Лет десять назад Амос сообщил мне, что собирается прислать Монику ко мне. Я подумала тогда, что, когда она узнает меня, я все расскажу ей. Но я прочла в газетах о вашей свадьбе, и Моника так и не приехала.

Дворецкий убрал пустые тарелки и поставил перед нами кофе. Когда он удалился, я спросил:

— И что вы хотите, чтобы я сделал, миссис Холм?

Она испытующе посмотрела на меня. Мне показалось, что ее глаза увлажнились. Но голос ее остался ровным.

— Если вам случится говорить с ней, мистер Корд, скажите ей, что я справлялась о ней, что я думаю о ней и хотела бы с ней связаться.

— Хорошо, миссис Холм, — кивнул я.

* * *

Когда я открыл глаза, рев четырех мощных моторов снова наполнил мне уши. Морриси сидел в кресле и спал, неловко свесив голову набок. Когда я сел, он проснулся.

— Долго я спал? — спросил я.

— Часа четыре.

— Пойду сменю Роджера.

Форрестер повернулся ко мне.

— Похоже, ты сильно устал, — сказал он. — Ты храпел так громко, что мне стало казаться, будто у нас пять моторов, а не четыре.

Я уселся в кресло второго пилота.

— Отдохни немного. Где мы?

— Где-то здесь, — ответил он, ткнув пальцем в карту.

Я взглянул. Мы пролетели над океаном уже около тысячи миль.

— Медленно движемся.

— Сильный встречный ветер.

Я взялся за штурвал, а он поднялся.

— Пойду вздремну.

— Ладно, — сказал я, глянув на стекло фонаря. Начинался дождь.

— Уверен, что сможешь держать глаза открытыми четыре часа?

— Постараюсь.

Роджер рассмеялся.

— То ли я старею, то ли ты покрепче меня, — сказал он. — Мне уже стало казаться, что ты решил перетрахать всех женщин Англии.

Я ухмыльнулся.

— Видя эти бомбежки, я решил взять от жизни все.

Похоже, в этом я был не одинок. Женщины, по-моему, испытывали то же самое. В том, как они предлагали себя, чувствовалось какое-то отчаяние.

Пошел снег, и тяжелые хлопья стали налипать на стекло. Я включил антиобледенитель, и хлопья стали превращаться в воду. Наша скорость упала еще сильнее: значит, ветер усилился.

2

Когда я вышел из лифта, Робер стоял в дверях. Было четыре утра, но выглядел он свежо, словно отлично выспался. Его темнокожее лицо осветилось улыбкой.

— Доброе утро, мистер Корд. Как долетели?

— Прекрасно, спасибо, Робер.

— Мистер Макалистер в гостиной. Он ждет вас с восьми вечера.

— Пойду поговорю с ним.

— Я подам сэндвичи с мясом и кофе, мистер Корд.

Я остановился и взглянул на него. Этот высокий негр совершенно не старел. Его волосы были все такими же густыми и черными, а фигура — мощной.

— Эй, Робер, знаешь что? Я по тебе скучал!

Он снова улыбнулся. В его улыбке не было фальшивой услужливости.

— Я тоже, мистер Корд.

Я направился в гостиную. Робер был мне больше чем друг. В каком-то смысле он стал моим ангелом-хранителем. Не знаю, как бы я уцелел после смерти Рины, если бы не Робер.

Из Нью-Йорка я вернулся полной развалиной. Мне ничего не хотелось. Только напиться и забыть. Я был сыт людьми. Отец по-прежнему держал меня мертвой хваткой. Это его женщину я хотел. И его женщина умерла. Почему же я плакал? Почему так опустошен?

Как-то утром я проснулся в пыли на дворе. Я смутно припоминал, как привалился спиной к стене, чтобы прикончить бутылку бурбона. Я попытался встать — и не смог. Голова раскалывалась, во рту пересохло. Я почувствовал, как сильные руки Робера обхватили меня и поставили на ноги.

— Спасибо, — выдавил я, повисая на нем. — Я сейчас выпью и приду в себя.

— Больше виски не будет, мистер Корд.

Он говорил так тихо, что мне показалось, будто я ослышался.

— Что ты сказал?

— Больше виски не будет, мистер Корд. По-моему, вам пора остановиться.

Гнев придал мне силы. Я резко выпрямился и крикнул:

— Ты кем это себя возомнил? Если я захочу выпить, то выпью!

Он покачал головой.

— Больше виски не будет, мистер Корд. Вы же не мальчик. Нельзя топиться в виски при каждой неприятности.

Я воззрился на него, на секунду лишившись дара речи, а потом заорал:

— Ты уволен! Не хватало еще, чтобы какой-то черный ублюдок мной командовал!

Я развернулся и пошел к дому. Почувствовав руку на своем плече, я обернулся. Его лицо было печальным.

— Простите, мистер Корд, — сказал он.

— Извинения тебе не помогут, Робер.

— Я извиняюсь не за то, что сказал, мистер Корд, — тихо ответил он, и в следующее мгновение на меня обрушился мощный удар огромного кулака. Я снова провалился в темноту.

Очнулся я в чистой постели. В камине горел огонь, и я был очень слаб. Я повернул голову. Робер сидел на стуле возле кровати. На столике стояла маленькая супница с горячим бульоном.

— Я принес вам бульона, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.

— Зачем ты притащил меня сюда?

— Горный воздух вам полезен.

— Я не собираюсь здесь оставаться, — сказал я, пытаясь подняться.

Большая рука Робера толкнула меня обратно на подушку.

— Вы останетесь здесь, — сказал он спокойно. Взяв супницу, он зачерпнул ложкой бульон и поднес мне ко рту.

— Ешьте.

В его голосе были такие властные нотки, что я невольно открыл рот. Бульон огненной струей потек по горлу. Я оттолкнул его руку.

— Не хочу.

Мгновение я смотрел в его темные глаза — и меня захлестнула волна боли и одиночества. Я вдруг заплакал.

Он поставил супницу на столик.

— Поплачьте, мистер Корд. Вам надо выплакаться. Но слезы помогут вам не больше, чем виски.

Когда я наконец вышел, он сидел на крыльце. Зеленый склон горы порос деревьями и кустами, которые внизу плавно переходили в желто-красные пески пустыни. Увидев меня, Робер встал. Я облокотился о перила и глянул вниз. Мы были далеко от всех. Я обернулся к нему.

— Что у нас на обед?

Он пожал плечами.

— Честно говоря, мистер Корд, я ждал, чтобы узнать, как вы.

— Здесь неподалеку есть ручей, в котором водится такая форель, какой ты не видел никогда в жизни.

— Форель на обед — звучит неплохо, мистер Корд, — улыбнулся он…

Мы спустились с горы только через два года. Дичи было предостаточно, а раз в неделю Робер ездил за припасами. Я похудел и загорел.

Удивительно, до чего здорово шли без меня дела. Это еще одно доказательство старой истины: когда достигаешь определенной величины, очень трудно остановить дальнейший рост. Все компании работали прекрасно, кроме киностудии. Ей не хватало капиталов, но меня это не интересовало.

Три раза в неделю я разговаривал с Макалистером по телефону. Это был прекрасный способ вести дела. Раз в месяц Макалистер приезжал с папкой, набитой бумагами, которые мне следовало прочесть или подписать.

Мак был на редкость добросовестный человек. Ничто не ускользало от его зоркого глаза. Каким-то таинственным способом все важное, что творилось в компаниях, отражалось в его докладах. Я понимал, что многие вещи требуют моего вмешательства, но все почему-то казалось мне далеким и неинтересным.

Мы прожили так уже полтора года, когда к нам явился первый посторонний гость. Я возвращался с охоты со связкой перепелов в руке, когда увидел у дома незнакомую машину. Я взглянул на регистрационную карточку на ветровом стекле: Роза Штрассмер, врач. Я вошел в коттедж.

Молодая женщина ждала меня, сидя на диване с сигаретой. У нее были темные волосы, серые глаза и решительный подбородок. Когда она встала, я увидел, что на ней потертые джинсы, которые подчеркивали женственный изгиб худых бедер.

— Мистер Корд? — спросила она с легким акцентом, протягивая мне руку. — Я — Роза Штрассмер, дочь Отто Штрассмера.

Я пожал ей руку. Ее рукопожатие оказалось крепким.

— Откуда вы узнали, где меня искать? — спросил я, стараясь не выдать своего недовольства. Она достала конверт и протянула мне.

— Когда мистер Макалистер узнал, что я буду ехать в отпуск мимо этих мест, он попросил передать это вам.

Я вскрыл конверт и пробежал глазами письмо. В нем не было ничего, что не могло бы подождать до очередного визита Мака. Я бросил листок на столик. Вошедший Робер странно взглянул на меня, забрал перепелов, ружье и удалился на кухню.

— Надеюсь, я не помешала вам, мистер Корд? — спросила Роза.

Я взглянул на нее. Что бы я ни думал, она не виновата. Виноват был Мак, который не очень деликатно напоминал о том, что я не могу оставаться в горах вечно.

— Нет, — ответил я. — Извините за мое удивление. У нас редко бывают гости.

Неожиданно она улыбнулась — и удивительно похорошела.

— Могу понять, почему вы не приглашаете сюда гостей, мистер Корд. В таком раю от лишних людей было бы тесно.

Я промолчал.

Она поколебалась и направилась к двери.

— Мне пора, — неловко произнесла она. — Очень рада была познакомиться с вами. Мой отец так много рассказывал мне о вас.

— Доктор Штрассмер!

Она удивленно обернулась.

— Да, мистер Корд?

— Я должен снова просить у вас прощения, — быстро сказал я. — Живя здесь, я разучился хорошо вести себя. Как поживает ваш отец?

— Очень хорошо. Он не устает рассказывать мне о том, как вы вынудили Геринга выпустить его из Германии. Он считает вас очень смелым.

Я улыбнулся.

— Ваш отец — вот кто действительно смелый человек, доктор. То, что я сделал для него, — мелочь.

— Но это была не мелочь для меня и для мамы, — сказала она и снова заколебалась. — Но мне и в самом деле пора.

— Останьтесь пообедать. Робер великолепно готовит перепелов с диким рисом. Думаю, вам понравится.

Секунду она пристально смотрела на меня.

— Хорошо. С одним условием: вы будете звать меня Розой, а не доктором.

— Согласен. Садитесь, а я пойду скажу Роберу, чтобы он принес вам что-нибудь выпить.

Но Робер уже появился в дверях с мартини.

Когда мы кончили обедать, было уже поздно ехать, и Робер приготовил ей комнатку наверху. Она ушла к себе, а я немного посидел в гостиной и затем тоже направился спать.

Впервые за все время я не мог заснуть и лежал, глядя на тени, плясавшие на потолке. Услышав скрип двери, я сел в постели.

Секунду она тихо стояла на пороге, а потом вошла. Остановившись у кровати, она прошептала:

— Не пугайтесь, отшельник. Мне не нужно ничего, кроме этой ночи.

— Но, Роза…

Она прижала палец к моим губам и быстро скользнула в постель, такая теплая и женственная, само сочувствие и понимание. Прижав мою голову к груди, она прошептала:

— Теперь я понимаю, почему Макалистер послал меня сюда.

Я обхватил ладонями ее молодые, упругие груди и прошептал:

— Роза, ты прекрасна…

Она тихо рассмеялась.

— Я знаю, что не прекрасна, но мне приятно это слышать.

Она опустила голову на подушку и посмотрела на меня тепло и ласково.

— Иди же ко мне, любимый, — сказала она по-немецки, привлекая меня к себе. — Ты вернул моего отца в его мир, так дай же мне вернуть тебя в твой.

Утром после завтрака, когда она уехала, я в раздумье вошел в гостиную. Убиравший со стола Робер взглянул на меня. Мы оба помолчали. Не нужно было слов. В этот момент мы поняли, что скоро покинем горы.

* * *

Макалистер спал на диване. Я подошел и тронул его за плечо. Он сразу проснулся.

— Привет, Джонас, — сказал он, садясь и протирая глаза.

Вынув сигарету, он закурил. Вскоре взгляд его прояснился, и он заговорил.

— Я ждал тебя, потому что Шеффилд требует провести собрание.

Я плюхнулся в кресло напротив.

— Дэвид собрал акции?

— Да.

— Шеффилд знает?

— Думаю, нет, — ответил он. — Судя по его разговору, он считает себя хозяином положения. Он сказал, что если ты встретишься с ним перед собранием, он будет склонен предложить тебе некоторую компенсацию за твои акции.

— Очень мило с его стороны, правда? — рассмеялся я, разуваясь. — Передай ему, чтоб катился к чертям.

— Подожди, Джонас, — поспешно сказал Мак. — Мне кажется, тебе все же стоит встретиться с ним. Он может доставить нам массу неприятностей. У него ведь останется тридцать процентов.

— Ну и пусть! — огрызнулся я. — Если затеет войну, я ему устрою веселую жизнь.

— Все равно лучше с ним встретиться, — настаивал Мак. — У тебя и так слишком много проблем, чтобы заниматься войной с ним.

Как всегда, он был прав. Я не мог разорваться на шесть частей. Кроме того, раз я решил ставить «Грешницу», мне не нужно, чтобы кто-либо из держателей акций тормозил мне дело.

— Ладно. Позвони ему и пригласи его прийти прямо сейчас.

— Прямо сейчас? — переспросил Мак. — Бог мой! Да ведь сейчас четыре утра!

— Ну и что? Ведь это он настаивает на встрече.

Мак направился к телефону, а я сказал ему вслед:

— А когда поговоришь с ним, позвони Морони и узнай, даст ли мне банк денег для покупки акций Шеффилда, под закладные на кинотеатры.

Зачем без нужды пользоваться собственными деньгами?

3

Я смотрел, как Шеффилд подносит чашку с кофе ко рту. Его волосы чуть поседели и поредели, но очки на длинном и тонком носу поблескивали по-прежнему хищно. Он переживал поражение с большим достоинством.

— В чем моя ошибка, Джонас? — спросил он спокойно, словно я врач, а он — пациент. — Я был готов заплатить достаточно.

— Сама идея хороша. Но вы предлагали не ту валюту.

— Не понимаю.

— Люди кино — совсем другие. Конечно, они тоже любят деньги. Но кое-что им еще важнее.

— Власть?

Я покачал головой.

— Только отчасти. Больше всего на свете они хотят делать картины. Не просто снимать кино, а создавать вещи, которые принесут им признание. Они хотят, чтобы к ним относились как к творцам.

— И они поверили вам, потому что вы делали картины?

— Наверное, да. — Я улыбнулся. — Когда я снимаю фильм, они чувствуют, что я рискую тем же, чем и они. Не деньгами. Ставится на карту все, что у меня есть: моя репутация, мои способности, моя творческие амбиции.

— Творческие амбиции?

— Это выражение я позаимствовал у Дэвида Вулфа. Он применяет его в отношении режиссеров. Те, у кого они есть, делают прекрасные картины. Те, у кого они отсутствуют, выпускают поделки. В общем, они предпочли меня, потому что я готов, чтобы меня судили в их системе ценностей.

— Понимаю, — задумчиво произнес Шеффилд. — В будущем я не повторю этой ошибки.

— Не сомневаюсь, — ответил я.

Вдруг во мне проснулось подозрение. Все идет чересчур легко. Он слишком спокоен. Но он — боец. А бойцы так легко не сдаются.

Кроме того, весь его подход был несовместим с его стилем. Прежде он обращался к бизнесменам относительно финансов, а на этот раз обратился прямо к людям кино.

Ответ возможен только один. Одно прошествие в Англии начинало обретать смысл.

Я вышел тогда из зала вместе с нашим британским представителем. Мы только что посмотрели пробу Дженни Дентон.

Когда мы вошли в его кабинет, зазвонил телефон. Подняв трубку, он коротко переговорил с кем-то, а потом положил ее и взглянул на меня.

— Звонили из кинотеатров Энгеля. Умоляли дать им материал. Они потеряли свою студию во время первого авианалета. В отличие от остальных компаний, они еще никогда не закупали американские фильмы.

— Ну и что они собираются делать? — спросил я, продолжая думать о пробе.

Впервые после смерти Рины я почувствовал тот особый подъем, который дают только съемки. Ответ я слушал рассеянно:

— Не знаю. У них четыреста кинотеатров, и если они не получат ленты в течение полугода, половину из них придется закрыть.

— Очень жаль, — констатировал я.

Меня это не волновало. Энгель, как и Корда, приехал в Англию из Центральной Европы. Но если Корда сделал ставку на производство, то Энгель занялся кинотеатрами. Он занялся съемками только для того, чтобы обеспечить себе поставки фильмов, и у меня не было причин оплакивать его. Я слышал, что его вложения в Штатах превышали двадцать миллионов долларов.

И вспомнил об этом разговоре только сейчас. Все части головоломки сложились. Захват моей компании стал бы для Энгеля идеальным выходом. И это было как раз в духе его убогого менталитета. Я взглянул на Шеффилда и небрежно спросил:

— А что Энгель планирует делать со своими акциями?

— Не знаю. — Тут он уставился на меня. — Ничего удивительного. Теперь я понимаю, почему у нас ничего не получилось. Вы все знали.

Я не ответил. От меня не ускользнуло изумление Мака, но я сделал вид, что ничего не заметил.

— А я уж было поверил в ту басню, которую вы рассказали мне о солидарности людей кино, — сказал Шеффилд.

Я улыбнулся.

— Ну а теперь, когда дело не выгорело, я надеюсь, что Энгелю не останется ничего, кроме как закрыть свои кинотеатры. Ему неоткуда брать фильмы.

Шеффилд молчал, настороженно глядя на меня.

— Ну хорошо, Джонас, — сказал он. — Что у вас на уме?

— Может, мистер Энгель захочет купить наше британское отделение проката? Это обеспечит ему доступ к нашим фильмам, и ему не придется закрывать кинотеатры.

— Сколько это будет стоить? — спросил Шеффилд.

— А сколько у него акций?

— Около шестисот тысяч.

— Вот столько это и будет стоить, — сказал я.

— Но это пять миллионов долларов! Британское отделение приносит только триста тысяч в год. При таких темпах оно окупится только через двадцать лет.

— Это как посмотреть. Закрытие двухсот кинотеатров означает потерю более миллиона фунтов в год.

Мгновение он смотрел на меня, потом встал.

— Могу я позвонить отсюда в Лондон? Возможно, я еще успею застать мистера Энгеля в офисе.

— Пожалуйста, — ответил я. Шеффилд отправился звонить, а я взглянул на часы.

Было девять утра, и я понял, что он — мой. Потому что никто, даже Джордж Энгель, не уходит из офиса в два часа дня. Тем более в старой доброй Англии, где все офисы открыты до шести и клерки сидят за старомодными конторками на высоких табуретах. Скорее всего, Энгель сейчас сидит у телефона и ждет звонка Шеффилда.

К полудню все было улажено. Мистер Энгель со своими поверенными будет в Нью-Йорке на следующей неделе и подпишет соглашение. Одно мне не нравилось: придется задержаться в Нью-Йорке. Я взялся за телефон.

— Кому ты звонишь? — спросил Мак.

— Дэвиду Вулфу. Пусть присутствует при подписании бумаг.

— Оставь телефон в покое. Он в Нью-Йорке. Я привез его с собой.

— Ясно, — сказал я и подошел к окну.

Утро в Нью-Йорке. Поток автомобилей на Парк-авеню. Меня уже тянуло поскорее уехать. Я обернулся к Макалистеру.

— Ну, так вызывай его сюда. Я вот-вот начну большой фильм. И я хочу знать, что уже сделано.

— Дэвид привез Боннера. Он обсудит с тобой вопросы производства.

Я изумился. Они все предусмотрели. Едва успел я сесть в кресло, как раздался звонок в дверь. Вошли Форрестер и Морриси.

— Мне казалось, что утром ты должен был уехать в Калифорнию, Морриси, — холодно сказал я. — Черт возьми, как мы собираемся запустить новую производственную линию?

— Не знаю, запустим ли, — быстро ответил он.

— Что за ерунда! — крикнул я. — Ты же говорил, что мы справимся! Ты был там, когда мы подписывали контракт.

— Успокойся, Джонас, — негромко сказал Форрестер. — У нас проблема.

— Какая?

— Армия США только что заказала пять КА-200. Они хотят получить первые уже в июне. Но мы не можем производить Б-17 на том же конвейере. Ты должен определить приоритеты.

— Решай ты, — сказал я. — Ты — президент компании.

— А ты владелец этой чертовой компании! — крикнул он. — Какой контракт ты обеспечишь?

— Оба.

— Тогда нам срочно нужно ввести в действие канадский завод. Если собирать Б-17 там, то с производством деталей мы справимся.

— Ну, так вводи.

— Ладно. Дай мне в директоры Амоса Уинтропа.

— Я уже сказал: Уинтропа не будет.

— Не будет Уинтропа, значит не будет и канадского завода. Я не собираюсь посылать людей на тот свет в самолетах, собранных профанами, только из-за твоего чертова упрямства.

— Все еще чувствуешь себя героическим пилотом? Какая тебе разница, кто их будет собирать? Не ты ведь будешь на них летать.

Он подошел к моему креслу и остановился, сжав кулаки.

— Пока ты развлекался в Лондоне, трахая всех подряд, я был на летном поле и видел, как те бедняги, которые пытались уберечь наши задницы от немецких бомб, вылезали из самолетов разбитыми и измотанными. Тогда я дал себе слово, что если нам повезет получить этот контракт, я буду лично следить за тем, чтобы каждый самолет был таким, чтобы я сам не побоялся поднять его в воздух.

— Слушайте, слушайте! — насмешливо сказал я.

— С каких это пор ты согласен ставить свое имя на продукции второго сорта? Когда речь зашла о достаточно крупных деньгах?

Он был прав. Однажды отец сказал то же самое, правда, другими словами. Тогда управляющий нашего завода предложил подмешать бракованную взрывчатку к крупному заказу, чтобы компенсировать потери. Отец сказал: «А кто компенсирует потерянную репутацию?»

— Ладно, Роджер. Путь будет Уинтроп.

Он испытующе посмотрел на меня и сказал уже спокойнее:

— Тебе придется найти его. Морриси я отправлю в Канаду запускать производство, а сам еду в Калифорнию.

— А где он?

— Не знаю, — ответил Форрестер. — Недавно был в Нью-Йорке, но сегодня утром выяснилось, что никто не знает, где он. Похоже, куда-то пропал.

4

Я сидел в углу своего лимузина, уже жалея о том, что решил съездить в Куинс. Было здесь что-то, что действовало на меня угнетающе. Пока Робер умело лавировал в потоке транспорта, я смотрел в окно и злился на Монику за то, что она поселилась здесь.

Машина остановилась, и, выглянув в окно, я узнал квартал. Зимой он выглядел еще тоскливее, чем летом, когда его оживляла зелень.

— Подожди здесь, — сказал я Роберу.

Поднявшись по ступенькам, я позвонил. Дул холодный ветер, и я запахнул свое легкое пальто.

Дверь открыла маленькая девочка.

— Джоан? — неуверенно спросил я.

Она молча кивнула.

Гладя на нее, я подумал, что дети всегда напоминают нам о том, как летит время. Когда я видел ее в прошлый раз, она была совсем крошкой.

— Я — Джонас Корд. Твоя мама дома?

— Входите, — сказала она звонким голосом, и я прошел за ней в гостиную. — Посидите. Мама одевается. Она сказала, что скоро выйдет.

Я сел, и Джоан устроилась напротив. Она серьезно смотрела на меня большими глазами и молчала. Я почувствовал себя неловко и закурил. Заметив, что я ищу, куда положить спичку, Джоан указала на столик справа от меня.

— Она вон там.

— Спасибо.

— Не за что, — вежливо ответила она.

Она снова замолчала, продолжая изучать мое лицо. После недолгого молчания я спросил:

— Ты помнишь меня, Джоан?

Она вдруг смутилась, опустила глаза и разгладила платье на коленях типично женским жестом.

— Да.

Я улыбнулся.

— Когда я видел тебя в прошлый раз, ты была вот такой, — я показал рукой на уровне своего колена.

— Знаю, — прошептала она, не глядя на меня. — Вы ждали, когда мы с мамой придем.

— Я принес тебе подарок, — сказал я, протягивая ей пакет. — Куклу.

Она взяла подарок и, усевшись на пол, принялась разворачивать его. Вынув куклу, она посмотрела на меня.

— Она очень красивая.

— Я надеялся, что она тебе понравится.

— Очень! Большое спасибо.

Вошла Моника, и, вскочив, Джоан подбежала к ней.

— Мама! Смотри, что мне подарил мистер Корд!

— Очень мило с твоей стороны, Джонас.

Я поднялся, и мы застыли, глядя друг на друга. Она держалась с почти царственным самообладанием. Темные волосы падали ей на плечи, которые открывал вырез черного платья для коктейля.

В дверь позвонили. Пришла нянька, и Джоан была настолько поглощена демонстрацией своей новой куклы, что даже не попрощалась с нами.

Робер стоял у открытой дверцы машины.

— Робер! — Моника протянула ему руку. — Рада видеть вас снова.

— И я рад вас видеть, мисс Моника, — он склонился к ее руке.

Когда машина повернула в сторону Манхэттена, я оглянулся на жалкий Куинс.

— Почему ты живешь здесь? — спросил я.

Она достала сигарету и подождала, чтобы я поднес к ней огонь.

— В хорошую погоду Джоан может играть на воздухе, и я могу за нее не волноваться. И я могу позволить себе это жилье: жизнь здесь намного дешевле, чем в городе.

— Слышал, что дела у тебя идут неплохо. Если хочешь жить в пригороде, почему бы тебе не перебраться в Вестчестер? Там гораздо лучше.

— Дороговато, — ответила она. — Я пока еще не зарабатываю так много. Я ведь не редактор, а только старший секретарь.

— А выглядишь как редактор.

Она улыбнулась.

— Не знаю, понимать ли это как комплимент. Но в «Стиле» мы стараемся выглядеть так, как ожидают наши читательницы.

Я был слегка удивлен. «Стиль» был одним из самых преуспевающих журналов для молодых замужних женщин.

— Почему ты до сих пор не редактор, Моника?

Она рассмеялась.

— Мне остался один шаг. Мистер Хардин — старомодный бизнесмен. Он считает, что редактор должен какое-то время работать в какой-нибудь технической должности. Он уже намекнул мне, что следующая вакансия редактора — моя.

Я знал Хардина. Он был старомодным издателем и платил не долларами, а обещаниями.

— И давно он тебе это обещает?

— Три года, — ответила она. — Думаю, что скоро это произойдет. Он планирует открыть новый журнал, о кино. Мы бы уже начали выпуск, только финансовые проблемы еще не решены.

— И кем ты будешь?

— Литературным редактором, — сказала она. — Ну, знаешь, буду договариваться насчет статей о кинозвездах и тому подобном.

— И ведь для этого тебе придется находиться в Голливуде?

— Наверное. Но у Хардина пока нет денег, так что думать об этом рано.

* * *

Моника поставила кофейную чашечку и улыбнулась мне.

— Чудесный обед, Джонас, и ты был очарователен. А теперь объясни, почему?

— Обязательно должна быть причина?

— Не обязательно. — Она покачала головой. — Но я знаю тебя. Когда ты очарователен, это значит, что тебе что-то нужно.

Я подождал, пока от нас отойдет официант.

— Я только что вернулся из Англии, — спокойно сказал я. — Там я встретил твою мать.

Ее глаза затуманились.

— Вот как?

Я кивнул.

— Она показалась мне очень милой.

— Вполне может быть, судя по моим воспоминаниям, — сказала Моника с легкой горечью.

— Должно быть, у тебя хорошая память. Ты была в возрасте Джоан?

— Есть вещи, которые не забываются. Например, как мать говорит тебе, как она тебя любит, а потом вдруг исчезает и больше не возвращается.

— Может, у нее были веские причины?

— Какие причины? — презрительно спросила она. — Я не смогла бы бросить Джоан.

— Возможно, если бы ты написала матери, она объяснила бы тебе это.

— Что она может мне сказать? — холодно спросила Моника. — Что влюбилась в другого мужчину и сбежала с ним? Это я могу понять. Я не могу понять другого: почему она не взяла меня с собой? Единственное объяснение — это что я для нее ничего не значила.

— Ты можешь не знать свою мать, но ведь ты хорошо знаешь отца. Ты знаешь, как он умеет ненавидеть человека, которого счел своим обидчиком.

— Например, тебя?

— Например, меня. — Я кивнул. — Как ты думаешь, в ту ночь, когда вы оба явились ко мне в отель, он думал о тебе? Или все-таки о том, как бы свести счеты со мной?

Она помолчала, и взгляд ее смягчился.

— Ты думаешь, с мамой было так же?

Я снова кивнул.

— Приблизительно.

Она опустила глаза и стала смотреть на скатерть. Когда она опять взглянула на меня, взгляд ее прояснился.

— Спасибо за то, что ты сказал мне это, Джонас. Почему-то мне стало легче.

— Вот и хорошо, — ответил я. — Кстати, ты в последнее время не видела отца?

— Года два назад он приходил к нам на обед и занял тысячу долларов. — Моника криво улыбнулась. — С тех пор я его не видела.

— А ты не знаешь, где он может быть?

— Зачем он тебе?

— У меня есть хорошая работа для него в Канаде, но он куда-то исчез.

Она странно посмотрела на меня.

— Ты хочешь сказать, что готов дать ему работу после того, что он сделал?

— У меня нет выбора, — неохотно признался я. — Мне не особенно нравится эта идея, но ведь идет война. Мне нужен такой человек, как он.

— Год назад он мне написал. Говорил, что собирается стать управляющим аэропорта в Титборо.

— Спасибо, — сказал я. — Поищу его там.

Неожиданно Моника сжала мою руку. Я удивленно посмотрел на нее. Она улыбнулась.

— Знаешь, Джонас, я пришла к странному выводу: друг из тебя лучше, чем муж.

5

Когда я вернулся на следующий день в отель, Макалистер уже ждал меня там.

— Ты его нашел? — спросил он.

Я покачал головой.

— Он задержался там, только чтобы успеть выписать какому-то олуху фальшивый чек на пять тысяч долларов.

— Он заметно опускается. И куда он подался после этого?

— Не знаю. — Я швырнул на кресло пальто и сел. — Может, сидит в тюрьме в каком-нибудь захолустном городишке. Фальшивый чек — Господи!

— Что я должен делать? — спросил Мак.

— Ничего, — сказал я. — Но я обещал Роджеру, что попытаюсь его найти. Придется привлечь частных сыщиков. Если они его не найдут, я буду чист перед Роджером. Звонил Хардину?

— Да. Он вот-вот придет. — Мак с любопытством поглядел на меня. — А зачем он тебе понадобился?

— Возможно, вскоре мы займемся издательским делом.

— Это еще зачем? Ты же даже газет не читаешь.

Я рассмеялся.

— Я слышал, что он собирается открыть журнал о кино. Я прикинул, что если помогу ему с этим журналом, он поможет нам с рекламой наших фильмов в других своих изданиях. Их общий тираж — двенадцать миллионов в месяц.

Мак не ответил. В дверь позвонили, и Робер пошел открывать. Это был С. Дж. Хардин. Войдя в комнату, он протянул мне руку и сказал хриплым старческим голосом:

— Джонас, мой мальчик! Рад тебя видеть.

Мы пожали друг другу руки.

— Вы знакомы с моим адвокатом, мистером Макалистером?

Хардин, сияя, повернулся к Маку.

— Очень приятно, сэр, — сказал он, пожимая руку Макалистеру и снова поворачиваясь ко мне. — Я очень удивился, когда ты со мной связался. Что ты задумал, мой мальчик?

— Я слышал, вы собираетесь открыть журнал о кино.

— Да, я подумывал об этом, — признал он.

— А еще я слышал, что у вас не хватает средств.

Он выразительно развел руками.

— Ну, ты же знаешь издательский бизнес, мой мальчик! Нам всегда не хватает денег!

Я улыбнулся. Послушать его, так можно подумать, что он гол как сокол. Но деньги у него были, как бы он ни плакался. Берни Норман по сравнению с ним был бойскаутом.

— Я собираюсь снимать картину — впервые за восемь лет.

— Поздравляю, Джонас! — прогудел он. — Прекрасная новость! Кино нужен такой человек, как ты. Напомни мне, чтобы я велел своему брокеру купить акции твоей компании.

— Обязательно.

— И можешь не сомневаться, мы про тебя напишем! Мы знаем, как заинтересовать читателя.

— Об этом я и хотел поговорить с вами. Просто стыд, что среди ваших изданий до сих пор нет журнала о кино.

Он пристально посмотрел на меня.

— Целиком с тобой согласен, Джонас.

— Сколько вам потребуется, чтобы такой журнал появился?

— Ну, тысяч двести или триста. Это обеспечит первый год работы.

— И важно, чтобы у журнала был хороший редактор, правда? Это решает все.

— Ты абсолютно прав, мой мальчик, — сердечно сказал он. — У меня работают отличные редакторы. Я вижу, ты понимаешь в издательском деле, Джонас. А мне всегда интересна свежая точка зрения.

— Кто будет у вас литературным редактором?

— Как кто, Джонас? — Он невинно округлил глаза. — Я думал, ты знаешь. Конечно, та самая молодая леди, с которой ты ужинал вчера вечером.

Я рассмеялся. Старый черт оказался умнее, чем я думал. Его шпионы сидели даже в ресторане «21», где мы ужинали вчера с Моникой.

Когда он ушел, я обратился к Макалистеру:

— Мне ведь не обязательно подписывать бумаги Энгеля, правда?

— Конечно. А что?

— Собираюсь на побережье. Я приехал снимать фильм, а не торчать попусту в Нью-Йорке.

— Но ведь Дэвид и Боннер здесь и ждут твоего звонка.

— Позвони-ка Дэвиду. — Через минуту Мак вручил мне трубку. — Алло, Дэвид? Привет. Как Роза?

— Она здорова и счастлива.

— Хорошо, — сказал я. — Я хотел поблагодарить тебя: ты прекрасно поработал с теми акциями. И знаешь, мне не хочется болтаться в Нью-Йорке, пока мы готовим съемки «Грешницы». Я решил двинуть на побережье.

— Но, Джонас, я привез сюда Боннера.

— Прекрасно, но теперь отправь его обратно на студию и скажи, что я увижусь с ним там. Для разговора о кино там более подходящее место.

— Ладно, Джонас, — сказал Дэвид с легким разочарованием. — Вы полетите?

— Да. Завтра утром буду уже в Калифорнии.

— Позвоните Розе, ладно? Она будет очень рада.

— Хорошо, Дэвид. Кстати, как мне найти эту Дженни Дентон? Мне кажется, я должен по крайней мере познакомиться с актрисой, которая будет играть главную роль в моем фильме.

— Она в Палм-Спрингс, отель «Цветок Тропиков», зарегистрирована под именем Джуди Белден.

— Спасибо, Дэвид. Пока.

— Счастливо вам долететь, Джонас.

* * *

Была половина двенадцатого утра, когда я припарковался возле отеля «Цветок Тропиков» в Палм-Спрингс. Когда я постучал в дверь коттеджа номер пять, ответа не последовало. Дверь оказалась незаперта, и я вошел, окликнув:

— Мисс Дентон?

Ответа не было. Услышав шум воды, я направился в ванную. Приоткрыв дверь, я увидел силуэт ее тела за полупрозрачной занавеской. Она напевала низким, хрипловатым голосом.

Я закрыл дверь, присел на унитаз и закурил. Долго ждать не пришлось. Она выключила воду и почувствовала запах дыма.

— Если это один из коридорных, — сказала она, — то я советую ему уйти, иначе я пожалуюсь администратору.

Я не ответил. Она высунула голову из-за занавески, пытаясь нащупать полотенце. Я подал ей его. Обмотавшись полотенцем, она отдернула занавеску и взглянула на меня. В ее серых глазах не было испуга.

— Коридорные здесь просто невозможные, — сказала она. — Заходят в самое странное время.

— Вы могли бы запереть дверь, — сказал я.

— Какой смысл? У коридорных есть свои ключи.

Я встал.

— Вы Дженни Дентон?

— Я здесь зарегистрировалась как Джуди Белден. — Она вопросительно посмотрела на меня. — Вы — представитель закона?

Я покачал головой.

— Нет. Я — Джонас Корд.

Ее лицо медленно расплылось в улыбке.

— Привет! Мне хотелось с вами встретиться.

Я ответил на ее улыбку.

— Почему?

Она подошла ко мне очень близко и обняла меня за шею. Полотенце упало. Она встала на цыпочки и поцеловала меня. Ее глаза озорно блеснули.

— Шеф, — прошептала она, — не пора ли подписать мой контракт?

6

Офис помешался в том же бунгало, что и десять лет назад, когда мы снимали «Ренегата». Только секретарши сменились.

— Доброе утро, мистер Корд, — сказали они в унисон, когда я вошел.

Я поздоровался с ними и прошел в кабинет. Боннер нервно шагал из угла в угол, а Дэн Пирс сидел на диване возле окна. Взглянув на него, я молча прошел за свой стол.

— Я попросил Пирса прийти и помочь мне убедить вас, — сказал Боннер. — Нельзя делать такую дорогую картину без известных имен.

— Дэн не уговорит меня сходить в сортир даже при поносе, — ответил я.

— Минутку, Джонас, — поспешно вмешался Дэн. — Я понимаю тебя. Но, поверь, я желаю тебе только добра.

— Как и тогда, когда продал свои акции Шеффилду, не посоветовавшись со мной?

— Акции принадлежали мне, — гневно сказал он. — И я ни с кем не обязан был советоваться. Да и кто мог связаться с тобой? Все знали, что тебе плевать на компанию: ты ведь продавал часть своих акций.

Я достал сигарету и кивнул.

— Ты прав, Дэн. Акции принадлежали тебе, и ты ничем не был мне обязан. Ты делал свое дело, а я платил тебе за это все пять лет, весь срок контракта. — Я откинулся в кресле и затянулся. — Я просто сделал ошибку. Когда я встретился с тобой, ты был хорошим агентом. И не следовало мне пытаться что-то изменить.

— Я пытаюсь удержать тебя от очередной ошибки, Джонас. Сценарий «Грешницы» писали для звезды — для Рины Марлоу. Она была лучшей из лучших. А теперь ты вздумал дать главную роль никому не известной неопытной девчонке. Тебя засмеют.

Я вопросительно посмотрел на него.

— И что, по-твоему, мне делать?

В его глазах сразу же появилась уверенность.

— Пригласи пару известных актеров. Пусть та девушка играет, раз уж тебе так хочется, но тебе следует подстраховаться. Богарт, Трейси, Колман, Гейбл, Флинн — любой из них гарантирует тебе успех.

— И, насколько я понимаю, ты берешься их уговорить?

Он не почувствовал иронии.

— Думаю, что смог бы помочь, — осторожно ответил он.

— Будь благословенно твое щедрое десятицентовое сердечко. Это так благородно с твоей стороны! Выметайся, Дэн. Вон, пока я не вышвырнул тебя. И не смей появляться, пока я здесь.

Он побледнел и уставился на меня.

— Не смей так со мной разговаривать! Не путай меня со своими лакеями, которых можно продавать и покупать!

— Тебя я тоже купил и продал, — холодно ответил я. — А ты все тот же, каким был, когда подставил Неваду. Ты и мать свою продал бы, если бы это было выгодно. Но меня ты больше продавать не будешь.

Я нажал кнопку на столе, и вошла одна из секретарш.

— Да, мистер Корд?

— Мистер Пирс собрался уходить, и…

Дэн позеленел от бешенства.

— Ты еще пожалеешь, Джонас!

Когда дверь за ним захлопнулась, я повернулся к Боннеру.

— Прошу прощения, Джонас, — промямлил он, — я не знал…

— Ладно, — лениво согласился я. — Вы не знали.

— Но, судя по планам, на фильм уйдет три миллиона долларов. Мне было бы спокойнее иметь в нем кого-нибудь из знаменитостей.

Я покачал головой.

— Ничего не имею против звезд в принципе. Но не в этот раз. Мы ставим фильм на основе Библии. Я хочу, чтобы, глядя на Иоанна или Петра, люди видели Иоанна и Петра, а не Гейбла или Богарта. Кроме того, я делаю основную ставку на Дженни.

— Но никто ничего о ней не слышал…

— Ну и что? Для чего у нас отдел рекламы? К тому времени, когда картина выйдет на экраны, в мире не будет женщины, мужчины или ребенка, которому будет неизвестно имя новой звезды. Вам же захотелось сделать с ней пробу? Ведь вы тогда только познакомились с ней на вечеринке.

Боннер почему-то смутился.

— Ну, это совсем другое дело, — пробормотал он. — Шутка. Я не думал, что ее воспримут всерьез.

— Дэвид видел пробу и воспринял ее серьезно. Я — тоже.

— Но проба еще не весь фильм. Возможно, она не справится…

— Справится, — оборвал я его. — И вы знаете это не хуже меня. Знали, еще когда предлагали сделать ту пробу.

Он нервно взглянул на меня, почесал грудь и неуверенно спросил:

— Она… она рассказывала вам о вечеринке?

— Она рассказала, как вы смотрели на нее весь вечер, а потом подошли и предложили снять кинопробу. — Я рассмеялся. — Вы, ребята, меня поражаете. Лану Тернер нашли за прилавком с газировкой. Дженни Дентон — на вечеринке. Как это вам удается?

На его лице отразилось удивление. Он начал было что-то говорить, но тут зазвонил телефон. Я поднял трубку. Это была одна из секретарш.

— Мисс Дентон готова. Хотите, чтобы она зашла к вам?

— Да, — ответил я и положил трубку. — Я отправлял Дженни к парикмахерам. Мы решили провести один эксперимент.

Дверь открылась, и вошла Дженни. Она медленно, почти нерешительно прошла вперед и встала перед нами. Волосы цвета шампанского падали ей на плечи, окружая загорелое лицо светящимся ореолом.

— Боже мой! — потрясенно прошептал Боннер.

Я взглянул на него. Он неотрывно смотрел на нее.

— Как будто… как будто это она стоит перед нами…

— Вот именно, — сказал я и повернулся к Дженни.

У меня заныло сердце. Рина.

— Я хочу, чтобы ее одевала Айлин Гайар, — сказал я Боннеру.

— Не знаю, — ответил тот. — Она уволилась и уехала куда-то на восток. В Бостон, кажется.

Я вспомнил вдруг маленькую седую женщину, скорбно склонившуюся над могилой Рины.

— Пошли ей фото Дженни. Она вернется.

Я встал и подошел к столу.

— Кстати, Остину Джильберту понравился сценарий. Сегодня он приедет сюда после обеда, чтобы посмотреть пробу. Если ему понравится, он согласится сниматься.

— Отлично, — сказал я.

С крупными фигурами всегда так. То, что ты платишь им двести тысяч, ничего не значит. Им важны сценарий — и актеры.

Боннер шагнул к двери, но остановился, глядя на Дженни.

— Пока, — сказал он наконец.

— До свидания, мистер Боннер, — вежливо ответила Дженни.

Я кивнул ему, и он вышел.

— Теперь мне можно сесть? — спросила Дженни.

— Пожалуйста.

Она села и стала молча наблюдать за тем, как я просматриваю бумаги. Предварительный бюджет, Боннер прав: фильм будет дорогой.

— Мне обязательно выглядеть так, как она? — тихо спросила Дженни.

— Что?

— Мне обязательно выглядеть так, как она?

— А почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами.

— Даже не знаю. Странно. Такое чувство, что я больше не я. Словно я — призрак.

Я промолчал.

— Ты просто увидел на той пробе Рину Марлоу?

— Она была лучшим явлением кино.

— Знаю, — медленно проговорила она. — Но я — не она. И я никогда не смогу стать ею.

— За две тысячи долларов в неделю ты станешь тем, кем я велю тебе стать.

Дженни не ответила. По ее замкнутому лицу невозможно было узнать, о чем она думала.

— Помни об этом, — сказал я. — Тысячи таких же, как ты, приезжают в Голливуд каждый год. Мне есть из кого выбирать. Если тебе это не по вкусу, можешь вернуться к своему прежнему занятию.

Она насторожилась. Не помешает, если она будет меня побаиваться. Слишком уж она самоуверенна.

— Боннер рассказал тебе обо мне?

— Ни слова. Ты сказала мне все, что мне было нужно. Девушки вроде тебя стараются понравиться какому-нибудь продюсеру. Тебе повезло. Не порти дела.

Она вздохнула, и ее настороженность исчезла. Вдруг она улыбнулась.

— Ладно, как прикажет господин.

Я подошел к ней и притянул к себе. Ее губы были мягкими и теплыми. Она закрыла глаза. И тут зазвонил проклятый телефон. Звонил Макалистер из Нью-Йорка.

— Сыщики нашли Уинтропа, — сообщил он.

— Отлично. Свяжись с ним и скажи, чтобы он явился сюда.

— Они сказали, что он вряд ли приедет.

— Тогда позвони Монике и попроси переговорить с ним. Ее он послушает.

— Уже звонил. Она выехала поездом в Калифорнию. Если он тебе нужен, говори с ним сам.

— Я слишком занят, чтобы возвращаться в Нью-Йорк.

— Тебе незачем возвращаться в Нью-Йорк. Амос в Чикаго.

— В Чикаго? Ну, тогда, наверное, мне все-таки придется поехать за ним.

Я бросил трубку и взглянул на Дженни.

— Уже уикенд, — сказала она. — Я свободна. А Чикаго — отличный город.

— Поедешь со мной?

Она кивнула.

— Мы полетим, да?

7

— Вот это я понимаю, — сказала Дженни. — Целый самолет в нашем распоряжении.

Я оглядел салон самолета, который предоставил мне Баз, когда я позвонил ему и сказал, что мне нужно лететь в Чикаго. Я глянул на часы: почти девять. Я перевел стрелки на два часа вперед на чикагское время и почувствовал, что слегка заложило уши. Мы начали снижаться.

— Здорово, должно быть, владеть авиакомпанией, — сказала Дженни.

— Да, удобно, когда срочно нужно куда-нибудь попасть.

— Не понимаю.

— Чего ты не понимаешь, девочка?

— Тебя. Ты сбиваешь меня с толку. Большинство мужчин мне понятны. Они постоянно следят за игрой и подсчитывают очки. А ты не такой. У тебя уже есть все.

— Не все, — возразил я. — Впрочем, мне достаточно того, что есть.

Ее глаза потемнели.

— А если мы рухнем?

Я прищелкнул пальцами.

— Ну и черт с нами.

— И все?

— И все.

Она посмотрела в иллюминатор и снова повернулась ко мне.

— Наверное, я действительно в каком-то смысле твое имущество.

— Я имел в виду не тебя, — ответил я, — а этот самолет.

— Знаю, но все равно это так. Ты действительно владеешь каждым, кто работает на тебя, даже если сам так не считаешь. Это определяют деньги.

— Деньги определяют многое.

— Тогда почему бы не купить себе на них пару ботинок?

Я взглянул на свои ноги в носках.

— Не волнуйся, — сказал я. — У меня есть ботинки. Они где-то в самолете.

Она засмеялась, потом снова стала серьезной.

— Деньги могут купить время. Они позволяют тебе переделывать людей так, как тебе хочется.

Я поднял бровь.

— А я не знал, что ты не только актриса, но и философ.

— Ты еще не знаешь, актриса ли я.

— Постарайся быть, — сказал я. — Иначе я буду глупо выглядеть.

Ее глаза оставались серьезными.

— А тебе бы это не понравилось, да?

— Это никому не нравится. А я такой же, как все.

— Тогда зачем ты это делаешь, Джонас? Тебе ведь не нужны деньги. Почему тебе хочется снимать картины?

Я откинул голову на подголовник.

— Может быть, потому, что хочу, чтобы меня запомнили не только как производителя пороха, самолетов и пластмассовой посуды.

— А ведь по этому тебя будут помнить дольше, чем по кинофильму.

— Правда? — повернул я голову к ней. — Вот скажи, чем тебе запоминается мужчина? Тем, что он вызвал в тебе волнение, или тем, что он построил самое высокое в мире здание?

— Ты помнишь все. Если это сделал он.

— Ты и в самом деле философ! Я и не думал, что ты так хорошо понимаешь мужчин.

Она засмеялась.

— Я ведь женщина. А мужчина — это первое, что мы пытаемся понять.

Самолет коснулся земли. Я невольно подался вперед, готовясь компенсировать подскок. Странная вещь привычка. Ты сажаешь самолет, даже если не держишь штурвал.

Дженни поежилась и запахнула тонкое пальто. Я заметил, что земля покрыта снегом.

Шофер почтительно взял под козырек.

— Ваша машина, сэр.

В автомобиле Дженни еще дрожала от холода.

— А я и забыла, как холодно бывает зимой, — сказала она.

Через сорок минут мы были в отеле. Администратор встретил нас у входа.

— Рад снова видеть вас, мистер Корд. Ваш номер уже готов. Нас предупредили, что вы едете.

Он щелкнул пальцами, и лифт приехал как по волшебству.

— Я позволил себе смелость заказать для вас горячий ужин, мистер Корд.

— Спасибо, Картер, — ответил я. — Вы очень любезны.

Картер придержал дверь, пропуская нас в номер.

— Позвоните, и вам сразу же принесут ужин.

— Спасибо, Картер. Нам нужно несколько минут, чтобы умыться.

— Да, сэр.

Я взглянул на Дженни, которая не перестала дрожать.

— Картер!

— Да, мистер Корд?

— Мисс Дентон явно не приготовилась к холоду. Как вы думаете, можно срочно достать ей шубку?

Картер позволил себе быстрый взгляд на Дженни.

— Думаю, можно, сэр. Норку, конечно?

— Разумеется, — ответил я.

Он поклонился, и дверь за ним закрылась. Дженни изумленно взглянула на меня.

— Вот это да! А я думала, что меня уже ничем не удивить. Ты знаешь, который час?

Я взглянул на часы.

— Десять минут первого.

— Но никто ведь не может отправиться за норкой после полуночи!

— А мы и не едем за покупками. Шубы пришлют прямо сюда.

— О, понимаю. Это меняет дело, да?

— Конечно.

— Скажи, почему тебя здесь так ценят?

— Я плачу арендную плату.

— Ты хочешь сказать, что этот номер всегда сохраняют за тобой?

— Конечно. Я же никогда не знаю, когда буду в Чикаго.

— А когда ты был здесь последний раз?

Я почесал подбородок.

— Ну, года полтора назад.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку и протянул Дженни. Она снова удивилась.

— Меня? Но никто не знает, что я здесь!

Я ушел в ванную. Когда я вернулся, ошеломленная Дженни сидела на кровати.

— Это был меховщик, — сказала она. — Спрашивал, какую норку я предпочитаю — светлую или темную. И размер, конечно.

— Ну и какой размер ты ему назвала?

— Десятый.

Я покачал головой.

— А мне казалось, у тебя двенадцатый. Норковые шубы десятого размера никто не покупает. Невыгодно.

— Я же говорила, что ты псих! — засмеялась она и порывисто обняла меня. — Но милый псих.

Я рассмеялся. Норка на всех действует одинаково.

8

Когда мы ужинали, явился человек из сыскного агентства. Его звали Сим Вайтел. Если ему и показалось странным, что Дженни ужинает в длинной, почти черной норковой шубке, в его усталых умных глазах удивления не было.

— В Чикаго холодно, — пояснила Дженни.

— Да, мэм, — вежливо отозвался он.

— Трудно было его найти? — спросил я.

— Не очень. Он оставил за собой след фальшивых чеков. Когда стало ясно, что он где-то в Чикаго, мы проверили социальное страхование. Страховкой обычно не рискуют. Он живет под именем Амос Джордан.

— Где работает? — спросил я.

— Механиком в гараже. На выпивку хватает. Закладывает он сильно.

— А живет где?

— Снимает комнату, но приходит только ночевать. Все свободное время проводит в заведении «Ла Пари». Знаете такие: там дерут втридорога. На сцене постоянно идет стриптиз, а другие девицы по очереди заставляют клиентов заказывать им выпивку.

Амос ничуть не изменился. Как всегда, где девицы, там и он. Я отодвинул кофейную чашку.

— Ладно, едем за ним.

— Я готова, — сказала Дженни.

Вайтел взглянул на нее.

— Может, вам лучше остаться, мэм? Там довольно гадко.

— Чтобы я упустила шанс обновить мою норковую шубку?

* * *

«Ла Пари» оказался одним из двадцати стриптиз-баров на этой улице, и он ничем не отличался от подобных заведений по всей стране. Окна его были разукрашены плакатами, на которых красовались полуголые девицы. Все они должны были выступать сегодня.

Когда мой лимузин остановился возле бара, швейцар расплылся в приветливой улыбке и распахнул дверь.

— Добро пожаловать! К нам в «Ла Пари» приезжают гости со всего мира!

Да уж. Когда мы вошли, перед нами возник какой-то человечек в темном костюме. Гардеробщица в обтягивающем трико приняла наши пальто. Дженни отказалась раздеться, и мы последовали за человечком в темный, прокуренный, тесный зал к маленькому столику прямо у сцены.

Барабаны отбивали медленный ритм, а женщина, танцевавшая чуть ли не у нас над головой, уже почти разделась.

— Две бутылки вашего лучшего шампанского, — сказал я.

Виски в таком месте можно заказывать, только если у вас луженый желудок.

При слове «шампанское» танцовщица замерла и посмотрела вниз. Оценивающе оглядев меня, она изобразила самую обольстительную улыбку. Дженни скинула шубку на стул и сняла тюрбан. Ее длинные русые пряди рассыпались по плечам, поймав на себя блики света. Улыбка танцовщицы исчезла так же быстро, как и появилась.

Я взглянул на Дженни. Она улыбнулась.

— Огонь можно победить только огнем.

Я рассмеялся. Официант в белой рубашке принес ведерко с двумя бутылками шампанского. Быстро выставив на стол три бокала, он откупорил одну бутылку. Пробка хлопнула, и вино вырвалось из бутылки. Не дав нам попробовать вина, он наполнил нам бокалы и исчез.

Шампанское оказалось хорошим, хотя и теплым. Я взглянул на бутылку. Этикетка поддельная, но сорт приличный. Рядом с бутылкой на скатерти оказался счет. Восемьдесят долларов.

— Если бы вы приехали на такси, — сказал Вайтел, — с вас взяли бы по двадцать долларов за бутылку.

— А если бы я пришел пешком?

Он ухмыльнулся.

— Пятнадцать.

Я поднял бокал.

— Ваше здоровье!

Не успели мы поставить бокалы на стол, как официант снова наполнил их, перелив немного через край, и стал торопливо засовывать бутылку горлышком в ведерко.

— Не спеши, дружок, — остановил его я. — Если уж я не поднимаю шума из-за счета, то, по крайней мере, дай нам допить бутылку.

Он уставился на меня, потом кивнул и исчез. Барабан выбил дробь, и танцовщица ушла под жидкие аплодисменты.

— Он у стойки, — сказал Вайтел.

Я обернулся посмотреть. Было довольно темно, и я разглядел только сгорбленную фигуру со стаканом в руках.

— Что ж, пойду за ним.

— Помощь понадобится? — спросил Вайтел.

— Нет. Останьтесь здесь с мисс Дентон.

Сцена снова осветилась, и там появилась новая танцовщица. Пока я пробирался к бару, в темноте кто-то прижался ко мне.

— Ищешь кого-нибудь, мальчик?

Это была девица, которая только что сошла со сцены. Не обращая на нее внимания, я добрался до стойки и сел на табурет рядом с ним.

— Бутылку «Будвайзера», — сказал я бармену, кладя на стойку бумажку.

Когда я повернулся и взглянул на Амоса, который смотрел стриптиз, я испытал потрясение. Он постарел. Невероятно постарел и поседел. Волосы сильно поредели, а кожа обвисла, как у глубокого старика.

Когда он поднес стакан ко рту, я заметил, что руки у него дрожат. Я попытался сообразить. Он не мог быть таким уж старым. Ему самое большее пятьдесят с хвостиком. Но когда я увидел его глаза, то все понял. Он был кончен, и для него осталось только прошлое. Он перестал мечтать: после бесчисленных неудач в душе у него поселилась гниль. И он мог только опускаться все ниже и ниже до самой смерти.

— Здравствуй, Амос, — негромко сказал я.

Он поставил стакан, медленно повернул голову и устремил на меня слезящиеся воспаленные глаза.

— Отвяжись, — пьяно прохрипел он. — Это моя девушка танцует…

Я глянул на сцену и увидел рыжую женщину, знававшую лучшие времена. Они стоили друг друга: оба отчаянно, но плохо боролись — и проиграли.

Я подождал, пока не стихла музыка, и снова заговорил:

— Я могу тебе кое-что предложить, Амос.

Он повернулся ко мне.

— Я уже сказал твоему человеку, что не хочу.

Я уже был готов встать и уйти от запаха несвежего пива и рвоты на свежий ночной воздух. Но я не сделал этого, и не только потому, что дал слово Форрестеру. Я не мог уйти, потому что Амос был отцом Моники.

— Я рассказал Монике об этой работе. Она очень обрадовалась.

Он засмеялся и хрипло сказал:

— Моника всегда была набитой дурой. Знаешь, она даже не хотела с тобой разводиться. Злилась страшно, а разводиться не хотела. Говорила, что любит тебя! — Я не ответил, и он снова рассмеялся. — Но я вправил ей мозги. Сказал ей, что ты — такой же, как я. Ты, как и я, ни одной шлюхи не пропустишь.

— Хватит об этом, — сказал я. — Это было и прошло.

Он грохнул стаканом о стойку.

— Нет, не прошло! — крикнул он. — Думаешь, я смогу забыть, что ты отнял у меня мою собственную компанию? Думаешь, я могу забыть, как ты перехватывал у меня все контракты, не давал начать новое дело? — он злорадно засмеялся. — Я не дурак. Думаешь, я не знаю, что твои люди все время следили за мной?

Я воззрился на него. Он спятил. Все оказалось гораздо хуже, чем я предполагал.

— А теперь ты являешься с фальшивым предложением, а? Думаешь, я тебя не раскусил? Снова хочешь убрать меня, понимая, что если они увидят мои чертежи, то тебе крышка?

Он слез с табурета и шагнул ко мне, размахивая кулаками.

— Все, Джонас! — заорал он. — Все! Слышишь?

Я соскочил со стула и схватил его за хрупкие старческие запястья. Он вдруг обмяк, уронив голову мне на плечо. Я увидел, что глаза его полны яростных слез из-за собственной беспомощности.

— Как я устал, Джонас, — просипел он вдруг. — Прошу тебя, не преследуй меня больше. У меня нет сил бежать…

Он выскользнул из моих рук на пол. Рыжая женщина, которая подошла к нам, закричала, и музыка стихла. Вокруг нас сразу образовалось кольцо людей, и в следующее мгновение кто-то грубо прижал меня к стойке.

— Что здесь происходит? — прорычал здоровый детина в черном костюме.

— Отпусти его, Джо, — проговорил Вайтел за спиной у вышибалы.

— А, это ты, — сказал он и отодвинулся от меня.

Я взглянул на Амоса. Дженни опустилась рядом с ним на колени, распуская узел галстука.

— Он отключился? — спросил я.

— Думаю, дело не только в этом. Похоже, у него жар, — ответила она. — Нужно отвезти его домой.

— Ладно. — Я вынул деньги и бросил сто долларов на стойку. — Это за мой столик.

Рыжая женщина смотрела на меня. Тушь текла по ее лицу вместе со слезами. Я вынул еще одну сотню и вложил ей в руку.

— Пойди утешься.

Подняв Амоса на руки, я поразился, до чего он легкий. Вайтел взял наши пальто и вышел за мной на улицу.

— Он живет в паре кварталов отсюда, — сказал он, пока я устраивал Амоса в машине.

Это оказалось грязно-серое здание. Две бездомные кошки стояли над открытыми мусорными баками, устремив на нас злобные желтые глаза. В таком месте болеть нельзя.

Шофер собрался было выйти и открыть заднюю дверь, но я остановил его.

— Обратно в отель.

Я обернулся и взглянул на Амоса. Я не стал относиться к нему иначе только потому, что он болен. Но меня не оставляло чувство, что, случись все иначе, на его месте мог бы оказаться мой отец.

9

Врач вышел из комнаты, качая головой. Дженни шла следом за ним.

— Утром он проснется в полном порядке. Кто-то угостил его приличной дозой амитала натрия.

— Чего?

— От него отключаются, — пояснила Дженни.

Я улыбнулся: моя догадка подтвердилась. Вайтел не оставил места для случайностей. Мне нужен был Амос, и Вайтел позаботился о том, чтобы я его получил.

— Здоровье у него подорвано, — добавил врач. — Слишком много виски и слишком мало пищи. Есть небольшой жар, но при должном уходе он быстро поправится.

— Спасибо, доктор, — сказал я, вставая.

— Всегда к вашим услугам, мистер Корд. Утром я еще раз его навещу. Да, мисс Дентон, вот таблетки. Давайте ему по одной каждый час.

Врач ушел. Я взглянул на Дженни.

— Подожди-ка. Тебе вовсе не обязательно дежурить у постели этого пьянчуги целую ночь!

— Ничего, — ответила она. — Мне не в первый раз сидеть с пациентом.

— С пациентом?

— Да. Разве я не говорила тебе, что я — медсестра?

Я покачал головой.

— Кончила колледж Святой Марии в Сан-Франциско, — сказала она. — В тридцать пятом году. Год я проработала медсестрой, потом уволилась.

— Почему?

— Устала, — ответила она, отводя глаза.

Я не стал допытываться. Это ее личное дело. Подходя к бару, я предложил:

— Выпьешь?

— Нет, спасибо. Послушай, нет смысла не спать нам обоим. Почему бы тебе не отдохнуть?

Я вопросительно посмотрел на нее.

— Со мной все будет в порядке. Высплюсь утром. — Она подошла ко мне и поцеловала в щеку. — Спокойной ночи, Джонас. И спасибо. По-моему, ты очень хороший человек.

Я засмеялся.

— Неужели ты думала, что я позволю тебе разгуливать по Чикаго в легком пальтишке?

— И за шубу тоже спасибо. Но дело не только в ней, — быстро сказала она. — Я же слышала, что он говорил тебе. Но ты все-таки привез его сюда.

— Что мне оставалось делать? Не оставить же там.

— Конечно, нет. А теперь иди спать.

Я повернулся и пошел в спальню. Ночь выдалась странная. Амос и мой отец гонялись за мной по комнате. Оба кричали, пытаясь заставить меня сделать что-то. Но я не мог понять ни слова: оба они несли тарабарщину. Потом в комнату вошла Дженни, а может быть, Рина, одетая в белый халат, и те двое стали гоняться за ней. Я пытался остановить их, и в конце концов мне удалось вытащить ее из комнаты и закрыть дверь. Когда я обернулся, чтобы заключить ее в свои объятия, передо мной оказалась рыдающая Моника. Потом кто-то прижал меня к стене, и я узнал вышибалу из «Ла Пари». Он стал светить мне в лицо ярким фонарем, и этот свет становился все ярче.

Я открыл глаза и протер их. В окно били солнечные лучи. На часах было восемь утра.

* * *

Дженни сидела за столиком. Перед ней стояли кофейник и тосты.

— Доброе утро. Выпьешь кофе?

Кивнув, я подошел к двери Амоса и заглянул туда. Он лежал на спине и спал сном младенца. Закрыв дверь, я сел на диван рядом с Дженни.

— Ты, наверное, устала, — сказал я, подвигая к себе кофейную чашку.

— Немного, — ответила она. — Но спустя какое-то время усталость перестаешь чувствовать. Он говорил во сне, и кое-что относилось к тебе.

— Да? Ничего хорошего, я полагаю?

— Он винит себя в том, что твой брак распался.

— Тут мы виноваты все понемногу, — сказал я. — Он виноват не больше, чем я или она.

— И Рина Марлоу?

— И, уж конечно, не Рина, — быстро ответил я, доставая сигарету. — Просто мы с Моникой были слишком молоды. Нам вообще не следовало жениться.

Дженни зевнула.

— Теперь тебе не помешает отдохнуть, — сказал я.

— Я хотела дождаться врача.

— Иди поспи. Я разбужу тебя, когда он придет.

— Ладно.

Уходя, она захватила шубу.

— Она тебе не понадобится, — сказал я. — Я согрел для тебя постель.

Когда Дженни закрыла за собой дверь, я налил себе еще кофе и взялся за телефон. Внезапно мне страшно захотелось есть. Я приказал принести двойную порцию яичницы с ветчиной и еще кофе.

Амос встал, когда я завтракал. Он завернулся в простыню, словно в тогу. Прошаркав к столу, он взглянул на меня.

— Кто спер мои шмотки?

При дневном свете он выглядел чуть лучше, чем накануне.

— Я их выбросил, — ответил я. — Садись, поешь.

Он остался стоять. Оглядевшись, он спросил:

— А где девушка?

— Спит, — ответил я. — Она всю ночь возилась с тобой.

Он обдумал мои слова.

— Я вырубился?

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Я не ответил.

— Так я и думал, — кивнул он и застонал. Прижав руку ко лбу, он чуть не потерял простыню. — Мне что-то подсыпали!

— Поешь чего-нибудь. В еде есть витамины.

— Мне надо выпить, — заявил он.

— Выпей. Бар вон там.

Он подошел к бару и, налив стопку, выпил залпом.

— А! — выдохнул он и налил еще.

Его серое лицо слегка порозовело. Не выпуская из рук бутылку, он плюхнулся в кресло напротив меня.

— Как ты меня нашел?

— Это было нетрудно, — ответил я. — Следовало только идти по следу фальшивых чеков.

— Ясно! — сказал он и налил себе следующую порцию, только на этот раз поставил ее на стол перед собой. Вдруг его глаза наполнились слезами. — Я не докатился бы до этого, если б не ты!

Я промолчал, продолжая есть.

— Ты не знаешь, каково это — стареть. Теряешь форму.

— Ты ее не потерял, — ответил я. — Ты ее выбросил.

Он снова взялся за стопку.

— Если тебя не интересует мое предложение, — сказал я, — пей.

Мгновение он смотрел на меня, потом перевел озадаченный взгляд на стопку с янтарной жидкостью. Его рука дрожала, и немного виски пролилось на скатерть.

— С чего это ты вдруг стал таким добреньким?

— А я и не становился, — ответил я. Беря чашку с кофе, я улыбнулся ему. — Я не менялся. Будь выбор за мной, я бы и пальцем не пошевелил ради тебя. Но Форрестер хочет, чтобы ты управлял нашим канадским заводом. Этот болван не знает тебя так, как я. Он все еще тобой восхищается.

— Роджер Форрестер? — переспросил он, медленно возвращая стопку на стол. — Он испытывал «Либерти-5», который я сконструировал сразу после войны. Он сказал, что на таком хорошем самолете ему летать еще не приходилось.

Я молча смотрел на него. Это было больше двадцати лет назад, и с тех пор появилось много прекрасных самолетов. Но Амос помнил «Либерти-5». С этого самолета начался его бизнес.

Он стал немного похож на прежнего Амоса Уинтропа.

— И что я должен делать? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Понятия не имею. Это уж ваши с Роджером дела.

— Отлично, — сказал он и с достоинством поднялся. — Если бы мне пришлось иметь дело с тобой, я не согласился бы ни за какие деньги.

Он повернулся и направился обратно в спальню, но потом обернулся и спросил:

— А во что мне одеться?

— Внизу есть магазин мужской одежды. Позвони им и закажи все, что нужно.

Дверь за ним закрылась, и я достал сигарету. Через дверь было слышно, как он звонит по телефону.

Когда принесли вещи для Амоса, я велел отнести их к нему в спальню. Когда в дверь снова постучали, я тихо выругался. Я начинал чувствовать себя дворецким.

— Привет, мистер Корд!

Говорил ребенок. Я удивленно опустил глаза. Рядом с Моникой стояла Джоан, прижимая к себе куклу, которую я подарил ей в прошлый раз.

— Макалистер послал мне телеграмму в поезд, — сказала Моника. — Ты нашел Амоса?

Я молча воззрился на нее. Похоже, Мак совсем рехнулся. Он мог сообразить, что Моника ко мне явится. А что, если я не желаю ее видеть?

— Ты нашел Амоса? — повторила Моника.

— Да, нашел.

— Ура! — неожиданно воскликнула Джоан, увидев стол с завтраком. — Я хочу есть!

Подбежав к столику, она взобралась на стул и взяла кусочек тоста. Я удивленно посмотрел на девочку.

— Извини, Джонас, — смущенно сказала Моника. — Ты же знаешь, дети есть дети.

— Ты ведь сама говорила, что мы позавтракаем с мистером Кордом!

Моника покраснела.

— Джоан!

— Все в порядке, — сказал я. — Проходи, пожалуйста.

Она вошла, и я закрыл дверь.

— Я закажу для вас завтрак, — сказал я, берясь за телефон.

— Мне только кофе, — улыбнулась Моника, снимая пальто.

— Врач уже пришел, Джонас?

Дженни стояла в дверях, закутавшись в шубку, а голые плечи и ноги ясно давали понять, что под ней ничего нет.

Улыбка сошла с лица Моники. Она холодно посмотрела на меня.

— Прошу прощения, Джонас, — натянуто проговорила она. — Мне следовало бы помнить, что к тебе нельзя заходить без звонка.

Она подошла к дочке и взяла ее за руку.

— Пойдем, Джоан, — сказала она.

Они были уже у дверей, когда я вновь обрел дар речи.

— Подожди, Моника!

— О, ты как раз вовремя, детка, — послышался голос Амоса. — Мы можем уйти вместе.

Я обернулся и взглянул на него. Больной грязный старик из бара исчез. Передо мной был прежний Амос, одетый в серый двубортный костюм. Черный плащ был изящно перекинут через его согнутую руку. Злорадно усмехаясь, он пересек комнату и, обернувшись, сказал:

— Я и мои дети не хотели бы навязывать свое общество… — он сделал паузу и слегка поклонился в сторону Дженни.

Я гневно двинулся за ним, но услышал звук закрывающегося лифта. Воцарилась тишина.

— Прости, Джонас, — сказала Дженни. — Я не хотела тебе все испортить.

Ее глаза были полны сочувствия.

— Ты тут ни при чем, — ответил я. — Все было испорчено давным-давно.

Подойдя к бару, я налил себе виски. Больше я не собираюсь играть роль милостивого самаритянина. Я осушил стопку.

— Тебя когда-нибудь трахали в норковой шубке?

Она грустно посмотрела на меня.

— Нет.

Я налил себе еще и выпил. Мгновение мы стояли друг против друга. Наконец я спросил:

— Ну, так как?

Продолжая смотреть мне в глаза, она медленно кивнула, а потом протянула ко мне руки. Шубка упала на пол.

— Иди к маме, малыш, — нежно прошептала она.

КНИГА ВОСЬМАЯ

ИСТОРИЯ ДЖЕННИ ДЕНТОН

1

Дженни вышла из-за занавесей на камеру, и режиссер крикнул:

— Стоп! Снято!

На мгновение Дженни застыла на месте, ослепленная светом медленно гаснувших юпитеров. Затем августовская жара разом навалилась на нее, и ей стало нехорошо. Словно издалека до нее доносился шум, который поднялся у пульта звукорежиссера. Казалось, все стали смеяться и говорить разом.

Кто-то подал девушке стакан с водой. Она быстро и жадно выпила. Внезапно ее охватил озноб. Костюмер торопливо накинул халат поверх прозрачного одеяния.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, мисс Дентон, — ответил тот, глядя на нее как-то странно. — Вам нехорошо?

— Все в порядке, — ответила она, чувствуя, что покрывается холодным потом.

Костюмер поманил гримера, тот подбежал и протер ей лицо влажной губкой.

— Мисс Дентон, — сказал гример, — вам лучше бы прилечь. Вы устали.

Дженни позволила отвести себя в маленькую гардеробную. Оглянувшись напоследок, она увидела, что бутылки уже откупорены. Все столпились вокруг режиссера, выкрикивая поздравления и те комплименты, которыми рассчитывали обеспечить себе место в его следующем фильме. Казалось, что о ней уже забыли.

Прикрыв за собой дверь, Дженни легла на кровать и устало закрыла глаза. Три месяца, отведенные на съемки фильма, растянулись до пяти. Это были пять месяцев бесконечных дублей, тяжелого труда с пяти утра и до полуночи, когда она без сил валилась с ног. За пять месяцев первоначальный замысел безнадежно затерялся в лабиринте пересъемок, переписываний и неразберихи.

Ее снова стало знобить, и она укрылась легким шерстяным пледом. Дрожь не унималась, и она сжалась в комок. Через некоторое время она стала понемногу согреваться и почувствовала себя лучше.

Когда Дженни открыла глаза, на стуле возле ее кровати сидела Айлин Гайар. Дженни даже не услышала, когда она пришла.

— Привет, — сказала Дженни, садясь на постели. — Я долго спала?

Айлин улыбнулась.

— Около часу. Тебе надо было отдохнуть.

— Я чувствую себя ужасно глупо, — сказала Дженни. — Обычно со мной такого не бывает.

— Это результат напряжения. Но тревожиться тебе не о чем. Когда фильм выйдет на экраны, ты станешь звездой. Одной из величайших!

— Надеюсь, — скромно сказала Дженни. — Множество людей вложили в картину столько труда. Мне бы не хотелось их разочаровать.

— Не разочаруешь. Я видела отснятые сцены: ты была просто великолепна. — Она встала. — А теперь тебе не помешало бы выпить чего-нибудь горячего.

Дженни улыбнулась.

— Шоколад?

— А почему бы и нет? — ответила Айлин. — Он восстанавливает силы лучше, чем чай. Кроме того, тебе больше не нужно сидеть на диете. Съемки закончены.

— Слава Богу! — сказала Дженни, вставая. — Еще одна порция творога, и меня вывернуло бы. — Она подошла к шкафу. — Ну, можно переодеваться.

Она стала снимать с себя костюм, в котором снималась в заключительной сцене: тонкие шаровары, прозрачную блузку и бархатный жилет, расшитый золотом. Айлин залюбовалась ее фигурой. Теперь она была рада, что Джонас ее пригласил. Сначала она не хотела возвращаться в Голливуд с его сплетнями и интригами. Еще больше она боялась воспоминаний.

Но когда она увидела фотографию, что-то заставило ее передумать. Теперь Айлин поняла, что Джонас в ней увидел. Чем-то Дженни напоминала Рину, но было в ней и что-то особенное. Айлин не сразу поняла, что именно. В этом притягательном лице было нечто странно аскетическое. Глаза, смотревшие с фотографии, при всей их умудренности были по-детски невинны. Это было лицо девушки, которая, несмотря на все пережитое, сохранила свою душу нетронутой.

Дженни застегнула бюстгальтер и надела толстый черный свитер и мешковатые брюки. Сев напротив Айлин, она взяла чашку с шоколадом.

— Чувствую себя опустошенной, — призналась она. — Полностью растраченной.

— Так бывает всегда, когда кончаются съемки, — улыбнулась Айлин.

— У меня такое ощущение, что больше ни одна роль меня не тронет. Роль забрала все, и от меня ничего не осталось.

Айлин снова улыбнулась.

— Все это пройдет, как только ты получишь новый сценарий.

— Ты так думаешь? Так бывает? — спросила Дженни.

— Всегда, — кивнула Айлин.

Из-за тонких стен послышался шум. Дженни улыбнулась.

— Похоже, там веселятся на славу.

— Корд приказал накрыть стол, — объяснила Айлин, — и прислал двух барменов. — Допив шоколад, Айлин поставила чашку на стол и встала. — Я пришла попрощаться.

Дженни вопросительно посмотрела на нее.

— Возвращаюсь на восток, — объяснила Айлин.

— Ясно, — произнесла Дженни и тоже встала, протянув Айлин руку. — Спасибо тебе за все. Я многому научилась у тебя.

— Я не хотела возвращаться в Голливуд, но теперь рада, что сделала это.

— Надеюсь, мы еще будем работать вместе, — сказала Дженни.

— Уверена, что будем, — ответила Айлин, шагнув к двери. — Если понадоблюсь тебе, пиши. Я с радостью приеду.

Она ушла, но вскоре дверь открылась снова. Эл Петрочелли из отдела рекламы просунул голову в приоткрытую дверь, в которую ворвалась музыка.

— Пошли! — сказал он. — Вечеринка закручивается! Корд прислал оркестр.

Дженни отложила сигарету и повернулась к зеркалу, поправляя прическу.

— Я сейчас.

Он уставился на нее.

— Ты собираешься идти в таком виде?

— А почему бы и нет? Съемки окончены.

Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Но, Дженни, детка, пойми: о банкете напишут в журнале «Лайф». Что скажут их читатели, если звезда нашей крупнейшей картины предстанет перед ними в штанах и широком черном свитере! Надо, чтобы им было на что посмотреть.

— Тот костюм я больше не надену, — упрямо сказала Дженни.

— Полно, детка! Я обещал им сладенькое.

— Если нужно, можешь дать им комплект фотографий.

— Сейчас не время показывать характер, — сказал Эл. — Ну, послушай, ты ведь была умницей. Только один раз, я прошу тебя.

— Все в порядке, Эл, — раздался голос Боннера у него за спиной. — Если Дженни не хочет переодеваться, пусть не переодевается. — Протиснувшись в тесную уборную, он адресовал ей свою симпатично-уродливую улыбку. — Думаю, для читателей «Лайф» это будет приятным разнообразием.

Эл обернулся к нему.

— Ну, как скажете.

— Итак, свершилось, — сказал Боннер, продолжая улыбаться Дженни, которая молча смотрела на него. — Я все время думал о тебе. Теперь ты станешь звездой.

Она снова промолчала.

— Но теперь трудно будет поставить что-нибудь, равное «Грешнице», — продолжал Боннер.

— Я не думала об этом.

— Разумеется. Ни ты, ни Джонас. — Боннер рассмеялся. — С чего бы это вам думать о таких вещах? Это не ваша работа, а моя. Джонас делает только то, что ему хочется делать. Может, следующий фильм он надумает снять только через восемь лет!

— Ну и что? — Дженни пожала плечами, спокойно встретив его взгляд.

Он хищно смотрел на нее.

— Давать тебе работу смогу я. Стоит тебе на время прекратить сниматься, и тебя забудут. — Он достал пачку сигарет. — Та мексиканка все еще работает у тебя?

— Да.

— И твой адрес не изменился?

— Конечно.

— Забегу к тебе как-нибудь вечером на следующей неделе. У меня есть несколько сценариев, которые мы могли бы просмотреть.

Она молчала.

— Джонас уезжает, — продолжал Боннер. — В Канаду по делам, — он улыбнулся. — И, знаешь, тебе повезло, что он не слышал ни одной из историй о тебе. Правда?

— Да, — вздохнула она.

— Возможно, зайду в среду.

— Будет лучше, если ты сначала позвонишь, — сказала Дженни непослушными губами.

— Да, совсем забыл. Конечно. Ничего не изменилось, правда?

Она снова взглянула ему в глаза и глухо ответила:

— Да.

Шагнув следом за ним к двери, она ощутила огромную тяжесть на душе. Ничего не изменилось. Все идет так, как шло всегда.

2

Первое, что она увидела, проснувшись — белье, развевающееся на ветру за окном. Запах тушеного мяса и капусты из кухни соседнего дома напомнил, что сегодня воскресенье. Оно всегда было одинаковым, только в детстве ей было веселее.

По воскресеньям, когда они с матерью возвращались из церкви, отец встречал их бодрым и улыбающимся. Его усы были аккуратно подстрижены, от бритых щек пахло туалетной водой. Он подбрасывал Дженни в воздух и ловил, а потом прижимал к себе с рычаньем: «Ну, как поживает мой Медвежонок Дженни? Много ли праведных чувств почерпнула она на этот раз в святых источниках церкви?»

Они оба весело смеялись, а иногда к ним присоединялась даже мама, приговаривая:

— Ах, Томас Дентон, разве подобает отцу говорить так с собственной дочерью, сея в ней зерна непослушания Божьей воле!

Тогда отец и мать были молодыми и веселыми. Они были счастливы и наслаждались солнцем, светившим над Сан-Франциско. После воскресного обеда отец надевал лучший синий костюм и вместе с дочкой отправлялся на поиски приключений.

Ничто не проходит так быстро, как воскресенья в детстве. Потом она пошла в школу, где поначалу очень боялась строгих сестер-наставниц в черных одеждах. Теперь она носила белоснежную блузку и синюю юбку, а ее круглое личико приобрело серьезность. Наставницы учили Дженни катехизису, и после конфирмации страх перед ними пропал. Постепенно Дженни стала относиться к ним как к учителям, которые вели ее к христианской жизни, и счастливые воскресенья детства уходили все дальше и дальше в прошлое, пока почти совсем не забылись.

Дженни лежала на кровати и вслушивалась в звуки воскресного утра. Сначала было совсем тихо, но вот послышался резкий голос матери: «Мистер Дентон, последний раз говорю: пора вставать и идти к мессе».

Голос отца был хриплым, слов Дженни не разобрала. Она мысленно видела, как он лежит на широкой мягкой постели, уткнувшись лицом в подушку, небритый и все еще хмельной от пива, выпитого вчера вечером.

— Я обещала отцу Хэдли, что в это воскресенье ты обязательно придешь. Если тебя не заботит собственная душа, то подумай хотя бы о жене и дочери! — снова услышала она голос матери.

Ответа не последовало. Хлопнула дверь: мать ушла на кухню. Дженни опустила ноги на пол.

По пути в ванную она заглянула на кухню. Стоявшая у плиты мать обернулась.

— Можешь надеть новую голубую шляпку, Дженни.

— Хорошо, мама, — ответила она.

Она тщательно почистила зубы, действуя так, как говорила сестра Филумена на занятии по гигиене, а потом посмотрела на свои зубы в зеркале. Зубы у нее были красивые. Белые, чистые и ровные.

Дженни нравилась чистота — в отличие от многих девочек из тех же бедных кварталов, которые мылись раз в неделю по субботам. Дженни принимала ванну каждый вечер, несмотря на то что воду приходилось греть на кухне.

Она смотрела на себя и пыталась представить, как будет выглядеть в белом халате медсестры. Скоро надо будет принять решение. В следующем месяце она кончает школу, и далеко не всем дают стипендию в медицинское училище Святой Марии.

Наставницы любили ее, и она всегда получала высокие оценки. Кроме того, отец Хэдли рекомендовал Дженни матери Марии Эрнесте как девушку набожную, не похожую на тех молодых девиц, которые проводят перед зеркалом больше времени, чем на коленях перед Богом. Отец Хэдли выразил надежду, что мать Эрнеста вознаградит это бедное достойное дитя за ее рвение. Этим утром Дженни предстоит явиться в келейный корпус за ответом.

— Ты будешь сестрой милосердия, — сказала сестра Сирил, сообщив о решении комитета. — Но тебе надо принять решение. Может быть, помогать больным и немощным — не твое призвание.

Дженни молча стояла перед ней. Она была высокой и стройной, и ее тело совершенно оформилось, но взгляд спокойных серых глаз оставался невинным. Сестра Сирил улыбнулась.

— У тебя есть неделя. В следующее воскресенье после мессы мать Мария Эрнеста будет ждать твоего ответа.

Услышав о стипендии, отец страшно рассердился.

— Что это за жизнь для девочки? Мыть судна за грязными стариками? А потом они уговорят ее стать монахиней! — Он сердито повернулся к матери. — Это все ты с твоими священниками! Что в этом хорошего: взять ребенка, в котором кипит жизнь, и запереть ее в монастыре?

Лицо матери побледнело.

— Ты богохульствуешь, Томас Дентон! — холодно сказала она. — Если бы ты хоть раз пришел и поговорил с отцом Хэдли, ты понял бы, как ты ошибаешься. А если моя дочь станет монахиней, я буду ею гордиться. Что дурного в том, чтобы отдать единственную дочь в невесты Христовы?

— Но кто будет виноват, когда девочка вырастет и поймет, что ты украла у нее радость быть женщиной?

Он повернулся к Дженни и посмотрел на дочь:

— Медвежонок Дженни, — мягко сказал он, — я не против, чтобы ты стала сестрой милосердия, если ты этого хочешь. Просто я хочу, чтобы ты поступила так, как тебе на самом деле хочется. Не важно, что думаем об этом мы с матерью. Не важно, что хочет церковь. Важно, чтобы этого хотела ты. — Он вздохнул. — Ты понимаешь, девочка?

Дженни кивнула:

— Понимаю, папа.

— Ты не успокоишься, пока твоя дочь не станет шлюхой! — крикнула вдруг мать.

— Пусть лучше добровольно станет шлюхой, чем насильно — святошей, — резко ответил отец.

Но с Дженни он говорил по-прежнему мягко:

— Ты хочешь стать сестрой милосердия, Медвежонок?

Она взглянула на него своими чистыми серыми глазами.

— По-моему — да, папа.

Мать торжествующе посмотрела на него.

— Когда ты поймешь, Томас Дентон, что с Богом воевать нельзя?

Он хотел что-то ответить, но, передумав, сжал губы и вышел.

* * *

Сестра Сирил открыла тяжелую дубовую дверь кабинета и кивнула Дженни. Дженни неуверенно вошла.

— Это Дженни Дентон, святая мать.

Женщина средних лет в черном монашеском одеянии подняла взгляд от стола. В руке у нее была чашка с чаем. Мгновение она внимательно смотрела на Дженни, потом улыбнулась.

— Вот ты какая, Дженни Дентон, — сказала она, протянув руку.

Дженни сделала книксен, поцеловала кольцо на пальце святой матери и, выпрямившись, напряженно застыла.

Веселая искорка промелькнула в глазах матери Марии Эрнесты.

— Успокойся, дитя мое, — сказала она. — Я тебя не съем.

Дженни неуверенно улыбнулась.

— Может, выпьешь чаю? — предложила святая мать.

— Спасибо, с удовольствием, — робко ответила Дженни.

Святая мать кивнула сестре Сирил.

— Сейчас принесу, святая мать, — сразу же сказала монахиня.

— И мне еще чашечку, — сказала ей вдогонку святая мать. — Я люблю хороший чай, — улыбнулась она. — И здесь его заваривают хорошо. Не такой жидкий, как в больницах, а настоящий, крепкий. Присаживайся, дитя.

Последняя фраза была произнесена так быстро, что Дженни не расслышала.

— Простите, мэм?

— Присаживайся, пожалуйста, дитя. И не нервничай так. Я хочу быть тебе другом.

— Да, мэм.

Дженни села, но нервничать стала только сильнее. Святая мать немного понаблюдала за ней, а потом спросила:

— Так ты решила, что хочешь стать сестрой милосердия?

— Да, святая мать.

— Почему? — неожиданно спросила мать Эрнеста.

— Почему? — Такой вопрос Дженни удивил. Она опустила глаза. — Не знаю.

— Сколько тебе лет, дитя мое?

— Скоро семнадцать.

— Тебе всегда хотелось быть сестрой милосердия и помогать больным?

Дженни покачала головой:

— Нет. Я раньше об этом особо не думала.

— Чтобы стать медсестрой, надо много работать. Если ты будешь учиться у нас, у тебя почти не останется свободного времени. Тебе придется учиться и работать весь день. И жить ты будешь в училище. Видеться с родными можно только раз в месяц. Твоему парню это может не понравиться.

— У меня нет парня, — сказала Дженни.

— Но на школьные вечера ты приходила с Майклом Халлораном, и играешь в теннис каждую субботу. Разве он не твой парень?

— Нет, святая мать. — Она рассмеялась, вспомнив нескладного долговязого юношу, который питал романтические чувства только к подаче. — Он лучший теннисист в округе, вот и все. — Дженни добавила: — И когда-нибудь я его обыграю.

— Ты была капитаном теннисной команды девочек в прошлом году?

Дженни кивнула.

— Но в училище у тебя не будет времени для тенниса.

Дженни не ответила.

— А кем бы ты хотела стать больше, чем медсестрой?

Дженни немного подумала, потом вскинула глаза на святую мать.

— Я хотела бы обыграть Эллен Уилс на чемпионате США.

Святая мать долго смеялась.

— Ты нам подходишь, — сказала она Дженни. — Я чувствую, что из тебя выйдет прекрасная сестра милосердия.

3

— Ты весь день собираешься сидеть над газетой и выбирать такую работу, которая устроит твое величество? — едко спросила Эллен Дентон, заворачивая завтрак для Дженни.

Том молчал, не отрывая глаз от газеты. Вошедшая Дженни весело поздоровалась с родителями.

— Доброе утро, мама. Привет, пап.

— Привет, Дженни. Как сегодня поживает мой Медвежонок?

— Прекрасно, папа, — улыбнулась Дженни.

— Ты слишком сильно накрасила губы, Дженни, — сказала мать. — Пойди и смой.

Том взглянул на дочь. Помады на ее губах было совсем немного. Гораздо меньше, чем у ее ровесниц.

— Но, мама, — возразила Дженни, — я же работаю в конторе и должна прилично выглядеть.

— Вот именно — прилично, а не размалеванной куклой!

— Эллен, оставь девочку в покое, — вмешался Том.

Эллен сердито уставилась на него.

— Сначала принеси в дом денег и накорми семью, а потом уже говори!

Том ответил жене мрачным взглядом и почувствовал, что бледнеет. Дженни сочувственно ему улыбнулась, но от этого ему стало еще хуже.

— Ой, опаздываю! — воскликнула Дженни и вскочила. — Пока, мама. Пока, папа. Удачи тебе.

Она ушла, и Том снова уткнулся в газету.

— Можно еще кофе?

— Нет, хватит с тебя и одной чашки, — отрезала Эллен. — Сколько кофе мы можем себе позволить на те одиннадцать долларов в неделю, которые получает ребенок?

— Но ведь кофе уже сварен.

— Этот кофе мы разогреем завтра утром!

Том аккуратно сложил газету, встал и ушел в ванную. Включив воду, он достал кисточку и бритву. Когда он сунул руку под воду, струя оказалась ледяной.

— Эллен, у нас нет горячей воды для бритья, — крикнул он.

— Побрейся холодной, раз у тебя нет четвертака для счетчика. Я экономлю газ, чтобы девочка смогла вечером принять ванну.

Он взглянул на себя в зеркало. Два передних зуба сломаны, а коронки поставить не на что. Он положил помазок и вернулся на кухню. Эллен стояла к нему спиной. Он обнял ее за плечи и повернул к себе.

— Эллен, Эллен, — ласково произнес он. — Что с нами случилось?

— Не трогай меня, Томас Дентон. Не трогай!

— Но почему, Эллен, почему? Я не виноват в том, что случилось. На то была Божья воля.

— Божья воля?! — Эллен зло рассмеялась. — Тебе ли говорить о Божьей воле! Тебе, который вот уже столько лет не был в церкви! Если бы ты думал о Спасителе, а не о субботней выпивке, Бог проявил бы к тебе милосердие.

Том глубоко вздохнул и побрел в ванную бриться холодной водой. Она не всегда была такой — ядовитой и раздражительной, фанатично набожной. Когда-то она была Эллен Фицджеральд — темноволосой девушкой со смеющимися глазами и танцующей походкой. Он повстречал ее на танцах в 1912 году, и на следующий год они поженились, а еще через год родилась Дженни. Потом он ушел воевать, а когда вернулся, они переехали на эту квартиру, и спустя год у них появился сын.

Бедный малыш Томми. Недолго он задержался в этом мире: уже два года спустя они похоронили его. Дженни было тогда восемь лет, и она смутно понимала, что случилось с ее братом, а Эллен нашла утешение в церкви, куда всегда брала Дженни. Сначала он не обращал на это внимания. Он был уверен, что скоро это пройдет.

Но не прошло. Однажды в постели, когда он потянулся к ней, она осталась холодной. Он стал ласкать ее грудь под ночной рубашкой, но она повернулась к нему спиной.

— Ты давно не исповедовался. Я не хочу, чтобы ты сделал мне ребенка.

Он попытался обратить это в шутку.

— Кто собирается делать ребенка? Я хотел только немного любви.

— Это еще хуже, — ответила она, уткнувшись в подушку. — Это грешно, а я не хочу грешить.

— Так вот что тебе нашептали священники? Велели отказывать собственному мужу?

Она молчала. Он заставил ее повернуться.

— Да?

— Священники здесь ни при чем, — ответила она. — Я сама умею отличить дурное от хорошего. И прекрати кричать. Разбудишь Дженни.

Он отвернулся, переполненный горечью. Больше он в церковь не ходил ни разу.

* * *

Было почти десять вечера, когда Том Дентон вышел из пивной. Он был пьян. Тяжело, горько, до слез пьян. Он взглянул в сторону гаража, где стояла его старая машина. Теперь она не его. У нее новый хозяин.

По его щекам покатились слезы. Он неудачник. Ни машины, ни работы, ни жены дома. Сейчас она, наверное, сидит в церкви и молится.

Неужели она не понимает, что мужчине в постели нужны не только молитвы? Будь у него пара долларов, он знал бы, куда пойти. Девочки у Мэгги знают, что нужно мужчине. Он сунул руку в карман и выгреб всю мелочь. Тридцать пять центов. Он решил было вернуться обратно в пивную, но вспомнил, что тогда в понедельник ему придется просить у Эллен на карманные расходы.

Он почувствовал, что начинает трезветь. Что за удовольствие пить, когда приходится считать каждый цент! Почти протрезвев, он побрел домой.

Эллен пришла через полчаса. Том сидел на кухне в темноте.

— Не думала, что ты явишься так рано, — сказала она, включая свет. — Что случилось? Кончилось виски?

Он не ответил, и Эллен вышла. Он слышал, как она открыла и закрыла дверь в комнату Дженни. Возвратившись на кухню, она спросила:

— Где Дженни?

— Не знаю. Где-нибудь с Майком, наверное.

— Майк еще в Беркли. Дженни была дома, когда я уходила. Сказала, что собирается лечь пораньше.

— Сегодня тепло. Может, она вышла подышать.

— Я не люблю, когда она выходит одна.

— Она уже взрослая, Эллен.

Эллен налила в чайник воды и поставила на газ.

— Хочешь чаю? — предложила она.

Том удивленно взглянул на жену. Она уже давно не предлагала ему выпить с ней чаю. Он благодарно кивнул. Эллен поставила чашки на стол и села напротив него. Она явно беспокоилась.

— Не волнуйся, — сказал он, почувствовав вдруг острую жалость к ней. — Дженни вот-вот придет.

Она встретилась с ним глазами и внезапно поняла, что делает с ним и с собой. На глаза ее навернулись слезы, и она прикоснулась к его руке.

— Прости, Том. Сама не знаю, что со мной. Я то и дело придумываю себе всякие ужасы.

— Я понимаю, Эллен, — ласково сказал он. — Я понимаю.

Но когда пришел полицейский и сказал им, что Дженни нашли в парке избитой и изнасилованной, по лицу Эллен Том понял, что они потеряны друг для друга навсегда.

4

Дул холодный сентябрьский ветер, напоминая о том, что наступила осень. Отец ждал ее под фонарем на остановке. Автобус остановился, и Дженни вышла.

— Привет, пап.

— Привет, Медвежонок.

Они шли по улице, потом свернули к дому.

— Ну, как сегодня? — спросила Дженни.

— Ничего не понимаю, — ответил Том. — Такое впечатление, что в мире больше не осталось работы.

— Может, завтра получится.

— Хочется надеяться. Может, после выборов дела пойдут лучше. Рузвельт обещает, что правительство будет создавать рабочие места, — он взглянул на дочь. — А ты как сегодня?

— Нормально, — ответила Дженни.

На самом деле в конторе ей по-прежнему было неуютно. Многие коммивояжеры подходили к ней — некоторые просто поболтать, другие пытались приглашать ее на свидания. Возможно, при иных обстоятельствах Дженни и согласилась бы. Но, глядя в их глаза, она знала, о чем они думали, и отвечала вежливым отказом.

— Тебе не обязательно встречать меня каждый вечер, папа, — сказала она вдруг. — Я не боюсь возвращаться одна.

— Знаю, что ты не боишься. Я знал это с того первого дня, когда пришел тебя встретить. Но мне это самому хочется. Должен я иметь хотя бы одно дело за весь день!

Дженни не ответила, и некоторое время они шли молча.

— А ты хочешь, чтобы я перестал встречать тебя?

— Нет, что ты, папа.

Когда они уже были на ступеньках дома, Том задержал ее.

— Подожди минутку, Медвежонок Дженни. Давай присядем и поговорим.

Дженни взглянула на отца. Его лицо было серьезным.

— Что такое, папа?

— Я не говорил матери, что был сегодня у отца Хэдли.

— Да?

— Он не придет в суд дать тебе характеристику. Он сказал, что это против правил церкви. И сестры в школе — тоже.

— Ох, — произнесла она, ощутив тошноту.

Адвокат был прав. Этот маленький человек с бегающими глазками приходил к ним месяц назад.

— Мистер Берк и мистер Тэннер попросили меня встретиться с вами, — сказал он, глядя на них через стол. — Думаю, вы представляете себе, как сильно они сожалеют об этом… э-э-э, — он стрельнул в них глазами, — …инциденте. Они рады были бы это вам компенсировать.

— Во-первых, мистер О’Коннор, — гневно перебил его Том, — то, что вы назвали инцидентом, на самом деле было изна…

Адвокат прервал его жестом руки.

— Мы знаем, что произошло, — сказал он. — Но, право, мистер Дентон, судебный процесс только привлечет внимание к вашей дочери и напомнит ей о том, что и без того причиняет ей боль. И что, если юноши будут признаны невиновными?

Отец рассмеялся.

— Невиновными? Я был в отделении, когда их привели. Они скулили и просили прощения за то, что сделали.

— Неважно, что они говорили тогда, мистер Дентон. Важно, что они скажут в суде. А они скажут, что ваша дочь сама пригласила их погулять в парке.

— Им придется доказать это, — мрачно возразил Том.

— Вам трудно будет это опровергнуть. Их двое против вашей дочери. А хорошие характеристики им дадут немало свидетелей.

— Такое впечатление, что судить будут мою дочь, а не их! — взорвался Том.

— Вы правы, — кивнул адвокат. — В таких случаях потерпевший нередко теряет больше, чем обвиняемый.

— Репутация моей дочери говорит сама за себя! Отец Хэдли и наставницы из ее школы расскажут о Дженни.

Юрист загадочно улыбнулся.

— Сомневаюсь, мистер Дентон. Очень сомневаюсь. — Он умолк и, глянув на Дженни, снова перевел взгляд на Тома. — Мои клиенты уполномочили меня предложить вам тысячу долларов, если ваша дочь снимет свои обвинения.

Том поднялся и гневно сказал:

— Мне кажется, вам лучше уйти, мистер О’Коннор. Нельзя купить то, что уже украли.

Адвокат тоже встал и, вынув из кармана визитную карточку, положил ее на стол.

— Если передумаете, можете связаться со мной до начала слушаний.

— Что нам теперь делать, папа? — спросила Дженни.

— Отец Хэдли сказал, что уже говорил твоей матери об этом три недели назад.

Она уставилась на отца.

— Значит, она об этом знала и ничего не говорила!

Он кивнул. Дженни содрогнулась. Что-то не так с Богом, если он позволял матери выставлять собственную дочь на позор и осмеяние только ради того, чтобы успокоить свою совесть.

— Отец Хэдли сказал еще, что стипендия по-прежнему за тобой.

Дженни вдруг рассмеялась. Они отказались подтвердить ее доброе имя, но готовы взять учиться. Это что — компенсация?

— Над чем ты смеешься, Дженни!? — изумленно спросил Том.

Ее смех оборвался.

— Ни над чем, папа, — ответила она уже без улыбки. — Думаю, тебе стоит позвонить тому юристу.

— Ты возьмешь эту тысячу?

— Да. И стипендию — тоже. Вам будет на что жить, пока я учусь.

— Я не возьму этих денег.

— Возьмешь, папа, — твердо сказала она. — Во всяком случае, пока снова не найдешь работу и не встанешь на ноги.

Том ощутил ком в горле и порывисто прижал дочь к себе.

— Ты любишь меня, Медвежонок? Ты любишь своего несчастного неудачника отца?

— Ты же знаешь, что да, папа, — тут же ответила Дженни и уткнулась ему в грудь.

Так они и плакали на ступеньках в тихих и холодных осенних сумерках.

5

В тишине слышно было только гудение ламп над операционным столом. Быстрым и уверенным движением доктор Грант удалил абсолютно здоровый аппендикс из тела тучной богатой пациентки, лежавшей на операционном столе.

— Вот и все, — басовито произнес он, облегченно вздыхая. — Можете зашивать, доктор Лобб.

Он отвернулся от стола, и одна из медсестер поспешно вытерла пот у него со лба. Ассистент принялся накладывать шов.

Дженни посмотрела на сестру Марию Кристофер. Если старшая сестра и видела, что аппендикс не был воспален, в ее глазах над маской ничего не отразилось.

— Нить, — буркнул доктор Лобб, протягивая руку.

Дженни машинально выполнила приказ. Следующие несколько минут ей некогда было смотреть по сторонам. Но Дженни чувствовала на себе взгляд сестры Кристофер, хотя теперь это не нервировало ее так, как поначалу. С тех пор прошло почти три года. Через месяц Дженни кончает учебу.

Сестра Кристофер одобрительно смотрела на Дженни. Девушка — идеальная хирургическая сестра. Вид крови не испугал ее даже в первый раз. Двигалась она ловко и уверенно, быстро освоилась с инструментами и нашла тот почти безмолвный контакт с хирургами, без которого в операционной нельзя работать. И еще одним важным фактором была выносливость, способность часами стоять возле операционного стола, не обращая внимания на боль в ногах и ломоту в пояснице.

Вскоре перевязанную пациентку переложили на другой стол. Щелкнул выключатель, и лампы погасли.

* * *

— Это четвертый здоровый аппендикс за месяц, — прошептала Дженни, отмывая руки. — Зачем он это делает?

Молодой ассистент рассмеялся.

— Когда тебе платят двести пятьдесят долларов, с пациентом не поспоришь.

— Но ему же это не нужно! Ведь он великий хирург!

— А как же. Но и великим хирургам нужно есть. Большинство сложных операций бесплатные. Что такого, если он время от времени вырежет у какого-нибудь богатого ипохондрика безобидный аппендикс? Риска нет. Доктор получает деньги, а пациент может хвастаться, что перенес операцию.

Он выпрямился и взял полотенце.

— О, — предупреждающе сказал он. — А вот и сам гений.

— Мисс Дентон! — окликнул ее врач.

Дженни обернулась.

— Да, мистер Грант?

— Если я правильно понял, вы заканчиваете учебу?

— Надеюсь, что да.

— Думаю, вам не о чем беспокоиться. Я разговаривал с сестрой Кристофер. Она очень высокого мнения о вас. И я тоже.

— Спасибо.

— Вы уже решили, что будете делать после окончания?

— Нет. Сдам государственный экзамен и подам заявление в какую-нибудь большую больницу.

Он секунду колебался, а потом спросил:

— Вы сейчас заняты?

— Я собиралась пойти в кафетерий.

— Я хотел бы поговорить с вами. Сестра Кристофер не возражает, если вы отлучитесь на ланч. Как насчет стейка?

— Звучит заманчиво, — ответила Дженни.

— Вот и хорошо. — Он улыбнулся. — Буду ждать вас у машины. У меня черный паккард.

— Я знаю.

Всем медсестрам была знакома эта машина — самая дорогая, если не считать кадиллака доктора Гедеона.

— Жду вас через пятнадцать минут.

* * *

— Вы, наверное, удивлены, что я пригласил вас на ланч? — спросил он.

Она кивнула, и он улыбнулся.

— Извините, что заставил вас мучиться любопытством, но мне хотелось ненадолго забыть о делах. Но теперь пора перейти к делу.

Дженни молчала.

— В течение года я имел прекрасную возможность наблюдать за вашей работой в операционной, мисс Дентон. Я как хирург очень высоко ценю ваши умения и способности.

— Спасибо, доктор Грант.

— Сегодня утром мисс Джэней, с которой мы работали вместе много лет, сообщила мне, что собирается выйти замуж и переехать. Я переговорил с сестрой Кристофер насчет вас. Она тоже считает, что вы можете стать прекрасной заменой мисс Джэней.

— Вы хотите, чтобы я работала с вами?

Он снова улыбнулся.

— Да, именно это я и хотел сказать. Согласны?

— Конечно. А кто отказался бы?!

— Работа будет нелегкой. Вам придется часто задерживаться или даже оставаться на ночные дежурства.

— Доктор Грант, — улыбнулась Дженни, — на прошлой неделе мне пришлось работать по две восьмичасовых смены с четырехчасовым перерывом для сна. После этого работа у вас будет казаться отдыхом.

Он улыбнулся и похлопал ее по руке. Не так уж он плох, думала Дженни, глядя на него через стол. Ну, пусть он удалил несколько здоровых аппендиксов. Ведь он — только хирург и не несет ответственности за неправильные диагнозы, которые ставит терапевт.

Однако так она думала до того, как пришла работать к нему в клинику и узнала, что он удаляет не только здоровые аппендиксы. Он еще делал аборты.

Но к тому времени, когда она это узнала, было уже поздно, потому что она влюбилась в него. Не важно было и то, что он был женат и имел троих детей.

6

Телефон зазвонил в тот момент, когда Дженни уже собиралась уйти из своей крошечной квартирки над клиникой. Она вернулась и подняла трубку.

— Клиника доктора Гранта, — сказала она.

— Дженни? — прошептали в трубке.

— Да.

— Ты еще не уходишь?

— Я как раз собиралась к родителям. Я не была у них три недели. Это третье воскресенье…

— Я отпущу тебя на неделе. Пожалуйста, Дженни, я должен увидеть тебя. — Она колебалась, и он почувствовал это. — Ну, пожалуйста! Иначе я сойду с ума!

Дженни взглянула на часы. Начало восьмого. Когда она доберется до дома, отцу уже пора будет спать. Он нашел работу и теперь вставал очень рано.

— Хорошо, — тихо сказала она.

— Я буду через двадцать минут, — сказал он уже спокойнее. — Я люблю тебя.

— И я, — ответила она и услышала гудки.

Она сняла пальто и села. Три месяца назад, когда она пришла работать сюда, невозможно было предвидеть, что он полюбит ее. А она — его. Но это было неизбежно, особенно когда она узнала, каково ему дома. Он женился на избалованной богачке, которая постоянно попрекала его тем, что это ее деньги дали ему возможность открыть собственную клинику, а влияние ее отца помогло приобрести репутацию. Она родила ему трех детей не потому, что любила его, а из безумного стремления навеки привязать его к себе.

Ничего удивительного в том, что он ушел в работу и большую часть времени проводит в клинике. Теперь она понимала, что им двигало. А те девушки и молодые женщины, что приходят к нему за помощью? Когда он объяснил ей, почему он это делает, Дженни поняла.

— Как же мне быть, Дженни? — спросил он, и его чуткое лицо отразило его душевную доброту. — Отказать им и разбить их жизнь из-за одной-единственной глупой ошибки? Или позволить им попасть в руки какого-нибудь шарлатана, который искалечит или даже убьет их, и все из-за устаревшей религиозной догмы? Даже наши законы допускают аборт в определенных случаях. Когда-нибудь это станет просто и доступно, как во многих странах — например, в Дании и Швеции.

Он поднял на Дженни свои карие, глубоко посаженные глаза.

— Когда я стал врачом, я дал клятву, что буду стремиться делать для пациентов все возможное, помогать им физически и психологически. Эта клятва для меня важнее всего. Когда какая-нибудь перепуганная девочка приходит ко мне за помощью, я не могу отказывать ей.

Дженни была с ним согласна. Она не понимала в церкви многого, не могла забыть, как поступили с ней, и горечь осталась в ее душе. Если она должна быть хорошей, то почему они не захотели спасти ее доброе имя? Им нужна была власть над ней, а не ответственность за нее.

Так постепенно она стала понимать и жалеть тех женщин, которые обращались к нему за помощью. Жалеть так же, как он. А отсюда оставался только один шаг до любви.

Это случилось, когда она проработала в клинике около месяца. Было около восьми вечера, когда Дженни услышала внизу, в кабинете доктора, какой-то шум. Сначала она подумала, что у него вечерний прием пациентов, но потом вспомнила, что по вторникам приема нет, и спустилась посмотреть.

Приоткрыв дверь в его кабинет, она увидела его за письменным столом. Его лицо было серым и усталым.

— Прошу прощения, доктор. Я не знала, что это вы. Я услышала шум, и…

Он устало улыбнулся.

— Все в порядке, мисс Дентон.

— Спокойной ночи, доктор, — сказала она, собираясь уйти.

— Постойте, мисс Дентон, — сказал он вдруг.

— Да, доктор?

Он снова улыбнулся.

— Мы были так заняты все время, что я даже не собрался вас спросить, нравится ли вам здесь?

— Да, доктор, очень, — кивнула она.

— Я рад.

— Вам надо бы идти домой, доктор. Вид у вас усталый.

— Домой? — переспросил он с грустной усмешкой. — Мой дом здесь, мисс Дентон. А там я просто ночую.

— Я… я не понимаю, доктор.

— Конечно, не понимаете, — мягко сказал он. — Вы слишком молоды и прекрасны, чтобы беспокоиться о таких, как я. — Он встал. — Идите наверх, мисс Дентон. Я постараюсь не шуметь.

Она стояла в дверях, глядя на него. Свет от настольной лампы падал на его лицо, делая его еще более красивым. Внезапно сердце у нее странно затрепетало.

— Но я беспокоюсь о вас, доктор. Вы слишком много работаете.

— Со мной ничего не случится, — ответил он бесстрастно.

Их взгляды встретились, и Дженни показалось, что ее затягивает в водоворот его взгляда. Она ощутила дрожь в ногах и оперлась о косяк, не в силах вымолвить ни слова.

— Вам нехорошо, мисс Дентон?

Она с трудом покачала головой и прошептала:

— Нет.

А потом она резко повернулась и бросилась бежать по лестнице. Она не замечала, что он бежит за ней, пока он не схватил ее за плечи в дверях ее квартиры.

— Ты боишься меня, Дженни? — хрипло спросил он.

Она взглянула в его лицо и увидела в его глазах мучительную боль. Странная слабость охватила ее, и она упала бы, если бы он не держал ее.

— Нет, — прошептала она.

— Тогда в чем дело?

Она опустила глаза, чувствуя, как тепло его рук разжигает в ней странный огонь.

— Говори, — потребовал он.

Она снова подняла на него глаза, которые вдруг наполнились слезами.

— Не могу…

— Можешь, Дженни, можешь! — властно сказал он. — Я знаю, что с тобой происходит. То же самое, что и со мной. Я вижу тебя во сне каждую ночь, я чувствую тебя рядом.

— Нет, пожалуйста, не надо! Это нехорошо.

Он заставил ее поднять голову.

— Я люблю тебя, Дженни. Я люблю тебя.

Она смотрела, как его лицо становится все ближе — и вот уже его губы прижались к ее губам. Она закрыла глаза, чувствуя, как огонь охватил все ее существо.

Она резко отстранилась и попятилась. Он поставил ногу, не дав ей закрыть дверь.

— Ты любишь меня, — сказал он. — Скажи это!

— Нет, — прошептала она, глядя на него широко раскрытыми глазами.

Он снова шагнул к ней, и его сильные пальцы впились ей в плечи.

— Скажи это! — приказал он.

Она снова почувствовала слабость и не смогла отвести взгляд.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Он поцеловал ее, и его пальцы скользнули под халатик, умело расстегнув застежку лифчика. Ее охватила сладкая дрожь.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она. — Это нехорошо.

Он поднял ее на руки и отнес на кровать. Осторожно положив ее, он склонился над ней и прошептал:

— Когда мужчина и женщина любят друг друга, все, что они делают у себя дома, не может быть нехорошо. А здесь наш дом.

* * *

Том посмотрел на часы. Одиннадцатый час. Он сложил газету.

— Похоже, сегодня она не приедет, так что я ложусь, а то на работу опоздаю.

— Поменьше бы слушал своих коммунистов, а то работу потеряешь.

— Наоборот, это благодаря им я получил место.

Эллен горько усмехнулась:

— Ну и семья у меня! Муж коммунист, а дочери домой зайти некогда.

— Может, она занята, — неуверенно ответил Том. — Ты же знаешь, у нее важная работа.

— Да, и все-таки она должна бы хоть изредка заходить домой. Держу пари, что она не ходила к мессе с тех пор, как окончила учебу.

— Откуда ты знаешь? Наш храм — не единственный в городе.

— Знаю. Я это чувствую. Она не хочет видеться с нами. Она теперь зарабатывает столько, что стыдится нас. И не годится девушке жить не дома. Мы же знаем, что творится в городе: там спят с кем попало и пьянствуют. Я ведь тоже газеты читаю.

— Дженни — хорошая девочка. Она такого не сделает.

— Не знаю. Иногда соблазн бывает сладким. А она ведь соблазн попробовала.

— Ты по-прежнему не веришь ей, да? — горько спросил он. — Ты готова поверить тем двум подонкам, а не собственной дочери?

— Тогда почему она отказалась от иска? Если бы в их словах не было ни капли правды, ей нечего было бы бояться. Так нет же, она взяла тысячу долларов и позволила называть ее шлюхой.

— Ты не хуже меня знаешь, почему она так сделала, — ответил Том. — Можешь поблагодарить за это свою церковь. Они ведь отказались сказать в суде, что она хорошая девочка. Потому что боялись рассердить родителей этих парней и лишиться их взносов.

— Церковь устроила ее учиться. И они нашли ей работу. Они свой долг выполнили.

— Тогда на что ты жалуешься?

* * *

Эллен сидела, слушая, как в спальне Том сердито сбросил туфли. Потом она встала и подошла к колонке. Горячая ванна не помешала бы ей: от осенней сырости у нее разыгрался артрит. Она чиркнула спичкой, горелка слабо вспыхнула и погасла. Взглянув на счетчик, она поняла, что у них кончился газ. Просить у Тома монету не хотелось, и она решила обойтись без ванны. Она прошла в ванную и, умывшись остатками горячей воды, легла в постель.

Том отправился в ванну умыться и обнаружил, что горячей воды нет. Выругавшись, он поспешно вытерся и, вынув из кармана монету, опустил ее в счетчик. Утром можно будет умыться и побриться горячей водой.

Том ушел в спальню, не закрыв за собой дверь и не заметив, что газовая колонка тихо шипит.

Он бросил брюки на спинку стула и лег в кровать рядом с Эллен. Когда он коснулся ее плечом, она отодвинулась.

Ну и черт с ней, решил он, отворачиваясь. Вскоре его веки начали тяжелеть. Он слышал ровное дыхание Эллен: она уже спала. Он закрыл глаза и заснул. Навсегда.

* * *

Дженни резко села, прикрываясь простыней и в ужасе глядя на женщину, стоявшую в дверях. На другой половине постели Боб поспешно застегивал рубашку.

— Неужели ты думала, что он бросит меня ради тебя? — кричала женщина на Дженни. — Ты думала, ты первая, да? Он не рассказывал тебе, сколько раз я его так ловила? — В ее тоне появилось презрение. — Или ты решила, что он действительно тебя любит?

Дженни молчала.

— Скажи же ей, Роберт! — гневно приказала его жена. — Скажи, как ты сегодня домогался меня, а когда я отказалась, ты прибежал сюда. Скажи ей!

Дженни уставилась на него. Он был бледен и не смотрел на нее. Взяв пиджак со стула, он подошел к жене.

— Ты расстроена. Позволь, я отвезу тебя домой.

Домой. Дженни замутило. Их дом здесь — его и Дженни.

Он так сказал. Здесь они любили друг друга, здесь они были вместе. Но теперь он говорил о каком-то другом доме.

— Я всегда расстраиваюсь, Роберт, так ведь? Каждый раз ты обещаешь, что это не повторится. Но я-то знаю! — вдруг ее тон переменился и стал ледяным. — Ладно. Мы уедем. Но только после того, как ты скажешь ей.

— Дорогая, прошу тебя, — сказал он. — В другой раз. Не сейчас.

— Сейчас, Роберт, — жестко сказала она. — Сейчас — или весь мир узнает о том, что доктор Грант — шарлатан, бабник и делает аборты!

Он обернулся и взглянул на Дженни, съежившуюся на кровати.

— Вам придется уйти, мисс Дентон, — хрипло сказал он. — Видите ли, я не люблю вас. Я люблю свою жену.

И почти в тот же момент, когда за ними закрылась дверь, в одном из старых домов на другом конце города раздался взрыв. После того как пожарные вынесли из огня обугленные тела, они дали свое заключение. Жертвам повезло: они погибли еще до того, как начался пожар.

7

Чарльзу Стэндхерсту, богатейшему предпринимателю Америки, пошел восемьдесят второй год, когда он познакомился с Дженни Дентон. Это было в восемь утра весной 1936 года, когда он находился в операционной палате больницы Колтона в Санта-Монике. Он был пациентом, а она — старшей хирургической сестрой.

Ему зафиксировали ноги и установили экран, чтобы он не мог видеть нижнюю часть своего тела. Она появилась откуда-то сзади и, подойдя к его ногам, быстро подняла простыню.

На секунду его смутило то, как бесстрастно она рассматривает его интимные части. После пяти жен, бессчетных любовниц и сорока с лишним детей, из которых только восемь были рождены в браке, ему было странно, что кто-то может смотреть на него настолько отстраненно. Сколько жизни било из этого фонтана!

Она опустила простыню и взглянула на него. В ее умных серых глазах мелькнула искра смеха. Она все поняла.

Затем она подошла к нему с другой стороны и нашла пульс. Он внимательно смотрел на нее.

— А где доктор Колтон?

— Сейчас придет. Он моет руки.

Она отпустила его запястье и сказала что-то кому-то позади него. Он закатил глаза и увидел фигуру другой сестры. Почувствовав укол иглы в руку, он вновь взглянул на Дженни. Она уже вынимала иглу.

— Ого, а вы быстрая, — сказал он.

— Это моя работа.

— А я тоже быстрый.

В ее глазах снова появилась улыбка.

— Знаю. Я читаю газеты.

— Здравствуйте, мистер Стэндхерст, — бодро поздоровался вошедший Колтон. — Мы сегодня мочились?

— Насчет вас не знаю, док, но я — нет, — сухо ответил Стэндхерст. — Иначе меня не привезли бы в вашу мясную лавку.

Доктор Колтон рассмеялся.

— Ну, вам не о чем волноваться. Мы быстренько вынем камешки из вашей почки!

— Все равно, док, я рад, что это сделает специалист. Если бы я позволил оперировать вам, Бог знает, что вы мне вырезали бы!

Его сарказм не задел доктора Колтона. Они знали друг друга очень давно, и именно Стэндхерст одолжил ему почти все деньги на эту больницу. Колтон снова рассмеялся. К нему подошел хирург.

— Готовы, мистер Стэндхерст?

— Более или менее. Только не забудьте оставить что-нибудь для девочек, ладно, док?

Хирург кивнул, и Стэндхерст ощутил укол иглы в другую руку. Он повернул голову и снова увидел Дженни.

— Серые глазки, — сказал он. У его второй жены тоже были серые. Или у третьей? Он точно не помнил. — А вы не снимете маску, чтобы я мог увидеть ваше личико целиком?

— Боюсь, что доктор не одобрит, — с юмором ответила она. — Вот после операции я приду навестить вас. Пойдет?

— Прекрасно. Я чувствую, что вы прекрасны.

Он не заметил кивка анестезиолога. Дженни наклонилась к нему ближе.

— А теперь, мистер Стэндхерст, считайте вместе со мной от десяти. Десять, девять, восемь…

— Семь, шесть, четыре, пять, два, девять… — его губы двигались медленно, и все казалось таким уютным и далеким. — Десять, восемь, один, три… шесть… четыре… один… два.

Его голос затих.

Они увидели ее одновременно, как только хирург раздвинул края разреза: серую массу, почти целиком затянувшую одну почку и протянувшую длинные серые нити ко второй. Дженни подставила стекло под кусочки ткани, отрезанные хирургом, и передала его второй сестре для цитологического исследования. Ответ пришел быстро. «Карцинома. Метастазы».

* * *

На следующее утро, когда к мистеру Стэндхерсту в палату вошел хирург, пациент уже не спал. Не обращая внимания на телетайп, щелкавший в углу, он прошел к постели.

— Я пришел попрощаться с вами, мистер Стэндхерст. Уезжаю в Нью-Йорк.

Старик поднял глаза и улыбнулся.

— Эй, док, — сказал он. — А вам говорили, что ваш отец был портным?

— Да, мистер Стэндхерст, мой отец был портным.

— И он по-прежнему содержит магазин на Стэнтон-стрит? Я много о вас знаю. Вы были президентом общества защиты Сакко и Ванцетти, когда окончили учебу в двадцать семь лет. Вы и сейчас зарегистрированы как социалист, и на выборах президента, скорее всего, будете голосовать за Нормана Томаса.

Хирург улыбнулся.

— Вы много обо мне знаете.

— Конечно. Ведь не мог же я позволить, чтобы меня резал неизвестно кто!

— В таком случае я удивляюсь, почему вы не испугались. Вы ведь знаете, как мы, социалисты, относимся к вам.

Стэндхерст засмеялся было, но поморщился от боли.

— Черт! Я решил, что вы в первую очередь врач, а потом уже социалист. А почему вы не спросили, как я себя чувствую, док? Колтон заходил уже четыре раза и каждый раз спрашивал.

Доктор пожал плечами.

— К чему? Я и так знаю, как вы себя чувствуете. Вам больно.

— Чертовски больно, док. Колтон сказал, что мои камни были размером с бейсбольные мячи.

— Да, они были большими.

— А еще он сказал, что мне придется носить этот мешочек, пока почка не заживет.

— Да, вы будете носить его довольно долго.

Стэндхерст пристально взглянул на него и спокойно сказал:

— Знаете что, не кормите меня дерьмом. В могиле я буду его носить. И долго ждать не придется.

— Я бы так не сказал.

— Знаю, что не сказали бы, — ответил Стэндхерст. — Потому сам говорю. Слушайте, док, мне восемьдесят один год. В таком возрасте начинаешь чуять смерть. Так что не надо пудрить мне мозги. Сколько мне осталось?

Доктор взглянул в глаза Стэндхерста. В них не было страха, скорее — живое любопытство. И он быстро принял решение. Колтон выбрал неправильную линию поведения. А этот человек заслуживает знать правду.

— Три месяца, если не повезет, мистер Стэндхерст. Если повезет — шесть.

Старик и глазом не моргнул.

— Рак?

Хирург кивнул.

— Метастазы. Я полностью удалил одну почку и половину другой.

— Боли будут сильные?

— Да. Но мы можем контролировать их с помощью морфия.

— К черту морфий. Смерть — единственное, чего я еще не испытал. И я не хотел бы ее пропустить.

Телетайп внезапно застучал, и Стэндхерст, мельком глянув в его сторону, снова обратился к доктору.

— Как я узнаю, что конец близок?

— Наблюдайте за мочой в пакете, — ответил хирург. — Чем она краснее, тем ближе. Когда почка выделяет кровь вместо мочи, это значит, что рак захватил ее полностью.

Глаза старика оставались ясными и умными.

— Значит, я умру от отравления мочой.

— Возможно. Если что-нибудь еще не откажет.

Стэндхерст вдруг рассмеялся.

— Черт, док! Я ведь мог бы это сделать уже двадцать лет назад, если бы не бросил пить!

— Но сколько забавного вы пропустили бы! — со смехом ответил хирург.

— Вы, социалисты, наверное, объявите национальный праздник.

— Не знаю, мистер Стэндхерст. Кого нам тогда ругать?

— Найдете, — весело заверил его тот, — Херст и Паттерсон ведь никуда не денутся.

Хирург протянул руку.

— Ну, мне пора, мистер Стэндхерст.

— До свидания, док. И спасибо.

— До свидания, мистер Стэндхерст. — Глаза врача стали серьезными. — Мне очень жаль.

У двери Стэндхерст окликнул его:

— Вы не окажете мне услугу, док?

— Постараюсь, мистер Стэндхерст.

— Та медсестра из операционной, — сказал Стэндхерст. — С серыми глазами и сиськами.

— Мисс Дентон?

— Да, если ее так зовут.

Хирург кивнул.

— Она сказала мне, что если я захочу видеть ее без маски, она меня навестит. Передайте доктору Колтону, что я прошу ее прийти ко мне на ланч.

Хирург рассмеялся.

— Хорошо, мистер Стэндхерст.

8

Дженни взяла бутылку шампанского и наполнила высокий бокал с кубиками льда. Вино красиво вспенилось. Вставив в бокал соломинку, она подала его Стэндхерсту.

— Твой лимонад, Чарли.

Он озорно ухмыльнулся.

— Если хочешь, чтобы тебя раздули газы, шампанское подействует лучше любого лимонада. — Он сделал глоток и рыгнул. — Выпей. Может, почувствуешь прилив страсти.

— А какой тебе в этом прок, Чарли? — парировала Дженни.

— Мне будет приятно вспоминать, что бы я сделал, случись такое лет двадцать назад.

— Сорок, чтобы наверняка.

— Нет. — Он покачал головой. — Лучше двадцать. Тогда я больше стал ценить это: понимал, что осталось недолго.

Телетайп затрещал, и, подойдя к нему, Дженни оторвала листок желтой бумаги.

— Рузвельта избрали на второй срок, — сказала она, вручая ему листок.

— Так я и знал, — ответил Стэндхерст. — Теперь им от этого сукина сына не избавиться. Но мне-то что? Меня уже не будет.

Едва он успел договорить, как зазвонил телефон. Звонили из его газеты. Дженни сняла трубку и подала ему.

— Стэндхерст, — сказал он.

В трубке задребезжал чей-то голос. Стэндхерст бесстрастно слушал.

— Нет, черт возьми! Время передовиц придет после того, как он произнесет первую речь. Мы хотя бы будем знать, какие обещания он собирается нарушить. Никаких передовиц до завтрашнего утра. Это относится ко всем газетам. Передайте по телетайпу.

Он положил трубку. Телетайп снова затрещал. Дженни подошла и взглянула на текст, который появлялся на желтой бумаге.

— Уже передали, босс, — сказала она.

— Хорошо, а теперь выключи эту проклятую штуковину, чтобы мы могли поговорить.

Она щелкнула выключателем и села возле него. Он потягивал через соломинку шампанское, а она закурила.

— Что собираешься делать, когда кончится эта работа?

— Пока не думала.

— Пора подумать, — ответил он. — Недолго осталось.

Она улыбнулась ему.

— Торопишься избавиться от меня?

— Не говори глупостей. Я все еще жив только из-за тебя.

Что-то в его тоне заставило ее пристально взглянуть на него.

— Знаешь, а ты, похоже, говоришь правду.

— Конечно! — рявкнул он.

Внезапно, растрогавшись, она подошла и поцеловала его в щеку.

— Эй, сестра Дентон, — сказал он. — Кажется, ты начинаешь сдаваться. Я все-таки затащу тебя в постель.

— Я давно твоя, Чарли. Жаль только, что мы так поздно встретились.

Она говорила правду. В тот первый день, когда Дженни зашла к нему после операции, он сразу понравился ей. Она знала, что он умирает, и вскоре поняла, что он тоже это знает. Но это не мешало ему играть роль кавалера. Завтрак ему доставили из лучшего ресторана на машине с полицейским эскортом. Вместе с блюдами прибыли метрдотель и два официанта.

Он сидел в кровати, пил шампанское и наблюдал за тем, как она ест. Ему понравилось, как она ела. Малоежки обычно оказываются эгоистичными партнерами. Он, как всегда, мгновенно принял решение.

— Мне предстоит какое-то время болеть, — сказал он. — Мне понадобится медсестра. Вас это не заинтересует?

Она удивленно взглянула на него.

— Существуют специальные сиделки, мистер Стэндхерст. Возможно, они подойдут вам больше.

— А я пригласил вас.

— Я работаю в Лос-Анджелесе, — сказала Дженни. — У меня хорошее место. Иногда меня приглашают в клиники вроде этой.

— Сколько вы получаете?

— Восемьдесят пять долларов в неделю, плюс квартира и стол.

— Я буду платить вам тысячу в неделю, плюс квартира и стол.

— Но это же смешно!

— Разве? — переспросил он, внимательно глядя на нее. — Я могу себе это позволить. Перед отъездом врач сказал, что мне осталось только три месяца.

Официант подлил ей еще кофе.

— Вы будете здесь еще около трех недель, — сказала она. — Я как раз успею подать заявление об уходе. Когда мне приступать?

— Прямо сейчас. А заявление подавать не надо. Я сказал Колтону и вашему начальству, что вы будете работать у меня.

Мгновение она молча смотрела на него, потом поставила чашку и встала. Она сделала знак официантам, и они укатили обеденный столик.

— Эй, что происходит? — спросил Стэндхерст.

Дженни молча читала его историю болезни. Потом она вернулась и вынула из его руки бокал с шампанским.

— Если я работаю у вас, — сказала она, — то вам пора отдохнуть.

* * *

«Никогда время не течет так быстро, как в самом конце», — подумал он. Все ощущалось острее, ум его был ясным, и даже решения принимались легче. Возможно, что их результатов он уже не увидит: спор с могилой никому не выиграть.

Боль ударила его как ножом. Он не поморщился, но понял, что она поняла. Между ними возник странный контакт. Слова были не нужны. Иногда ему казалось, что она испытывает ту же боль.

— Может, тебе лучше лечь, — предложила она.

— Позже. Я хочу поговорить с тобой.

— О’кей. Говори.

— Ты ведь не собираешься возвращаться в больницу?

— Не знаю. Я об этом не думала.

— Такая работа больше не доставит тебе удовольствия. Я тебя избаловал. Ничто не может сравниться с богатством.

Она рассмеялась.

— Ты прав, Чарли. Я сама об этом думала.

Он задумчиво смотрел на нее.

— Я мог бы оставить тебе денег по завещанию или даже жениться на тебе. Но мои дети, скорее всего, возбудят иск и докажут, что ты воспользовалась моей болезнью. И ты получишь одни неприятности.

— Все равно спасибо, что подумал об этом, Чарли.

— Ты должна зарабатывать много денег, — сказал он. — Почему ты стала медсестрой? Ты всегда мечтала об этом?

— Нет. — Она пожала плечами. — Мне хотелось стать знаменитой теннисисткой. Но я получила стипендию — вот и стала медсестрой.

— Даже для игры в теннис нужны деньги.

— Знаю. Теперь все равно уже поздно. Меня устроило бы, если бы я зарабатывала достаточно, чтобы нанять хорошего профессионала и играть часа по два в день.

— Вот видишь! — воскликнул он. — А это не меньше сотни в день.

— Да. Наверное, я все-таки просто вернусь в больницу.

— Это не обязательно.

— Что ты хочешь сказать? Другой специальности я не знаю.

— Ты начала осваивать другую задолго до того, как стала учиться на медсестру. Это — умение быть женщиной.

— Ну, значит я освоила ее плохо, — грустно улыбнулась она. — Мне сразу же дали по мозгам.

— Это ты о докторе Гранте?

— Откуда ты знаешь?

— Догадался, — сказал он. — Но газета автоматически проверяет каждого, кто появляется возле меня. У Гранта такая репутация, а ты работала у него, а потом вдруг уволилась. Что произошло? Его жена застукала вас?

Дженни кивнула:

— Это было ужасно.

— Так всегда бывает, если затронуты чувства. Со мной такое случалось не раз, — он долил себе шампанского. — Фокус в том, чтобы не впутывать чувства.

— А как?

— Получать за это деньги.

— Ты предлагаешь мне стать шлюхой? — потрясенно спросила она.

— В тебе заговорила католичка, — улыбнулся он, — но в глубине души ты должна признать, что в этом есть смысл.

— Но шлюхой?!

— Не шлюхой, а куртизанкой. В древности это была очень уважаемая профессия. Их услугами пользовались государственные мужи и философы. И привлекательной делали эту профессию не только деньги, но и образ жизни. Роскошный и приносящий удовлетворения.

Она засмеялась.

— Ты просто грязный старикашка, Чарли!

Он рассмеялся вместе с ней.

— Конечно! Когда-то я был испорченным юношей. Но я никогда не был глупцом. У тебя есть все, чтобы стать великолепной куртизанкой. Тело, ум… даже навыки медсестры пригодятся. Настоящий секс требует высокого интеллекта, в отличие от примитивного животного совокупления.

— Вижу, тебе пора в постель, а то ты скоро предложишь мне пойти учиться этому, — со смехом сказала Дженни.

— А вот это мысль! Меня постоянно уговаривают дать деньги на какой-нибудь институт. Почему я раньше не подумал об этом? «Колледж секса Чарльза Стэндхерста»!

Он от души засмеялся, но вдруг его лицо исказилось гримасой боли. На лбу выступил пот, и по лицу разлилась смертельная бледность. Дженни моментально впрыснула ему морфий, не обращая внимания на его попытки оттолкнуть ее руки.

— Ради Бога, Чарли! — сердито сказала она. — Дай себе отдых.

Он расслабился, и она впрыснула ему вторую дозу. Взглянув в его глаза, она увидела, что животная боль и отчаяние сменяются облегчением. Взяв его хрупкую исхудавшую руку, она быстро прижала ее к губам.

Он улыбнулся сквозь туман, которым морфий начал окутывать его мозг.

— Бедная маленькая Дженни, — произнес он. — Я сделал бы тебя своей королевой, — он нежно погладил ее по щеке. — Но я не забуду, о чем мы сейчас говорили. Я не позволю тебе пропасть только потому, что меня не будет рядом.

9

Три дня спустя, когда они завтракали на террасе, Дженни увидела, что у дома остановился серебристый роллс-ройс. Элегантный шофер открыл дверцу, и из машины вышла женщина. Через несколько минут дворецкий сообщил, что приехала миссис Шварц. Стэндхерст улыбнулся.

— Поставь еще один прибор, Джадсон, и попроси миссис Шварц присоединиться к нам.

Дворецкий поклонился. Через некоторое время в дверях появилась миссис Шварц.

— Чарли! — воскликнула она, протягивая к нему руки. — Как я рада тебя видеть!

— Аида! — Стэндхерст поцеловал ей руку. — Извини, что не встаю. Ты все так же прекрасна.

— А ты ничуть не изменился, Чарли. Все так же врешь и не краснеешь.

Стэндхерст рассмеялся.

— Аида, это Дженни Дентон.

— Мне очень приятно, — сказала Дженни.

Перед ней была женщина лет шестидесяти, одетая богато и со вкусом. Она смотрела на Дженни с теплой и доброжелательной улыбкой, но та вдруг почувствовала себя словно под микроскопом.

— Это та девушка, о которой ты говорил мне по телефону? — спросила незнакомка у Стэндхерста.

Тот кивнул. Аида снова внимательно взглянула на Дженни и улыбнулась.

— Может, мужскую силу ты потерял, Чарли, но вкус у тебя сохранился!

Стэндхерст захохотал, а Дженни уставилась на них с открытым ртом. Дворецкий принес стул и усадил миссис Шварц за стол.

— Флип с хересом для миссис Шварц, Джадсон.

Дворецкий поклонился и исчез. Стэндхерст повернулся к Дженни.

— Ты, наверно, немного растерялась? — Дженни могла только молча кивнуть. — Двадцать пять лет назад Аида содержала отличный бордель.

Миссис Шварц похлопала его по руке.

— Чарли помнит все, — сказала она. — Даже то, что я пью только флип с хересом. А ты по-прежнему пьешь шампанское из узкого бокала со льдом?

Он кивнул.

— От старых привычек, как и от старых друзей, трудно отказаться, Аида.

Джастин поставил перед ней бокал. Она изящным жестом поднесла его к губам и улыбнулась дворецкому.

— Спасибо, — она сделала глоток и подняла брови в шутливом удивлении. — Очень хорош! Вы не представляете себе, как трудно получить хороший коктейль, даже в дорогом ресторане. Похоже, дамы теперь пьют только мартини. — Она содрогнулась. — Ужас! В мое время ни одна леди и подумать не могла о том, чтобы попробовать нечто подобное.

— Аида разрешала своим девушкам пить только херес, — сказал Стэндхерст Дженни.

— Виски дурманит голову, — сказала Аида. — А моим девушкам платили не за питье.

— Да, это точно, — мечтательно хохотнул Стэндхерст. — Аида, помнишь, как перед войной я приходил в твое заведение делать массаж простаты?

— Еще бы.

Он снова обратился к Дженни.

— Врач рекомендовал мне массаж простаты три раза в месяц, первую процедуру я получил у него. А потом решил, что если уж мне нужен массаж, но надо хотя бы получать от него удовольствие. Так что я стал ходить на лечение к Аиде. Три раза в неделю.

— Чего он не сказал, — добавила Аида, — так это того, что массаж его страшно возбуждал, а мои девушки были приучены не разочаровывать гостей. Когда Чарли пошел к врачу, тот был страшно недоволен.

— Доктор сказал, что подаст на Аиду в суд за медицинскую практику без лицензии.

Миссис Шварц ласково похлопала его по руке.

— А помнишь Эда Барри?

— Конечно, — он опять хохотнул и взглянул на Дженни. — Эд Барри был суровым баптистом и абсолютно все называл грехом. Он тогда баллотировался в губернаторы, а накануне выборов мне удалось подпоить его и отвести к Аиде. Он тот вечер запомнил! Бедняга Эд! — он вытер выступившие от смеха слезы. — Он проиграл выборы, но не особенно огорчился. А когда началась война и Аида закрыла свое заведение, он сидел внизу, в баре, и плакал, словно наступил конец света.

— Славные были времена, — сказала Аида.

— А почему вы закрылись? — с любопытством спросила Дженни.

— По нескольким причинам, — серьезно ответила Аида. — Во время войны и после нее конкуренция была слишком большой. Казалось, все девицы готовы отдаваться даром. Да и трудно было найти девушек, которые готовы были работать так, чтобы соответствовать моим высоким требованиям. Все они хотели быть просто шлюхами. А поскольку денег мне хватало, я закрылась.

— Аида — очень богатая женщина, — пояснил Стэндхерст. — Она вложила свои деньги в недвижимость. Сколько у тебя сейчас, Аида?

Она пожала плечами.

— Около шести миллионов, — сказала она спокойно. — Благодаря тебе и еще нескольким добрым друзьям.

Стэндхерст ухмыльнулся.

— Ты и теперь хочешь вернуться на работу в больницу? — спросил он у Дженни.

Дженни молча посмотрела на него, потом на Аиду. Они выжидающе глядели на нее. Она хотела ответить, но не нашла слов.

Миссис Шварц вдруг ласково потрепала ее по плечу.

— Дай ей подумать, Чарли, — сказала она мягко. — Такое решение девушка должна принять сама.

Стэндхерст необычайно тепло улыбнулся Дженни.

— Ей придется решать довольно-таки скоро. Времени осталось совсем мало.

Он еще не знал, что ему осталось ровно два дня.

* * *

Два дня спустя утром Дженни вошла к нему.

— Пожалуй, я не буду сегодня вставать, Дженни, — тихо сказал он.

Дженни отдернула шторы и взглянула на него при дневном свете. Его лицо побледнело, кожа туго натянулась. Он не поднимал век до конца, словно яркий свет причинял ему боль.

Она подошла и наклонилась над ним.

— Вызвать врача, Чарли?

— Что он может сделать? — сказал он, и на лбу у него выступила испарина.

Дженни взяла полотенце и промокнула ему лоб. Откинув одеяло, быстро поменяла его пакет. Когда она вернулась из ванной, он спросил, пристально глядя ей в лицо:

— Плохо?

— Плохо.

— Знаю, — прошептал он. — Я уже посмотрел до твоего прихода. Там было черно, как в аду.

Она поправила ему подушку.

— Не знаю. Иногда по утрам бывало и хуже.

— Не дури мне голову, — он на секунду закрыл глаза, а потом снова взглянул на нее. — У меня предчувствие, что это будет сегодня.

— Тебе будет лучше, когда выпьешь немного апельсинового сока.

— К черту сок, — яростно прошептал он. — Кто отправляется в ад на апельсиновом соке? Налей мне шампанского.

Дженни тихо отставила стакан с соком и достала бокал. Положив в него несколько кубиков льда, она налила шампанского и подала ему с соломинкой для питья. Телетайп в углу затрещал. Дженни подошла к аппарату.

— Что там?

— Речь, которую Лэндон произнес вчера на банкете республиканцев.

— Выключи.

Дженни выключила телетайп и сказала:

— Твой сын Чарльз заставил меня пообещать, что я вызову его, если будет нужно.

— Не вздумай, — отрезал он. — Не желаю видеть, как он радуется. Этот сукин сын уже давно ждет, когда я загнусь. Хочет наложить свою лапу на газеты. — Он беззвучно засмеялся. — Спорим, что на следующий же день после моих похорон там начнут поддерживать Рузвельта!

Вдруг боль пронзила его тело, и он сел в постели, схватившись за живот.

— О Боже! — прохрипел он, и Дженни, придерживая его одной рукой, протянула другую за шприцем.

— Подожди, Дженни.

Она секунду смотрела на него, а потом положила шприц на столик.

— Ладно. Скажешь, когда.

Он опустился на подушку, и Дженни снова вытерла ему лицо. Он закрыл глаза и несколько секунд лежал спокойно. А потом вдруг открыл их, и она впервые увидела в них ужас.

— Кажется, я задыхаюсь!

Дженни быстро взяла со столика тазик и подставила ему. В следующее мгновение он закашлялся, и его вырвало черной желчью. Она убрала тазик, вытерла ему губы и помогла лечь.

Он смотрел на нее глазами, полными слез, и пытался улыбнуться.

— Боже, — прошептал он горько, — вкус был как у мочи!

Она не ответила, и он устало закрыл глаза. Дженни видела, как он содрогается от приступов боли. Когда он снова открыл глаза, в них уже не было ужаса. Его сменили мудрость и покой. Он улыбнулся.

— Давай, Дженни, — прошептал он, глядя ей в глаза. — Сейчас!

Не отрывая от него взгляда, она взяла шприц. Закончив вливание, она сразу же взяла вторую дозу. Он улыбнулся, заметив это.

— Спасибо, Дженни, — прошептал он.

Она наклонилась и поцеловала бледный влажный лоб.

— Прощай, Чарли.

Он откинулся на подушки и закрыл глаза. Вскоре на покрывале возле него лежало шесть пустых ампул. Дженни сидела, держа руку на пульсе, который становился все слабее и слабее, пока не остановился совсем. Она секунду смотрела на него, а потом закрыла ему глаза и накрыла с головой простыней, после чего спрятала пустые ампулы в карман халата и устало пошла к телефону.

Дворецкий встретил ее в коридоре. В его руках был конверт.

— Мистер Стэндхерст велел передать это вам, мисс Дентон. Он дал мне его сегодня, когда вы еще не приступили к дежурству.

— Спасибо, Джадсон.

У себя в комнате она вскрыла конверт. В нем было пять тысячедолларовых купюр и маленькая записка:

«Дорогая Дженни!

Теперь ты, наверное, понимаешь, почему я хотел, чтобы ты ухаживала за мной. Чего я никогда не мог понять, так это фальшивого милосердия, которое продлевает муки приближающейся смерти.

В конверте твое выходное пособие. Можешь использовать его, как захочешь: отложить на черный день, если будешь и дальше тратить свою жизнь на неблагодарную заботу о других, или, если я в тебе не ошибся, можешь оплатить обучение в школе Аиды, которую я за неимением лучшего имени назову колледжем Стэндхерста, а потом — вести роскошную жизнь.

С благодарностью и любовью, твой Ч. Стэндхерст».

Она подошла к шкафу и достала чемодан. Через час она уже поднималась по ступенькам церкви, где поставила свечу и помолилась.

Поздно вечером пастор был приятно удивлен, обнаружив в ящике для пожертвований среди серебряных и медных монет банкноту в тысячу долларов.

* * *

Серебристый роллс-ройс был припаркован у старого особняка. Расплатившись с шофером такси, Дженни поднялась по ступенькам и, поставив чемодан, позвонила.

Дверь открыла служанка.

— Проходите, пожалуйста, мисс.

Аида сидела на диване. Перед ней стоял поднос с чаем и печеньем.

— Отнеси чемодан к остальным, Мэри.

Дженни обернулась и увидела, что служанка поставила ее чемодан возле двери рядом с еще несколькими. Она снова взглянула на Аиду. Возле нее на диване лежала газета с крупным заголовком: «СТЭНДХЕРСТ УМЕР!»

Аида встала и, ласково взяв Дженни за руку, сказала:

— Садись, милочка. Я ждала тебя. У нас хватит времени, чтобы выпить чаю перед поездом.

— Перед поездом?

— Конечно, дорогая. Мы едем в Чикаго. Это единственное место, где девушка может начать карьеру.

10

Морис Боннер вошел в голливудский ресторан с толстой папкой под мышкой. Метрдотель поклонился.

— Добрый день, мистер Боннер. Мистер Пирс уже ждет вас.

Он прошел в кабинет в задней части зала, и, увидев его, Дэн отложил газету.

— Привет, Морис.

Боннер сел напротив него.

— Привет, — он взглянул на газету, посвященную кино. — Видел, какую рекламу получила наша девочка?

Дэн кивнул.

— Это еще не все, — сказал Боннер. — Эл Петрочелли сказал мне, что в жизни не видел ничего подобного. Солдаты не давали сойти ей со сцены и чуть не сорвали с нее одежду, когда она шла к машине.

— Это лишний раз подтверждает мою правоту, — изрек Дэн. — Я думаю, что она превзошла даже Марлоу. — Он пристально посмотрел на Боннера. — Все еще ходишь к ней раз в неделю?

Боннер ухмыльнулся. В Голливуде секретов не существует.

— Нет. После премьеры «Грешницы» в Нью-Йорке Корд разорвал ее старый контракт и подписал новый.

— Не понимаю.

— Все просто, — сказал Боннер. — В то утро, когда она получила контракт, она одолжила у меня ручку, расписалась, а потом посмотрела на меня и сказала. «Теперь я ни с кем не обязана трахаться. Даже с тобой». Забрала свой экземпляр контракта и ушла.

Пирс рассмеялся.

— Я ей не верю. Шлюха есть шлюха. Она просто чего-то добивается.

— Точно. Джонаса Корда. Похоже, она собирается за него замуж.

— Так этому сукину сыну и надо, — огрызнулся Дэн. — Он все еще не знает о том, что она была шлюхой?

— Нет.

— Вот видишь. Какой бы ты ни был хитрый, всегда найдется кто-нибудь похитрее. А как он поживает?

— Не делает ничего, кроме денег, — ответил Боннер. — И все равно недоволен. Видите ли, он хотел стать летчиком, а медкомиссия его забраковала.

— Я слышал, Дэвиду скоро на медкомиссию.

— Со дня на день. Вот идиот! Мог получить отсрочку: женат, маленький ребенок. Но он даже просить не желает.

— Да, дураков кругом сколько угодно. А ведь это я помог им начать карьеру. Теперь у них есть все, а я по-прежнему бьюсь, чтобы заработать.

Этот разговор Боннер поддерживать не собирался. Он взял папку со сценарием с соседнего стула.

— Я прочел твой сценарий.

— Грандиозно, правда? — с энтузиазмом откликнулся Дэн.

— Неплохо, — сдержанно кивнул Боннер. — Впрочем, над ним еще нужно поработать.

— Над любым сценарием нужно работать, — улыбнулся Дэн. — Мне кажется, для такого фильма нужен сильный продюсер вроде тебя.

— Давай не будем болтать попусту, Дэн. Мы оба знаем, что этот сценарий хорош только в том случае, если в нем согласится играть одна девица. И мы оба знаем, кто именно.

— Дентон, — подхватил Пирс. — Я тоже так думаю. Потому и дал тебе прочитать его. Контракт у нее с твоей студией.

— Но все решает Джонас, а не я, а он отклонил уже несколько неплохих сценариев.

— Чего он хочет? — спросил Пирс. — Спрятать ее в чулан? Со звездами так не поступают. Рано или поздно она вырвется.

Боннер пожал плечами.

— Ты же знаешь Джонаса. Ему вопросов не задают.

— Может, ему понравится сценарий.

— Даже если понравится, когда он узнает, что агент — ты, сделка сорвется.

— А что, если девица надавит на него и скажет, что она хочет сыграть в этом фильме?

— Не знаю. И нет такого сценария, ради которого я пошел бы на неприятности. Как бы ни был хорош этот сценарий, всегда найдется другой.

Пирс мрачно сжал зубы.

— По-моему, я знаю, как ее убедить. Я заполучил…

— Не надо ничего мне говорить, — прервал его Боннер. — Если у тебя получится — пусть это будет приятным сюрпризом.

Мгновение Пирс пристально смотрел на него, потом откинулся на спинку стула и взял в руки меню.

— О’кей, Морис. Что закажешь?

* * *

Когда Дженни вернулась домой со студии, почта лежала на столе в гостиной.

— Обедать будем в половине девятого, — сказала она. — Я хочу принять ванну и немного отдохнуть.

— Си, сеньорита, — ответила мексиканка и вышла.

Дженни взглянула на письма. В большом конверте, видимо, лежал очередной сценарий, его она отложила. Вскрыла первое из писем, — оно оказалось на бланке «Колледжа сестер милосердия Святой Марии». Ее взгляд скользнул в конец страницы. Там стояла подпись сестры Марии Кристофер.

«Дорогая Дженни!

В этом письме я хочу выразить наше восхищение фильмом, просмотр которого ты так любезно для нас организовала. Святая мать и сестры, включая меня, были потрясены той силой веры и любви к Иисусу Христу, которую ты внесла в свою интерпретацию этой сложной роли. Нам жаль, что создатели фильма включили в него некоторые сцены, без которых история Магдалины нисколько не проиграла бы. Но в целом мы очень рады, что в эти непростые времена у всех нас появилась возможность увидеть прекрасное воплощение истории об искуплении, которое обретается в любви к Господу и Спасителю нашему.

Заканчиваю письмо, так как должна идти на операцию. С начала войны все сестры работают по две смены, так как персонала не хватает. Но, милостью Божьей, мы готовы удвоить наши усилия, дабы распространять Его милосердие.

Святая мать шлет тебе свое благословение и молится о том, чтобы ты обрела успех и счастье в своей новой карьере.

Искренне твоя сестра во Христе М. Кристофер».

Дженни мысленно увидела аскетическое лицо сестры Кристофер и ощутила ностальгию по годам, проведенным в колледже. Это было так давно, и теперь она стала совсем другой. В ней не осталось ничего от той испуганной девочки, которая впервые предстала перед настоятельницей.

Дженни закурила. Все они, наверное, много работают сейчас, раз уж сестра Кристофер упомянула об этом в письме. Вдруг Дженни захлестнуло чувство собственной бесполезности. Она посмотрела на свои сильные гибкие руки. Как мало она ими делает! А ведь они многое умели. Дженни решила, что должна чем-то помочь сестрам.

Она взяла трубку и набрала номер.

— Роза? Это Дженни.

— Как дела? Дэвид рассказывал, как ты чуть не вывела из строя всю армию США своим выступлением!

Дженни рассмеялась.

— Бедные ребята просто слишком долго не видели женщин.

— Не скромничай. Все газеты пишут, что ты была великолепна!

— Не хочешь ли ты сказать, что Дэвид заставил тебя читать кинообозрения?

— Разумеется, — ответила Роза. — А как иначе узнать, что делает твой муж?

— Как поживает маленький Берни?

— Почему бы тебе не увидеть все самой? Приходи пообедать. Мы давно не виделись.

— Спасибо, приду. Скоро.

— Хочешь поговорить с Дэвидом?

— Если он дома, — вежливо сказала Дженни.

— До свидания, дорогая. Так я жду тебя обедать. А вот и Дэвид.

— Как поживает краса и гордость компании?

— Прекрасно. Извини, что потревожила тебя дома, Дэвид, но мне нужен твоей совет.

Его голос посерьезнел.

— Выкладывай.

Дженни прочистила горло.

— У меня была стипендия в колледже сестер милосердия Святой Марии, и теперь я хотела бы договориться со студией, чтобы им еженедельно высылали некоторую сумму из моих денег. Хочу немного отблагодарить их за то, что они для меня сделали.

— Проще простого, — облегченно рассмеялся Дэвид. — Тебе нужно послать в мой офис записку с указанием суммы, а мы сделаем остальное. Что-нибудь еще?

— Нет, это все.

— Хорошо. Так мы ждем тебя обедать.

— Я приду, Дэвид. До свидания.

Она положила трубку и снова взглянула на письмо. Ей стало легче. Хоть она не может помогать им сама, ее деньги пойдут на доброе дело. Дженни вскрыла большой конверт. Так и есть: «Афродита, киносценарий по роману Пьера Луи». Открыв папку, она обнаружила короткую записку.

«Дорогая мисс Дентон!

Вы уже давно не снимались. Думаю, было разумно дожидаться сценария, которым стоило продолжить Ваш головокружительный успех. По-моему, „Афродита“ — именно такой сценарий. Хотел бы узнать Ваше впечатление.

Искренне Ваш Дэн Пирс».

Дженни сложила записку и вернула ее в папку. Ну и тип этот Дэн Пирс: знал ведь, что бесполезно посылать сценарий на студию. Она прочтет этот сценарий вечером в постели.

11

«Дорогой мистер Пирс!

Благодарю Вас за то, что Вы прислали мне сценарий „Афродиты“, который возвращаю. Несомненно, он весьма интересен. Но, к сожалению, я не хотела бы сниматься в этом фильме.

Дженни Дентон».

Дженни задумалась. Стоило ли столь категорически отвергать этот сценарий? Он вызвал у нее смешанные чувства. В этой истории было очарование, напомнившее ей красивую сказку Стэндхерста о куртизанке, которая помогала править миром. Но чем дальше она читала, тем слабее становился ее энтузиазм.

На первый взгляд, в сценарии не было ничего, что вызывало бы протест. Однако за фабулой скрывалась эротическая подоплека, которая должна была незаметно действовать на подсознание зрителей. Дочитав сценарий до конца, Дженни почувствовала, что это было единственной целью автора.

Она заснула со странным тревожным чувством — и утром тревога не оставила ее. На студии она заказала в библиотеке оригинал романа, а потом снова перечитала сценарий Пирса и поняла, насколько сильно была искажена красота замысла романа.

Однако она не сомневалась в том, что фильм можно снять великолепный. Не сомневалась она и в том, что актриса, которая сыграет Афродиту, станет звездой. В сценарии Афродита была настоящей богиней и женщиной, способной покорить любого мужчину. Но этого было мало. В сценарии не было ни слова о душе Афродиты, ни намека на духовность, которая возвышала и делала ее настоящей богиней. Она была прекрасна, умна, чувственна и даже по-своему моральна. Но она была просто шлюхой — такой, как все шлюхи, ничем не лучше самой Дженни. И Дженни ужаснулась. Она увидела в Афродите саму себя — чем она была и чем пока оставалась.

Дженни положила конверт на столик. Зазвонил телефон. Услышав голос Джонаса, Дженни вдруг поняла, как ей его не хватало.

— Джонас! Откуда ты звонишь? Когда ты приехал?

— Я на заводе. Хочу тебя видеть.

— О, Джонас, я тоже хочу видеть тебя. День будет таким долгим!

— А зачем ждать до вечера? Ты можешь приехать на ланч?

— Конечно, могу.

— В час?

— Буду, — пообещала она, кладя трубку.

* * *

— Можешь идти, Джон, — сказал Джонас.

Швейцар посмотрел на Дженни, потом — снова на Джонаса.

— Могу ли я… — он поколебался, — могу ли я попросить автограф у мисс Дентон?

Джонас рассмеялся.

— Спросите у нее.

Швейцар вопросительно взглянул на Дженни. Она улыбнулась и кивнула. Он достал из кармана ручку и блокнот, и Дженни быстро расписалась.

— Благодарю вас, мисс Дентон.

Дженни рассмеялась — и дверь за ним закрылась.

— Когда у меня просят автограф, я чувствую себя королевой! — Она осмотрелась. — А здесь чудесно.

— Это не мой кабинет, — сказал Джонас, наливая кофе, — а Форрестера. Я пользуюсь им в его отсутствие.

— Вот как? — с любопытством отозвалась она. — А где твой?

— Нигде, — ответил он, — если не считать отцовского кабинета на старом заводе в Неваде. Я нигде надолго не задерживаюсь.

Он сел рядом и стал внимательно смотреть на нее. Дженни почувствовала, что смущенно краснеет.

— Я нормально выгляжу? — обеспокоенно спросила она. — Может, тушь расплылась?

— Ты выглядишь великолепно, — улыбнулся он.

Воцарилось неловкое молчание.

— Чем ты занимался?

— Думал, — ответил Джонас, не сводя с нее глаз, — о нас с тобой. О тебе. О себе. Расставшись с тобой, я впервые почувствовал себя одиноким. Не хотелось встречаться с другими. Только с тобой.

У Дженни перехватило дыхание. Ей показалось, что стоит ей пошевелиться — и она лишится чувств. Джонас вынул из кармана маленькую коробочку и протянул ей. Несколько секунд она тупо смотрела на нее, а потом открыла дрожащими пальцами. Бриллиант, ограненный в форме сердца, заиграл на свету, и Джонас тихо произнес:

— Я хочу жениться на тебе.

Она почувствовала, как горячие слезы благодарности наполнили ее глаза. Губы задрожали, и она ничего не смогла произнести в ответ.

На следующий день ее засыпали поздравлениями. Позвонила и Роза.

— Я так рада за вас обоих!

— Я все еще не могу прийти в себя, — засмеялась Дженни, глядя на бриллиант.

— Ты помнишь о моем приглашении к обеду?

— Да.

— Мы тут с Дэвидом подумали — как насчет того, чтобы отметить помолвку? В ресторане, по всем правилам?

Дженни заколебалась.

— Не знаю… Надо спросить Джонаса.

Роза рассмеялась.

— Джонаса? Да кто он такой?! Всего лишь жених! Кто же спрашивает жениха? Можно не устраивать грандиозного банкета, если не хочешь.

Дженни тоже рассмеялась.

— Ладно, Роза. Ты выкрутила мне руку.

— К тому же ты сможешь похвастаться своим кольцом. Я слышала, оно просто потрясающее!

Дженни вытянула руку, и бриллиант засверкал.

— Да, красивое.

— Берни требует обед. Я позвоню тебе вечером домой, и мы обо всем договоримся.

— Спасибо, Роза. Пока!

Когда она вернулась домой со студии, возле дома она увидела незнакомую машину. Дженни вошла в дом через задний ход: если это очередной репортер, она не желает его видеть. Мексиканка была на кухне.

— Сеньор Пирс ждет вас в гостиной, сеньорита.

«Интересно, что ему нужно, — подумала Дженни. — Может, он не получил назад сценарий и решил заехать за ним?»

Пирс сидел в кресле с раскрытым сценарием на коленях. Когда Дженни вошла, он поднялся:

— Мисс Дентон.

— Мистер Пирс. Вы получили сценарий? Я отправила его несколько дней назад.

Он улыбнулся:

— Получил. Но надеюсь, что смогу переубедить вас.

— Не думаю.

— Прежде всего позвольте поздравить вас с помолвкой.

— Спасибо. Но теперь я прошу извинить меня. У меня назначена встреча.

— Мне нужно всего несколько минут.

Он поднял с полу небольшой чемоданчик.

— Право, мистер Пирс…

— Всего несколько минут.

В его тоне чувствовалась странная уверенность. Он нажал кнопку, и чемоданчик раскрылся.

— Вы знаете, что это, мисс Дентон?

Она не ответила, чувствуя, что начинает сердиться. У нее не было желания поддерживать его глупые шутки.

— Это восемнадцатимиллиметровый проектор, — продолжал он. — Такие обычно используются для любительских кинопленок.

— Все это очень интересно, но я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

— Сейчас поймете, — пообещал он, холодно глядя на нее. — Думаю, эта белая стена с успехом заменит нам экран, правда? — Он повернул проектор к стене и включил. — Я взял на себя смелость заранее вставить пленку.

Дженни повернулась и взглянула на стену. На диване обнимались две голые девушки, лиц которых не было видно. В ее мозгу зазвучал тревожный сигнал. То, что она видела, было странно знакомым.

— Я получил эту пленку от одного приятеля из Нового Орлеана, — говорил Пирс у нее за спиной.

Потом появился мужчина. Он тоже был обнажен, и одна из девушек повернулась к нему, глянув прямо в камеру. Дженни невольно ахнула. Этой девушкой была она сама. Внезапно она вспомнила все, и побледнев, обернулась к Пирсу.

— Вы даже тогда были фотогеничны. Вам следовало бы проследить, чтобы вас не снимали.

— Аида никогда не позволила бы это снимать.

У нее внезапно пересохло во рту. Пирс нажал кнопку, и луч проектора погас.

— Вижу, что вас не очень интересует любительское кино.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Вы. — Он начал убирать проектор. — Но не в обычном смысле слова. Я хочу, чтобы вы сыграли Афродиту.

— А если я откажусь?

— Вы красивы, вы звезда, и вы помолвлены. Но если эта пленка попадет не в те руки вместе с информацией о вашей прежней профессиональной деятельности, то вы со всем этим сможете проститься. — Он холодно взглянул на нее. — Ни один мужчина, даже такой псих, как Джонас Корд, не захочет жениться на городской шлюхе.

— Но у меня контракт, и он не позволяет мне сниматься в других киностудиях.

— Знаю, — спокойно ответил Дэн. — Но я уверен, что Корд купит этот сценарий, если вы его попросите. А Боннер снимет его.

— А если Джонас откажется? У него весьма четкие взгляды на кино.

Пирс слабо улыбнулся:

— Тогда вы заставите его изменить эти взгляды.

Дженни вздохнула:

— И если мне это удастся?

— Тогда вы, разумеется, получите эту пленку.

— И негативы тоже?

Он кивнул.

— А где гарантии, что копий не останется?

— Я вижу, вы кое-что усвоили, — одобрительно сказал он. — Я заплатил за эту пленку пять тысяч долларов. И я не сделал бы этого, если бы не был уверен, что других копий нет. Да и зачем мне плевать в колодец? Возможно, нам еще придется работать вместе.

Он упаковал проектор.

— Сценарий я оставляю вам.

Дженни промолчала.

Взявшись за ручку двери, Пирс обернулся и добавил:

— Я же говорил, что отниму у вас всего несколько минут.

12

Дэн Пирс поднялся на ноги и постучал ложечкой по краю кофейной чашки. Он обвел глуповатым взглядом всех присутствующих, пьяный и очень довольный собой.

— Дэн Пирс не забывает старых друзей! — изрек он. — Я приготовил жениху и невесте подарки!

Он обернулся и неловко щелкнул пальцами.

— Да, мистер Пирс, — поспешно отозвался метрдотель и сделал знак официанту. Джонасу вручили коробку, перевязанную золотой ленточкой, а Дженни — серебряный пакет.

— Спасибо, Дэн, — сказал Джонас.

— Открой его, Джонас, — промямлил Пирс. — Я хочу, чтобы все видели подарки.

Дженни почувствовала подвох.

— Лучше мы вскроем их позже, Дэн.

— Нет! Сейчас! — потребовал Пирс.

Дженни оглядела сидящих за столом, потом взглянула на Джонаса. Он пожал плечами и улыбнулся. Дженни стала развязывать ленточку на своем пакете. Джонас распаковал свою коробку и первым рассмеялся.

— О! — воскликнул он, поднимая подарок так, чтобы все видели. — Большая бутылка шампанского!

Развернув упаковку, Дженни обнаружила инкрустированную шкатулку. Она открыла ее и почувствовала, что бледнеет. Джонас взял коробочку из ее рук и показал всем.

— Набор английских лезвий, — сказал он и улыбнулся Дэну. — Похоже, официант перепутал подарки. Спасибо, Дэн.

Пирс с улыбкой плюхнулся на стул.

Дженни почувствовала, что все смотрят на нее. Ей показалось, что она знает, о чем все они думают. Из двенадцати пар, сидевших за столом, пятерых мужчин она знала еще до того, как сделала кинопробу. Ирвинг Шварц, Боннер и трое других. Семеро других мужчин тоже были в курсе. И кое-кто из жен тоже. Она видела это по их глазам. Только двое мужчин смотрели на нее с сочувствием. Дэвид и Невада Смит.

С Дэвидом все было ясно. Но почему ее жалеет Невада? Он почти с ней не знаком. Когда они встречались на киностудии, он был таким молчаливым, даже застенчивым. Но теперь его индейские глаза гневно следили за Пирсом.

Тринадцать мужчин, думала она, и только один из них не знает, кем она была. И этот тринадцатый — тот невезучий, который собрался жениться на ней. Она ощутила легкое прикосновение. Голос Розы нарушил тишину, которая грозила поглотить ее.

— Мне кажется, нам надо выйти.

Дженни кивнула и молча вышла с Розой. Не встречаясь ни с кем взглядом, она ощущала понимающие улыбки мужчин. Ее замутило. Роза задернула занавеску в небольшом алькове в углу, и Дженни молча опустилась на диванчик. Роза протянула Дженни зажженную сигарету.

Дженни подняла на нее глаза, забыв о сигарете, тлеющей в ее руке.

— За что? — спросила она с болью. — Я не понимаю. Что я ему сделала?

Она тихо заплакала, и Роза присела возле нее, прижав ее голову к своему плечу.

* * *

Тихо посмеиваясь, Дэн Пирс шел в темноте к своему автомобилю. Завтра утром он расскажет всем эту историю. Обхохочутся. Все равно Джонаса никто не любит. Его терпят, конечно, — но не считают своим. Все они отдают дань уважения его успеху, но и пальцем не пошевелят, чтобы помочь ему. А вот Дэну — наоборот, только ему помощь не нужна. Он — один из них. У них свои правила. Они держатся вместе.

Он расскажет им, какой вид был у этой девки: готова была сквозь землю провалиться, а Джонас глупо улыбался и думал, какие все хорошие. Вот умора!

Внезапно из тени выступила фигура. Дэн встревоженно наблюдал за тем, как темный силуэт бесшумно приближается.

— А, это ты, Невада! А я думаю, кто это?

Невада молча стоял перед ним. Дэн громко рассмеялся.

— Ну, не сука ли? Когда она увидела эти лезвия, мне показалось, что она лопнет! А Джонас, этот ублюдок, даже не знает, во что вляпался…

Вдруг он захлебнулся, получив сильный удар в живот.

— Ты что, Невада? — обиженно вопросил он. — Мы же старые приятели!

Следующий удар пришелся ему в голову, потом — снова в живот. Он согнулся пополам, и новый удар в лицо швырнул его на асфальт, в его собственную блевотину.

Только тогда Невада заговорил, и ледяной ужас сдавил сердце Пирса.

— Мне давным-давно следовало сделать это, — произнес Невада, глядя на него сверху. — Мне надо было убить тебя. Но ты не стоишь того, чтобы попасть из-за тебя на электрический стул.

Он презрительно отвернулся и зашагал прочь. Когда его шаги затихли, Дэн уронил голову на руки и пьяным голосом крикнул:

— Это же была просто шутка! Шутка!

* * *

Джонас вошел в темный дом следом за Дженни.

— Ты устала, — ласково сказал он, глядя на ее бледное лицо. — Вечер получился долгий. Ложись спать. Увидимся завтра.

— Нет, — сказала она.

Она знала, что делать. Войдя в гостиную, она зажгла свет.

Она повернулась, сняла с пальца кольцо и протянула его Джонасу. Он взглянул на кольцо, потом на нее.

— Почему? Я что-нибудь сделал не так сегодня вечером?

Дженни покачала головой.

— Нет. Ты тут ни при чем. Просто возьми кольцо, пожалуйста.

— Я имею право знать, почему, Дженни.

— Я не люблю тебя. Этого достаточно?

— Теперь уже — нет.

— Тогда у меня есть более убедительная причина, — напряженно сказала она. — Прежде чем была снята та кинопроба, я была самой дорогой шлюхой в Голливуде.

Он уставился на нее.

— Не верю. Ты не могла меня провести.

— Ну и дурак! — резко сказала она. — Если не веришь мне, спроси у Боннера или у четверых других, которые сидели сегодня за столом. Или еще у дюжины тех, кого я видела сегодня в ресторане.

— Все равно не верю.

Она рассмеялась.

— Тогда спроси у Боннера, почему Пирс преподнес мне этот подарок. Официант ничего не перепутал: лезвия предназначались мне. Эта история облетела весь Голливуд. О том, как я обрила его тело и устроила ему ванну с шампанским.

Он побледнел.

— А зачем я просила у тебя разрешения сниматься в «Афродите»? — продолжала она. — Не потому, что мне понравился сценарий, а чтобы расплатиться с Пирсом вот за это, — она подошла к столу и взяла два мотка пленки. — Мой дебют в кино, — с сарказмом сказала она и бросила ему катушку. Пленка размоталась, как серпантин. — Порнографический фильм.

Она взяла сигарету и закурила. Повернувшись к нему спиной, она сказала уже спокойнее:

— Или ты из тех, кому нравится быть женатым на такой женщине, чтобы всю жизнь, встречая нового мужчину, гадать: имел он ее или нет? Когда, где и как?

Он шагнул к ней.

— Это прошлое. Это не имеет значения.

— Не имеет значения? Если я на секунду позволила себе быть дурой, это не значит, что ты тоже должен делать глупости. Скажи: что из сегодняшнего ты выдержал бы, если бы знал то, что знаешь сейчас?

— Но я люблю тебя!

— Даже тут ты себя обманываешь. Ты не любишь меня. И никогда не любил. Ты любишь воспоминание о той девушке, которая предпочла тебе твоего отца. Ты пытался превратить меня в ее копию. Даже в постели. Неужели ты думаешь, что я настолько наивна, чтобы не понимать: все это делала тебе она?

Кольцо все еще было в ее руке. Она положила его на стол.

— Вот, возьми, — сказала она.

Он взглянул на кольцо, и ему показалось, что бриллиант рассыпает сердитые искры.

— Оставь его себе, — коротко бросил он и ушел.

Она стояла неподвижно, пока не услышала звук отъезжающей машины. Потом выключила свет и поднялась наверх, оставив кольцо на столе, а кинопленку на полу, как серпантин после праздника.

* * *

Она лежала на кровати, глядя в темноту широко раскрытыми глазами. Если бы она могла плакать, ей стало бы легче. Но внутри была пустота. Она не способна что-либо дать другим, ее запас любви исчерпан.

Однажды, давным-давно, она любила и была любима. Но Том Дентон мертв, потерян навсегда.

— Папа, помоги мне! — крикнула она в темноту. — Я не знаю, что мне делать!

Если бы только можно было вернуться и начать все сначала. Вернуться туда, где пахнет тушеным мясом и капустой, где звучит шепот утренней молитвы, к сестрам и больнице, к ощущению того, что ты — часть Божьего промысла.

В сером свете утра до нее донесся шепот отца:

— Ты в самом деле хочешь этого, Медвежонок?

Она неподвижно застыла. Неужели то время ушло безвозвратно? Может ли она утаить в своей исповеди ту часть своей жизни? Об этом не узнают. Это ее единственное настоящее прегрешение. Остальное им уже известно.

Но поступить так грешно. Это грех умолчания. Но она столько может дать другим, тем, кому нужна помощь! Какой грех страшнее? Решать ей, и ей же отвечать — сейчас и в будущем. Все совершается между нею и Создателем. Внезапно она приняла решение — и страх исчез.

— Да, папа, — прошептала она.

13

Лишь года через два Роза снова получила весточку от Дженни. Почти через шесть месяцев после того, как пришла бездушная повестка о гибели Дэвида в мае 1944 года. Мечты, сделки, борьба, планы — все кончилось для него, как и для тысяч других, под обстрелом ранним итальянским утром.

Ее мечты тоже погибли. Безвозвратно ушел в прошлое любовный шепот в ночи, тепло супружеской близости, откровения и планы.

Роза была благодарна своей работе, которая поглощала ее мысли и силы, отвлекала повседневными обязанностями. Со временем боль утраты отдалилась и ощущалась только в моменты одиночества.

Понемногу к ней пришло понимание того, что с Дэвидом не все мечты погибли. Рос его сын, и однажды, увидев, как он бежит по зеленой лужайке перед домом, она снова услышала пение птиц. Она посмотрела на голубое небо, солнце над головой и вновь почувствовала себя живым человеком с горячей кровью. И чувство вины за то, что она осталась жить после его гибели, исчезло.

Это произошло с ней после того, как она прочла письмо от Дженни. Оно было написано незнакомым мелким женским почерком.

«Дорогая Роза!

Я берусь за перо не без страха, однако с уверенностью в том, что ты сохранишь мою тайну. Я не хочу бередить твою рану, которая за это время, наверное, немного затянулась, но я узнала о твоей утрате совсем недавно и хочу послать тебе и маленькому Берни мои соболезнования и молитвы.

Дэвид был прекрасным человеком, по-настоящему добрым. Всем, кто его знал, будет его не хватать. Я каждый день поминаю его в своих молитвах и утешаюсь словами Спасителя нашего: „Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня если и умрет, оживет; и всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек“.

Искренне твоя во Христе сестра Мария Томас (Дженни Дентон).

Берлингейм, Калифорния. 10 октября 1944 г.»

На следующий уикенд Роза поехала в Берлингейм навестить Дженни.

По небу плыли пушистые белые облачка. Роза поставила машину на некотором расстоянии от монастырского строения и закурила. Ее стали одолевать сомнения. Возможно, ей не следовало приезжать. Вдруг Дженни не захочет видеть ее, не желая вспоминать о том мире, который она покинула?

Она вспомнила утро на следующий день после банкета по случаю помолвки. Когда Дженни не явилась на студию, никто не придал этому особого значения. Дэвид пытался найти Джонаса на заводе, но и его отыскать не удалось.

Когда Дженни не появилась в течение следующих двух дней, на студии встревожились. Джонаса наконец нашли на новом заводе в Канаде. Он сказал только, что видел Дженни в последний раз в тот вечер после банкета.

Дэвид сразу позвонил Розе и попросил ее съездить к Дженни домой.

Дверь открыла мексиканка.

— Мисс Дентон дома?

— Ее нет, сеньорита.

— Вы знаете, где она? — спросила Роза. — Мне очень важно с ней связаться.

Служанка покачала головой.

— Сеньорита уехала. Она не сказала куда. Сеньорита приказала мне закрыть дом и тоже уезжать.

Роза позвонила Дэвиду из первого попавшегося автомата. Он обещал еще раз поговорить с Джонасом. Когда он вернулся домой в тот вечер, она первым делом спросила его:

— Ты смог связаться с Джонасом?

— Да. Он сказал мне, чтобы я свернул «Афродиту» и вышвырнул со студии Пирса.

— А Дженни?

— Если она не объявится к концу недели, Джонас велел мне приостановить выплату ее жалованья.

— А их помолвка?

— Он ничего не сказал, но, похоже, с этим все кончено. Когда я спросил у него, не приготовить ли нам пресс-релиз, он сказал, чтобы я не говорил ничего, и повесил трубку.

— Бедная Дженни. Где же она?

Теперь Роза знала, где Дженни.

* * *

Когда сестра Томас вошла в комнату для посетителей, Роза поднялась ей навстречу.

— Дженни? — спросила она неуверенно. — Прости, сестра Томас?

— Роза, как приятно тебя видеть!

Глаза и лицо были все те же, но безмятежное спокойствие, исходившее из-под белого покрывала послушницы, принадлежало уже другой женщине — сестре Томас. Внезапно Роза поняла: это лицо она видела многократно увеличенным на экране — лицо Марии Магдалины, простиравшей руки к краю одежд Спасителя.

— Дженни, — улыбнулась она, — я вдруг почувствовала такое счастье, что просто хочется тебя обнять!

Сестра Томас раскрыла ей объятия.

Позже, прогуливаясь по спокойным дорожкам в лучах полуденного солнца, они вышли на вершину холма. Перед ними расстилалась зеленая долина.

— Его красота везде, — тихо сказала сестра Томас подруге. — Я нашла свое место в Его доме.

Роза взглянула на нее.

— Сколько ты будешь послушницей?

— Два года. До мая следующего года.

— А что потом? — спросила Роза.

— Если я окажусь достойна Его милости, то дам обет и пойду дальше по пути Его милосердия, раздавая его всем, кто нуждается.

Она взглянула в глаза Розе, и та снова увидела в них умиротворенность.

— И мне повезло больше многих, — смиренно добавила сестра Томас. — Он уже испытал меня трудом. Годы, проведенные в больнице, помогут мне, куда бы меня ни послали, ибо именно так я смогу служить Ему наилучшим образом.

КНИГА ДЕВЯТАЯ

ДЖОНАС. 1945

1

Солнце нещадно палило взлетную полосу, но в кабинете генерала кондиционер удерживал нормальную температуру. Я посмотрел на Морриси, потом — на генерала и его помощников, сидевших напротив.

— Так вот, джентльмены, — сказал я. — Наш самолет достигает высоты легче и быстрее, чем британский «Де-Хэвиленд», которыми они так хвастаются. — Я улыбнулся и встал. — Предлагаю всем выйти наружу, и я продемонстрирую это.

— Мы в этом не сомневаемся, мистер Корд, — сразу же сказал генерал. — Если бы у нас были какие-то сомнения, вы бы не получили контракт.

— Чего же мы ждем? Пойдемте.

— Минутку, мистер Корд, — торопливо сказал генерал. — Мы не можем позволить вам демонстрировать самолет.

Я изумленно уставился на него:

— Почему?

— У вас нет допуска на полеты на реактивных самолетах, — ответил он, глядя в бумагу, лежавшую перед ним на столе. — По результатам медицинского осмотра у вас немного замедлены рефлексы. В пределах нормы, конечно, учитывая ваш возраст, но вы понимаете, почему мы не можем позволить вам лететь.

— А кто, черт возьми, пригнал машину сюда?

— У вас были на это все права — в тот момент, — ответил генерал. — Самолет был ваш. Но, приземлившись здесь, он, согласно контракту, стал собственностью армии. И мы не можем разрешить вам взлет.

Я раздраженно стукнул кулаком по ладони. Правила, сплошные правила. Проклятые контракты! Вчера я мог слетать на этом самолете хоть на Аляску и обратно, и никто мне не помешал бы. И никто меня не догнал бы, потому что скорость у меня была на двести с лишним миль в час больше, чем у обычных самолетов, стоявших на вооружении.

Генерал улыбнулся и подошел ко мне.

— Я вас понимаю, мистер Корд, — сказал он. — Когда медики сказали мне, что я слишком стар для боевых полетов, я был не старше, чем вы сейчас. И мне это тоже не понравилось. Кому нравится слышать, что он стареет?

О чем это он? Мне всего сорок один. При чем тут старость? Я взглянул на генерала, и он снова улыбнулся, прочитав удивление в моих глазах.

— Это было всего год назад. Мне сейчас сорок три, — он предложил мне сигарету, и я молча взял ее. — За штурвал сядет подполковник Шоу. Он уже ждет нас на поле.

Генерал снова заметил вопрос в моем взгляде.

— Не беспокойтесь, Шоу хорошо знаком с самолетом. Последние три недели он провел на вашем заводе.

Я перевел взгляд на Морриси, но тот старательно смотрел в сторону. Значит, он тоже был в курсе. Ну, он мне за это заплатит!

— О’кей, генерал, — сказал я. — Пойдемте смотреть, как летает этот малыш.

Слово «малыш» оказалось уместным, и не только применительно к самолету. Подполковнику Шоу было не больше двадцати. Я не мог стоять и смотреть, как он испытывает самолет. Я чувствовал себя так, словно из моей постели в последний момент увели девственницу.

— Здесь можно получить чашечку кофе?

— Возле главных ворот есть буфет, — ответил один из солдат.

— Спасибо.

— Не за что, — автоматически сказал он, продолжая смотреть в небо.

«Слишком молод или слишком стар», — думал я, сидя за столиком в полутемном буфете. Вот так всегда. Мне было четырнадцать, когда кончилась Первая мировая война, а когда началась Вторая, я уже перевалил за возрастной ценз. Не везет мне. Мне всегда казалось, что каждому поколению суждено пережить войну, но оказалось, что я угодил как раз в промежуток между ними.

Подъехал небольшой армейский автобус, и я от нечего делать стал наблюдать за выходившими из него людьми. Все они были немолоды и в гражданском. Среди них были седые и лысые. Мне бросилась в глаза одна деталь. Никто из них не улыбался, даже переговариваясь с другими.

«А с чего им улыбаться? — горько подумал я. — Они — такие же ископаемые, как я».

— Герр Корд! Вот сюрприз! Что вы здесь делаете?

Рядом со мной стоял Штрассмер.

— Доставил сюда новый самолет, — ответил я, протягивая ему руку. — А вы? Я думал, вы в Нью-Йорке.

Он пожал мне руку и уже без улыбки сказал:

— Мы тоже доставили сюда кое-что и теперь возвращаемся обратно.

— Вы с той группой?

Он кивнул и, взглянув на них в окно, беспокойно посмотрел на меня.

— Да, — произнес он. — Мы прилетели на одном самолете, но обратно полетим отдельно. Три года мы работали вместе, и вот работа окончена. Скоро я вернусь в Калифорнию.

— Надеюсь, — я рассмеялся. — Вы нам очень пригодились бы на заводе.

Он промолчал. Я внимательно посмотрел на него и вспомнил, что европейцы щекотливы в отношении манер.

— Прошу прощения, мистер Штрассмер, — сказал я. — Не выпьете ли со мной кофе?

— У меня нет времени. — В его взгляде появилась странная нерешительность. — У вас, очевидно, здесь есть офис, как и во многих других местах?

— Разумеется, — ответил я, вспомнив, что видел по пути мужской туалет. — Он позади этого здания.

— Я встречусь с вами там через пять минут, — сказал он и поспешно вышел.

Я видел в окно, как он присоединился к одной из групп и заговорил с кем-то. «Тронулся старик, что ли?» — подумал я. Может, перетрудился и вообразил, что он снова находится в нацистской Германии? А иначе почему он боится открыто говорить со мной?

Я неспешно вышел из буфета. Когда я проходил мимо стоявших на обочине, Штрассмер даже не взглянул в мою сторону. В туалет он зашел следом за мной и нервно огляделся:

— Мы одни?

— Думаю, да, — ответил я, вглядываясь в него и соображая, найдется ли здесь врач, если он и правда спятил.

Проверив все кабинки и никого там не обнаружив, он повернулся ко мне. Его лицо было бледным и напряженным, а на лбу выступили капли пота. Мне показалось, что я узнаю симптомы. Невадское солнце доконает любого непривычного к нему. Его первые слова подтвердили мою догадку.

— Герр Корд! — хрипло прошептал он. — Война кончится не через шесть месяцев!

— Конечно, нет, — с готовностью согласился я. Я слышал, что главное — это соглашаться с ними, чтобы успокоить. Жаль, что я не помню, что еще надо при этом делать. — Давайте я налью вам…

— Она кончится в следующем месяце!

Наверное, мои мысли ясно читались у меня на лице, потому что Штрассмер поспешно добавил:

— Нет, я не сошел с ума, герр Корд. Я никому не сказал бы этого, кроме вас. Только так я могу отблагодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь. Я знаю, как это важно для вашего бизнеса.

— Но… но как…

— Больше я ничего не могу сказать, — перебил он меня. — Просто поверьте мне. Уже через месяц Япония падет!

Он развернулся и почти выбежал за дверь.

Секунду я смотрел ему вслед, а потом подошел к раковине и ополоснул лицо холодной водой. Я почувствовал себя еще более сумасшедшим, чем он, потому что готов был верить ему. Но почему? Это казалось бессмыслицей. Да, мы начали оттеснять япошек, но они все еще удерживали Малайю и Гонконг, и если учесть их философию камикадзе, окончание войны в течение месяца было бы просто чудом.

Я продолжал размышлять об этом, когда мы с Морриси сели в поезд.

— Знаешь, кого я там встретил? — спросил я. — Отто Штрассмера.

Он облегченно улыбнулся: наверное, ожидал выволочки за то, что не сказал мне о летчике-испытателе.

— Он славный тип, — сказал он. — Как у него дела?

— Вроде нормально, — ответил я. — Возвращается в Нью-Йорк. Кстати, ты не слышал, над чем он работал?

— Кое-что. Один знакомый рассказывал — он некоторое время работал с ними. Он знал только то, что это называлось «Манхэттенский проект» и как-то связано с Эйнштейном.

Я озадаченно нахмурился.

— Чем Штрассмер может быть полезен Эйнштейну?

Морриси снова улыбнулся.

— Но ведь это Штрассмер изобрел пластиковую бутылку для пива, которая оказалась прочнее металлической.

— Ну и что?

— Может, профессору понадобилась пластиковая емкость, чтобы держать там свои атомы, — засмеялся Морриси.

Меня словно током ударило. Контейнер для атомов, энергия, помещенная в бутылку! Стоит открыть пробку — и он взорвется. Старик был в своем уме и знал, о чем говорил. Это я был не в своем уме.

Штрассмер и его друзья приехали в пустыню, сделали такую штуку и теперь едут по домам. Что это была за штука и как они ее сделали, я не знал и знать не хотел. Главное, что это случилось.

Было создано чудо, которое покончит с войной.

2

Я сошел с поезда в Рено, а Морриси отправился дальше, в Лос-Анджелес. Вызывать Робера с лимузином не было времени, и я доехал до завода на такси. За время войны он заметно вырос. Я вышел из машины, расплатился с шофером и взглянул на знакомое старое здание. Оно казалось обшарпанным и старомодным по сравнению с новыми строениями. Почему-то я так и не заставил себя из него переехать. Я бросил сигарету в пыль и, затоптав окурок, вошел в здание.

Запах остался тем же, как и шепот, срывавшийся с губ рабочих, когда я проходил мимо. «Эль ихо», «сын». Прошло уже двадцать лет, большинство из них не работали здесь, когда умер мой отец, и все-таки они называли меня так. Даже те, кто был в два раза моложе меня.

В офисе все тоже было прежним. Массивный стол и обитые кожей кресла, слегка потрескавшиеся от времени. Секретаря на месте не оказалось. Я не удивился: меня не ждали.

Я сел за стол и нажал кнопку, которая соединила меня с Макалистером, сидевшим в новом здании. Из селектора раздался его удивленный голос:

— Джонас? Откуда ты взялся?

— С военно-воздушной базы, — ответил я. — Мы только что доставили туда новый самолет.

— Хорошо. Им довольны?

— Наверное, — сказал я, — но мне не доверили на нем летать. — Я нагнулся и достал бутылку бурбона, поставив ее перед собой на стол. — Как обстоит дело с контрактами, которые будут расторгнуты из-за того, что война кончится завтра?

— Ты имеешь в виду контракты на взрывчатые вещества?

— Я имею в виду все компании, — сказал я, помня о том, что он хранил копии всех контрактов, которые мы когда-либо заключали.

— Это сразу не выяснить. Я поручу кому-нибудь заняться этим вопросом.

— В час уложишься?

Он секунду колебался, а потом в его голосе зазвучали странные нотки.

— Ладно, если это так важно.

— Да, важно.

— Ты что-то узнал?

— Нет, — честно признался я. В самом деле, я ничего не знал наверняка. Это была только догадка. — Я просто хочу знать.

Закончив разговор, я плеснул бурбона в стакан и, взглянув на портрет отца, приветственно поднял его и осушил одним глотком.

* * *

— Ты не очень-то гостеприимен, — сказал Мак, глядя на бутылку бурбона на столе. — Как насчет выпить?

Я удивленно взглянул на него. Он никогда не был любителем выпить. Тем более в рабочее время. Я подвинул к нему бутылку и стакан.

— Угощайся.

Он налил немного и выпил, а потом откашлялся. Я выжидающе смотрел на него.

— Есть один послевоенный план, который я хотел с тобой обсудить, — сказал он смущенно.

— Говори.

— Я о себе, — неуверенно сказал он. — Видишь ли, я уже немолод. Хочу уйти на покой.

— На покой? — я не поверил своим ушам. — Какого черта? Чем ты будешь заниматься?

Мак смущенно покраснел.

— Я всю жизнь много работал, — сказал он. — У меня два сына, дочь и пять внуков, троих из которых я даже не видел. Мы с женой хотели бы побыть с ними, пока не поздно.

Я рассмеялся:

— Ты говоришь так, словно можешь вот-вот отдать концы. Ты же еще молод!

— Мне шестьдесят три. Я работаю с тобой уже двадцать лет.

Двадцать лет! Куда они ушли? Военные врачи были правы. Я тоже уже не мальчик.

— Нам будет тебя не хватать, — искренне сказал я. — Не знаю, как мы справимся.

Это была правда. Мак был единственным человеком, на которого я мог по-настоящему положиться.

— Справишься. Теперь у нас работает около сорока юристов, и каждый специализируется в своей области. Ты ведь больше не один человек, а большая компания. И тебе нужна целая юридическая машина.

— Ну и что? — возразил я. — Когда у тебя неприятности, машине не позвонишь посреди ночи.

— Этой машине — можно. Она рассчитана на все случаи жизни.

— Но чем ты будешь заниматься? Не может быть, чтобы тебя устроила роль счастливого деда! Чем ты займешь свои мозги, Мак?

— Я подумал об этом, — серьезно ответил он. — Я так долго занимался корпоративным правом и налогами, что забыл о самом главном. О законах, которые относятся к людям. — Он взял бутылку и налил себе еще. Ему нелегко сидеть здесь и рассказывать мне о том, что он думает. — Я хочу устроить контору в каком-нибудь маленьком городке и заниматься теми, кто ко мне обратится. Мне надоело мыслить миллионами. В кои-то веки мне хотелось бы помочь какому-нибудь несчастному сукину сыну, которому это действительно нужно.

Я смотрел на него. Работаешь с человеком двадцать лет, и все равно его не знаешь. Никогда не подозревал такого за Макалистером.

— Разумеется, все контракты и соглашения между нами будут аннулированы, — добавил он.

Я знал, что деньги ему не нужны. Так же как и мне.

— Какого черта? Просто появляйся раз в несколько месяцев на заседании совета директоров, чтобы я хоть мог с тобой видеться.

— Значит… значит ты согласен?

Я кивнул.

Конечно. Попробуем, когда война кончится.

* * *

Стопка бумаг росла по мере того, как Макалистер просматривал резюме контрактов. Наконец он закончил и взглянул на меня.

— Все контракты обеспечены пунктами, которые защищают нас, кроме одного.

— Которого?

— На акваплан для военно-морских сил в Сан-Диего.

Я знал, что он имеет в виду «Центурион». Он был задуман как самый большой в мире самолет, способный взять на борт помимо экипажа сто пятьдесят человек, два легких танка-амфибии, легкую артиллерию, боеприпасы и амуницию для целого батальона.

— Как это нас угораздило заключить такой контракт?

— Это ты решил, — ответил Мак. — Помнишь?

Я вспомнил. Военные сомневались, что такая громадина вообще сможет взлететь, так что я заставил их подписать этот контракт с условием, что до окончания войны мы представим им полностью испытанный самолет. Это было семь месяцев назад.

Проблемы возникли почти сразу. Стандартный металл делал корпус слишком тяжелым, так что двигатели не могли его поднять. Два месяца ушло на поиски нового материала — стекловолоконного соединения, которое оказалось в десять раз легче и в четыре раза прочнее. Затем понадобилось разработать технологию обработки нового материала. Мне даже пришлось отозвать Амоса Уинтропа из Канады, чтобы он занялся этим проектом. Старый плут великолепно поработал.

Впрочем, он не изменился. В тот момент он держал меня за жабры, и мне пришлось назначить его вице-президентом «Самолетов Корда».

— Сколько мы уже вложили? — спросил я.

Мак справился с бумагой.

— Шестнадцать миллионов восемьсот семьдесят шесть тысяч пятьсот девяносто четыре доллара и тридцать один цент.

— Мы влипли, — сказал я и взялся за телефон. — Дайте мне Амоса Уинтропа в Сан-Диего, а пока я буду ждать звонка, свяжитесь с мистером Далтоном и попросите его выделить для меня самолет.

— Что случилось?

— Если этот самолет не взлетит немедленно, семнадцать миллионов вылетят в трубу.

Меня соединили с Амосом.

— Когда ты собираешься поднять в воздух «Центурион»?

— Дела идут неплохо. Остались мелочи. Думаю, в сентябре или начале октября.

— Что осталось доработать?

— Обычная доводка. Монтаж, пригонка, шлифовка, герметизация и тому подобное. Ну, ты знаешь.

Я знал. Мелкая, но важная работа, времени на которую уходило больше, чем на все остальное. Впрочем, не настолько существенная, чтобы помешать самолету взлететь.

— Подготовь самолет, — сказал я. — Завтра я его испытаю.

— Ты с ума сошел! Мы даже не заливали топливо в баки.

— Так залейте!

— Но корпус не прошел испытаний на воде! — крикнул он. — Ты уверен, что он не пойдет на дно?

— Так испытайте. У вас есть двадцать четыре часа, чтобы проверить плавучесть. Я приеду сегодня вечером и помогу вам.

Это были мои деньги, и мне не хотелось их терять. За семнадцать миллионов долларов «Центурион» взлетит, даже если мне придется вручную поднять его из воды.

3

Робер отвез меня на ранчо, где я принял душ и переоделся, чтобы лететь в Сан-Диего. Я уже собрался выходить, когда зазвонил телефон.

— Это вас, мистер Джонас, — сказал Робер. — Мистер Макалистер.

Я взял трубку.

— Да, Мак?

— Извини, что беспокою тебя, Джонас, но вопрос важный.

— Выкладывай.

— Только что звонил Боннер с киностудии. В конце месяца он уходит от нас в «Парамаунт».

— Предложи ему деньги.

— Уже предлагал. Не хочет. Он твердо решил уйти.

— А что с его контрактом?

— Заканчивается в этом месяце, — сказал Мак. — Мы не можем держать его, раз он хочет уйти.

— Тогда черт с ним. Хочет уйти — пусть уходит.

— Тогда нам нужен руководитель студии.

Жаль, что Дэвид Вулф не вернется. Я мог на него положиться. К кино он относился так же, как я — к самолетам. Но он погиб.

— Я хочу сегодня улететь в Сан-Диего, — сказал я. — Дай мне подумать, и послезавтра мы вместе решим этот вопрос в твоем офисе в Лос-Анджелесе.

В данный момент меня больше интересовал «Центурион», который стоил почти столько же, сколько годовая продукция киностудии.

* * *

— Ты серьезно собрался поднять самолет завтра? — спросил Амос, наливая виски в бумажные стаканчики.

Я кивнул.

— Я не стал бы, — покачал он головой. — Если он плавает, это еще не значит, что он летает. Мы во многом не уверены. Даже если он взлетит, нет никаких гарантий, что он не развалится в воздухе.

— Это было бы неприятно, — сказал я. — Тем не менее я все равно полечу.

Амос пожал плечами.

— Ты босс. — Он протянул мне стаканчик. — За удачу.

* * *

На следующий день в два часа мы все еще были не готовы. Во втором двигателе образовалась утечка, и ее никак не удавалось локализовать. Я прилег вздремнуть в его офисе, но там оказалось слишком шумно. А потом зазвонил телефон, и я взял трубку.

— Папа?

Это была Моника.

— Нет, это Джонас. Я сейчас его позову.

— Спасибо.

Я положил трубку на стол и крикнул Амоса. Когда он подошел к телефону, я снова лежал на диванчике. Услышав голос Моники, Амос бросил на меня странный взгляд.

— Да, я немного занят, — сказал он в трубку, потом помолчал, слушая Монику. — Это чудесно, — заулыбался он. — Когда вы выезжаете? Я прилечу в Нью-Йорк, когда закончу здесь. Отметим это событие. Поцелуй за меня Джоан.

Он положил трубку и подошел ко мне.

— Это была Моника.

— Знаю.

— Она летит сегодня в Нью-Йорк. Ее назначили главным редактором «Стайл».

— Мило, — сказал я.

— Она возьмет Джоан. Ты давно не видел девочку, да?

— С тех пор как ты увел их из моего номера в Чикаго пять лет назад.

— Тебе стоило бы ее увидеть. Она становится настоящей красавицей.

Я воззрился на него. Это нечто: Амос Уинтроп строит из себя гордого деда.

— Однако как ты изменился! — сказал я.

— Рано или поздно человек должен поумнеть, — ответил он, смущенно краснея. — Ты обнаруживаешь, что наделал кучу глупостей и навредил тем, кого любишь. И если ты не полное дерьмо, то пытаешься это исправить.

— Мне случалось это слышать, — саркастически сказал я. У меня не было настроения слушать его нравоучения, как бы сильно он ни поумнел. — Говорят, это случается с теми, у кого уже не стоит.

Он рассердился, и в нем на мгновение проглянул прежний Амос Уинтроп.

— Сказал бы я тебе кое-что…

— Что, Амос?

— Двигатель можно ставить, мистер Уинтроп, — крикнул механик с порога.

— Иду, — откликнулся Амос и повернулся ко мне. — Напомни мне об этом после пробного полета.

Я ухмыльнулся. По крайней мере он не стал таким святошей, чтобы я не мог вывести его из себя. Когда я вышел в ангар, двигатель работал ровно. Амос обернулся и сказал:

— По-моему, теперь все в порядке.

Я взглянул на часы. Половина пятого.

— Тогда чего мы ждем?

— Ты точно не передумаешь?

Я покачал головой. Семнадцать миллионов были веским аргументом.

* * *

— Вот ваш экипаж, мистер Корд, — официально сказал Амос, когда мы поднялись на борт акваплана. — Джо Кейтс, радист. Стив Яблонски, бортинженер, отвечает за двигатели номер один, три и пять. Барри Голд, бортинженер, отвечает за второй, четвертый и шестой. На них можно положиться. Все трое — ветераны флота и свое дело знают.

Мы обменялись рукопожатиями, и я снова повернулся к Амосу.

— А где второй пилот и штурман?

— Здесь, — ответил он.

— Где?

— Это я.

— Какого черта…

Он ухмыльнулся.

— А кто знает эту малышку лучше меня? Я полгода спал с ней. Кому, как не мне, участвовать в ее первом полете?

Я секунду колебался — и сдался, потому что понимал его. Вчера я был в той же ситуации, когда мне не дали полететь на реактивном самолете.

— По местам, ребята, — скомандовал я, устраиваясь в кресле пилота.

4

Волна разбилась о нос самолета, бросив в лобовое стекло соленые брызги. Я взглянул на часы. Прошло только шестнадцать минут с того момента, как мы стартовали. Шесть мощных двигателей ровно гудели, блестя на солнце лопастями пропеллеров. Кто-то тронул меня за плечо, и я обернулся. Радист стоял со спасательным жилетом в одной руке и парашютом в другой.

— Аварийный комплект, сэр.

Я взглянул на него и увидел, что он уже в жилете, как и двое других.

— Брось за кресло, — сказал я.

Амос тоже надел жилет и закрепил ремень парашюта. Закончив, он уселся, недовольно крякнув.

— Тебе тоже не мешает это надеть.

— Я суеверный, — ответил я. — Мне кажется, если ты их не надеваешь, то они тебе и не понадобятся.

Амос только пожал плечами. Радист вернулся на свое место и пристегнулся.

— Готовы? — спросил я.

— Да, сэр, — ответили они в один голос.

Я переключил рычаг, и красные лампочки сменились зелеными. Теперь красные могут загореться только в случае аварии. Я направил акваплан в открытое море.

— О’кей, ребята. Пошли!

Я осторожно увеличил мощность. Самолет зарылся носом в волну, а потом стал медленно приподниматься над водой, заскользив, словно глиссер. Я взглянул на панель. Индикатор скорости показывал девяносто.

— Скорость для этого полета — сто десять, — раздался сзади голос Амоса.

Я кивнул, не оборачиваясь, и прибавил еще немного. Стрелка сдвинулась на сто, затем на сто десять. Волны били в дно фюзеляжа, как клепальный молоток. Я довел скорость до ста пятнадцати. Секунду ничего не происходило, и я выжал сто двадцать. «Центурион» вдруг задрожал и вырвался из воды. Стрелка рванулась на сто шестьдесят, управление стало легким. Я взглянул в окно: вода была в полусотне метров под нами.

— Черт подери! — пробормотал кто-то у меня за спиной.

Амос развернулся в кресле.

— О’кей, мальчики, — сказал он, протягивая руку. — Гоните монеты. — Он ухмыльнулся мне. — Ребята поспорили со мной на доллар, что нам не оторваться от воды.

Я усмехнулся и продолжил плавный подъем, пока высота не достигла двух тысяч метров. Тогда я повернул машину на запад и нацелил прямо в закатное солнце.

* * *

— С ним управляться проще, чем с детской коляской, — рассмеялся Амос.

Я стоял возле радиста, который объяснял мне устройство нового автоматического передатчика. Достаточно передать сигнал один раз, и записывающее устройство будет повторять его до тех пор, пока не иссякнет питание.

Закатное солнце вернуло седым волосам Амоса рыжий цвет его молодости. Я взглянул на часы. Было шесть пятнадцать, и мы удалились от берега почти на двести миль.

— Пора поворачивать, Амос, — сказал я. — Не стоит совершать первую посадку в темноте.

Самолет совершил плавный разворот, и я снова склонился над плечом радиста. Вдруг самолет резко дернуло, так что я чуть не упал. Стив крикнул:

— Пятый двигатель опять забарахлил!

Я бросился к своему месту и выглянул в окно. Масло гейзером било из двигателя.

— Выруби его! — проорал я, хватаясь за штурвал.

Вместе с Амосом мы выровняли дергающийся самолет.

Пятый двигатель отключился. Пропеллер продолжал медленно вращаться от ветра, но масло течь перестало. Я взглянул на Амоса. Он побледнел и взмок, но сумел улыбнуться.

— Спокойно дотянем и на пяти двигателях.

— Угу.

Согласно расчетам, хватило бы даже трех, но я не собирался экспериментировать. Я взглянул на панель. Индикатор пятого двигателя горел красным. Вдруг красный огонек замигал и на четвертом.

— Что за черт?

Двигатель закашлял.

— Проверь четвертый! — крикнул я и стал снова следить за панелью.

— Засорен топливопровод четвертого.

— Прочисть вакуумным насосом!

— Слушаюсь, сэр.

Я услышал, как он щелкнул выключателем, но в следующее мгновение на панели загорелась еще одна красная лампочка.

— Вакуумный насос вышел из строя, сэр!

— Выключай четвертый! — приказал я.

Неисправный топливопровод грозит пожаром. У нас оставалось еще четыре двигателя.

— Четвертый выключен, сэр!

Прошло десять минут, и все пока было в порядке. Я вздохнул с облегчением.

— Кажется, теперь все в норме — сказал я.

Мне бы промолчать. Не успел я договорить, как стал глохнуть первый двигатель, и на панели вспыхнула очередная красная лампочка. Затем заглох шестой. Панель заиграла огоньками, как рождественская елка.

— Отказал насос для подачи топлива!

Я бросил взгляд на высотомер. Он показывал две тысячи метров, и мы стремительно теряли высоту.

— Передайте сигнал об аварии и приготовьтесь покинуть корабль! — крикнул я.

— Мэйдэй! Мэйдэй! — раздался голос радиста. — Экспериментальный самолет Корда. Падаем в Тихий, примерно в ста двадцати пяти милях на запад от Сан-Диего. Мэйдэй! Мэйдэй!

Щелчок — и сообщение стало передаваться снова. Кто-то тронул меня за плечо, и я быстро обернулся. Увидев радиста, я на мгновение остолбенел, забыв о том, что сигнал передается автоматически.

— Мы останемся, если нужно, — сказал он.

— Нет, моряк, это не во имя Бога и отечества! Это ради денег! Уходите!

Амос остался в своем кресле.

— Ты тоже, Амос! — крикнул я.

Он не ответил. Просто отстегнул ремни и встал. Я услышал, как открылась дверь: они направились к аварийному выходу в пассажирском отсеке.

Высотомер показывал тысячу триста. Я выключил первый и шестой: может, удастся посадить самолет, если в двигателях останется топливо. Вспыхнула еще одна красная лампочка, говоря, что открылся аварийный выход. Вскоре я увидел, как один за другим раскрылись три парашюта. Я снова взглянул на панель. Девятьсот метров.

Услышав шум позади себя, я обернулся. Амос садился обратно в свое кресло.

— Я же велел тебе уходить! — заорал я.

Он взялся за штурвал.

— Ребята в безопасности. Я подумал, что у нас двоих есть шанс посадить его на воду.

— А если нет? — зло крикнул я.

— Мы немного потеряем. В отличие от них, у нас впереди осталось не так много времени. Кроме того, эта малышка чертовски дорогая!

— Ну и что? — проорал я. — Это не твои деньги!

Он посмотрел на меня со странным осуждением.

— В этот самолет вложены не только деньги. Я его построил!

Мы были в трехстах метрах над водой, когда третий двигатель начал загибаться. Мы навалились на штурвал в надежде компенсировать крен. Высота была семьдесят метров, когда третий отключился, и мы завалились на правое крыло.

— Выключай двигатели! — закричал Амос. — Мы падаем!

Я щелкнул выключателем в тот самый момент, когда правое крыло коснулось воды. Оно сразу же отломилось, и самолет с силой ударился о воду. Привязной ремень врезался мне в живот, так что я чуть не закричал от боли, но давление внезапно ослабло. Я огляделся. Мы тяжело покачивались на волнах; левое крыло торчало в небо. В кабину уже начала просачиваться вода.

— Давай выбираться отсюда ко всем чертям, — крикнул Амос и, добравшись до двери, попытался открыть ее. Она не поддавалась, и он ударил ее всем телом.

— Заклинило!

Я попытался открыть запасной люк над креслом пилота, но и он не поддавался. Рама деформировалась, так что открыть люк можно было разве что динамитом.

Амос не мешкал. Схватив гаечный ключ из экстренного набора инструментов, он изо всех сил ударил им по стеклу иллюминатора, и затем, бросив ключ, швырнул мне спасательный жилет.

— О’кей, — сказал он. — Выбирайся.

Я ухмыльнулся.

— Будем соблюдать морские традиции, Амос. Капитан покидает корабль последним. Только после вас, сэр!

— Ты спятил! — заорал он. — Я не пролезу в эту дырку, даже если меня распилить пополам!

— Не такой уж ты большой, — ответил я. — Мы попытаемся.

Внезапно он улыбнулся. Мне следовало бы знать, что этой его улыбке доверять нельзя. Этот волчий оскал появлялся всегда, когда он собирался сделать тебе какую-нибудь гадость.

— Ладно. Капитан — ты.

— Вот так-то лучше, — сказал я, собираясь подсадить его к иллюминатору. — Я знал, что рано или поздно ты наконец поймешь, кто из нас босс.

Но он так и не понял. Я даже не увидел, чем он меня треснул. Я вырубился, но не полностью. Я сознавал происходящее, но ничего не мог поделать. Все мое тело — руки, ноги, голова и все остальное — стали чужими.

Я почувствовал, как Амос толкнул меня к иллюминатору. Потом меня обожгла боль, словно кошачьи когти впились мне в лицо, и я стал падать. Мое падение длилось тысячу часов и тысячу миль, и все это время я искал кольцо парашюта. Я рухнул на крыло, с трудом поднялся и попытался вскарабкаться к иллюминатору.

— Вылезай оттуда, ты, грязный сукин сын! — кричал я, плача. — Вылезай, и я убью тебя!

В этот момент самолет сильно накренился, и какой-то обломок сбил меня в воду. Раздалось негромкое шипение; это спасательный жилет стал наполняться воздухом. Оказавшись в его упругих объятиях, я уронил голову на мягкую подушку и потерял сознание.

5

Хлебнув соленой воды, я чуть не задохнулся, закашлялся и стал яростно выплевывать ее. Открыв глаза, я увидел, что звезды все еще мерцают надо мной, но на востоке небо начало бледнеть. Мне показалось, что вдалеке послышался шум мотора, но, возможно, это звенело у меня в ушах.

Нога ныла, словно я ее отсидел, и когда я пошевелился, боль стрельнула мне прямо в голову. Меня замутило, звезды закружились вокруг меня. Смотреть на них было трудно, так что я отключился.

* * *

Солнце становилось все ярче и ярче. Ярче и ярче. Я открыл глаза. Тонкий луч света бил прямо в лицо. Я заморгал, и луч ушел в сторону. Теперь я мог видеть. Я лежал на столе в белой комнате, и надо мной стоял человек в белом халате и белой шапочке. Пучок света исходил из маленького зеркальца, которое закрывало его глаз. На его лице я разглядел маленькие волоски, которые пропустила бритва. Его губы были сурово сжаты.

— Боже мой! — послышался голос из-за его спины. — Во что превратилось его лицо! Похоже, в нем не меньше ста осколков стекла.

Я скосил глаза и увидел фигуру второго мужчины. Первый повернулся к нему:

— Заткнись, идиот! Не видишь, он пришел в себя?

Я попытался поднять голову, но почувствовал быстрое легкое прикосновение к своему плечу, и в следующее мгновение увидел ее лицо. Оно смотрело на меня с состраданием и милосердием.

— Дженни!

Она заставила меня опуститься обратно на подушку и обратилась к кому-то надо мной.

— Позвоните доктору Розе Штрассмер в клинику Колтона в Санта-Монике. Скажите ей, что Джонас Корд попал в катастрофу и чтобы она немедленно ехала.

— Хорошо, сестра Томас, — послышался голос молодой девушки и удаляющиеся шаги.

Нога и бок снова заболели, и я скрипнул зубами. На мгновение я закрыл глаза, а потом взглянул на Дженни и прошептал:

— Дженни! Прости меня, Дженни!

— Все хорошо, Джонас, — прошептала она мне в ответ, и я ощутил укол иглы в руку. — Не надо разговаривать. Теперь все хорошо.

Я благодарно улыбнулся ей, и засыпая, смутно удивился тому, что ее красивые волосы покрыты смешной белой накидкой.

6

Из окна, с улицы, залитой ярким солнцем, доносились звуки ликования. С военной базы в Сан-Диего время от времени доносились триумфальные гудки кораблей. Это длилось всю ночь: в начале вечера пришло известие о капитуляции Японии. Война окончена.

Теперь я знал то, о чем мне пытался сказать Отто Штрассмер. Из газет и радиоприемника над моей кроватью. Они рассказали о крохотном контейнере с атомами, который привел человечество к вратам рая. Или ада. Я попытался лечь поудобнее, и блок, поддерживавший мою ногу, прибавил свой мышиный писк к остальным звукам.

Мне очень повезло, как сказала одна из медсестер. Повезло. Правая нога была сломана в трех местах, правое бедро в одном; несколько ребер раздробило. И я смотрел на мир сквозь узкие щели в бинтах, которыми было обмотано мое лицо, кроме отверстий для глаз, носа и рта. Но мне повезло. Я остался жив.

В отличие от Амоса, который все еще сидел в кабине «Центуриона» на дне океана, на глубине ста метров. Бедняга Амос. Трое членов экипажа были найдены целыми и невредимыми; я остался жив Божьей милостью и благодаря рыбакам, которые подобрали меня и доставили на берег. А Амос сидит в своей подводной могиле за штурвалом самолета, который он построил и не позволил мне испытывать в одиночку.

Я вспомнил голос бухгалтера, звонившего из Лос-Анджелеса. Он утешил меня:

— Не беспокойтесь, мистер Корд. Мы можем списать все за счет налога на прибыль. В этом случае потери составят менее двух миллионов…

Я швырнул трубку на рычаг. Все это прекрасно. Но как списать другое — жизнь человека, погибшего из-за моей жадности? Существуют ли соответствующие бухгалтерские статьи? Это я убил Амоса, и что бы я ни списывал со своей души, к жизни его не вернешь.

Дверь открылась, и вошла Роза с практикантом и медсестрой, катившей тележку.

— Привет, Джонас, — улыбнулась она.

— Привет, Роза, — пробубнил я сквозь бинты. — Опять пора их менять? Я ждал тебя не раньше послезавтра.

— Война кончилась.

— Да. Знаю.

— А когда я встала сегодня утром, утро было таким прекрасным, что я решила слетать сюда и снять повязку.

— Понятно. Никогда не мог понять, какой логикой руководствуются врачи.

— Это не врачебная, а женская логика.

Я засмеялся.

— Какой бы ни была эта логика, я рад. Приятно избавиться от этих бинтов, хотя бы ненадолго.

Она продолжала улыбаться, но глаза ее посерьезнели.

— На этот раз я сниму их насовсем, Джонас, — сказала она и взяла с тележки ножницы.

Внезапно мне стало страшно расставаться с бинтами. Они покрывали мое лицо как кокон, я чувствовал себя защищенным от любопытных взглядов.

Роза почувствовала мой страх.

— Первое время лицо будет немного болеть, — предупредила она. — Особенно когда мышцы снова начнут работать. Но это пройдет. Не можем же мы навсегда спрятаться за маской, правда?

Когда бинты были сняты, я почувствовал себя новорожденным и попытался увидеть свое отражение у нее в глазах, но они смотрели на меня без всякого выражения, с чисто профессиональным интересом. Ее пальцы прикоснулись к моим щекам, подбородку, затем пригладили волосы на висках.

— Закрой глаза, — она легко коснулась моих век. — Открой.

Я взглянул на нее. Ее лицо оставалось спокойным.

— Улыбнись, — сказала она, изобразив широкую, лишенную юмора улыбку. — Вот так.

Я ухмыльнулся, и мои щеки сразу же обожгло болью. Но я продолжал улыбаться.

— О’кей, — она вдруг улыбнулась по-настоящему. — Достаточно.

Я перестал улыбаться и беззаботно спросил:

— Ну как, док? Ужасно?

— Неплохо, — ответила она бесстрастно. — Ты ведь никогда не был потрясающим красавцем.

Она взяла зеркальце с тележки.

— Вот, взгляни сам.

Мне пока не хотелось себя видеть.

— А можно я сначала покурю?

Она молча положила зеркальце и достала из кармана халата пачку сигарет. Присев на край кровати, она раскурила сигарету и протянула ее мне. Затянувшись, я ощутил сладковатый привкус ее помады.

— Ты сильно порезался, когда Уинтроп проталкивал тебя через иллюминатор. Но, к счастью…

— Откуда ты знаешь об этом? — прервал ее я. — Об Амосе, я имею в виду. Как ты узнала?

— От тебя. Когда ты был под наркозом. К счастью, ни одна из основных лицевых мышц не пострадала. Были в основном поверхностные порезы. Нам удалось быстро пересадить кожу. И успешно.

Я протянул руку.

— Давай зеркало, док!

Она взяла у меня сигарету и вручила мне зеркало. Взглянув в него, я похолодел.

— Док! Но я же вылитый отец!

Она взяла у меня зеркало и улыбнулась.

— Правда, Джонас? Но ведь ты всегда так выглядел.

* * *

Чуть позже Робер принес мне газеты: все писали только о капитуляции Японии. Я отбросил их в сторону.

— Принести вам что-нибудь почитать, мистер Джонас?

— Нет, — ответил я. — Нет, спасибо. Нет настроения.

— Хорошо, мистер Джонас. Наверное, вам лучше поспать.

Робер двинулся к двери.

— Робер!

— Да, мистер Джонас?

— Я… — я замялся, автоматически дотронувшись до щеки. — Я всегда так выглядел?

На его лице вспыхнула белозубая улыбка.

— Да, мистер Джонас.

— Как мой отец?

— Точь-в-точь он.

Я молчал. Странно. Всю жизнь стараешься быть не похожим на человека, а потом узнаешь, что сходство навязано тебе кровью.

— Что-нибудь еще, мистер Джонас?

Я покачал головой.

— Постараюсь уснуть.

Откинувшись на подушку, я закрыл глаза. Звуки с улицы стали постепенно уходить на периферию моего сознания. Я спал. Но довольно скоро проснулся, почувствовав чье-то присутствие. Открыв глаза, я увидел Дженни.

— Привет, Джонас, — улыбнулась она.

— Я спал, — по-детски сказал я. — И мне снилось что-то глупое. Что мне много сотен лет.

— Прекрасный сон. Я рада. Такие сны помогают быстрее поправиться.

Я приподнялся на локте, и блок скрипнул, когда я потянулся за сигаретами. Дженни быстро взбила подушку и подложила мне под спину. Я закурил и окончательно проснулся.

— Через несколько недель тебе снимут гипс, и ты выйдешь отсюда.

— Надеюсь, Дженни, — ответил я и тут только заметил, что на ней нет больничного халата.

— Первый раз вижу тебя в этой черной накидке, Дженни. Это что-нибудь означает?

— Нет, Джонас. Так я одета всегда, когда не дежурю в больнице.

— Значит, сегодня у тебя выходной?

— У тех, кто служит Богу, не бывает выходных, — просто сказала она. — Нет, Джонас. Я пришла попрощаться.

— Попрощаться? Не понимаю. Ты же сказала, что меня…

— Я уезжаю, Джонас.

— Уезжаешь? — недоуменно переспросил я.

— Да, Джонас. На Филиппины. Там мы восстанавливаем больницу, разрушенную во время войны.

— Не может быть, Дженни! Как же ты останешься без знакомых, без родного языка? Ты будешь чужой там, одинокой!

Она дотронулась до крестика, висевшего на кожаном шнурке. Взгляд ее глубоких серых глаз стал еще безмятежнее.

— Я никогда не одинока. Он всегда со мной.

— Не надо, Дженни! Это была только временная профессия. Ты ведь имеешь право отказаться. Впереди еще три года испытательного срока, прежде чем ты дашь обет. Твое место не здесь, Дженни. Ты пришла сюда только потому, что была обижена и зла. Ты слишком молода и прекрасна, чтобы спрятаться под черной мантией!

Она молчала.

— Неужели ты не понимаешь, Дженни? Я хочу, чтобы ты вернулась туда, где твое настоящее место!

Она закрыла глаза, а когда открыла их снова, я увидел, что они наполнены слезами. Но когда она заговорила, в ее голосе звучала абсолютная уверенность.

— Это ты не понимаешь, Джонас. Мне никуда не нужно возвращаться, потому что мое место здесь, в Его доме.

Я хотел возразить, но она жестом остановила меня.

— Ты думаешь, я пришла к Нему из злости или от обиды? Ошибаешься. К Богу не бегут от жизни, к Нему бегут, чтобы обрести жизнь. Всю жизнь я искала Его и не знала об этом. Здесь, в Его доме, я познала великую любовь. Его любовь дает мне уверенность, защиту и счастье. — Она помолчала, глядя на крестик в своей руке. Когда она снова взглянула на меня, ее глаза были чистыми и безоблачными. — Кто может предложить мне больше, чем Бог?

Я ничего не ответил.

Она протянула мне левую руку. Я увидел на ее безымянном пальце массивное серебряное кольцо.

— Он позвал меня в Свой дом, — мягко сказала она, — и я надела Его кольцо, чтобы обитать там всегда.

Я взял ее руку и прижался к кольцу губами. Она нежно погладила меня по голове и встала.

— Я буду часто думать о тебе, мой друг, — ласково произнесла она. — И молиться за тебя.

Я молча потушил сигарету. В ее глазах была красота, которой я прежде никогда не замечал.

— Спасибо, сестра, — негромко сказал я.

Она повернулась и ушла, а я уткнулся в подушку и заплакал.

7

Меня выписали из больницы в начале сентября. Я сидел в инвалидной коляске, наблюдая за тем, как Робер упаковывает мои вещи, — и тут вошел Невада.

— Привет, паренек!

— Невада! Что ты здесь делаешь?

— Приехал отвезти тебя домой.

Я рассмеялся. Странно: иногда не вспоминаешь человека годами, а потом вдруг страшно радуешься встрече с ним.

— В этом не было необходимости, — сказал я. — Робер справился бы и сам.

— Это я попросил мистера Неваду приехать, мистер Джонас, — сказал Робер. — На ранчо бывает сильно одиноко, когда сидишь без дела.

— А я решил, что мне пора уехать в отпуск, — сказал Невада. — Война кончилась, а шоу закрылось на зиму. И Марта обожает ухаживать за больными. Она уже там, приводит все в порядок.

Робер захлопнул чемодан и щелкнул замком.

— Все готово, мистер Невада.

— Тогда поехали, — сказал он и покатил мою коляску.

— Нам придется заехать в Бербэнк, — сказал я. — Мак приготовил для меня целую кипу бумаг.

Мы прилетели туда в два часа дня. Когда Невада вкатил меня в кабинет, Мак встал из-за стола.

— Знаешь, Джонас, впервые на моей памяти ты сидишь.

Я рассмеялся.

— Пользуйся моментом. Врачи говорят, что через пару недель я буду как новенький.

— Ну, воспользуюсь своей удачей. Катите его к столу, ребята, ручка уже готова!

Было почти четыре часа, когда я кончил подписывать бумаги. Устало взглянув на Мака, я спросил:

— Что еще у вас новенького?

Мак подошел к столу у стены.

— Вот что.

Он снял чехол с какой-то штуки, похожей на радиоприемник с окошком.

— Что это?

— Первый продукт фирмы «Электроника Корда», — гордо сказал он. — Телевизор.

— Телевизор?

— Изображение передается по воздуху, так же как радиосигналы, и воспроизводится на этом экране.

— А, над этой штукой начали работать перед самой войной. Ничего не получилось.

— Теперь получилось, — сказал Мак. — Это новое открытие. Все радио- и электронные компании начинают им заниматься. Хочешь посмотреть в действии?

— Конечно.

Он подошел к телефону и сказал в трубку:

— Дайте мне лабораторию.

Он вернулся к телевизору и включил его. Окошко засветилось, и на нем начали появляться круги и полоски, постепенно превратившиеся в надпись: «Фирма „Корд“ представляет». Внезапно надпись сменилась изображением всадника, скачущего прямо в камеру. Когда лицо показали крупным планом, я узнал Неваду. Это была сцена из «Ренегата». Минут пять мы смотрели молча, а потом Невада сказал:

— Черт побери! Так вот почему они захотели купить мои старые картины!

— О чем ты? — спросил я.

— Меня уговаривают продать те девяносто с чем-то картин, которые принадлежат мне. И за хорошие деньги — по пять тысяч.

Мгновение я смотрел на него, а потом сказал:

— Я усвоил одно хорошее правило кинобизнеса. Никогда не продавай то, за что можешь получать проценты.

— Ты думаешь, мне следует давать их напрокат?

— Да. Я их знаю. Раз они покупают за пять, значит рассчитывают получить пятьдесят.

— Я плохо смыслю в этих делах, — признался Невада. — Не мог бы ты этим заняться, Мак?

— Не знаю, Невада. Я же не агент.

— Соглашайся, Мак, — сказал я. — Помнишь, ты говорил, что хочешь заниматься конкретными делами?

Макалистер неожиданно улыбнулся.

— О’кей, Невада. Кстати, Джонас, мы так и не нашли замену Боннеру. Адвокат — неподходящий президент для кинокомпании. Я ведь ничего не смыслю в кино.

Я задумался. Он был прав. Но кто тогда? Только Дэвид, но он погиб. Да и мне это было неинтересно. У меня не осталось ни новых идей, ни желания открыть новую звезду. Кроме того, эта маленькая коробочка скоро появится в каждом доме. Она будет перемалывать столько фильмов, сколько кинотеатрам и не снилось. Но мне все равно было неинтересно. Даже ребенком я знал, что когда игрушка надоедает — она надоедает навсегда.

— Продай кинотеатры, Мак.

— Что? — воскликнул он, не поверив своим ушам. — Да ведь только они и приносили прибыль!

— Продай кинотеатры, — повторил я. — Через десять лет в них никто не пойдет. Все будут смотреть кино, сидя у себя дома.

Мак изумленно воззрился на меня.

— А что мне делать со студией? — спросил он не без сарказма. — Тоже продать?

— Да, — негромко ответил я. — Но не сейчас. Лет через десять. Когда людям, которые будут делать картины для этой коробочки, понадобится место.

— А что прикажешь делать с ней сейчас? Пусть разлагается?

— Нет. Сдавай ее внаем, как старую «Голдвин». Если она будет окупаться или работать с небольшим убытком, я не стану жаловаться.

— Ты это серьезно?

— Да, — ответил я, переведя взгляд наверх, на крыши студии. Я впервые увидел их по-настоящему.

— Мак, видишь ту крышу? — Он проследил за моим взглядом. — Первым делом, — тихо добавил я, — вели покрасить ее в белый цвет.

В машине Невада странно посмотрел на меня и почти печально спросил:

— Ничего не изменилось, да, Джонас?

— Верно, не изменилось, — устало согласился я.

8

Мы с Невадой сидели на террасе под полуденным солнцем. Марта принесла чай, и в этот момент послышался шум машины.

— Интересно, кто это? — спросила Марта.

— Может, врач, — ответил я.

Старый док Хэнли приезжал каждую неделю осматривать меня. Но когда машина подъехала ближе, я понял, кто это. Я встал навстречу Монике и Джоан, направлявшихся к нам.

— Привет!

Моника объяснила, что они забрали последние вещи из Калифорнии и заехали ко мне по пути в Нью-Йорк, так как Моника хотела поговорить со мной об Амосе. Я заметил, как Марта многозначительно посмотрела на Неваду. Тот встал и взглянул на Джоан.

— У меня есть послушный гнедой конек, который мечтает о том, чтобы какая-нибудь молодая леди вроде тебя проехалась на нем верхом.

Девочка посмотрела на него с обожанием: он был настоящим живым героем!

— Не знаю, — смущенно сказала она. — Я никогда раньше не ездила верхом…

— Я тебя научу, — ответил Невада. — Это совсем просто.

— Но она неподходяще одета, — усомнилась Моника.

Это было так. На Джоан было нарядное платье, в котором она ужасно походила на мать.

— У меня есть джинсы, — быстро нашлась Марта. — Они очень сели после стирки, и Джоан как раз подойдут.

Не знаю, чьи это были джинсы, но одно я знал точно: Марте они не принадлежали никогда. На четырнадцатилетней Джоан они сидели как влитые. Она собрала свои темные волосы в хвост, и ее лицо показалось мне странно знакомым. Но я так и не понял, почему.

Проводив ее взглядом, я повернулся к Монике. Она улыбалась мне. Я ответно улыбнулся и сказал:

— Она взрослеет. Красивая будет девушка.

— Сегодня — ребенок, завтра — уже юная леди. Дети растут слишком быстро.

Я кивнул. Мы были одни, и на мгновение между нами воцарилось неловкое молчание. Я достал сигарету.

— Хочу рассказать тебе про Амоса.

Когда я кончил свой рассказ, в ее глазах не было слез — только печаль.

— Я не могу о нем плакать, Джонас. Я слишком часто плакала по его вине. Понимаешь?

Я кивнул.

— В жизни он сделал много дурного. Я рада, что хоть раз он поступил правильно.

— Он поступил очень мужественно. Мне всегда казалось, что он меня ненавидит.

— Да, он тебя ненавидел. Потому что ты был тем, чем сам он не стал. Решительным, богатым и удачливым. Наверное, в конце концов он понял, как глупо это было и сколько он уже тебе навредил. И он попытался это исправить.

— Чем он мне навредил? У нас были чисто деловые отношения.

Она странно посмотрела на меня.

— Ты до сих пор так и не понял?

— Нет.

— Значит, уже не поймешь, — сказала она, подходя к перилам.

От загона до нас доносился смех Джоан. У нее неплохо получалось для начинающей. Я взглянул на Монику.

— Она словно родилась в седле.

— Почему бы и нет? Говорят, такие вещи передаются по наследству.

— Я не знал, что ты ездишь верхом.

Она обиженно и сердито взглянула на меня.

— Я — не единственный родитель Джоан, — огрызнулась она.

Моника впервые упомянула отца Джоан. Эта поздняя обида была мне непонятна.

Послышался шум старого автомобиля доктора Хэнли. Выйдя из машины, он остановился возле ограды.

— Это док Хэнли, — пояснил я. — Он приехал осмотреть меня.

— Ну, не буду тебя задерживать, — холодно сказала Моника. — До свидания.

Она спустилась по ступенькам и направилась к загону. Я озадаченно смотрел ей вслед. Никогда я не понимал ее настроений.

— Робер отвезет вас на станцию, — крикнул я ей вслед.

— Спасибо! — бросила она через плечо.

Уходя, она обменялась с врачом парой фраз. Я вернулся в дом, в кабинет моего отца. Моника всегда была вспыльчивой, но пора бы уж ей научиться сдерживаться. Я улыбнулся, вспомнив, как она удалялась, возмущенно вскинув голову. Она очень неплохо выглядела для своего возраста. Мне сорок один, значит ей — тридцать четыре.

* * *

Док Хэнли любил поговорить. Он мог заговорить человека до умопомрачения, но что поделаешь: все молодые врачи были в армии.

Только в половине седьмого он кончил осмотр и стал закрывать свой чемоданчик.

— Все в порядке, — сказал он. — Но будь моя воля, я оставил бы вас в больнице еще на месяц.

Невада стоял, привалившись к стене, и с улыбкой смотрел, как я натягиваю брюки. Я пожал плечами.

— Когда мне можно начинать ходить? — спросил я.

Док Хэнли посмотрел на меня поверх очков.

— Хоть сейчас.

— А мне казалось, что вы не согласны с городскими врачами и хотите, чтобы я лежал?

— Я не согласен с ними, — ответил Хэнли. — Но раз уж вы не в больнице и с этим ничего не поделаешь, то начинайте двигаться.

Он захлопнул чемоданчик, выпрямился и шагнул к двери. Обернувшись, он сказал:

— Какая у вас славная дочка.

Я уставился на него.

— Дочь?

— Ну да, — ответил он. — Она как две капли воды похожа на вас в детстве.

Я не нашелся, что ответить. Неужели он спятил? Все знают, что Джоан — не моя дочь.

Док вдруг рассмеялся и хлопнул себя по бедру.

— Никогда не забуду, как ее мать пришла ко мне на прием! Тогда она была вашей женой, конечно. Никогда в жизни не видел такого огромного живота. Я еще решил: понятно, почему вы так поспешно поженились. — Он продолжал улыбаться. — Но когда я ее осмотрел, то чуть не упал! Оказалось, что у нее всего шесть недель. Она так нервничала, что ее раздуло от газов, как воздушный шар. Я даже отыскал старые газеты и проверил дату вашей свадьбы. Ребенка вы сделали почти через две недели после свадьбы. И вот что я скажу тебе, мой мальчик: у тебя это здорово получается!

Продолжая пошло хихикать, он удалился.

Я сел, чувствуя в горле тошнотворный ком. Столько лет… И все эти годы я ошибался. Так вот что хотел мне сказать Амос.

Что за комбинация — мы с Амосом. Но он, во всяком случае, сам все понял, не дожидаясь, когда его треснут по голове. А я даже и не пытался увидеть правду. Мне нравилось винить весь мир в моей собственной глупости. И это я воевал с отцом из-за того, что он не любит меня! Самая большая нелепость в моей жизни!

Теперь я, по крайней мере, смог взглянуть правде в лицо. Не в его любви сомневался я, а в своей. Я всегда сознавал, что не могу любить его так, как любил меня он. Я взглянул на Неваду. Он все еще стоял, прислонившись к стене, но уже не улыбался.

— Ты тоже видел?

— Да, — ответил он. — Все видели, кроме тебя.

Я закрыл глаза. Теперь мне все стало ясно. Как в то утро в больнице, когда я взглянул в зеркало и увидел лицо своего отца. Вот почему лицо Джоан показалось мне таким знакомым. Это было лицо ее отца. Мое собственное.

— Что же мне делать, Невада?! — застонал я.

— А что тебе хочется сделать, сынок?

— Вернуть их.

— Ты уверен?

Я кивнул.

— Тогда верни, — сказал он и взглянул на часы. — До отхода поезда еще пятнадцать минут.

— Но как? Нам туда не успеть!

— Есть телефон.

Я заковылял к телефону. Позвонил начальнику вокзала в Рено и попросил подозвать Монику. Ожидая, пока она подойдет к телефону, я взглянул на Неваду. Мне стало страшно, и я, как в детстве, искал у него поддержки.

— А вдруг она не захочет вернуться?

— Она вернется, — уверенно ответил он и улыбнулся. — Она все еще любит тебя. Об этом тоже знают все, кроме тебя.

В трубке послышался ее встревоженный голос:

— Джонас, что с тобой? Что-то случилось?

Секунду я не мог вымолвить ни слова, а потом сумел произнести:

— Моника, не уезжай!

— Но мне нужно приступить к работе в конце недели.

— К черту работу, ты нужна мне!

Телефон молчал, и на секунду мне показалось, что она бросила трубку.

— Моника!

— Слушаю, Джонас.

— Я был неправ все это время. Я не знал о Джоан. Поверь мне.

Снова тишина.

— Пожалуйста, Моника!

Она заплакала, и я услышал шепот в трубке:

— Ох, Джонас, я всегда тебя любила.

Я взглянул на Неваду. Он улыбнулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

Я услышал, как она всхлипнула, а потом ее голос вдруг стал ясным и полным любви:

— Когда Джоан была маленькой, ей всегда хотелось братика.

— Приезжай скорее, — сказал я. — Сделаю, что смогу.

Она рассмеялась и повесила трубку. Я сидел, продолжая держать трубку в руке. Мне казалось, что так Моника ближе ко мне. Я взглянул на фотографию отца над столом.

— Ну что, старик, — сказал я, впервые в жизни попросив его одобрения, — теперь я поступил правильно?

Table of Contents

Гарольд Роббинс Охотники за удачей

КНИГА ПЕРВАЯ ДЖОНАС. 1925

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

КНИГА ВТОРАЯ ИСТОРИЯ НЕВАДЫ СМИТА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

КНИГА ТРЕТЬЯ ДЖОНАС. 1930

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ ИСТОРИЯ РИНЫ МАРЛОУ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

КНИГА ПЯТАЯ ДЖОНАС. 1935

1

2

3

4

5

6

7

КНИГА ШЕСТАЯ ИСТОРИЯ ДЭВИДА ВУЛФА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

КНИГА СЕДЬМАЯ ДЖОНАС. 1940

1

2

3

4

5

6

7

8

9

КНИГА ВОСЬМАЯ ИСТОРИЯ ДЖЕННИ ДЕНТОН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

КНИГА ДЕВЯТАЯ ДЖОНАС. 1945

1

2

3

4

5

6

7

8