Annotation

В этом юбилейном издании, приуроченном к 250-летию со дня рождения великого английского поэта и художника, впервые в России знаменитый поэтический диптих Блейка «Песни Неведения и Познания» сопровождается полным сводом графических листов, сделанных самим автором. Эти иллюстрации в значительной степени дополняют и проясняют поэтический текст.

Помимо этого в издании использованы фрагменты других живописных и графических произведений У. Блейка.

Все стихи цикла представлены в двух и более вариантах перевода, многие переводы публикуются впервые.

Обширная сопроводительная статья и комментарии облегчают понимание английского оригинала.

- Стихотворения: Сборник

- Songs of Innocence

- Introduction

- The Shepherd

- The Echoing Green

- The Lamb

- The Little Black Boy

- The Blossom

- The Chimney Sweeper

- The Little Boy Lost

- The Little Boy Found

- Laughing Song

- A Cradle Song

- The Divine Image

- Holy Thursday

- Night

- Spring

- Nurse's Song

- Infant Joy

- A Dream

- On Another's Sorrow

- Songs of Experience

- Introduction

- Earth's Answer

- The Clod and the Pebble

- Holy Thursday

- The Little Girl Lost

- The Little Girl Found

- The Chimney Sweeper

- Nurse's Song

- The Sick Rose

- The Fly

- The Angel

- The Tyger

- My Pretty Rose-Tree

- Ah! Sun-flower

- The Lily

- The Garden of Love

- The Little Vagabond

- London

- The Human Abstract

- Infant Sorrow

- A Poison Tree

- A Little Boy Lost

- A Little Girl Lost

- То Tirzah

- The Schoolboy

- The Voice of the Ancient Bard

- From "Poetical Sketches"

- Song

- То Spring

- То Summer

- To Autumn

- То Winter

- Mad Song

- То the Muses

- Blind Man's Buff

- Gwin, King of Norway

- From "King Edward the Third"

- From "An Island in the Moon"

- To be or not to be

- Leave, О leave me to my sorrows;

- From "The Rossetti Manuscript"

- (1789-1793)

- "Never seek to tell thy love..."

- "I saw a Chapel all of gold..."

- "I asked a thief to steal me a peach..."

- "I heard an Angel singing..."

- A Cradle Song

- "I fear'd the fury of my wind..."

- Infant Sorrow

- "Thou hast a lap full of seed..."

- In a Mirtle Shade

- To Nobodaddy

- The Wild Flower's Song

- "О lapwing! thou fliest around the heath..."

- Soft Snow

- Merlin's Prophecy

- Day

- "Why should I care for the men of Thames..."

- "Abstinence sows sand all over..."

- "If you trap the moment before it's ripe..."

- "Не who bends to himself a Joy..."

- Riches

- An Answer to the Parson

- "Soft deceit & idleness..."

- "Let the Brothels of Paris be opened..."

- (1800-1803)

- "My Spectre around me night and day..."

- "When Klopstock England defied..."

- "Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau..."

- "When a man has married a wife..."

- On the Virginity of the Virgin Mary and Johanna Southcott

- Morning

- "Now Art has lost its mental charms..."

- (1808-1811)

- To F[laxman]

- "Here lies John Trot, the friend of all mankind..."

- "I was buried near this dyke..."

- "My title as a genius thus is prov'd..."

- "Grown old in Love..."

- "All pictures that's panted with sense and with thought..."

- "Why was Cupid a boy..."

- "I asked my dear friend Orator Prig..."

- "Having given great offence by writing in prose..."

- "Some people admire the work of a fool..."

- "Since all the riches of this world..."

- "I rose up at the dawn of day..."

- The  Pickering Manuscript

- The Smile

- The Golden Net

- The Mental Traveller

- The Land of Dreams

- Mary

- The Crystal Cabinet

- The Grey Monk

- Auguries of Innocence

- Long John Brown and Little Mary Bell

- William Bond

- Величие Блейка

- Комментарии

- Комментарии

- Songs of Innocence and of Experience,

- Песни Неведения и Познания,

- SONGS OF INNOCENCE

- INTRODUCTION

- THE LAMB

- THE LITTLE BLACK BOY

- THE CHIMNEY SWEEPER

- THE LITTLE BOY LOST

- A CRADLE SONG

- THE DIVINE IMAGE

- HOLY THURSDAY

- NIGHT

- A DREAM

- ON ANOTHER'S SORROW

- SONGS OF EXPERIENCE

- INTRODUCTION

- EARTH'S ANSWER

- HOLY THURSDAY

- THE LITTLE GIRL LOST

- THE LITTLE GIRL FOUND

- THE CHIMNEY SWEEPER

- NURSE'S SONG

- THE SICK ROSE

- THE FLY

- THE ANGEL

- THE TYGER

- АН! SUN-FLOWER

- THE GARDEN OF LOVE

- LONDON

- THE HUMAN ABSTRACT

- INFANT SORROW

- A LITTLE BOY LOST

- ТО TIRZAH

- From "Poetical Sketches"

- Из книги «Поэтические Наброски»

- SONG

- TO SPRING

- ТО WINTER

- MAD SONG

- ТО THE MUSES

- BLIND MAN'S BUFF

- GWIN, KING OF NORWAY

- FROM "KING EDWARD THE THIRD"

- From "An Island in The Moon"

- From "The Rossetti Manuscript"

- Из «Манускрипта Россетти»

- 1789—1793

- "NEVER SEEK ТО TELL THY LOVE..."

- "I SAW A CHAPEL ALL OF GOLD..."

- "I HEARD AN ANGEL SINGING..."

- A CRADLE SONG

- INFANT SORROW

- ТО NOBODADDY

- MERLIN'S PROPHECY

- "WHY SHOULD I CARE FOR THE MEN OF THAMES..."

- "LET THE BROTHELS OF PARIS BE OPENED..."

- 1800—1803

- "MY SPECTRE AROUND MENIGHT AND DAY..."

- "WHEN KLOPSTOCK ENGLAND DEFIED..."

- "MOCK ON, MOCK ON, VOLTAIRE, ROUSSEAU,,,"

- ON THE VIRGINITY OF THE VIRGIN MARY AND JOHANNA SOUTHCOTT

- MORNING УТРО

- 1808—1811

- 1808—1811

- "HERE LIES JOHN TROT, THE FRIEND OF ALL MANKIND..."

- "GROWN OLD IN LOVE..."

- "ALL PICTURES THAT'S PANTED WITH SENSE AND WITH THOUGHT..."

- "WHY WAS CUPID A BOY..."

- "ALL PICTURES THAT'S PANTED WITH SENSE AND WITH THOUGHT..."

- "HAVING GIVEN GREAT OFFENCE BY WRITING IN PROSE..."

- "I ROSE UP AT THE DAWN OF DAY..."

- THE PICKERING MANUSCRIPT

- МАНУСКРИПТ ПИКЕРИНГА

- THE SMILE

- THE GOLDEN NET

- THE MENTAL TRAVELLER

- THE CRYSTAL CABINET

- AUGURIES OF INNOCENCE

- LONG JOHN BROWN AND LITTLE MARY BELL

- WILLIAM BOND

- Даты жизни и творчества Блейка

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

Стихотворения: Сборник

Songs of Innocence

Песни Неведения

Introduction

Introduction

Piping down the valleys wild,

Piping songs of pleasant glee,

On a cloud I saw a child,

And he laughing said to me:

'Pipe a song about a Lamb!'

So I piped with merry cheer.

'Piper, pipe that song again;'

So I piped: he wept to hear.

'Drop thy pipe, thy happy pipe;

Sing thy songs of happy cheer:'

So I sang the same again,

While he wept with joy to hear.

'Piper, sit thee down and write

In a book, that all may read.'

So he vanish'd from my sight,

And I pluck'd a hollow reed,

And I made a rural pen,

And I stain'd the water clear,

And I wrote my happy songs

Every child may joy to hear.

Вступление

Перевод С. Маршака

Дул я в звонкую свирель.

Вдруг на тучке в вышине

Я увидел колыбель,

И дитя сказало мне:

— Милый путник, не спеши.

Можешь песню мне сыграть? —

Я сыграл от всей души,

А потом сыграл опять.

— Кинь счастливый свой тростник

Ту же песню сам пропой! —

Молвил мальчик и поник

Белокурой головой.

— Запиши для всех, певец,

То, что пел ты для меня! —

Крикнул мальчик наконец

И растаял в блеске дня.

Я перо из тростника

В то же утро смастерил,

Взял воды из родника

И землею замутил.

И, раскрыв свою тетрадь,

Сел писать я для того,

Чтобы детям передать

Радость сердца моего!

Вступление

Перевод С. Степанова

Шел я с дудочкой весною,

Занималася заря —

Мальчик в тучке надо мною

Улыбнулся, говоря:

«Песню мне сыграй про агнца!»

Я сыграл — развеселил!

«Ты сыграй-ка это снова!»

Я сыграл — он слезы лил.

«Дудочку оставь и спой мне

То, что прежде ты играл».

и пока я пел ту песню,

Он смеялся и рыдал.

«Выйдет книга неплохая —

Песни эти пусть прочтут», —

Молвил мальчик, исчезая...

Сразу взялся я за труд:

Для письма сломил тростинку,

Бросил в воду горсть земли —

Записал все песни детям,

Чтобы слушать их могли!

Вступление

Перевод В.Топорова

С дудкой я бродил в лесах,

Дул в зеленое жерло.

Вижу: с тучки в небесах

Свесилось дитя мало.

— Про ягненка мне сыграй! —

Я сыграл, как мне велят.

— Ах! и снова начинай! —

Вижу: божий мальчик рад.

— Если в песне есть слова,

Их, счастливец, не таи! —

Спел я, что играл сперва.

Хвалит он слова мои.

— В книжку песню помести

Чтобы все прочесть могли! —

И уж облачко в пути...

Взял я пригоршню земли,

Ею воду замутил

И тростинку поломал:

Без пера и без чернил

Детям книгу написал.

The Shepherd

The Shepherd

How sweet is the Shepherd's sweet lot!

From the morn to the evening he strays;

He shall follow his sheep all the day,

And his tongue shall be filled with praise.

For he hears the lamb's innocent call,

And he hears the ewe's tender reply;

He is watchful while they are in peace,

For they know when their Shepherd is nigh.

Пастух

Перевод С. Маршака

Как завиден удел твой, пастух.

Ты встаешь, когда солнце встает,

Гонишь кроткое стадо на луг,

И свирель твоя славу поет.

Зов ягнят, матерей их ответ

Летним утром ласкают твой слух.

Стадо знает: опасности нет,

Ибо с ним его чуткий пастух.

Пастух

Перевод С. Степанова

Доля пастыря так хороша!

На лугу он встречает рассвет,

До заката овечек пасет —

Доли лучше на свете и нет!

Ибо слышит он агнцев своих,

Бережет их все ночи и дни;

Овцы паствою мирно идут —

Ибо пастыря знают они.

Пастух

Перевод В. Микушевича

Ясным днем хорошо пастуху;

Целы овцы, трава весела;

И напомнив, что солнце вверху,

Языком его движет хвала.

Агнец блеет вблизи на лугу;

Мать-овцу этот голос привлек.

Овцы помнят на каждом шагу:

Пастырь добрый от них недалек.

The Echoing Green

The Echoing Green

The Sun does arise,

And make happy the skies;

The merry bells ring

To welcome the Spring;

The skylark and thrush,

The birds of the bush,

Sing louder around

To the bells' cheerful sound,

While our sports shall be seen

On the Echoing Green.

Old John, with white hair,

Does laugh away care,

Sitting under the oak,

Among the old folk.

They laugh at our play,

And soon they all say:

'Such, such were the joys

When we all, girls and boys,

In our youth time were seen

On the Echoing Green.'

Till the little ones, weary,

No more can be merry;

The sun does descend,

And our sports have an end.

Round the laps of their mothers

Many sisters and brothers,

Like birds in their nest,

Are ready for rest,

And sport no more seen

On the darkening Green.

Звонкий Луг

Чуть солнышко встало —

И все заблистало!

Чиста и ясна,

Приходит весна!

И нет угомону

Ее перезвону,

И песня звонка

У жаворонка!

Мы пляшем в кругу

На Звонком Лугу.

Под дубом зеленым

Со стареньким Джоном

Мамаши сидят —

На игры глядят.

И слышно средь смеха

И звонкого эха:

«Мы тоже детьми

Резвились до тьмы,

Танцуя в кругу

На Звонком Лугу!»

Но в никнущем свете

Усталые дети Глядят на закат,

И тени лежат...

И сестры, и братья,

Цепляясь за платье

Мамаши родной,

Идут на покой.

И тихо в кругу

На темном Лугу.

Смеющееся эхо

Перевод С. Маршака

Солнце взошло,

И в мире светло.

Чист небосвод.

Звон с вышины

Славит приход

Новой весны.

В чаще лесной

Радостный гам

Вторит весной

Колоколам.

А мы, детвора,

Чуть свет на ногах,

Играем с утра

На вешних лугах,

И вторит нам эхо

Раскатами смеха.

Вот дедушка Джон.

Смеется и он.

Сидит он под дубом

Со старым народом,

Таким же беззубым

И седобородым.

Натешившись нашей

Веселой игрой,

Седые папаши

Бормочут порой:

— Кажись, не вчера ли

На этом лугу

Мы тоже играли,

Смеясь на бегу,

И взрывами смеха

Нам вторило эхо!

А после заката

Пора по домам.

Теснятся ребята

Вокруг своих мам.

Так в сумерках вешних

Скворчата в скворешнях,

Готовясь ко сну,

Хранят тишину.

Ни крика, ни смеха

Впотьмах на лугу.

Устало и эхо.

Молчит, ни гугу.

Зеленое ау

Перевод В.Топорова

Чу! солнце встает,

И чист небосвод.

Чу! колокола —

Весна к нам пришла.

Чу! стриж и снегирь,

Весенний псалтырь.

Чу! песни и звон

Друг дружке вдогон.

Раздвинем листву

С зеленым ау!

Вот гладкий пенек,

Сидит старичок.

Вот рядом другой.

Весенний покой.

Вот, глядя на нас,

Он начал рассказ:

«Вот так-то и мы

Плясали до тьмы.

Кидались в листву

С зеленым ау».

Но мальчик устал,

От старших отстал.

А из-за ветвей

Свет солнца слабей.

Эй, брат и сестра,

Домой вам пора!

Эй, крошка-птенец,

Усни, наконец!

Покинем листву

С зеленым ау.

Эхо в Зеленом

Перевод В. Микушевича

Средь вешних небес

Луч солнца воскрес,

Вокруг звонари

Весенней зари,

А сколько птах

Таится в кустах;

Где дрозд, где юла,

И колокола

Звонят нам, гулёнам,

А Эхо в Зеленом.

Джон стар, Джон сед,

Любитель бесед

С такими, как он;

Напомнил им Джон,

Как в прежние дни

Резвились они,

Что вовсе не грех;

Наш слышится смех

Им под небосклоном,

А Эхо в Зеленом.

Лучи отблистали,

Детишки устали;

Солнце село, и нам

Пора по домам;

Хорошо вечерами

Детворе с матерями;

Родительский дом

Схож ночью с гнездом

В краю населенном;

Темнеет в Зеленом.

The Lamb

The Lamb

Little Lamb, who made thee?

Dost thou know who made thee?

Gave thee life, and bid thee feed,

By the stream and o'er the mead;

Gave thee clothing of delight,

Softest clothing, woolly, bright,

Gave thee such a tender voice,

Making all the vales rejoice?

Little Lamb, who made thee?

Dost thou know who made thee?

Little Lamb, I'll tell thee,

Little Lamb, I'll tell thee:

He is called by thy name,

For He calls Himself a Lamb

He is meek, and He is mild;

He became a little child.

I a child, and thou a lamb,

We are called by His name.

Little Lamb, God bless thee!

Little Lamb, God bless thee!

Ягненок

Перевод В. Топорова

Милый! чьей рукой

Сделан ты — такой?

Кто на свет тебя послал,

Кто траву тебе постлал,

Кто привел тебя к ручью,

Шерстку выдумал твою,

Блеять кто тебе велел

Так, чтоб всяк повеселел?

Милый! чьей рукой

Сделан ты — такой?

Слушай и внимай!

Слушай и внимай!

Твой Создатель — тезка твой

Ибо Агнец он Святой;

Кроток он, и нежен он,

Он Дитятей наречен;

Ты ягненок, я дитя,

Он таков, как ты и я.

Твой Творец — Господь!

Твой Творец — Господь!

Агнец

Перевод В. Микушевича

Кем, ягненок, создан ты?

Хочешь знать, кем создан ты?

Кто снабдил тебя травой

И водою ключевой?

Знаешь, кем тебе дано

Мягкое твое руно?

Кто бы в мире сделать мог

Столь приятный голосок?

Кем, ягненок, создан ты?

Хочешь знать, кем создан ты?

Я скажу тебе сейчас,

Я скажу тебе сейчас.

Твой Создатель — тезка твой.

Агнец Божий — Бог Живой.

Наш заботливый Отец,

Он Младенец и Творец.

Ты ягненок, я дитя.

Агнец ты, агнец я.

Бог тебя благослови!

Бог тебя благослови!

Агнец

Перевод С. Маршака

Агнец, агнец белый!

Кем ты, агнец, сделан?

Кто пастись тебя привел

В наш зеленый вешний дол,

Дал тебе волнистый пух,

Голосок, что нежит слух?

Кто он, агнец милый?

Кто он, агнец милый?

Слушай, агнец кроткий,

Мой рассказ короткий.

Был, как ты, он слаб и мал.

Он себя ягненком звал.

Ты — ягненок, я — дитя.

Он такой, как ты и я.

Агнец, агнец милый,

Бог тебя помилуй!

Агнец

Перевод С. Степанова

Милый Агнец, расскажи,

Кем ты создан, расскажи?

Из каких ты вышел рук?

Кто тебя привел на луг?

Кто пушок придумал твой,

Чистый, мягкий, золотой?

Кто тебе твой голос дал,

Чтоб так нежно он звучал?

Милый Агнец, расскажи,

Кем ты создан, расскажи?

Милый Агнец, я скажу,

Милый Агнец, я скажу! —

Имя Агнца он избрал,

Ибо так себя назвал.

Как дитя, он тих и мил —

Он пришел и всех простил.

Я дитя, и Агнец ты —

И у нас его черты!

Милый Агнец, Бог с тобой!

Милый Агнец, Бог с тобой!

The Little Black Boy

The Little Black Boy

My mother bore me in the southern wild,

And I am black, but O! my soul is white;

White as an angel is the English child,

But I am black, as if bereav'd of light.

My mother taught me underneath a tree,

And, sitting down before the heat of day,

She took me on her lap and kissed me,

And, pointing to the east, began to say:

'Look on the rising sun,—there God does live,

And gives His light, and gives

His heat away; And flowers and trees and beasts and men receive Comfort in morning, joy in the noonday.

'And we are put on earth a little space,

That we may learn to bear the beams of love;

And these black bodies and the sunburnt face

Is but a cloud, and like a shady grove.

'For when our souls have learn'd the heat to bear,

The cloud will vanish; we shall hear His voice,

Saying: "Come out from the grove,

My love and care,

And round My golden tent like lambs rejoice." '

Thus did my mother say, and kissed me;

And thus I say to little English boy.

When I from black and he from white cloud free,

And round the tent of God like lambs we joy,

I'll shade him from the heat, till he can bear

To lean in joy upon our Father's knee;

And then I'll stand and stroke his silver hair,

And be like him, and he will then love me.

Черный мальчик

Перевод С. Степанова

В иной стране я свет увидел Божий;

Я черный, но душа моя бела;

Английский мальчик — ангел белокожий,

Меня же мама черным родила.

И поутру она мне говорила,

Склоняясь с поцелуем надо мной

И указуя взглядом на светило,

Еще не разливающее зной:

«Взгляни на солнце — то Господь сияет!

Даруя свет и благостную тень,

Он все живое щедро оделяет

Заботой утром, лаской в ясный день.

Здесь, на земле, чтобы душа сумела

К лучам любви привыкнуть — зной суров!

Нам черные даны лицо и тело,

Но это только временный покров.

Когда нужды не будет нам в защите,

Покров спадет — услышим в небесах:

«чада, к Моему шатру придите

И агнцами блаженствуйте в лучах!»

Так мама объясняла мне основы —

И так скажу я брату своему,

Когда он снимет белые покровы

И черные покровы я сниму.

И мальчику английскому вожатым

Я буду на дороге в небеса

И там как равный встану рядом с братом,

Его златые гладя волоса.

Черный мальчик

Перевод С. Маршака

Мне жизнь в пустыне мать моя дала,

И черен я — одна душа бела.

Английский мальчик светел, словно день,

А я черней, чем темной ночи тень.

Учила мать под деревом меня

И, прерывая ласками урок,

В сиянье раннем пламенного дня

Мне говорила, глядя на восток:

— Взгляни на Солнце — там Господь живет,

Он озаряет мир своим огнем.

Траве, зверям и людям он дает

Блаженство утром и отраду днем.

Мы посланы сюда, чтоб глаз привык

К лучам любви, к сиянию небес.

И это тельце, этот черный лик —

Ведь только тучка иль тенистый лес.

Когда глазам не страшен будет день,

Растает тучка. Скажет он: «Пора!

Покиньте, дети, лиственную сень,

Резвитесь здесь, у моего шатра!»

Так говорила часто мать моя.

Английский мальчик, слушай, если ты

Из белой тучки выпорхнешь, а я

Освобожусь от этой черноты, —

Я заслоню тебя от зноя дня

И буду гладить золотую прядь,

Когда, головку светлую клоня,

В тени шатра ты будешь отдыхать.

Негритенок

Перевод В. Топорова

Там, где рожден я, — солнце и песок,

И черен я, одна душа бела.

Английский мальчик — белый ангелок,

А негритянский — черная смола.

Мать прятала меня в тени дерев

От зноя, наступающего днем,

И, к небу руку черную воздев,

С любовью говорила мне о нем:

— На небе солнце, а на солнце Бог,

Он дарит свет, он дарит свет и тень,

Чтоб каждый человек, зверек, листок

Хвалил рассвет и славил ясный день.

Лучи любви небесной горячи,

и жар любви мы вытерпеть должны;

Сгорели б мы, Господь не облачи

Нас в черные сплошные пелены

Душа не знает этой черноты

И белоснежной выйдет из пелен,

Когда раздастся Голос с высоты

И призовет ягнят на небосклон.

Так мать мне говорила в той стране,

Так, белый мальчик, я скажу тебе: —

Ты в белой, сам я — в черной пелене,

Но нас, ягнят, зовет Господь к себе;

Я помогу тебе снести жару

На солнечной дороге в небеса,

И выйдем, братья, к Божьему шатру,

И я твои поглажу волоса.

The Blossom

The Blossom

Merry, merry sparrow!

Under leaves so green,

A happy blossom

Sees you, swift as arrow,

Seek your cradle narrow

Near my bosom.

Pretty, pretty robin!

Under leaves so green,

A happy blossom

Hears you sobbing, sobbing,

Pretty, pretty robin,

Near my bosom.

Цветок

Перевод С. Степанова

Радостный Воробышек,

Под листом Цветок

Затаен:

Жду — стрелою сладкой

Ляжешь, как в кроватку,

В мой бутон!

Милая Малиновка,

Под листом Цветок

Затаен;

Слышу — ты рыдаешь

И слезу роняешь

В мой бутон!

Цветок

Перевод В. Микушевича

Стриж! Цветы прозрели.

Видит нас цветок.

Так лети же,

Ты, стрела без цели,

К тесной колыбели,

К сердцу ближе.

Милая касатка!

Слышит нас цветок.

Так лети же

Плакать сладко-сладко,

Милая касатка,

К сердцу ближе.

The Chimney Sweeper

The Chimney Sweeper

When my mother died I was very young,

And my father sold me while yet my tongue

Could scarcely cry "weep! 'weep! 'weep!'

So your chimneys I sweep, and in soot I sleep.

There's little Tom Dacre, who cried when his head,

That curl'd like a lamb's back, was shav'd: so I said

'Hush, Tom! never mind it,for when your head's bare

You know that the soot cannot spoil your white hair.'

And so he was quiet, and that very night,

As Tom was a-sleeping, he had such a sight!—

That thousands of sweepers, Dick, Joe,

Ned, and Jack, Were all of them lock'd up in coffins of black.

And by came an Angel who had a bright key,

And he open'd the coffins and set them all free;

Then down a green plain leaping, laughing, they run,

And wash in a river, and shine in the sun.

Then naked and white, all their bags left behind,

They rise upon clouds and sport in the wind;

And the Angel told Tom, if he'd be a good boy,

He'd have God for his father, and never want joy.

And so Tom awoke; and we rose in the dark,

And got with our bags and our brushes to work.

Tho' the morning was cold, Tom was happy and warm;

So if all do their duty they need not fear harm.

Маленький трубочист

Перевод С. Маршака

Был я крошкой, когда умерла моя мать.

И отец меня продал, едва лепетать

Стал мой детский язык. Я невзгоды терплю,

Ваши трубы я чищу, и в саже я сплю.

Стригли давеча кудри у нас новичку,

Белокурую живо обстригли башку.

Я сказал ему: — Полно! Не трать своих слез.

Сажа, братец, не любит курчавых волос!

Том забылся, утих и, уйдя на покой,

В ту же самую ночь сон увидел такой:

Будто мы, трубочисты, — Дик, Чарли и Джим, —

В черных гробиках тесных, свернувшись, лежим.

Но явился к нам ангел, — рассказывал Том, —

Наши гробики отпер блестящим ключом,

И стремглав по лугам мы помчались к реке,

Смыли сажу и грелись в горячем песке.

Нагишом, налегке, без тяжелых мешков,

Мы взобрались, смеясь, на гряду облаков,

И смеющийся ангел сказал ему: «Том,

Будь хорошим — и Бог тебе будет отцом!»

В это утро мы шли на работу впотьмах,

Каждый с черным мешком и с метлою в руках.

Утро было холодным, но Том не продрог.

Тот, кто честен и прям, не боится тревог.

Маленький трубочист

Перевод В. Топорова

Мать оставила рано меня сиротой,

А отец, удрученный своей нищетой,

Крошку-сына, который едва лепетал,

К трубочистам чумазым в ученье послал.

Не вылажу из сажи — уж так повелось.

Тома наголо брили. Орал он.

«Да брось, — Я сказал, — ты кудрявей ягненка, а тот

Никогда не пролез бы, как мы, в дымоход».

Перестал он, бедняга, кричать, да потом

Сон диковинно-странный увидел наш Том:

Будто тыщи чумазых — Дик, Джо, Нед и Джек

В черный гроб заколочены кем-то навек.

Но приходит к ним ангел с волшебным ключом,

И выходят на волю Дик, Джо, Нед и Том,

Ну а там уж — и радость, и песни, и смех,

И весеннее солнце, и речка для всех.

Искупались, отмыли от сажи бока

И вбежали стремглав нагишом в облака.

Ангел Тому сказал: «Нужно быть молодцом,

И послушному сыну Бог будет отцом».

Тут — опять подниматься, и копоть скрести,

И тяжелую сажу в ведерках нести.

Том — усердней других, хоть наказчик умолк.

Плакать нечего, коль выполняешь свой долг.

Маленький трубочист

Перевод С. Степанова

Когда я еще начинал лепетать,

Ушла навсегда моя бедная мать —

Отец меня продал, — я сажу скребу

И черную вам прочищаю трубу.

Заплакал обстриженный наголо Том.

Его я утешил: «Не плачь, ведь зато,

Покуда кудрями опять не оброс,

Не сможет и сажа испачкать волос».

Затих и уснул он, приткнувшись к стене,

И ночью привиделись Тому во сне

Гробы на поляне — и их миллион,

А в них трубочисты — такие, как он.

Но Ангел явился в сиянии крыл

И лучиком света гробы отворил.

И к речке помчалась ватага детей,

Чтоб сажу в воде оттереть поскорей

Мешки побросав и резвясь на ветру,

Затеяли в облаке белом игру.

Сказал Тому Ангел: «Будь чистым душой!

И Бог, как отец, встанет рядом с тобой».

Со всеми во тьме пробудился наш Том,

Со всеми за щетку с тяжелым мешком —

И утром промозглым согрет трубочист:

Трудящийся честно пред Господом чист.

Трубочист

Перевод В. Микушевича

Умерла моя мать, а я был малышом.

В рабство продал отец мой меня нагишом,

Хоть продать малыша — небольшая корысть.

Сплю я в саже, кричу я во сне: «Чисть! Чисть! Чисть!»

Был кудрявый Том Дакр как барашек на вид,

И, как водится, наголо был он обрит;

Том заплакал, а я говорю: «Чересчур

Ты для нашего, Том, ремесла белокур!»

Том заснул. В ту же ночь мы приснились ему:

Дик и Джо, Нед и Джек, заселившие тьму.

Молоко не обсохло у нас на губах,

А мы накрепко заперты в черных гробах.

Светлый ангел явился, принес он ключи;

Отпер гробики наши, мол, вот вам лучи,

Вот вам солнце; и все мы бегом на луга,

И речные приветили нас берега.

Искупались мы, бросили наши мешки,

И нас всех в небеса вознесли ветерки.

Ангел Тому сказал: «Ты не верь, что ты плох.

Знай: отец для хорошего мальчика — Бог».

И опять нам пришлось на рассвете вставать.

Нам со щетками нашими век вековать;

Было холодно утром, а Тому тепло,

Делай дело, и минет работника зло.

The Little Boy Lost

The Little Boy Lost

'Father! father! where are you going?

I do not walk so fast.

Speak, father, speak to your little boy,

Or else i shall be lost.'

The night was dark, no father was there;

The child was wet with dew;

The mire was deep, and the child did weep,

And away the vapour flew.

Заблудившийся мальчик

Перевод В. Топорова

«Отец, отец! куда спешишь?

Помедленней иди.

Такая тишь, а ты молчишь,

И темень впереди!»

И точно: тьма со всех сторон,

Болотная роса.

Напрасно он взывал, смущен,

Лишь пар вокруг вился.

Заблудившийся мальчик

Перевод С. Маршака

«Где ты, отец мой? Тебя я не вижу,

Трудно быстрей мне идти.

Да говори же со мной, говори же,

Или собьюсь я с пути!»

Долго он звал, но отец был далеко.

Сумрак был страшен и пуст.

Ноги тонули в тине глубокой,

Пар вылетал из уст.

Заблудившийся сын

Перевод С. Степанова

«Отец, отец, куда же ты?

Зачем так торопиться?

Не слыша слова твоего,

Могу я заблудиться!»

Дитя измокло от росы,

В трясину оступилось;

Отца с ним нет — пропал и след,

Виденье растворилось...

The Little Boy Found

The Little Boy Found

The little boy lost in the lonely fen,

Led by the wand'ring light,

Began to cry; but God, ever nigh,

Appeared like his father, in white.

He kissed the child, and by the hand led,

And to his mother brought,

Who in sorrow pale, thro' the lonely dale,

Her little boy weeping sought.

Мальчик найденный

Перевод В. Топорова

В трясину мальчик угодил,

Кружа за светляком;

Он закричал — но тут предстал

Господь: родным отцом.

Найденыша он приласкал

И к матери отнес,

Блуждавшей с криком в лесу великом,

Охрипшей от долгих слез.

Мальчик найденный

Перевод С. Маршака

Маленький мальчик, устало бредущий

Вслед за болотным огнем,

Звать перестал. Но Отец вездесущий

Был неотлучно при нем.

Мальчика взял он и краткой дорогой,

В сумраке ярко светя,

Вывел туда, где с тоской и тревогой

Мать ожидала дитя.

Обретенный сын

Перевод С. Степанова

Заплакал мальчик в темноте,

Среди болот блуждая, —

И тут пред ним отцом родным

Предстал Господь, сияя!

И за руку ребенка взял,

И к матери отвел,

Что ночь брела, дитя звала,

Слезами полня дол.

Laughing Song

Laughing Song

When the green woods laugh with the voice of joy,

And the dimpling stream runs laughing by;

When the air does laugh with our merry wit,

And the green hill laughs with the noise of it;

When the meadows laugh with lively green,

And the grasshopper laughs in the merry scene,

When Mary and Susan and Emily

With their sweet round mouths sing 'Ha, Ha, He!'

When the painted birds laugh in the shade,

Where our table with cherries and nuts is spread,

Come live, and be merry, and join with me,

To sing the sweet chorus of 'Ha, Ha, He!'

Смеющаяся песня

Перевод С. Маршака

В час, когда листва шелестит, смеясь,

И смеется ключ, меж камней змеясь,

И смеемся, даль взбудоражив, мы,

И со смехом шлют нам ответ холмы,

И смеется рожь и хмельной ячмень,

И кузнечик рад хохотать весь день,

И вдали звенит, словно гомон птиц,

«Ха-ха-ха! Ха-ха!» — звонкий смех девиц,

а в тени ветвей стол накрыт для всех,

И, смеясь, трещит меж зубов орех, —

в этот час приди, не боясь греха,

Посмеяться всласть: «Хо-хо-хо! Ха-ха!»

Смешливая песнь

Перевод В. Микушевича

Когда смех с утра на лугах звучит,

Где смеющийся ручеек журчит

И такой же смех слышится в лесах

И смешливое солнце в небесах.

Так и ловят смех каждого луча

Мери, Сьюзен, Эмили, хохоча,

И древесные вторят им верхи,

И кузнечики: «Ха, ха, ха, хи, хи!»

Жизнерадостный раздается смех;

Дразнят со стола вишня и орех;

Эти простенькие заучив стихи,

И включайся в хор: «Xо, хо, хо, хи, хи!»

Веселая песня

Перевод С. Степанова

Когда, заливаясь, смеется ручей

И полон воздух веселых речей,

Смеется роща, смеемся мы,

И эхом смеющимся вторят холмы,

Смеются луга зеленой травой,

Смеется кузнечик, укрытый листвой,

И девушки, сладкие губы раскрыв,

Выводят со смехом веселый мотив,

И птицы звенят, оглашая дол,

И в тени накрыт с угощеньем стол —

а ну-ка с нами веселья испей

И хохотом, хохотом радость излей!

A Cradle Song

A Cradle Song

Sweet dreams, form a shade

O'er my lovely infant's head;

Sweet dreams of pleasant streams

By happy, silent, moony beams.

Sweet sleep, with soft down

Weave thy brows an infant crown.

Sweet sleep, Angel mild,

Hover o'er my happy child.

Sweet smiles, in the night

Hover over my delight;

Sweet smiles, mother's smiles,

All the Iivelong night beguiles.

Sweet moans, dovelike sighs,

Chase not slumber from thy eyes.

Sweet moans, sweeter smiles,

All the dovelike moans beguiles.

Sleep, sleep, happy child,

All creation slept and smil'd;

Sleep, sleep, happy sleep,

While o'er thee thy mother weep.

Sweet babe, in thy face

Holy image I can trace.

Sweet babe, once like thee,

Thy Maker lay and wept for me,

Wept for me, for thee, for all,

When He was an infant small.

Thou His image ever see,

Heavenly face that smiles on thee,

Smiles on thee, on me, on all;

Who became an infant small.

Infant smiles are His own smiles;

Heaven and earth to peace beguiles.

Колыбельная песня

Перевод К. Бальмонта

Сладость снов, сойди, как тень,

Сон, дитя мое одень.

Сны, сойдите, как ручей

Лунных ласковых лучей.

Сладкий сон, как нежный пух,

Убаюкай детский слух.

Ангел кроткий, сладкий сон,

Обступи со всех сторон.

Смех, сверкай во тьме ночей

Над отрадою моей.

Будь с ним лучшей из утех,

Материнский нежный смех.

Каждой жалобе шепни:

«Задремли и отдохни».

Каждой жалобе скажи:

«Крылья легкие сложи».

Спи, дитя, счастливым сном,

Целый мир уснул кругом.

Спи же, спи, родимый мой,

Я поплачу над тобой.

Предо мной священный лик

На твоем лице возник,

Твой Создатель здесь, во сне,

Горько плакал обо мне.

Как невинное дитя,

Плакал, глазками блестя,

О тебе и обо всех,

И слезами смыл наш грех.

И теперь глядит, любя,

Он с улыбкой на тебя,

В снах ребенка спит он сам.

Мир земле и небесам.

Колыбельная

Перевод С. Степанова

Сладкий сон, пеленой

Чадо милое укрой —

Из лунных лучей

Ты над ним свой полог свей.

Чадо, спи — златым венцом

Пух сияет над челом,

И кружит в головах

Кроткий ангел на крылах.

Ты, улыбка, приходи —

С нами ночь проведи;

И улыбкой станет мать

Чадо ночью охранять.

Пусть ни легкий вздох, ни стон

Не тревожат детский сон —

Нежною улыбкой мать

Станет вздохи отгонять.

Чадо, спи — кругом темно,

Все с улыбкой спят давно.

Спи, радость моя —

Над тобой поплачу я.

Глядя в колыбель твою,

Лик священный узнаю:

Некогда Создатель твой

Так оплакал жребий мой.

Как ребенок, тих и мил —

Он пришел и всех простил,

И его небесный лик

Над вселенною возник.

Будет он всегда с тобой,

Чтоб улыбкою святой

На твоих устах сиять,

Проливая благодать.

Колыбельная

Перевод В. Микушевича

Сон, сон, осени

Мое дитя в ночной тени.

Сны, сны, свет луны!

В тишине ручьи слышны.

Сон, сон пуховой!

Мил младенцу венчик твой.

Сон, сон, херувим

Над сокровищем моим.

Улыбнись, улыбнись,

Счастья моего коснись!

Я сама улыбнусь,

В сумрак нежный окунусь.

Вздох,вздох, голубок!

Сон младенческий глубок.

Я вздохну, улыбнусь,

Ни на миг не отвернусь.

Спи, спи в тишине!

Улыбнулся мир во сне.

Сладко спать, сладко спать!

Над тобою плачет мать.

Я в тебе что ни миг

Божий созерцаю лик.

И в Своем детском сне

Создатель плакал обо мне,

Обо мне, о тебе,

О человеческой судьбе.

Бог младенческих сердец,

Улыбается Творец.

Мне, земле, небесам.

Тот, Кто стал младенцем Сам,

Улыбается с тобой,

Миру даровав покой.

The Divine Image

The Divine Image

To Mercy, Pity, Peace, and Love

All pray in their distress;

And to these virtues of delight

Return their thankfulness.

For Mercy, Pity, Peace, and Love

Is God, our Father dear,

And Mercy, Pity, Peace, and Love

Is man, His child and care.

For Mercy has a human heart,

Pity a human face,

And Love, the human form divine,

And Peace, the human dress.

Then every man, of every clime,

That prays in his distress,

Prays to the human form divine,

Love, Mercy, Pity, Peace.

And all must love the human form,

In heathen, Turk, or Jew;

Where Mercy, Love, and Pity dwell

There God is dwelling too.

По образу и подобию

Перевод В. Топорова

Добро, Смиренье, Мир, Любовь —

Вот перечень щедрот,

Которых каждый человек,

Моля и плача, ждет.

Добро, Смиренье, Мир, Любовь

Познал в себе Творец,

Добро, Смиренье, Мир, Любовь

Вложил в детей Отец.

И наше сердце у Добра,

И наш — Смиренья взгляд,

И в нашем образе — Любовь,

Мир — наш нательный плат.

Любой из нас, в любой стране,

Зовет, явясь на свет,

Добро, Смиренье, Мир, Любовь —

Иной молитвы нет.

И нехристь — тоже человек,

И в том любви залог:

Где Мир, Смиренье и Любовь —

Там, ведомо, сам Бог.

Святой образ

Перевод С. Степанова

Добро, Терпимость, Мир, Любовь

В несчастье мы зовем

И сим достоинствам святым

Возносим наш псалом.

Добро, Терпимость, Мир, Любовь —

Всё это Бог Благой;

Добро, Терпимость, Мир, Любовь —

Всё это мы с тобой!

Ведь наше сердце у Добра,

Терпимость льет наш свет.

Святой наш образ у Любви —

И Мир, как мы, одет.

Мы — люди, жители земли,

В несчастье все зовем

Добро, Терпимость, Мир, Любовь

Во образе людском!

О если б образ наш святой

Любой в любом берег!

Где Мир, Терпимость и Любовь —

Там, собственно, и Бог!

Holy Thursday

Holy Thursday

'Twas on a Holy Thursday, their innocent faces clean,

The children walking two and two, in red and blue and green,

Grey-headed beadles walk'd before, with wands as white as snow,

Till into the high dome of Paul's they like Thames' waters flow.

О what a multitude they seem'd, these flowers of London town!

Seated in companies they sit with radiance all their own.

The hum of multitudes was there, but multitudes of lambs,

Thousands of little boys and girls raising their innocent hands.

Now like a mighty wind they raise to Heaven the voice of song,

Or like harmonious thunderings the seats of Heaven among.

Beneath them sit the aged men, wise guardians of the poor;

Then cherish pity, lest you drive an angel from your door.

Святой четверг

Перевод В. Топорова

Они проходят по два в ряд — сама Невинность с ними!

Они идут, лаская взгляд одежками цветными.

Седые старцы впереди, чья кожа — жестче пемзы.

Толпа вливается в собор, как будто воды Темзы.

Какие россыпи цветов — зеленый, синий, красный!

Откуда в Англии они — в туманной и ненастной?

Услышишь — галками галдят, присмотришься — ягнята;

Обряд свершается святой, и сами дети святы.

Вот вихрем пенье поднялось и в небо полетело.

Гром чистогласный огласил церковные приделы.

И старцы, мудры и щедры, душой взмывают к Богу.

Даянье — благо; не гони просителя с порога.

Святой четверг

Перевод С. Степанова

И вот настал Святой Четверг — колонною несметной

Шагают дети парами в одежде разноцветной.

К Святому Павлу их ведут наставники седые —

Как будто Темза потекла под купола святые.

О сколько, Лондон, ты таишь цветов дикорастущих,

В невинных личиках своих сияние несущих!

И гул под сводами стоит — то агнцы Бога просят

И тысячи невинных рук они горе возносят.

Единым духом, словно вихрь, взмывает песнопенье —

И словно дружный гром, грядет в Небесные Владенья!

А вы, заступники сирот, добро свое творите —

Стучащегося ангела с порога не гоните.

Святой четверг

Перевод В. Микушевича

Как на цвета в Святой четверг процессия щедра!

Идет в зеленом, в голубом и в красном детвора.

А белый посох так хорош в руках у старика.

В собор Святого Павла к нам течет сия река.

Сдается мне, в глазах рябит от лондонских цветов;

Особый цвет, лучистый свет пролиться в мир готов.

Ручонки хлопают вокруг среди благих вестей;

Как Божьих агнцев не принять за множество детей?

Гром этих нежных голосов над миром не затих;

Могучий ветер к небесам возносится от них,

Сидят седые мастера богоугодных дел.

Прогонишь бедного, а с ним твой ангел отлетел.

Святой четверг

Перевод С. Маршака

Куда идут ряды детей, умытых, чистых, ясных,

В нарядных платьях — голубых, зеленых, синих, красных?

Седые дядьки впереди. Толпа течет под своды

Святого Павла, в гулкий храм, шумя, как Темзы воды.

Какое множество детей — твоих цветов, столица!

Они сидят над рядом ряд, и светятся их лица.

Растет в соборе смутный шум, невинный гул ягнят.

Ладони подняты у всех, и голоса звенят.

Как буря, пенье их летит вверх из пределов тесных,

Гремит, как гармоничный гром среди высот небесных.

Седые пастыри внизу. Лелейте же сирот,

Чтоб добрый ангел не ушел от запертых ворот.

Night

Night

The sun descending in the west,

The evening star does shine;

The birds are silent in their nest,

And I must seek for mine.

The moon, like a flower,

In heaven's high bower,

With silent delight

Sits and smiles on the night.

Farewell, green fields and happy groves,

Where flocks have took delight.

Where lambs have nibbled, silent moves

The feet of angels bright;

Unseen they pour blessing,

And joy without ceasing,

On each bud and blossom,

And each sleeping bosom.

They look in every thoughtless nest,

Where birds are cover'd warm;

They visit caves of every beast,

To keep them all from harm.

If they see any weeping

That should have been sleeping,

They pour sleep on their head,

And sit down by their bed.

When wolves and tigers howl for prey,

They pitying stand and weep;

Seeking to drive their thirst away,

And keep them from the sheep.

But if they rush dreadful,

The angels, most heedful,

Receive each mild spirit,

New worlds to inherit.

And there the lion's ruddy eyes

Shall flow with tears of gold,

And pitying the tender cries,

And walking round the fold,

Saying 'Wrath, by His meekness,

And, by His health, sickness

Is driven away

From our immortal day.

'And now beside thee, bleating lamb,

I can lie down and sleep;

Or think on Him who bore thy name,

Graze after thee and weep.

For, wash'd in life's river

My bright mane for ever

Shall shine like the gold

As I guard o'er the fold.'

Ночь

Перевод С. Маршака

Заходит солнце, и звезда

Сияет в вышине.

Не слышно песен из гнезда.

Пора уснуть и мне.

Луна цветком чудесным

В своем саду небесном

Глядит на мир, одетый в тьму,

И улыбается ему.

Прощайте, рощи и поля,

Невинных стад приют.

Сейчас, травы не шевеля,

Там ангелы идут

И льют благословенье

На каждое растенье,

На почку, спящую пока,

И чашу каждого цветка.

Они хранят покой гнезда,

Где спят птенцы весной,

И охраняют от вреда

Зверей в глуши лесной.

И если по дороге

Услышат шум тревоги,

Печальный вздох иль тяжкий стон,

Они несут страдальцам сон.

А если волк иль мощный лев

Встречается в пути,

Они спешат унять их гнев

Иль жертву их спасти.

Но если зверь к мольбам их глух,

Невинной жертвы кроткий дух

Уносят ангелы с собой

В другое время, в мир другой.

И там из красных львиных глаз

Прольются капли слез,

И будет охранять он вас,

Стада овец и коз,

И скажет: «Гнев — любовью,

А немощи — здоровьем

Рассеяны, как тень,

В бессмертный этот день

Теперь, ягненок, я могу

С тобою рядом лечь,

Пастись с тобою на лугу

И твой покой беречь.

Живой водой омылся я,

И грива пышная моя,

Что всем живым внушала страх,

Сияет золотом в лучах».

Ночь

Перевод С. Степанова

На западе горит закат

Вечернею звездой,

По гнездам птенчики молчат

И мне уж на покой.

А в небе безбрежном

Соцветием нежным,

Чиста и бледна,

Раскрылась луна.

Прощайте, звонкий луг и дол

Прощай, зеленый лес! —

Уж ангелов дозор сошел

С блистающих небес:

И каждой былинке

Они по слезинке

Несут Божий дар —

Блаженства нектар.

И к каждой норке подойдут,

И к каждому гнезду,

Верша свой милосердный труд,

Чтоб отвести беду:

Услышав рыданья

Земного созданья —

Со сном поспешат

И боль утишат.

А если тигры в эту ночь

Хотят овцу забрать —

Спешат рыданьями помочь

И алчность их унять.

А если не много

Дала их подмога —

То душу с собой

Берут в мир иной.

А там овечек смирный лев

На пастбище хранит —

Сменив на слезы прежний гнев,

Он овцам говорит:

«Ваш Пастырь любовью

И пролитой кровью

Грехи искупил —

И мир наступил.

С тобою, агнец, на лугу

Мы будем спать вдвоем —

Здесь вечно думать я могу

О Пастыре твоем.

Я гриву омою

Живою водою,

Чтоб шар золотой

Сиял над тобой».

Ночь

Перевод В.Топорова

Взошла, хоть все еще закат,

Вечерняя звезда.

Умолкши, в гнездах птицы спят,

Лишь я лишен гнезда.

Луна, как растение,

В небесном цветении

Любуется тьмой

С улыбкой немой.

Покойны травы и стога,

Отрада дневных стад.

Ягнята дремлют. На луга

Заступники спешат.

Они, светозарные,

Вольют в благодарные

Земные создания

Свое ликование.

Они обстанут тихость гнезд

И мир звериных нор,

Ночных дерев неслышный рост

И сонный плеск озер.

А встретят неспящего

И жалко кричащего —

Пребудут при нем

Забвеньем и сном.

Где кровоалчны Волк и Лев,

Они вздымают стон

О том, чтоб сгинул глад и гнев

И агнец был спасен.

А зверь не отступится —

Пред Богом заступятся

За тварь убиенную,

За душу бесценную.

И в рай ведут овцу со львом,

Но лев уже не тот:

Из огненных очей ручьем

Златые слезы льет.

«Мое превращение —

В его всепрощении,

И кротость его —

Мое естество!

Теперь, ягненок, я пасусь

С тобою наравне

И Агнцу Божьему молюсь

В небесной вышине.

В блаженном раскаянье

Сбылись мои чаянья,

Ночь стала благой,

А грива — златой!»

Spring

Spring

Sound the flute!

Now it's mute.

Birds delight

Day and night;

Nightingale In the dale,

Lark in sky,

Merrily,

Merrily, merrily, to welcome in the year.

Little boy,

Full of joy;

Little girl,

Sweet and small;

Cock does crow,

So do you;

Merry voice,

Infant noise,

Merrily, merrily, to welcome in the year.

Little lamb,

Неге I am;

Come and lick

My white neck;

Let me pull

Your soft wool;

Let me kiss

Your soft face:

Merrily, merrily, we welcome in the year.

Весна

Перевод С. Степанова

Трубный звук

Смолкнул вдруг,

И кругом

Птичий гам!

Слышу я

Соловья —

И для всех

Звонкий смех!

Весело, весело, приходи, Весна!

Мил и шум

Малышам,

Смех детей

Все слышней!

Петушок —

На шесток!

Покричим

Вместе с ним!

Весело, весело, приходи, Весна!

Агнец мой,

Ты со мной,

Так игрив

И кудряв —

И тебя

Буду я

Обнимать,

Целовать!

Весело, весело, приходи, Весна!

Весна

Перевод С. Маршака

Чу, свирель!

Смолкла трель...

Соловей —

Меж ветвей.

Жаворонок в небе.

Всюду птичий щебет.

Весело, весело Встречаем мы весну!

Рады все на свете.

Радуются дети.

Петух — на насесте.

С ним поем мы вместе.

Весело, весело Встречаем мы весну!

Милый мой ягненок,

Голосок твой тонок.

Ты ко мне, дружок, прильни,

Язычком меня лизни.

Дай погладить, потрепать

Шерстки шелковую прядь.

Дай-ка поцелую

Мордочку смешную.

Весело, весело

Встречаем мы весну!

Весна

Перевод В. Микушевича

Пастушок!

Смолк твой рожок.

Петь не прочь

День и ночь

Соловей.

Грусть развей!

Птица-юла,

Будь весела,

Радостный, радостный году привет!

Ты, малыш,

Свет мне сулишь,

А ты, малышка,

Яркая вспышка;

Кричит петух,

Радуя слух,

А крик дитяти —

Зов благодати.

Радостный, радостный году привет!

Агнец родной,

Ты со мной;

Шею лизни

Ты мне в тени;

Шерстку твою

Я, как в раю,

Погладить рад;

Агнец — мой брат.

Радостный, радостный году привет!

Nurse's Song

Nurse's Song

When the voices of children are heard on the green,

And laughing is heard on the hill,

My heart is at rest within my breast,

And everything else is still.

'Then come home, my children, the sun is gone down,

And the dews of night arise;

Come, come, leave off play, and let us away

Till the morning appears in the skies.'

'No, no, let us play, for it is yet day,

And we cannot go to sleep;

Besides, in the sky the little birds fly,

And the hills are all cover'd with sheep.

'Well, well, go and play till the light fades away,

And then go home to bed.'

The little ones leaped and shouted and laugh'd

And all the hills echoed.

Нянюшкина песня

Перевод В. Микушевича

Когда детвора резвится с утра,

На холмы поднимаясь бегом,

Спокойно мне в моей тишине

И все спокойно кругом.

«Домой, детвора, теперь нам пора.

На закате роса холодна.

Пора, детвора! Домой до утра!

Гулять нам нельзя дотемна».

«Нет, еще не пора! И в разгаре игра,

И солнце еще не зашло.

В небе множество птах, и стада на холмах,

И по-прежнему в мире светло!»

«Хорошо, детвора, правда, спать вам пора,

Не померк еще радостный свет!»

От холма до холма крики, смех, кутерьма,

Так что эхо смеется в ответ.

Песня няни

Перевод С. Степанова

Когда, играя, дети шумят

И смехом полнится луг,

День заверша, покойна душа,

И так покойно вокруг.

Пора по домам, скоро закат,

И луг роса остудит!

Пора, пора! Вернемся с утра!

Все игры еще впереди!

Ах, рано, нет-нет! Так радостен свет!

Какой же может быть сон!

Еще не закат, и птички не спят,

И пестреет овцами склон!

Ну ладно, ступайте, еще поиграйте!

Но к закату все по домам!

Восторг их велик, и радостен крик,

и эхо летит по холмам!

Infant Joy

Infant Joy

'I have no name:

I am but two days old.'

What shall i call thee?

'I happy am,

Joy is my name.'

Sweet joy befall thee!

Pretty Joy!

Sweet Joy, but two days old.

Sweet Joy i call thee

Thou dost smile,

I sing the while,

Sweet joy befall thee!

Дитя-радость

Перевод С. Маршака

— Мне только два дня.

Нет у меня

Пока еще имени.

— Как же тебя назову?

— Радуюсь я, что живу.

Радостью — так и зови меня!

Радость моя —

Двух только дней, —

Радость дана мне судьбою.

Глядя на радость мою,

Я пою:

Радость да будет с тобою!

Малютка-радость

Перевод В. Микушевича

«Два дня назад

Я на свет родилась».

— Как тебя назову я?

«Если, друг, ты мне рад,

Радостью я бы звалась,

Ради тебя существуя».

Пусть ей два дня,

Мне Радость — родня;

Так ее и зову я.

С нею и впредь

Буду я петь,

Радостно торжествуя.

Дитя-радость

Перевод С. Степанова

— Мне имя дай —

Ведь мне всего два дня!

— Как же назвать, я гадаю?

— В жизнь я пришла,

Радость нашла!

Счастья тебе пожелаю!

Дитя мое,

Тебе всего два дня —

Радостью я нарекаю!

Стоя над зыбкой

С нежной улыбкой,

Счастья тебе пожелаю!

A Dream

A Dream

Once a dream did weave a shade

O'er my Angel-guarded bed,

That an emmet lost its way

Where on grass methought I lay.

Troubled, 'wilder'd, and forlorn,

Dark, benighted, travel-worn,

Over many a tangled spray,

All heart-broke I heard her say:

'O, my children! do they cry?

Do they hear their father sigh?

Now they look abroad to see:

Now return and weep for me.'

Pitying, I dropp'd a tear;

But I saw a glow-worm near,

Who replied: 'What wailing wight

Calls the watchman of the night?

'I am set to light the ground,

While the beetle goes his round:

Follow now the beetle's hum;

Little wanderer, hie thee home.'

Сон

Перевод В. Топорова

В изголовье Ангел встал,

А во сне я увидал,

Что лежу на травке я

И гляжу на муравья.

А несчастный муравей,

Как в лесу, бредет в траве,

Жалок, мал и одинок.

Вот что, плача, он изрек:

«Дети! ищете ль отца,

Окликая без конца?

Ах! оставьте поиск свой.

Сироты, пора домой!..»

Я заплакал: вот бедняк.

Вдруг, смотрю, спешит светляк,

Молвя: «Хватит! это мы!

Кто тревожит Стража тьмы?

Я Светляк, со мною Жук,

Я есмь свет, а он есть звук,

Поспеши на звук и свет —

Охраним тебя от бед.

Сон

Перевод С. Степанова

Спал я, окруженный тьмою —

Ангел вился надо мною...

Я лежу в траве, а в ней

Заблудился Муравей.

Мраком он окутан темным —

Страшно быть в ночи бездомным!

Он идти уже не мог

И в корнях корявых лег.

«Видно, не дойду до дому!

Дети по лесу глухому

Тщетно кликают меня —

Но во мраке ни огня...»

И залился я слезами...

Вижу — Светлячок над нами

Засветился и сказал:

«Кто ночного стража звал?!

Я — Огонь в Ночи Горящий,

И со мною Жук Жужжащий —

Полетим над головой.

Поспеши-ка ты домой!»

On Another's Sorrow

On Another's Sorrow

Can I see another's woe,

And not be in sorrow too?

Can I see another's grief,

And not seek for kind relief?

Can I see a falling tear,

And not feel my sorrow's share?

Can a father see his child

Weep, nor be with sorrow fill'd?

Can a mother sit and hear

An infant groan, an infant fear?

No, no! never can it be!

Never, never can it be!

And can He who smiles on all

Hear the wren with sorrows small,

Hear the small bird's grief and care,

Hear the woes that infants bear,

And not sit beside the nest,

Pouring pity in their breast;

And not sit the cradle near,

Weeping tear on infant's tear;

And not sit both night and day,

Wiping all our tears away?

O, no! never can it be!

Never, never can it be!

He doth give His joy to all;

He becomes an infant small;

He becomes a man of woe;

He doth feel the sorrow too.

Think not thou canst sigh a sigh,

And thy Maker is not by;

Think not thou canst weep a tear,

And thy Maker is not near.

O! He gives to us His joy

That our grief He may destroy;

Till our grief is fled and gone

He doth sit by us and moan.

О скорби ближнего

Перевод С. Маршака

Разве ближних вам не жаль,

Если их гнетет печаль?

Зная ближнего мученья,

Кто не ищет облегченья?

Можно ль, видя слез ручьи,

Не прибавить к ним свои?

И кого из вас не тронет,

Если сын ваш тяжко стонет?

И какая может мать

Вместе с крошкой не страдать?

Нет, нет, никогда,

Ни за что и никогда!

Как же Тот, Кто всем Отец,

Видит скорбь твою, птенец?

Как всевидящий и чуткий

Может слышать стон малютки

И не быть вблизи гнезда,

Где тревога и нужда,

И не быть у той кроватки,

Где ребенок в лихорадке?

Не сидеть с ним день и ночь.

Не давая изнемочь?

Нет, нет, никогда,

Ни за что и никогда!

Он дает отраду нам,

Он младенцем был и Сам,

Сам изведал Он печаль,

И Ему страдальцев жаль.

Разве слабый детский стон

С высоты не слышит Он?

Разве каждый вздох людской

Не встречает Он с тоской?

Он стремится нам помочь,

Наши скорби гонит прочь.

А пока их не прогонит,

Он и Сам от скорби стонет.

О скорби ближнего

Перевод С. Степанова

Если горе у других —

Как не мучиться за них?

Если ближнему невмочь —

Как же можно не помочь?

Как на страждущих смотреть

И при этом не скорбеть?

Как отцу при детском плаче

Не пролить слезы горячей?

И какая может мать

Плачу чада не внимать?

Нет! Такому не бывать!

Никогда не бывать!

Как Тому, Кто всем Отец,

Видеть, что в беде птенец,

Видеть, как дитя страдает,

Слышать, как оно рыдает,

И не подойти к гнезду,

И не отвести беду,

И не быть все время рядом,

И не плакать вместе с чадом,

В изголовье не стоять,

Горьких слез не отирать?

Нет! Такому не бывать!

Никогда не бывать!

Как дитя, Он тих и мил —

Он пришел и всех простил;

Он изведал горе Сам —

Потому снисходит к нам.

Если ты грустишь порою —

Знай: Творец грустит с тобою.

Если плачешь, удручен —

Знай: с тобою плачет Он.

Радость Он несет с Собою,

Бьется с нашею бедою.

И покуда всех не спас —

Он страдает подле нас.

Горе другого

Перевод В. Микушевича

Если ближний мой гоним,

Неужели я не с ним?

Разве я не помогу

Другу в горе и врагу?

Кто при виде слез чужих

Осушить не хочет их?

И отец не пособит

Сыну средь земных обид?

Неужели детский крик

Матери в душу не проник?

Так не может быть вовек.

Бог с тобою, человек!

Или, может быть, Он Сам,

Улыбнувшись небесам,

Не желает знать гнезда,

Где дрожит птенец дрозда?

Или Бог средь ясных звезд

Не желает видеть гнезд,

Может нами пренебречь,

Колыбелей не стеречь,

Детских слез не утирать,

Состраданье утерять?

Так не может быть вовек.

Бог с тобою, человек!

Радость Он дарует всем,

Даже тем, кто глух и нем;

Он рождался сам на свет

Среди радостей и бед.

Лишь послышится твой вздох,

Твердо знай: тебе Сам Бог

Слезы будет утирать,

Чтоб тебя не утерять.

Радость Бог нам даровал,

Чтобы ты торжествовал;

Если ты гоним судьбой,

Бог печалится с тобой.

Songs of Experience

Песни Познания

Introduction

Introduction

Hear the voice of the Bard!

Who present, past, and future, sees;

Whose ears have heard

The Holy Word

That walk'd among the ancient trees,

Calling the lapsed soul,

And weeping in the evening dew;

That might control

The starry pole,

And fallen, fallen light renew!

'O Earth, О Earth, return!

Arise from out the dewy grass;

Night is worn,

And the morn

Rises from the slumberous mass.

'Turn away no more;

Why wilt thou turn away.

The starry floor,

The wat'ry shore,

Is giv'n thee till the break of day.'

Вступление

Перевод В. Топорова

Слушайте голос Певца!

Песня его разбудит

Ваши сердца

Словом Творца —

Слово было, и есть, и будет.

Заблудшие души Оно зовет,

Вопия над росой вечерней,

А черн небосвод —

Вновь звезды зажжет,

Мир вырвет из тьмы дочерней!

«Вернись, о Земля Светла,

Мрак отряхая росный!

Ночь дряхла,

Рассветная мгла

Брезжит в трясине косной.

Не исчезай никогда!

Что тебе здесь неймется?

В небе звезда,

В море вода —

Мало ль чего найдется».

Вступление

Перевод С. Степанова

Слушай Барда Глас!

Все времена прозрев,

Он слышал не раз

Священный Наказ

Слова, что шло меж дерев.

Падших оно зовет,

Плачет вечерней росой;

Верша с высот

Созвездий ход,

Светоч зажжет над тьмой!

Воротись, о Земля, скорей!

Восстань от росных трав!

Рассвет сильней

Ночных Теней —

Он грядет, от сна восстав!

Слово тебя зовет!

Слушай, слушай меня!

А звездный свод

И берег вод

Исчезнут с приходом Дня!

Earth's Answer

Earth's Answer

Earth rais'd up her head

From the darkness dread and drear.

Her light fled,

Stony dread!

And her locks cover'd with grey despair.

'Prison'd on wat'ry shore,

Starry Jealousy does keep my den:

Cold and hoar,

Weeping o'er,

I hear the Father of the Ancient Men.

'Selfish Father of Men!

Cruel, jealous, selfish Fear!

Can delight,

Chain'd in night,

The virgins of youth and morning bear?

'Does spring hide its joy

When buds and blossoms grow?

Does the sower

Sow by night,

Or the ploughman in darkness plough?

'Break this heavy chain

That does freeze my bones around.

Selfish! vain!

Eternal bane!

That free Love with bondage bound.'

Ответ Земли.

Перевод В. Топорова

Но тяжело во мрак

Смотрит Земля слепая.

Свет иссяк!

Камень и прах!

В горе склонилась глава седая.

«Море меня сдавило.

Зависть звезд извела;

Как могила,

Мне тело изрыла

Ярость Отца Мирового Зла.

Низкий себялюбец Творец!

Злобный завистник Страх!

Утру обещанная,

Обесчещена,

Стонет на дыбе Невинность в цепях!

Вешнему ветру нельзя не веять,

Почкам — не набухать.

Может ли сеятель

Ночью сеять,

Пахарь — во тьме пахать?

Холод звездных оков ледяной

Кости мои пронзил.

Страшный! злой!

Любуясь собой,

Радость и рабство ты слил».

Ответ Земли.

Перевод С. Степанова

Земля ответила, в слезах

Привстав с ледяной постели, —

Лишь тьма и страх

В ее очах,

И волосы поседели.

«Я в берегах заточена —

Звезды мой сон сторожат;

А я, бледна

И холодна,

Творцу внимаю, дрожа.

Самовлюбленный Творец!

О стражник жестокий, Страх!

Меркнут в ночи

Света лучи —

Юность не может цвести в кандалах

Разве цветам и бутонам весне

Радоваться запрещено?

Разве зерно

Сеют в ночи?

Кто ж пашет, когда темно?

Приди, освободитель!

В жилах моих стынет кровь!

Вечный Учитель —

Вечный Мучитель! —

Цепями сковал Любовь!»

The Clod and the Pebble

The Clod and the Pebble

'Love seeketh not itself to please,

Nor for itself hath any care,

But for another gives its ease,

And builds a Heaven in Hell's despair.

So sung a little Clod of Clay,

Trodden with the cattle's feet,

But a Pebble of the brook

Warbled out these metres meet:

'Love seeketh only Self to please,

To bind another to its delight,

Joys in another's loss of ease,

And builds a Hell in Heaven's despite.

Ком Земли и Камень.

Перевод В. Топорова

— Не себялюбица Любовь:

Готова претерпеть беду,

Пролить слезу, порою кровь...

С любовью счастье — и в аду! —

Так пел беспечный Ком Земли.

Вдруг — Лошадь. и копытом — трах!

И Камень, притаясь в пыли,

Передразнил в таких стихах:

— Нет, себялюбица Любовь:

Готовит всем беду свою —

Те слезы льют, порою — кровь...

С любовью — горе и в раю!

Ком Глины и Камень.

Перевод С. Степанова

«Любовь прекрасна и скромна,

Корысти ей не надо;

За нас в огонь пойдет она —

с ней Рай и в бездне Ада!» —

Так пел Ком Глины в колее,

Попавший под копыто.

На это Камень из ручья

Ответил ядовито:

«Любовь корыстна и жадна!

Покоя нас лишая,

Все под себя гребет она —

с ней Ад и в кущах Рая!»

Holy Thursday

Holy Thursday

Is this a holy thing to see

In a rich and fruitful land,

Babes reduc'd to misery,

Fed with cold and usurious hand?

Is that trembling cry a song?

Can it be a song of joy?

And so many children poor?

It is a land of poverty!

And their sun does never shine,

And their fields are bleak and bare,

And their ways are fill'd with thorns:

It is eternal winter there.

For where'er the sun does shine,

And where'er the rain does fall,

Babe can never hunger there,

Nor poverty the mind appal.

Святой четверг.

Перевод В. Топорова

Святость — это не про вас.

Ваша милостыня — срам.

Взгляд голодных детских глаз

Приговор выносит вам.

Или плач звенит, как песнь?

Или плачут не всерьез?

Или бедность, как болезнь, —

Проходящая от слез?

Что за нищая страна!

Круглый год стоит зима,

Целый день — ночная тьма,

Нива тощая черна.

Ибо солнцем и дождем

Тот лишь край одарен, где

Детям голод незнаком

И — нет нужды в низкой мзде.

Святой четверг.

Перевод С. Маршака

Чем этот день весенний свят,

Когда цветущая страна

Худых, оборванных ребят,

Живущих впроголодь, полна?

Что это — песня или стон

Несется к небу, трепеща?

Голодный плач со всех сторон.

О, как страна моя нища!

Видно, сутки напролет

Здесь царит ночная тьма,

Никогда не тает лед,

Не кончается зима.

Где сияет солнца свет,

Где роса поит цветы, —

Там детей голодных нет,

Нет угрюмой нищеты.

Святой четверг.

Перевод С. Степанова

Благое ль дело на земле

Богатой, плодородной

Смотреть, как детям подает

Богач с душой холодной?

Не славу взносит этот хор

Не с радости поющих —

Здесь тыщи маленьких сирот!

Здесь Царство Вопиющих!

Здесь солнца луч не светит им,

Здесь их терзает голод,

Здесь тропы терниев полны

И вечен лютый холод.

А где земля под солнышком

И дождиком полита,

Дитя не может голодать

И Нищета забыта!

*Святой четверг.

Перевод В. Микушевича

Кто скажет, что земля свята,

Когда, сгноив хлеба вокруг,

Детей терзает нищета,

И кормит скаредность из рук?

Разве песня — это плач

Или песня — скорбный стон?

Сколько бедных здесь детей!

Нищие со всех сторон.

Солнца нет на небесах,

Нет ни света, ни тепла.

Только блеклые поля,

Вечная зима пришла.

Где солнце светит в небесах,

Где благодатный дождь идет,

Там детям голод не грозит,

А взрослым там неведом гнет.

The Little Girl Lost

The Little Girl Lost

In futurity

I prophetic see

That the earth from sleep

(Grave the sentence deep)

Shall arise and seek

For her Maker meek;

And the desert wild

Become a garden mild.

In the southern clime,

Where the summer's prime

Never fades away,

Lovely Lyca lay.

Seven summers old

Lovely Lyca told;

She had wander'd long

Hearing wild birds' song.

'Sweet sleep, come to me

Underneath this tree.

Do father, mother, weep?

Where can Lyca sleep?

'Lost in desert wild

Is your little child.

How can Lyca sleep

If her mother weep?

'If her heart does ache

Then let Lyca wake;

If my mother sleep,

Lyca shall not weep

'Frowning, frowning night,

O'er this desert bright,

Let thy moon arise

While I close my eyes.'

Sleeping Lyca lay

While the beasts of prey,

Come from caverns deep,

View'd the maid asleep.

The kingly lion stood,

And the virgin view'd,

Then he gambol'd round

O'er the hallow'd ground.

Leopards, tigers, play

Round her as she lay,

While the lion old

Bow'd his mane of gold

And her bosom lick,

And upon her neck

From his eyes of flame

Ruby tears there came;

While the lioness

Loos'd her slender dress,

And naked they convey'd

To caves the sleeping maid.

Заблудившаяся дочь.

Перевод С. Степанова

Чтоб не забывали,

Выбей на скрижали:

«Придут времена

Сбросить путы сна —

И Земля очнется

И к Творцу вернется,

И пустыня канет —

Чудным садом станет!»

Там, где вечно лето

И земля согрета,

Девочка лежала —

Вот что вспоминала:

По лесу без края,

Пенью птиц внимая,

Долго Лика шла —

Отдохнуть легла.

Мне бы спать и спать!

Но отец и мать

Плачут день и ночь:

«Где ты, наша дочь?!»

Ах, несчастье с Ликой

Бродит в чаще дикой

И не может спать —

Слышит: плачет мать!

Слыша эти крики,

Не забыться Лике;

А затихнет мать —

Можно Лике спать.

Прогони же, Ночь,

С неба тучи прочь!

Высвети луну —

Я тогда усну.

Лес вокруг шумит —

Лика крепко спит;

Тихо вышли звери,

Жившие в пещере:

Вышел лев могучий

С гривою дремучей,

Обошел степенно —

Спящая священна!

Вкруг играли игры

Леопарды, тигры;

Лев, над Ликой стоя,

Гривой золотою

Клонится все ниже,

Нежно Лику лижет —

Слезы, как рубины,

Катятся на глины.

Львица пожалела —

Спящую раздела;

И укрыли звери

Девочку в пещере.

Заблудшая дочь.

Перевод В. Микушевича

Днесь провижу я:

Сон стряхнет земля

(В глубине души

Это запиши),

Чтобы наконец

Найден был Творец

И в пустыне сад

После всех утрат.

В дальней той стране,

Где нет конца весне,

Девочка лежит

Лет семи на вид.

Лика долго шла.

Птицам нет числа.

Голоса в глуши

Дивно хороши.

«Слышу в тишине:

Плачут обо мне

И отец и мать.

Как мне задремать?

Наступила ночь.

В пустыне ваша дочь.

Разве можно спать,

Если плачет мать?

Лике не до сна,

Если мать грустна.

Если дремлет мать,

Можно мне поспать.

Сумрачная ночь!

Лике спать невмочь.

Глядя на луну,

Я глаза сомкну».

К ней приходит сон,

И со всех сторон

Собралось над ней

Множество зверей.

Старый пляшет лев,

Лику разглядев,

Лес ликует весь:

Место свято здесь.

И вокруг нее

Кроткое зверье,

Так что лев-старик

Перед ней поник.

Он лизал ее,

Он лобзал ее.

Алая слеза

Зверю жжет глаза.

В умиленье лев.

Девочку раздев,

Львица в темный грот

Спящую берет.

The Little Girl Found

The Little Girl Found

All the night in woe

Lyca's parents go

Over valleys deep,

While the deserts weep.

Tired and woe-begone,

Hoarse with making moan,

Arm in arm seven days

They trac'd the desert ways.

Seven nights they sleep

Among shadows deep,

And dream they see their child

Starv'd in desert wild.

Pale, thro' pathless ways

The fancied image strays

Famish'd, weeping, weak,

With hollow piteous shriek.

Rising from unrest,

The trembling woman prest

With feet of weary woe:

She could no further go.

In his arms he bore

Her, arm'd with sorrow sore;

Till before their way

A couching lion lay.

Turning back was vain:

Soon his heavy mane

Bore them to the ground.

Then he stalk'd around,

Smelling to his prey;

But their fears allay

When he licks their hands,

And silent by them stands.

They look upon his eyes

Fill'd with deep surprise;

And wondering behold

A spirit arm'd in gold.

On his head a crown;

On his shoulders down

Flow'd his golden hair.

Gone was all their care.

'Follow me,' he said;

'Weep not for the maid;

In my palace deep

Lyca lies asleep.'

Then they followed

Where the vision led,

And saw their sleeping child

Among tigers wild.

To this day they dwell

In a lonely dell;

Nor fear the wolfish howl

Nor the lions' growl.

Обретенная дочь.

Перевод С. Степанова

Мать с отцом всю ночь

Тщетно ищут дочь —

Эхо, плачу вторя,

Делит с ними горе.

Так семь дней идут,

Девочку зовут

И вздыхают тяжко:

«Где она, бедняжка?!»

Спали семь ночей

Средь глухих теней;

В страшном сне им снилось:

«Лика заблудилась —

В чаще, без дороги,

Оцарапав ноги,

Бродит дни и ночи —

Выплакала очи!»

Сон лишь муки множит

Мать идти не может.

Но, ее жалея,

Стал отец сильнее —

И без долгих слез

Сам е,е понес.

Вдруг из тьмы дремучей

Вышел лев могучий!

Пали мать с отцом

Перед страшным львом...

Ноздри раздувая,

Гривой потрясая,

Лев обходит кругом

Скованных испугом

И, склонившись ниже,

Ласково их лижет.

И глазам не веря,

Мать с отцом не зверя

Чудо Золотое

Видят пред собою!

Дух предстал пред ними

С кудрями льняными,

А венец и латы —

Из литого злата!

Он сказал: «Идем

В мой пещерный дом —

Там в подземном гроте

Дочь свою найдете».

Вскоре, как хотели,

Мать с отцом узрели,

Как вкруг Лики тигры

Заводили игры.

И поднесь в пещере

Не страшны им звери;

Там не слышно рыка —

Спит спокойно Лика.

Обретенная дочь.

Перевод В. Микушевича

И отец и мать

Вышли дочь искать.

В долах ни души.

Рыдания в глуши.

Ищут наугад,

Плачут и кричат.

Семь печальных дне»

Они в разлуке с ней.

Семь ночей подряд

Во тьме пустынной с

В тех местах глухих

Сон морочит их.

Будто слабый крик

В душу к ним проник

Лика голодна,

Измучена, бледна.

Истомилась мать

И не в силах встать.

Муж помог жене

В безлюдной той стране.

Немощную нес,

Ослабев от слез,

Шел едва-едва.

Вдруг он видит льва.

Гривой лев трясет.

Слабых кто спасет?

Перед грозным львом

Падают ничком.

Зверь обнюхал их

И, вздохнув, притих.

Нет, не растерзал, —

Руки облизал.

Подняли глаза.

Минула гроза.

Дух глазам предстал,

Золотом блистал.

В золотой броне,

Словно весь в огне.

Волосы до плеч.

Царственная речь:

— Следуйте за мной

В мой чертог земной.

Лика ваша в нем

Спит глубоким сном.

В заповедный грот

Видение ведет.

Спать среди зверей

Девочке теплей.

Там живут они

До сих пор одни,

Не страшась волков

И свирепых львов.

The Chimney Sweeper

The Chimney Sweeper

A little black thing among the snow,

Crying ' 'weep! 'weep!' in notes of woe!

' Where are thy father and mother, say?'—

'They are both gone up to the Church to pray.

'Because I was happy upon the heath,

And smil'd among the winter's snow,

They clothed me in the clothes of death,

And taught me to sing the notes of woe.

'And because I am happy and dance and sing,

They think they have done me no injury,

And are gone to praise God and His Priest and King,

Who make up a Heaven of our misery.'

Маленький трубочист.

Перевод С. Степанова

Весь в саже на белом снегу он маячит.

«Почищу! Почищу!» — кричит, словно плачет.

«Куда подевались отец твой и мать?»

«Ушли они в церковь псалмы распевать.

Затем, что я пел по весне, словно птица,

и был даже в зимнюю пору счастлив,

Заставили в саван меня обрядиться

и петь научили на грустный мотив.

Затем, что я снова пляшу и пою,

Спокойно родители в церковь ушли

и молятся Богу, Святым, Королю,

Что Небо на наших слезах возвели».

Маленький трубочист.

Перевод В. Топорова

Малыш чумазый, — в метель, в мороз, —

На гребне крыши ослеп от слез.

— Куда ушли вы, отец и мать?

— Молиться Богу, спасенья ждать.

— Не унывал я июльским днем,

Не горевал я в метель, в мороз.

Мне сшили саван вы, мать с отцом,

На гребне крыши, в юдоли слез.

Не унываю — пляшу, пою, —

а вы и рады: работа впрок.

Весь день на небе — да не в раю.

В раю — священник, король и Бог.

Nurse's Song

Nurse's Song

When the voices of children are heard on the green

And whisp'rings are in the dale,

The days of my youth rise fresh in my mind,

My face turns green and pale.

Then come home, my children, the sun is gone down,

And the dews of night arise;

Your spring and your day are wasted in play,

And your winter and night in disguise.

Песня няни.

Перевод С. Степанова

Когда, играя, дети шумят

На весеннем звонком лугу,

я вспоминаю юность свою

и горечь унять не могу.

Пора по домам, скоро закат,

и луг роса остудит!

Как славно играть все дни и не знать

Ни зимы, ни тьмы впереди!

*Нянюшкина песня.

Перевод В. Микушевича

Когда детвора резвится с утра

и слышится шепот в тени,

Как больно мне вспоминать в тишине

Мои минувшие дни!

Пора возвращаться домой, детвора!

На закате роса холодна.

Затянулась игра, и узнать вам пора,

Как зима ледяная темна.

The Sick Rose

The Sick Rose

О Rose, thou art sick!

The invisible worm,

That flies in the night,

In the howling storm,

Has found out thy bed

Of crimson joy;

And his dark secret love

Does thy life destroy.

Чахнущая роза.

Перевод С. Степанова

О Роза, ты чахнешь! —

Окутанный тьмой

Червь, реющий в бездне,

Где буря и вой,

Пунцовое лоно

Твое разоряет

И черной любовью,

Незримый, терзает.

Больная роза.

Перевод В. Потаповой

О роза, ты больна!

Во мраке ночи бурной

Разведал червь тайник

Любви твоей пурпурной.

И он туда проник,

Незримый, ненасытный,

И жизнь твою сгубил

Своей любовью скрытной.

Больная роза.

Перевод А. Парина

О роза, ты гибнешь!

Червь, миру незрим,

В рокотании бури,

Под покровом ночным

Высмотрел ложе

Алого сна твоего

И потайной и мрачной любовью

Губит твое естество.

The Fly

The Fly

Little Fly,

Thy summer's play

My thoughtless hand

Has brush 'd away.

Am not I

A fly like thee?

Or art not thou

A man like me?

For I dance,

And drink, and sing,

Till some blind hand

Shall brush my wing.

If thought is life

And strength and breath,

And the want

Of thought is death;

Then am I

A happy fly,

If I live

Or if I die.

Мотылек.

Перевод С. Степанова

Бездумно танец

Мотылька

Оборвала

Моя рука.

А чем и я

Не мотылек?

Ведь нам один

Отпущен срок:

Порхаю

И пою, пока

Слепая

Не сомнет рука.

Считают: мысль

Есть жизнь и свет,

А нет ее —

И жизни нет;

А я порхаю

Над цветком —

Таким же точно

Мотыльком!

Муха.

Перевод С Маршака

Бедняжка муха,

Твой летний рай

Смахнул рукою

Я невзначай.

Я — тоже муха:

Мой краток век.

А чем ты, муха,

Не человек?

Вот я играю,

Пою, пока

Меня слепая

Сметет рука.

Коль в мысли сила,

И жизнь, и свет,

И там могила,

Где мысли нет, —

Так пусть умру я

Или живу, —

Счастливой мухой

Себя зову.

Мотылек.

Перевод В. Топорова

Жаль мотылька!

Моя рука

Нашла его

В раю цветка.

Мой краток век.

Хвои краток срок.

Ты человек.

Я мотылек.

Порхаю, зная:

Сгребет, сметет

Рука слепая

И мой полет.

Но если мыслить

И значит — быть,

А кончив мцслить,

Кончаем жить, —

То жить желаю

Мой краткий срок, —

Весь век порхая, —

Как мотылек.

The Angel

The Angel

i dreamt a dream! what can it mean?

And that i was a maiden Queen,

Guarded by an Angel mild:

Witless woe was ne'er beguil'd!

And i wept both night and day,

And he wip'd my tears away,

And i wept both day and night,

And hid from him my heart's delight.

So he took his wings and fled;

Then the morn blush'd rosy red;

i dried my tears, and arm'd my fears

With ten thousand shields and spears.

Soon my Angel came again:

i was arm'd, he came in vain;

For the time of youth was fled,

And grey hairs were on my head.

Ангел.

Перевод С. Степанова

И был в ночи мне сон чудной:

Была я Девой молодой;

Со мною бился Ангелок:

Ледышку! — соблазнить не мог!

Я день и ночь была в слезах —

Стоял мой Ангел в головах;

И день, и ночь томилась я,

Желанье от него тая.

Тогда меня покинул он;

Зарей зарделся небосклон;

Девичьим Страхам поскорей

Дала я тысячу мечей!

Вернулся Ангел из ночи —

Зачем?! — При мне мои мечи!

Младое время пронеслось —

Пришла пора седых волос...

Ангел.

Перевод В. Топорова

Мне снился сон — престранный сон!

Безмужней я взошла на трон,

Лишь кроткий ангел был со мной —

Беспомощный заступник мой.

И день и ночь мой крик звучал,

А он мне слезы утирал;

О чем — и ночь и день — мой крик,

Я скрыла, ангел не постиг.

Он улетел в рассветный час,

И тыщи копий и кирас

Я верным срахам раздала,

А плакать — больше не могла.

Вернулся вскоре ангел мой —

Страх не пускает в мой покой, —

И не увидит никогда,

Что голова моя седа.

The Tyger

The Tyger

Tyger! Tyger! burning bright

In the forests of the night,

What immortal hand or eye

Could frame thy fearful symmetry?

In what distant deeps or skies

Burnt the fire of thine eyes?

On what wings dare he aspire?

What the hand dare seize the fire?

And what shoulder, and what art,

Could twist the sinews of thy heart?

And when thy heart began to beat,

What dread hand? and what dread feet?

What the hammer? what the chain?

In what furnace was thy brain?

What the anvil? what dread grasp

Dare its deadly terrors clasp?

When the stars threw down their spears,

And water'd heaven with their tears,

Did he smile his work to see?

Did he who made the Lamb make thee?

Tyger! Tyger! burning bright

Irrthe forests of the night,

What immortal hand or eye,

Dare frame thy fearful symmetry?

Тигр.

Перевод В. Топорова

Тигр, о тигр! кровавый сполох,

Быстрый блеск в полночных долах,

Устрашительная стать,

Кто посмел тебя создать?

В преисподней иль в эдеме

Некто в царской диадеме

Огнь в очах твоих зажег?

Как он вытерпел ожог?

Кто качнул рукою властной

Сердца маятник ужасный

И, услышав грозный стук,

Не убрал смятенных рук?

Кто хребет крепил и прочил?

В кузне кто тебя ворочал?

В чьих клещах твой мозг пылал?

Чьею злобой закипал?

А когда ты в ночь умчался,

Неужели улыбался

Твой создатель — возлюбя

И ягненка, и — тебя?

Тигр, о тигр! кровавый сполох,

Быстрый блеск в полночных долах,

Устрашительная стать, —

Кто велел тебе восстать?

Тигр.

Перевод К. Бальмонта

Тигр, тигр, жгучий страх,

Ты горишь в ночных лесах.

Чей бессмертный взор, любя,

Создал страшного тебя?

В небесах иль средь зыбей

Вспыхнул блеск твоих очей?

Как дерзал он так парить?

Кто посмел огонь схватить?

Кто скрутил и для чего

Нервы сердца твоего?

Чьею страшною рукой

Ты был выкован — такой?

Чей был молот, цепи чьи,

Чтоб скрепить мечты твои?

Кто взметнул твой быстрый взмах,

Ухватил смертельный страх?

В тот великий час, когда

Воззвала к звезде звезда,

В час, как небо все зажглось

Влажным блеском звездных слез,

Он, создание любя,

Улыбнулся ль на тебя?

Тот же ль он тебя создал,

Кто рожденье агнцу дал?

Тигр.

Перевод С Маршака

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи,

Кем задуман огневой

Соразмерный образ твой?

В небесах или глубинах

Тлел огонь очей звериных?

Где таился он века?

Чья нашла его рука?

Что за мастер, полный силы,

Свил твои тугие жилы

И почувствовал меж рук

Сердца первый тяжкий звук?

Что за горн пред ним пылал?

Что за млат тебя ковал?

Кто впервые сжал клещами

Гневный мозг, метавший пламя?

А когда весь купол звездный

Оросился влагой слезной, —

Улыбнулся ль, наконец,

Делу рук своих творец?

Неужели та же сила,

Та же мощная ладонь

И ягненка сотворила,

И тебя, ночной огонь?

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи!

Чьей бессмертною рукой

Создан грозный образ твой?

Тигр.

Перевод С. Степанова

Тигр, о Тигр, в кромешный мрак

Огненный вперивший зрак!

Кто сумел тебя создать?

Кто сумел от тьмы отъять?

Из пучины иль с небес

Вырван огнь твоих очес?

Кто к огню простер крыла?

Чья десница унесла?

Кто узлом железных жил

Твое сердце напружил?

Кто слыхал, как дик и яр

Первый бешеный удар?

Кто ужасный млат вздымал?

Кто в клещах твой мозг сжимал?

А когда сошел на нет

Предрассветный звездный свет —

Неужели был он рад,

Встретив твой зловещий взгляд?

Неужели это был

Тот, кто Агнца сотворил?

Тигр, о Тигр, в кромешный мрак

Огненный вперивший зрак!

Кто посмел тебя создать?

Кто посмел от тьмы отъять?

My Pretty Rose-Tree

My Pretty Rose-Tree

A flower was offer'd to me,

Such a flower as May never bore;

But I said 'I've a pretty Rose-tree,'

And I passed the sweet flower o'er.

Then I went to my pretty Rose-tree,

To tend her by day and by night,

But my Rose turn'd away with jealousy,

And her thorns were my only delight.

Мой розовый куст.

Перевод В. Топорова

Я увидел цветок. Он, маня,

Как в невиданном мае, расцвел.

«Есть розовый куст у меня», —

Я подумал и мимо прошел.

День и ночь, не ведая сна,

Я лелеял бы розу мою.

Но ревниво замкнулась она —

Лишь колючки ее познаю.

Мой милый розовый куст.

Перевод С. Степанова

Коснуться прекраснейших уст

Цветок поманил и раскрылся...

«А я люблю Розовый Куст!» —

Сказал я и не наклонился...

И вскоре, припав у Куста,

Хотел насладиться я Розой —

Но та затворила уста,

Шипы выставляя с угрозой.

Ah! Sun-flower

Ah! Sun-flower

Ah, Sun-flower! weary of time,

Who countest the steps of the sun;

Seeking after that sweet golden clime,

Where the traveller's journey is done;

Where the Youth pined away with desire,

And the pale Virgin shrouded in snow,

Arise from their graves, and aspire

Where my Sun-flower wishes to go.

Ах! Подсолнух!

Перевод В. Топорова

Ах! Подсолнух! что за жребий

Мерить солнца шаг дневной

И грустить о знойном небе

Над блаженною страной,

Где, бежав от льда и злобы,

Отрок с девою, чисты,

Зрят, пустые кинув гробы,

Край, которым бредишь ты.

Ах, Подсолнух...

Перевод С. Степанова

Ах, Подсолнух, прикованный взглядом

К Светилу на все времена!

Как манит блистающим Садом

Блаженная присно страна!

Туда из могильной темницы

И дева, строга и горда,

И юноша страстный стремится —

И ты, мой Подсолнух — туда!..

The Lily

The Lily

The modest Rose puts forth a thorn,

The humble Sheep a threat'ning horn;

While the Lily white shall in love delight,

Nor a thorn, nor a threat, stain her beauty bright.

Лилея.

Перевод Л. Парина

Тернием колет Роза, строга.

Овечка, грозя, подымает рога.

А Лилея, бела, для любви расцвела,

Не угрозой, не терньем — красотою взяла.

Лилея.

Перевод С. Маршака

Есть шип у розы для врага,

А у барашка есть рога.

Но чистая лилия так безоружна,

И, кроме любви, ничего ей не нужно.

Лилии.

Перевод В. Потаповой

Шипы для защиты испытаны Розой.

Своей красоты не пятнают угрозой

В любовном всесилии лишь белые Лилии,

Восторженно льющие свой блеск в изобилии.

Лилия.

Перевод С. Степанова

Стыдливая Роза шипами грозит,

Овечка-тихоня боднуть норовит —

Любит открыто лишь белая Лилия

И не вершит над собою насилия.

The Garden of Love

The Garden of Love

I went to the Garden of Love,

And saw what I never had seen:

A Chapel was built in the midst,

Where I used to play on the green.

And the gates of this Chapel were shut,

And 'Thou shalt not' writ over the door;

So I turn'd to the Garden of Love

That so many sweet flowers bore;

And I saw it was filled with graves,

And tomb-stones where flowers should be;

And priests in black gowns were walking their rounds,

And binding with briars my joys and desires.

Сад Любви.

Перевод В. Топорова

Я отправился в Сад Любви.

Я и раньше бывал там не раз.

Но, придя, я его не узнал:

Там часовня стояла сейчас.

Дверь в часовню была заперта.

«Бог накажет» — прочел я над ней.

Я прочел, оглянулся вокруг:

Не узнал ни дерев, ни аллей.

Там, где было просторно цветам,

Тесно жались могилы теперь,

и священники в черном шли шагом дозорным

и путы печали на любовь налагали.

Сад Любви.

Перевод В. Потаповой

Я увидел в Саду Любви,

На зеленой лужайке, — там,

Где, бывало, резвился я, —

Посредине стоящий Храм.

Я увидел затворы его,

«Ты не должен!» — прочел на вратах.

и взглянул я на Сад Любви,

Что всегда утопал в цветах.

Но, вместо душистых цветов,

Мне предстали надгробья, ограды

и священники в черном, вязавшие терном

Желанья мои и отрады.

Сад Любви.

Перевод С. Степанова

Я однажды пошед в Сад Любви —

Я глядел и не верил глазам:

На лугу, где играл столько раз,

Посредине поставили Храм.

Были двери его на замке —

Прочитал я над ними: «Не смей!»

И тогда заглянул в Сад Любви

Посмотреть на цветы юных дней.

Но увидел могилы кругом

И надгробия вместо цветов —

И священники с пеньем моим наслажденьям

Из вервий терновых крепили оковы.

The Little Vagabond

The Little Vagabond

Dear mother, dear mother, the Church is cold,

But the Ale-house is healthy and pleasant and warm;

Besides I can tell where I am used well,

Such usage in Heaven will never do well.

But if at the Church they would give us some ale,

And a pleasant fire our souls to regale,

We'd sing and we'd pray all the livelong day,

Nor ever once wish from the Church to stray.

Then the Parson might preach, and drink, and sing,

And we'd be as happy as birds in the spring;

And modest Dame Lurch, who is always at church.

Would not have bandy children, nor fasting, nor birch.

And God, like a father, rejoicing to see

His children as pleasant and happy as He,

Would have no more quarrel with the Devil or the barrel,

But kiss him, and give him both drink and apparel.

Маленький бродяга.

Перевод С. Степанова

Ах, матушка, в церкви сквозняк продувной!

Куда как теплей и приятней в пивной!

Там пива в достатке, и пьют без оглядки —

В раю же, известно, другие порядки.

Вот кабы нам в церкви пивка на заказ

Да возле огня отогрели бы нас,

Так ночью и днем молиться начнем —

Из церкви не выставишь нас нипочем!

Священнику пить бы и петь бы псалмы —

И словно птенцы, были б счастливы мы!

А строгой старухе вернем оплеухи —

И пусть попостится сама с голодухи!

И Бог возликует, отечески рад,

Увидев божественно счастливых чад,

И внидя в церквушку, закатит пирушку,

Деля с Сатаною дерюжку и кружку!

Маленький бродяжка.

Перевод С. Маршака

Ах, маменька, в церкви и холод и мрак.

Куда веселей придорожный кабак.

К тому же ты знаешь повадку мою —

Такому бродяжке не место в раю.

Вот ежели в церкви дадут нам винца

Да пламенем жарким согреют сердца,

Я буду молиться весь день и всю ночь.

Никто нас из церкви не выгонит прочь.

И станет наш пастырь служить веселей.

Мы счастливы будем, как птицы полей.

И строгая тетка, что в церкви весь век,

Не станет пороть малолетних калек.

И Бог будет счастлив, как добрый отец,

Увидев довольных детей наконец.

Наверно, простит он бочонок и черта

И дьяволу выдаст камзол и ботфорты.

Сорванец.

Перевод В. Топорова

Маманя, чем в церкви холодной дрожать,

Уж лучше в кабак я отправлюсь опять;

Хоть знаю о том, что пиво с вином

На небе считают смертельным грехом.

Вот если бы в церкви давали пивка,

Да грели бы грешников у камелька,

Любой бы орал священный хорал,

А грязный кабак за углом прогорал.

Вот что бы священнику выпить со мной —

Я возликовал бы, как птичка весной;

Да выгнать к чертям уродливых дам,

Котооые нас поиучают к постам.

Да если б Господь, как папаша хмельной,

Играл бы, дурачился вместе со мной,

Не клял Сатану за тягу к вину,

А выпил бы с ним, да притом не одну!

London

London

I wander thro' each charter'd street,

Near where the charter'd Thames does flow,

And mark in every face I meet

Marks of weakness, marks of woe.

In every cry of every Man,

In every Infant's cry of fear,

In every voice, in every ban,

The mind-forg'd manacles I hear.

How the chimney-sweeper's cry

Every black'ning church appals;

And the hapless soldiers sigh

Runs in blood down palace walls.

But most thro' midnight streets I hear

How the youthful harlot's curse

Blasts the new-born infant's tear,

And blights with plagues the marriage hearse.

Лондон.

Перевод С. Маршака

По вольным улицам брожу,

У вольной издавна реки.

На всех я лицах нахожу

Печать бессилья и тоски.

Мужская брань, и женский стон,

И плач испуганных детей

В моих ушах звучат, как звон

Законом созданных цепей.

Здесь трубочистов юных крики

Пугают сумрачный собор,

И кровь солдата-горемыки

Течет на королевский двор.

А от проклятий и угроз

Девчонки в закоулках мрачных

Чернеют капли детских слез

И катафалки новобрачных.

Лондон.

Перевод В. Топорова

Размышляя о Правах,

Я по Лондону брожу.

В каждом, взоре вижу страх,

Страх и горе нахожу.

В каждом крике каждых уст,

В хоре детских голосов, —

Каждый шорох, каждый хруст —

Ржанье ржавых кандалов.

Церковь каждую клянут

Трубочистов черных кличи,

Вопли ветеранов льют

Кровь — в дворцовое величье.

А в ночи — всего лютей

Шлюхи визг, чернотворящий

Новорожденных — в чертей,

Новобрачных — в прах смердящий.

*Лондон.

Перевод В. Микушевича

Вот он, Лондон, вольный град,

Где Темза вольная течет.

Какое множество утрат

В глазах у всех наперечет!

Повсюду плач, повсюду стон,

Везде проклятья вместо слов.

Со всех сторон мне слышен звон,

Звон духовных кандалов.

Ночью трубочист вопит,

Церковь черную страша.

И в слезах солдат не спит,

Обреченная душа.

Ругань юных потаскух,

Ночной пронизывая мрак,

Младенцам отравляет слух,

И как похороны брак.

Лондон.

Перевод С. Степанова

По узким улицам влеком,

Где Темза скованно струится,

Я вижу нищету кругом,

Я вижу горестные лица.

И в каждой нищенской мольбе,

В слезах младенцев безгреховных,

В проклятьях, посланных судьбе,

Я слышу лязг оков духовных!

И трубочистов крик трясет

Фундаменты церквей суровых,

И кровь солдатская течет

Вотще у гордых стен дворцовых.

И страшно мне, когда в ночи

От вопля девочки в борделе

Слеза невинная горчит

И брачные смердят постели.

The Human Abstract

The Human Abstract

Pity would be no more

If we did not make somebody poor;

And Mercy no more could be

If all were as happy as we.

And mutual fear brings peace,

Till the selfish loves increase:

Then Cruelty knits a snare,

And spreads his baits with care.

He sits down with holy fears,

And waters the ground with tears;

Then Humility takes its root

Underneath his foot.

Soon spreads the dismal shade

Of Mystery over his head;

And the caterpillar and fly

Feed on the Mystery.

And it bears the fruit of Deceit,

Ruddy and sweet to eat;

And the raven his nest has made

In its thickest shade.

The Gods of the earth and sea

Sought thro' Nature to find this tree;

But their search was all in vain:

There grows one in the Human brain.

Человеческая абстракция.

Перевод С. Маршака

Была бы жалость на земле едва ли,

Не доводи мй ближних до сумы.

и милосердья люди бы не знали,

Будь и другие счастливы, как мы.

Покой и мир хранит взаимный страх.

и себялюбье властвует на свете.

и вот жестокость, скрытая впотьмах,

На перекрестках расставляет сети.

Святого страха якобы полна,

Слезами грудь земли поит она.

и скоро под ее зловещей сенью

Ростки пускает кроткое смиренье.

Его покров зеленый распростер

Над всей землей мистический шатер.

и тайный червь, мертвящий все живое,

Питается таинственной листвою.

Оно приносит людям каждый год

Обмана сочный и румяный плод.

И в гуще листьев, темной и тлетворной,

Невидимо гнездится ворон черный.

Все наши боги неба и земли

Искали это дерево от века.

Но отыскать доныне не могли:

Оно растет в мозгу у человека.

Человеческая сущность.

Перевод С. Степанова

Когда не станем обирать,

Не нужно будет подавать —

Ни голода, ни жажды,

И будет счастлив каждый.

На Страхе держится покой,

На Себялюбии — разбой,

А ковы Бессердечья

В душе плодят увечья.

В тисках запретов и препон

Слезами поит землю он —

И всходит прямо из-под ног

Смирения росток.

И Древо Веры мрачный свод

Над головою возведет —

А Гусеница с Мотыльком

Листву сгрызут на нем.

И это Древо принесет

Обмана сладкий плод;

И Ворон сядет, недвижим,

Под пологом глухим.

Все боги моря и земли

Искали Древо — не нашли!

И не видал никто ни разу —

А Древо взращивает Разум!

*Человеческое измышление.

Перевод В. Микушевича

Не знал бы жалости ты,

Не будь на земле бедноты;

Милосердье зачем,

Когда хорошо всем?

От страха взаимного мир,

Где для себялюбья пир;

Жесткость плетет силок,

Куда тебя век завлек.

Там, где священный страх

И где поят слезы прах,

Смиренье затаено;

Пускает корни оно.

И дерево в том краю

Отбрасывает свою

Тень-тайну, кормя червей

Все той же тайной своей.

На дереве плод — обман;

Он сладок на вид, румян;

И ворон свою семью

Вселил уже в тень сию.

Боги земли и воды

Ищут всюду плоды,

А я заверить могу,

Что дерево лишь в мозгу.

Infant Sorrow

Infant Sorrow

My mother groan 'd, my father wept,

Into the dangerous world I leapt;

Helpless, naked, piping loud,

Like a fiend hid in a cloud.

Struggling in my father's hands,

Striving against my swaddling-bands,

Bound and weary, I thought best

To sulk upon my mother's breast.

Дитя-горе.

Перевод В. Топорова

Мать в слезах. Отец взбешен.

Страшный мир со всех сторон.

Затаюсь, нелеп и наг,

Словно дьявол в пеленах.

То в руках отцовских хватких

Я забьюсь в бесовских схватках,

То угрюмый взор упру

В мир, что мне не по нутру.

Дитя-горе.

Перевод С. Степанова

Мать с отцом ломали руки —

Народился я на муки!

Я, беспомощный, кричал,

Словно бес меня терзал.

Я раскидывал ручонки,

Разворачивал пеленки

И, не признавая мать,

Грудь ее не стал сосать.

A Poison Tree

A Poison Tree

I was angry with my friend:

I told my wrath, my wrath did end.

I was angry with my foe:

I told it not, my wrath did grow.

And I water'd it in fears,

Night and morning with my tears;

And I sunned it with smiles,

And with soft deceitful wiles.

And it grew both day and night,

Till it bore an apple bright;

And my foe behold it shine,

And he knew that it was mine,

And into my garden stole

When the night had veil'd the pole:

In the morning glad I see

My foe outstretch'd beneath the tree.

Древо яда. Перевод С Маршака

В ярость друг меня привел —

Гнев излил я, гнев прошел.

Враг обиду мне нанес —

Я молчал, но гнев мой рос.

Я таил его в тиши

В глубине своей души,

То слезами поливал,

То улыбкой согревал.

Рос он ночью, рос он днем.

Зрело яблочко на нем,

Яда сладкого полно.

Знал мой недруг, чье оно.

Темной ночью в тишине

Он прокрался в сад ко мне

И остался недвижим,

Ядом скованный моим.

Древо яда. Перевод С Степанова

Друг обидел, разозлил —

Я в словах свой гнев излил.

Враг нанес обиду мне —

Гнев зарыл я в глубине.

Сон утратил и покой,

Окроплял его слезой,

Над ростками колдовал,

Ковы тайные ковал.

Древо выросло, и вот —

Золотистый вызрел плод,

Глянцем радуя меня

И врага к себе маня.

Он тайком во тьме ночной

Плод отведал наливной...

Мертвым я врага нашел —

И с улыбкою ушел!

* Ядовитое дерево. Перевод В. Микушевича

Друга мигом я простил,

Вспыхнул гнев, и гнев остыл.

Молча, втайне берегу

Гнев и ненависть к врагу.

Я среди других дерев

Поливал слезами гнев,

Злобным смехом ободрял,

Грязной ложью удобрял.

Мне пришлось трудиться впредь,

Чтобы яблоку созреть;

Враг, проникший в мой предел,

Ночью яблоко узрел.

Вздумал яблоко сорвать,

Но ему не сдобровать;

Утром вижу, духом тверд:

Мой враг под деревом простерт.

A Little Boy Lost

A Little Boy Lost

'Nought loves another as itself,

Nor venerates another so,

Nor is it possible to Thought

A greater than itself to know:

'And, Father, how can I love you

Or any of my brothers more?

I love you like the little bird

That picks up crumbs around the door.'

The Priest sat by and heard the child,

In trembling zeal he seiz'd his hair:

He led him by his little coat,

And all admir'd the priestly care.

And standing on the altar high,

'Lo! what a fiend is here,' said he,

'One who sets reason up forjudge

Of our most holy Mystery.'

The weeping child could not be heard,

The weeping parents wept in vain;

They stripp'd him to his little shirt,

And bound him in an iron chain;

And burn'd him in a holy place,

Where many had been burn'd before:

The weeping parents wept in vain.

Are such things done on Albion's shore?

Заблудший сын.

Перевод С. Степанова

«Превыше собственного Я

Никто не-ставит никого!

Того Рассудку не понять,

Что за пределами его.

Отец! Как больше мне любить

Тебя и ближних заодно?

Люблю тебя я, как птенца,

Что с паперти клюет зерно».

Священник, это услыхав,

Схватил дитя за волоса

и к пастве выволок его

Под одобренья голоса.

Затем с амвона возопил:

«Се Диавол в образе людском!

Проникнуть тщилась тварь сия

В Святые Таинства умом!»

Заплакал мальчик, но вотще!

Не помогли и мать с отцом:

Он до исподнего раздет,

И цепь железная на нем.

Дитя на площади сожгли,

Где жег отступников Закон —

Не помогли и мать с отцом...

Ты видел это, Альбион?

Заблудившийся мальчик.

Перевод С. Маршака

«Нельзя любить и уважать

Других, как собственное я,

Или чужую мысль признать

Гораздо большей, чем своя.

Я не могу любить сильней

Ни мать, ни братьев, ни отца.

Я их люблю, как воробей,

Что ловит крошки у крыльца».

Услышав это, духовник

Дитя за волосы схватил

И поволок за воротник.

а все хвалили этот пыл.

Потом, взобравшись на амвон,

Сказал священник: «Вот злодей!

Умом понять пытался он

То, что сокрыто от людей!»

И не был слышен детский плач,

Напрасно умоляла мать,

Когда дитя раздел палач

И начал цепь на нем ковать.

Был на костре — другим на страх —

Преступник маленький сожжен...

Не на твоих ли берегах

Все это было, Альбион?

*Заблудший мальчик.

Перевод В. Микушевича

«Не знаю, как мне полюбить

Другого больше, чем себя;

и как Его представлю я,

Пусть Величайшего любя?

Как малышам еще любить

Своих отцов и матерей?

Мы, пташки, разве что клюем

Порою крошки у дверей».

Безжалостно тут поп схватил

В негодовании слепом

За волосенки малыша,

и восхищались все попом.

а поп вопит на алтаре:

«Чертенка следует унять!

Умишком смеет он своим

Святые тайны осквернять».

Рыдали тщетно мать с отцом,

Разъярена толпа была,

И заковали малыша,

Раздев сначала догола.

И помолясь, его сожгли

Там, где сжигать велит закон.

Рыдали тщетно мать с отцом.

А ты что скажешь, Альбион?

A Little Girl Lost

A Little Girl Lost

Children of the future age,

Reading this indignant page,

Know that in a former time,

Love, sweet Love, was thought a crime!

In the Age of Gold,

Free from winter's cold,

Youth and maiden bright

To the holy light,

Naked in the sunny beams delight.

Once a youthful pair,

Fill'd with softest care,

Met in garden bright

Where the holy light

Had just remov'd the curtains of the night.

There, in rising day,

On the grass they play;

Parents were afar,

Strangers came not near,

And the maiden soon forgot her fear.

Tired with kisses sweet,

They agree to meet

When the silent sleep

Waves o'er heaven's deep,

And the weary tired wanderers weep.

To her father white

Came the maiden bright;

But his loving look,

Like the holy book,

All her tender limbs with terror shook.

'Ona! pale and weak!

To thy father speak:

O! the trembling fear,

O! the dismal care,

That shakes the blossoms of my hoary hair!'

Заблудшая девочка.

Перевод В. Топорова

Дети будущих веков!

Из разгневанных стихов

Вы узнаете о том,

Что Любовь была грехом.

В веке золотом,

Светом залитом, —

Вечная весна

И, как снег ясна,

Юных тел нагая белизна.

Он, она — юны,

Нежных дум полны.

Хорошо двоим

Утром золотым,

Утром, вечным светом залитым.

В утренней тиши

В кущах ни души:

Не глядит отец,

Не спешит гонец, —

Уна внемлет трепету сердец.

Восстают из трав,

Радостно,устав;

Новой встречи ждут

В час, как все уснут,

В час, когда лишь странники бредут.

И, как снег светла,

В дом к отцу вошла.

Бел отец как лед,

Полн святых забот,

Он взглянул — и страх ее трясет.

«Дочь, как ты бледна!

Уна, ты больна?

О, потоки слез!

Гибельный вопрос

Рвет, как вихрь, цветы седых волос!»

Заблудшая дочь.

Перевод С. Степанова

«С гневом, Будущего дети,

Прочитайте строки эти,

Где поведано стихом,

Как Любовь сочли Грехом!»

В древней той стране

Нет конца весне —

Там и жили Двое

Жизнию святою,

Не смущаясь вовсе наготою.

Как-то раз Они

Вышли в Сад одни —

И сердца забились,

Светом озарились,

Ибо тьмы завесы приоткрылись.

И Обоих пыл

На траву склонил —

В этот час рассвета

Все дремали где-то,

И Она не вспомнила Запрета!

И познав Любовь,

Сговорились вновь

Выйти на свиданье

В час, когда в молчанье

На закате слышится рыданье

Пред Отцом Она

Радости-полна —

Но, пронзая взглядом,

Он грозит ей Адом,

Словно Он в Саду был с нею рядом!

«Уна! Ты молчишь!

Отчего дрожишь?

О! С какой Виною

Встала предо Мною?!

Ты Меня покрыла сединою!»

То Tirzah

То Tirzah

Whate'er is born of mortal birth

Must be consumed with the earth,

To rise from generation free:

Then what have I to do with thee?

The sexes sprung from shame and pride,

Blow'd in the morn; in evening died;

But Mercy chang'd death into sleep;

The sexes rose to work and weep.

Thou, Mother of my mortal part,

With cruelty didst mould my heart,

And with false self-deceiving tears

Didst bind my nostrils, eyes, and ears;

Didst close my tongue in senseless clay,

And me to mortal life betray:

The death of Jesus set me free:

Then what have I to do with thee?

К Тирзе.

Перевод В. Топорова

Рожденный Матерью Земной

Опять смешается с Землей;

Став прахом, станет Персть равна —

Так что же мне в тебе, Жена?

Восстав из Спеси и Стыда,

Два Пола пали в Никуда;

Но Смерть до Сна низведена —

Два Пола встали после сна.

Мать Смертной Участи Моей!

Дарительница Всех Скорбей!

Замазала твоя слеза

Мне Ноздри, Уши и Глаза.

Мне косным сделала Язык.

На смерть я из Тебя возник!

Душа Голгофой спасена —

Так что же мне в тебе, Жена?

К Фирце.

Перевод С. Степанова

Рожденному в земную часть

Придется снова в землю пасть,

Чтоб встать однажды, не скорбя —

И что мне жёно до тебя!

В Саду два пола расцвели,

Отбросив Стыд, — на гибель шли;

Но грешных пожалел Господь,

На труд и плач обрекший Плоть.

О Мать моих земных цепей

И горестной тюрьмы моей!

Меня ты заточила в склеп,

В котором я и глух, и слеп.

Ты рот забила мне землей —

И тяжек жребий мой земной!

Но спас меня Христос, скорбя —

И что мне жёно до тебя!

The Schoolboy

The Schoolboy

I love to rise in a summer morn

When the birds sing on every tree;

The distant huntsman winds his horn,

And the skylark sings with me.

o! what sweet company.

But to go to school in a summer morn,

o! it drives all joy away;

Under a cruel eye outworn,

The little ones spend the day

In sighing and dismay.

Ah! then at times I drooping sit,

And spend many an anxious hour,

Nor in my book can I take delight,

Nor sit in learning's bower,

Worn thro' with the dreary shower.

How can the bird that is born for joy

Sit in a cage and sing?

How can a child, when fears annoy,

But droop his tender wing,

And forget his youthful spring?

O! father and mother, if buds are nipp'd

And blossoms blown away,

And if the tender plants are stripp'd

Of their joy in the springing day,

By sorrow and care's dismay.

How shall the summer arise in joy,

Or the summer fruits appear?

Or how shall we gather what griefs destroy,

Or bless the mellowing year,

When the blasts of winter appear?

Ученик.

Перевод С. Степанова

Приятно выйти на лужок

Рассветною порой —

Трубит охотничий рожок,

И жаворонок со мной

Щебечет озорной.

А в школу не хочу идти —

И мне там не с руки,

Где под надзором взаперти

В узилище тоски

Корпят ученики.

О сколько дней я загубил,

Войдя в постылый класс!

Над книгами лишался сил,

Но знаний не запас —

Они мне не указ!

Поет ли птица или нет

Из спутанных тенет?

Как детям быть, когда Запрет

Их крылышки сомнет

И радости убьет?

Отец и мать! Коль вешний цвет

Обронит лепестки,

Коль не увидят яркий свет

Нежнейшие ростки

Под пологом тоски, —

То что созреет меж ветвей

На дереве таком?

И пору юности своей

Помянем ли добром

Глухим осенним днем?

Школьник.

Перевод С. Маршака

Люблю я летний час рассвета.

Щебечут птицы в тишине.

Трубит в рожок охотник где-то.

И с жаворонком в вышине

Перекликаться любо мне.

Но днем сидеть за книжкой в школе —

Какая радость для ребят?

Под взором старших, как в неволе,

С утра усаженные в ряд,

Бедняги школьники сидят.

С травой и птицами в разлуке

За часом час я провожу.

Утех ни в чем не нахожу

Под ветхим куполом науки,

Где каплет дождик мертвой скуки.

Поет ли дрозд, попавший в сети,

Забыв полеты в вышину?

Как могут радоваться дети,

Встречая взаперти весну?

И никнут крылья их в плену

Отец и мать! Коль ветви сада

Ненастным днем обнажены

И шелестящего наряда

Чуть распустившейся весны

Дыханьем бури лишены, —

Придут ли дни тепла и света,

Тая в листве румяный плод?

Какую радость даст нам лето?

Благословим ли зрелый год.

Когда зима опять дохнет?

*Школьник.

Перевод В. Микушевича

Весело телом поют поутру

Все птицы до одной;

и рог охотничий в бору,

и жаворонок мой

Товарищ неземной.

Но летом в школу идти поутру,

По-моему, беда;

В затхлую эту конуру,

Где нам грозит всегда

Угрюмая вражда.

Ах, я несчастный ученик!

Сижу я там весь день

Среди противных нудных книг,

Хотя зубрить мне лень

Такую дребедень.

Как может в клетке птица петь,

Хоть жизнь ей не мила?

Как над учебником корпеть,

Коль чешутся крыла,

А весна так весела?

О папа, мама! Нам грозят

Ночные холода.

Что, если нас дожди пронзят?

Кто выпал из гнезда,

Тот спрячется куда?

Как непогоду претерпеть,

Чтоб летний плод был цел?

Как нам. до осени поспеть,

Пока до зимних стрел

Плод новый не созрел?

The Voice of the Ancient Bard

The Voice of the Ancient Bard

Youth of delight, come hither,

And see the opening morn,

Image of truth new-born.

Doubt is fled, and clouds of reason,

Dark disputes and artful teasing.

Folly is an endless maze,

Tangled roots perplex her ways.

How many have fallen there!

They stumble all night over bones of the dead,

And feel they know not what but care,

And wish to lead others, when they should be led.

Глас древнего барда.

Перевод С. Степанова

Приди же, Отрок страстный!

Свет истины узри

В рожденьи новой зари!

Бессильны ныне Разум косный

И словопрений труд напрасный!

В лабиринт по бездорожью

Глупость завлекает ложью —

И тыщи себя там сгубили!

Блуждают во мраке кладбищем глухим,

Вождями себя возомнили —

Да вот поводырь бы им нужен самим!

Голос древнего барда.

Перевод В. Микушевича

Придите, молодые!

Уже заря зажглась,

И правда родилась.

Скрылись тени вековые,

Мудрствования пустые.

Лабиринтом вырос бред,

От корней проходу нет.

Многие споткнутся там,

Блуждая по костям во мраке до зари.

Плетутся с горем пополам,

Себя вождями мнят, а им самим нужны поводыри.

From "Poetical Sketches"

Из книги "Поэтические наброски"

Song

Song

How sweet I roam'd from field to field

And tasted all the summer's pride,

Till I the Prince of Love beheld

Who in the sunny beams did glide!

He show'd me lilies for my hair,

And blushing roses for my brow;

He led me through his gardens fair

Where all his golden pleasures grow.

With sweet May dews my wings were wet,

And Phoebus fir'd my vocal rage;

He caught me in his silken net,

And shut me in his golden cage.

He loves to sit and hear me sing,

Then, laughing, sports and plays with me

Then stretches out my golden wing,

And mocks my loss of liberty.

Песня

Перевод С. Маршака

В полях порхая и кружась,

Как был я счастлив в блеске дня,

Пока любви прекрасный князь

Не кинул взора на меня.

Мне в кудри лилии он вплел,

Украсил розами чело,

В свои сады меня повел,

Где столько тайных нег цвело.

Восторг мой Феб воспламенил,

И, упоенный, стал я петь...

А он меж тем меня пленил,

Раскинув шелковую сеть.

Мой князь со мной играет зло.

Когда пою я перед ним,

Он расправляет мне крыло

И рабством тешится моим.

То Spring

То Spring

О thou with dewy locks, who lookest down

Thro' the clear windows of the morning, turn

Thine angel eyes upon our western isle,

Which in full choir hails thy approach, О Spring!

The hills tell each other, and the list'ning

Valleys hear; all our longing eyes are turned

Up to thy bright pavilions: issue forth,

And let thy holy feet visit our clime.

Come o'er the eastern hills, and let our winds

Kiss thy perfumed garments; let us taste

Thy morn and evening breath; scatter thy pearls

Upon our love-sick land that mourns for thee.

О deck her forth with thy fair fingers; pour

Thy soft kisses on her bosom; and put

Thy golden crown upon her languish'd head,

Whose modest tresses were bound up for thee.

К Весне.

Перевод В. Потаповой

О светлый Гений с влажными кудрями,

Глядящий из промытых окон утра!

Ты взором ангельских очей окинь

Наш остров западный: он ждет Весны!

Перекликаются холмы и долы;

Глаза на твой блистающий шатер

Устремлены: в наш край стопой святой

Шагни через восточную гряду!

Нам утренним дыханьем и вечерним

Упиться дай! Пускай целуют ветры

Твою благоуханную одежду

Земля полна истомы. Жемчугами

Укрась и поцелуями осыпь

Ей грудь, перстами чудными надень

Златой венец на голову, чьи косы

Стыдливо для тебя расплетены.

То Summer

То Summer

О thou who passest thro' our valleys in

Thy strength, curb thy fierce steeds, allay the heat

That flames from their large nostrils! thou, О Summer,

Oft pitched'st here thy golden tent, and oft

Beneath our oaks hast slept, while we beheld

With joy thy ruddy limbs and flourishing hair.

Beneath our thickest shades we oft have heard

Thy voice, when noon upon his fervid car

Rode o'er the deep of heaven; beside our springs

Sit down, and in our mossy valleys, on

Some bank beside a river clear, throw thy

Silk draperies off, and rush into the stream:

Our valleys love the Summer in his pride.

Our bards are fam'd who strike the silver wire:

Our youth are bolder than the southern swains:

Our maidens fairer in the sprightly dance:

We lack not songs, nor instruments of joy,

Nor echoes sweet, nor waters clear as heaven,

Nor laurel wreaths against the sultry heat.

К лету.

Перевод В. Потаповой

С твоим вторженьем к нам в долины, Лето,

Ты жаром пышущих коней сдержи,

Умерь из ноздрей летящий пламень!

Когда в златых шатрах, среди дубов,

Тебя клонило в сон, цветущим телом

И роскошью кудрей мы любовались.

Мы слушали твой голос в гуще леса,

Когда по небу в знойной колеснице

Катился полдень. У ручья присядь

Иль у реки, в долине мшистой, сбрось

Одежды мягкий шелк и прыгни в воду

Прозрачную. Во всем великолепье,

Тебя долины наши любят, Лето!

Из серебра у наших бардов струны.

Южан отважней наши храбрецы.

Никто не пляшет лучше наших дев.

У нас есть песни, сладостное эхо,

И реки, светлые как небеса,

И лавролиственных венков прохлада.

To Autumn

To Autumn

О Autumn, laden with fruit, and stained

With the blood of the grape, pass not, but sit

Beneath my shady roof; there thou may'st rest,

And tune thy jolly voice to my fresh pipe,

And all the daughters of the year shall dance!

Sing now the lusty song of fruits and flowers.

'The narrow bud opens her beauties to

The sun, and love runs in her thrilling veins;

Blossoms hang round the brows of Morning, and

Flourish down the bright cheek of modest Eve,

Till clust'ring Summer breaks forth into singing,

And feather'd clouds strew flowers round her head.

'The spirits of the air live on the smells

Of fruit; and Joy, with pinions light, roves round

The gardens, or sits singing in the trees.'

Thus sang the jolly Autumn as he sat;

Then rose, girded himself, and o'er the bleak

Hills fled from our sight; but left his golden load.

К Осени.

Перевод В. Потаповой

Запятнанная кровью винограда,

Отягощенная плодами Осень,

Мой кров укромный не минуй, настрой

Свой голос в лад моей свирели свежей,

Чтоб года лучшим дочерям плясать!

Спой песню о цветах, плодах и злаках.

«Тугой бутон раскрыл светилу полдня

Свои красы; по всем прожилкам с дрожью

Текла любовь! Цветы венков свисали

Над лбом рассвета и зари вечерней

Стыдливыми щеками. Разразилось

Под перистыми облаками Лето.

Воздушных духов кормит сладкий запах

Плодов; снует на легких крыльях радость

По саду, заливаясь меж ветвей».

Так пела Осень у меня в гостях,

Но молча за угрюмые холмы

Ушла, златую ношу сбросив с плеч.

То Winter

То Winter

'О Winter! bar thine adamantine doors:

The north is thine; there hast thou built thy dark

Deep-founded habitation. Shake not thy roofs,

Nor bend thy pillars with thine iron car.'

He hears me not, but o'er the yawning deep

Rides heavy; his storms are unchain'd, sheathed

In ribbed steel; I dare not lift mine eyes,

For he hath rear'd his sceptre o'er the world.

Lo! now the direful monster, whose skin clings

To his strong bones, strides o'er the groaning rocks:

He withers all in silence, and in his hand

Unclothes the earth, and freezes up frail life.

He takes his seat upon the cliffs,—the mariner

Cries in vain. Poor little wretch, that deal'st

With storms!—till heaven smiles, and the monster

Is driv'n yelling to his caves beneath mount Hecla.

К Зиме.

Перевод В. Потаповой

Зима, замкни алмазные врата!

На Севере уходит в глубь земли

Твой мрачный кров. Не сотрясай его,

Не гни подпор железной колесницей.

Не слышит!-Над зияющей бездной

Несется тяжело, свой грозный скипетр

Воздев и стаю бурь спустив с цепи.

Окованы они ребристой сталью.

Но чу! Страшилище шагает — кожа

Да кости, — а под ним утесы стонут.

Вот-вот разденет землю, чтоб морозом

Дыханье жизни хрупкой умертвить.

Оно садится на скалу. Злосчастный,

Со штормом бьется мореход, пока

Улыбка небо озарит и рухнет

Чудовище в провалы Геклы с воем.

Mad Song

Mad Song

The wild winds weep,

And the night is a-cold;

Come hither, Sleep,

And my griefs unfold:

But lo! the morning peeps

Over the eastern steeps,

And the rustling beds of dawn

The earth do scorn.

Lo! to the vault

Of paved heaven,

With sorrow fraught

My notes are driven:

They strike the ear of night,

Make weep the eyes of day;

They make mad the roaring winds,

And with tempests play.

Like a fiend in a cloud,

With howling woe

After night i do crowd,

And with night will go;

i turn my back to the east

From whence comforts have increas'd;

For light doth seize my brain

With frantic pain.

Безумная песня.

Перевод Л. Парина

В клоках небосклон,

Студеный и лютый.

Коснись меня, Сон,

Печали распутай!

Но щурится заря,

Восток животворя.

Щебетание утренних птах

Занялось в небесах.

И в полог угрюмый,

В шатер небоската

Летят мои думы,

Печалью чреваты,

Смущая ночи слух

И взоры солнцу застя,

И вселяют безумную ярость

В бушеванье ненастья.

Как морок, плыву

И в туче рыдаю.

Я ночью живу —

Наутро истаю.

К востоку спиной повернусь,

Приманкой его не прельщусь,

Ибо свет обжигает мой мозг,

Как расплавленный воск.

То the Muses

То the Muses

Whether on Ida's shady brow,

Or in the chambers of the East,

The chambers of the sun, that now

From ancient melody have ceas'd;

Whether in Heaven ye wander fair,

Or the green corners of the earth,

Or the blue regions of the air

Where the melodious winds have birth;

Whether on crystal rocks ye rove,

Beneath the bosom of the sea

Wand'ring in many a coral grove,

Fair Nine, forsaking Poetry!

How have you left the ancient love

That bards of old enjoy'd in you!

The languid strings do scarcely move!

The sound is forc'd, the notes are few!

К музам.

Перевод В. Потаповой

На склонах Иды затененных,

В чертогах, что Восток воздвиг, —

В покоях, солнцем напоенных,

Где песнопений смолк язык,

Вы обретаетесь, богини,

Иль в небесах, среди миров?

Иль в тех слоях, где воздух синий

Рождает музыку ветров?

Или под лоном вод зеркальных

Вы, девять богоравных дев,

Средь рощ коралла, скал хрустальных

Сошлись, поэзию презрев?

Как вы могли забыть о чудной

Любви к певцам ушедших лет?

Ослабли струны, звуки скудны,

Нот мало, искренности нет!

Blind Man's Buff

Blind Man's Buff

When silver snow decks Susan's clothes,

And jewel hangs at th' shepherd's nose,

The blushing bank is all my care,

With hearth so red, and walls so fair;

'Heap the sea-coal, come, heap it higher,

The oaken log lay on the fire.'

The well-wash'd stools, a circling row,

With lad and lass, how fair the show!

The merry can of nut-brown ale,

The laughing jest, the love-sick tale,

Till, tir'd of chat, the game begins.

The lasses prick the lads with pins;

Roger from Dolly twitch'd the stool,

She, falling, kiss'd the ground, poor fool!

She blush'd so red, with side-long glance

At hob-nail Dick, who griev'd the chance.

But now for Blind man's Buff they call;

Of each encumbrance clear the hall—

Jenny her silken 'kerchief folds,

And blear-eyed Will the black lot holds.

Now laughing stops, with 'Silence! hush!'

And Peggy Pout gives Sam a push.

The Blind man's arms, extended wide,

Sam slips between:—'O woe betide

Thee, clumsy Will!'—But titt'ring Kate

Is penn'd up in the corner straight!

And now Will's eyes beheld the play;

He thought his face was t'other way.

'Now, Kitty, now! what chance hast thou,

Roger so near thee!—Trips, I vow!'

She catches him—then Roger ties

His own head up—but not his eyes;

For thro' the slender cloth he sees,

And runs at Sam, who slips with ease

His clumsy hold; and, dodging round,

Sukey is tumbled on the ground!—

'See what it is to play unfair!

Where cheating is, there's mischief there.'

But Roger still pursues the chase,—

'He sees! he sees!' cries, softly, Grace;

'o Roger, thou, unskill'd in art,

Must, surer bound, go thro' thy part!'

Now Kitty, pert, repeats the rimes,

And Roger turns him round three times,

Then pauses ere he starts—but Dick

Was mischief bent upon a trick;

Down on his hands and knees he lay

Directly in the Blind man's way,

Then cries out 'Hem!' Hodge heard, and ran

With hood-wink'd chance—

sure of his man;

But down he came.—Alas, how frail

Our best of hopes, how soon they fail!

With crimson drops he stains the ground;

Confusion startles all around.

Poor piteous Dick supports his head,

And fain would cure the hurt he made;

But Kitty hasted with a key,

And down his back they straight convey

The cold relief; the blood is stay'd

And Hodge again holds up his head.

Such are the fortunes of the game,

And those who play should stop the same

By wholesome laws; such as all those

Who on the blinded man impose

Stand in his stead; as, long a-gone,

When men were first a nation grown,

Lawless they liv'd, till wantonness

And liberty began t' increase,

And one man lay in another's way:

Then laws were made to keep fair play.

Игра в жмурки.

Перевод С. Маршака

Только снег разоденет Сусанну в меха

И повиснет алмаз на носу пастуха,

Дорога мне скамья пред большим очагом

Да огнем озаренные стены кругом.

Горою уголь громоздите,

А поперек бревно кладите.

И табуретки ставьте в круг

Для наших парней и подруг.

В бочонке эль темней ореха,

Любовный шепот. Взрывы смеха,

Когда ж наскучит болтовня,

Затеем игры у огня.

Девчонки шустрые ребят

Кольнуть булавкой норовят.

Но не в долгу у них ребята —

Грозит проказницам расплата.

Потом оправила наряд,

На Джона бросив томный взгляд.

Джон посочувствовал девчурке.

Меж тем играть решили в жмурки

И стали быстро убирать

Все, что мешало им играть.

Платок сложила Мэг два раза

И завязала оба глаза

Косому Виллу для того,

Чтоб он не видел ничего.

Чуть не схватил он Мэг за платье,

А Мэг, смеясь, к нему в объятья

Толкнула Роджера, но Вилл

Из рук добычу упустил.

Девчонки дразнят ротозея:

«Лови меня! Лови скорее!»

И вот, измаявшись вконец,

Бедняжку Кэт настиг слепец.

Он по пятам бежал вдогонку

И в уголок загнал девчонку.

— Попалась, Кэтти? Твой черед

Ловить того, кто попадет!

Смотри, вот Роджер, Роджер близко!.

И Кэтти быстро, словно киска,

В погоню кинулась за ним.

(Ему подставил ножку Джим.)

Надев платок, он против правил

Глаза свободными оставил.

И, глядя сквозь прозрачный шелк,

Напал на Джима он, как волк,

Но Джим ему не дался в руки

И с ног свалил малютку Сьюки.

Так не доводит до добра

Людей бесчестная игра!..

Но тут раздался дружный крик:

«Он видит, видит!» — крикнул Дик.

«Ай да слепец!» — кричат ребята.

Не спорит Роджер виноватый.

И вот, как требует устав,

На Роджера наложен штраф:

Суровый суд заставил плута

Перевернуться трижды круто.

И, отпустив ему грехи,

Вертушка Кэт прочла стихи,

Чтобы игру начать сначала.

«Лови!» — вертушка закричала.

Слепец помчался напрямик,

Но он не знал, что хитрый Дик

Коварно ждет его в засаде

На четвереньках — шутки ради.

Он так и грохнулся... Увы!

Все наши планы таковы.

Не знает тот, кто счастье ловит,

Какой сюрприз судьба готовит...

Едва в себя слепец пришел

И видит: кровью залит пол.

Лицо ощупал он рукою —

Кровь из ноздрей бежит рекою.

Ему раскаявшийся Дик

Расстегивает воротник,

А Сэм несет воды холодной.

Но все старанья их бесплодны.

Кровь так и льет, как дождь из туч,

Пока не приложили ключ

К затылку раненого. (С детства

Нам всем знакомо это средство!)

Вот что случается порой,

Когда плутуют за игрой.

Создать для плутовства препоны

Должны разумные законы.

Ну, например, такой закон

Быть должен строго соблюден:

Пусть люди, что других обманут,

На место потерпевших станут.

Давным-давно — в те времена,

Когда людские племена

На воле жили, — нашим дедам

Был ни один закон неведом.

Так продолжалось до тех пор,

Покуда не возник раздор,

И ложь, и прочие пороки, —

Стал людям тесен мир широкий.

Тогда сказать пришла пора:

— Пусть будет честная игра!

Gwin, King of Norway

Gwin, King of Norway

Come, kings, and listen to my song:

When Gwin, the son of Nore,

Over the nations of the North

His cruel sceptre bore;

The nobles of the land did feed

Upon the hungry poor;

They tear the poor man's lamb, and drive

The needy from their door.

'The land is desolate; our wives

And children cry for bread;

Arise, and pull the tyrant down!

Let Gwin be humbled!'

Gordred the giant rous'd himself

From sleeping in his cave;

He shook the hills, and in the clouds

The troubl'd banners wave.

Beneath them rolPd, like tempests black,

The num'rous sons of blood;

Like lions' whelps, roaring abroad,

Seeking their nightly food.

Down Bleron's hills they dreadful rush,

Their cry ascends the clouds;

The trampling horse and clanging arms

Like rushing mighty floods!

Their wives and children, weeping loud,

Follow in wild array,

Howling like ghosts, furious as wolves

In the bleak wintry day

'Pull down the tyrant to the dust,

Let Gwin be humbled,'

They cry, 'and let ten thousand lives

Pay for the tyrant's head.'

From tow'r to tow'r the watchmen cry,

'O Gwin, the son of Nore,

Arouse thyself! the nations, black

Like clouds, come rolling o'er!'

Gwin rear'd his shield, his palace shakes,

His chiefs come rushing round;

Each, like an awful thunder cloud,

With voice of solemn sound:

Like reared stones around a grave

They stand around the King!

Then suddenly each seiz'd his spear,

And clashing steel does ring.

The husbandman does leave his plough

To wade thro' fields of gore;

The merchant binds his brows in steel,

And leaves the trading shore;

The shepherd leaves his mellow pipe,

And sounds the trumpet shrill;

The workman throws his hammer down

To heave the bloody bill.

Like the tall ghost of Barraton

Who sports in stormy sky,

Gwin leads his host, as black as night

When pestilence does fly,

With horses and with chariots—

And all his spearmen bold

March to the sound of mournful song,

Like clouds around him roll'd.

Gwin lifts his hand—the nations halt,

'Prepare for war!' he cries—

Gordred appears!—his frowning brow

Troubles our northern skies.

The armies stand, like balances

Held in th' Almighty's hand;—

'Gwin, thou hast fill'd thy measure up:

Thou'rt swept from out the land.'

And now the raging armies rush'd

Like warring mighty seas;

The heav'ns are shook with roaring war,

The dust ascends the skies!

Earth smokes with blood, and groans and shakes

To drink her children's gore,

A sea of blood; nor can the eye

See to the trembling shore!

And on the verge of this wild sea

Famine and death doth cry;

The cries of women and of babes

Over the field doth fly.

The King is seen raging afar,

With all his men of might;

Like blazing comets scattering death

Thro' the red fev'rous night.

Beneath his arm like sheep they die,

And groan upon the plain;

The battle faints, and bloody men

Fight upon hills of slain.

Now death is sick, and riven men

Labour and toil for life;

Steed rolls on steed, and shield on shield,

Sunk in this sea of strife!

The god of war is drunk with blood;

The earth doth faint and fail;

The stench of blood makes sick the heav'ns;

Ghosts glut the throat of hell!

О what have kings to answer for

Before that awfiil throne;

When thousand deaths for vengeance cry,

And ghosts accusing groan!

Like blazing comets in the sky

That shake the stars of light,

Which drop like fruit unto the earth

Thro' the fierce burning night;

Like these did Gwin and Gordred meet,

And the first blow decides;

Down from the brow unto the breast

Gordred his head divides!

The river Dorman roll'd their blood

Into the northern sea;

Who mourn'd his sons, and overwhelm'd

The pleasant south country.

Gwin fell: the sons of Norway fled,

All that remain'd alive;

The rest did fill the vale of death,

For them the eagles strive.

The river Dorman roll'd their blood

Into the northern sea;

Who mourn'd his sons, and overwhelm'd

The pleasant south country.

Король Гвин.

Баллада.

Перевод С. Маршака

Внемлите песне, короли!

Когда, норвежец Гвин

Народов северной земли

Был грозный властелин,

В его владеньях нищету

Обкрадывала знать.

Овцу последнюю — и ту

Старались отобрать.

«Не кормит нищая земля

Больных детей и жен.

Долой тирана-короля,

Пускай покинет трон!»

Проснулся Гордред между скал,

Тирана лютый враг,

И над землей затрепетал

Его мятежный стяг.

За ним идут сыны войны

Лавиною сплошной,

Как львы, сильны и голодны,

На промысел ночной

Через холмы их путь лежит,

Их клич несется ввысь.

Оружья лязг и дробь копыт

В единый гул слились.

Идет толпа детей и жен

Из сел и деревень,

И яростно звучит их стон

В железный зимний день.

Звучит их стон как волчий вой.

В ответ гудит земля.

Народ идет за головой

Тирана-короля.

От башни к башне мчится весть

По всей большой стране:

«Твоих противников не счесть.

Готовься, Гвин, к войне!»

Норвежец щит подъемлет свой

И витязей зовет,

Подобных туче грозовой,

В которой гром живет.

Как плиты, что стоймя стоят

На кладбище немом,

Стоит бойцов безмолвный ряд

Пред грозным королем.

Они стоят пред королем,

Недвижны, как гранит,

Но вот один взмахнул копьем,

И сталь о сталь звенит.

Оставил земледелец плуг,

Рабочий — молоток,

Сменил свирель свою пастух

На боевой рожок.

Король войска свои ведет,

Как грозный призрак тьмы,

Как ночь, которая несет

Дыхание чумы.

И колесницы и войска

Идут за королем,

Как грозовые облака,

Скрывающие гром.

— Остановитесь! — молвил Гвин

И указал вперед. —

Смотрите, Гордред-исполин

Навстречу нам идет!..

Стоят два войска, как весы,

Послушные судьбе.

Король, последние часы

Отпущены тебе.

Настало время — и сошлись

Заклятых два врага,

И конница взметает ввысь

Сыпучие снега.

Вся содрогается земля

От грохота шагов.

Людская кровь поит поля —

И нет ей берегов.

Летают голод и нужда

Над грудой мертвых тел.

Как много горя и труда

Для тех, кто уцелел!

Король полки бросает в бой.

Сверкают их мечи

Лучом кометы огневой,

Блуждающей в ночи.

Живые падают во прах,

Как под серпом жнецов.

Другие бьются на костях

Бессчетных мертвецов.

Вот конь под всадником убит.

И падают, звеня,

Конь на коня, и щит на щит,

И на броню броня.

Устал кровавый бог войны.

Он сам от крови пьян.

Смердящий пар с полей страны

Восходит, как туман.

О, что ответят короли,

Представ на Страшный суд,

За души тех, что из земли

О мести вопиют!

Не две хвостатые звезды

Столкнулись меж собой,

Рассыпав звезды, как плоды

Из чаши голубой.

То Гордред, горный исполин,

Шагая по телам,

Настиг врага — и рухнул Гвин,

Разрублен пополам.

Исчезло воинство его.

Кто мог, живым ушел.

А кто остался, на того

Косматый сел орел.

А реки кровь и снег с полей

Умчали в океан,

Чтобы оплакал сыновей

Бурливый великан.

From "King Edward the Third"

From "King Edward the Third"

О sons of Trojan Brutus, cloth'd in war,

Whose voices are the thunder of the field,

Rolling dark clouds o'er France, muffling the sun

In sickly darkness like a dim eclipse,

Threatening as the red brow of storms, as fire

Burning up nations in your wrath and fury!

Your ancestors came from the fires of Troy,

(Like lions rous'd by light'ning from their dens,

Whose eyes do glare against the stormy fires),

Heated with war, fill'd with the blood of Greeks,

With helmets hewn, and shields covered with gore,

In navies black, broken with wind and tide:

They landed in firm array upon tjie rocks

Of Albion; they kiss'd the rocky shore;

'Be thou our mother and our nurse,' they said;

'Our children's mother, and thou shalt be our grave,

The sepulchre of ancient Troy, from whence

Shall rise cities, and thrones, and arms, and awful pow'rs.'

Our fathers swarm from the ships. Giant voices

Are heard from the hills, the enormous sons

Of Ocean run from rocks and caves, wild men,

Naked and roaring like lions, hurling rocks,

And wielding knotty clubs, like oaks entangled

Thick as a forest, ready for the axe.

Our fathers move in firm array to battle;

The savage monsters rush like roaring fire,

Like as a forest roars with crackling flames,

When the red lightning, borne by furious storms,

Lights on some woody shore; the parched heavens

Rain fire into the molten raging sea.

The smoking trees are strewn upon the shore,

Spoil'd of their verdure. О how oft have they

Defy'd the storm that howled o'er their heads!

Our fathers, sweating, lean on their spears, and view

The mighty dead: giant bodies streaming blood.

Dread visages frowning in silent death.

Then Brutus spoke, inspir'd; our fathers sit

Attentive on the melaneholv shore:

Hear ye the voice of Brutus—'The flowing waves

Of time come rolling o'er my breast,' he said;

'And my heart labours with futurity:

Our sons shall rule the empire of the sea.

'Their mighty wings shall stretch from east to west.

Their nest is in the sea, but they shall roam

Like eagles for the prey; nor shall the young

Crave or be heard; for plenty shall bring forth,

Cities shall sing, and vales in rich array

Shall laugh, whose fruitful laps bend down with fulness.

'Our sons shall rise from thrones in joy,

Each one buckling on his armour; Morning

Shall be prevented by their swords gleaming,

And Evening hear their song of victory:

Their towers shall be built upon the rocks,

Their daughters shall sing, surrounded with shining spears.

'Liberty shall stand upon the cliffs of Albion,

Casting her blue eyes over the green ocean;

Or, tow'ring, stand upon the roaring waves,

Stretching her mighty spear o'er distant lands;

While, with her eagle wings, she covereth

Fair Albion's shore, and all her families.'

Песня менестреля.

Перевод Л. Шараповой

О сыновья троянских беглецов,

От ваших голосов громоподобных

На галльском небе облака сгустились

И в сумраке ужасного затменья

Явился алый диск, предвестник бурь,

Чреватых погребением народов.

Из Илиона вышли ваши предки

(Они, как львы пещер, на свет рычали,

Метали взоры молниям навстречу,

И греческая кровь играла в жилах)

В тяжелых шлемах, в боевых доспехах

На утлых кораблях, разбитых ветром.

Они бросали якоря у скал,

И целовали берег Альбиона,

И причитали: «Матерью нам будь,

Вскорми, вспои нас и прими останки,

И стань гробницей сокрушенной Трои,

И дай в наследство города и троны».

Они пустились вплавь от кораблей.

Тогда со стороны донесся шум:

Чудовищные дети океана

Неслись навстречу от пещер и скал,

Ревели, словно львы,— но вдруг застыли,

Как лес густой, готовый к топору.

В доспехах медных в битву шли отцы.

Чудовища рванулись напролом,

Как пламя, провожаемое ветром,

Как молнии, рожденные раздором,

Как ниспаденье раскаленных звезд

На ледяную пену океана.

И рухнули деревья с плоскогорья,

И капли крови дрогнули на листьях.

О, сколько бурь им отразить пришлось!

И ваши предки хмуро созерцали

Величье смерти, муки великанов,

Испуг в глазах, смертельный взлет бровей.

И вышел Брут. Отцы, ему внимая,

На брегах меланхолии сидели.

И молвил Брут: «Непрочная волна,

Волна времен играет надо мной,

Но с будущим сотрудничает сердце:

Моим сынам покорно будет море.

Они протянут мощные крыла

С востока на закат и будут жить,

Не жалуясь и жалобам не внемля.

Они потомкам счастье принесут:

Здесь встанут города, и ветви яблонь

Надломятся под тяжестью плодов.

И юноши поднимутся на тронах,

И каждый обвенчается с любимой.

Они проснутся под бряцанье копий,

Победный марш им будет колыбельной,

Они построят замки на вершинах

И дочерей оружьем оградят.

И на седые горы Альбиона

Придет голубоглазая свобода,

Возвышенная, встанет над волнами,

И мощное копье направит вдаль,

И крыльями огромными накроет

И подданных своих, и эту землю».

From "An Island in the Moon"

Стихи из "Острова на Луне"

To be or not to be

To be or not to be

To be or not to be

Of great capacity,

Like Sir Isaac Newton,

Or Locke, or Doctor South,

Or Sherlock upon Death—

I'd rather be Sutton!

For he did build a house

For aged men and youth,

With walls of brick and stone;

He furnish'd it within

With whatever he could win,

And all his own.

He drew out of the Stocks

His money in a box,

And sent his servant

To Green the Bricklayer,

And to the Carpenter;

He was so fervent.

The chimneys were threescore,

The windows many more;

And, for convenience,

He sinks and gutters made,

And all the way he pav'd

To hinder pestilence.

Was not this a good man—

Whose life was but a span,

Whose name was Sutton—

As Locke, or Doctor South,

Or Sherlock upon Death,

Or Sir Isaac Newton?

«Быть иль не быть, вот в чем...»

Перевод В. Топорова

Быть иль не быть, вот в чем

Вопрос, таким сычом,

Как сэр Йсаак Ньютон?

Как доктор Соут? Как Локк?

Как враль и демагог?

— Но мне милее Саттон!

Построил Саттон дом

Болезнью и трудом

Измученным созданьям,

Поэтому воздам

Его благим трудам,

Его святым стараньям.

Плюя на пустомель,

Он вывернул кошель,

Решив не поскупиться,

Чтоб дружная артель

В жарищу и в метель

Знай строила больницу.

Там тридцать шесть палат,

А окон там — трикрат;

Но все еще звенело

В его казне — и вот

Отвод для нечистот

Он воздвигает смело!

Что ж, разве он не мил?

И разве не затмил

Вас, доктор Соут, вас, Локк,

Вас, враль и демагог, —

Благотворитель Саттон?

Leave, О leave me to my sorrows;

Leave, О leave me to my sorrows;

Leave, О leave me to my sorrows;

Here I'll sit and fade away,

Till I'm nothing but a spirit,

And I lose this form of clay.

Then if chance along this forest

Any walk in pathless way,

Thro' the gloom he'll see my shadow

Hear my voice upon the breeze.

«Предоставь меня печали!..»

Перевод В. Потаповой

Предоставь меня печали!

я, истаяв, не умру.

Стану духом я — и только! —

Хоть мне плоть и по нутру

Без дорог блуждая, кто-то

Здесь, в лесах, повитых тьмой,

Тень мою приметит ночью

И услышит голос мой.

From "The Rossetti Manuscript"

Из "Манускрипта Россетти"

(1789-1793)

"Never seek to tell thy love..."

"Never seek to tell thy love..."

Never seek to tell thy love,

Love that never told can be;

For the gentle wind does move

Silently, invisibly

I told my love, i told my love,

I told her all my heart;

Trembling, cold, in ghastly fears,

Ah! she doth depart.

Soon as she was gone from me,

A traveller came by,

Silently, invisibly:

He took her with a sigh.

«Словом высказать нельзя...»

Перевод С. Маршака

Словом высказать нельзя

Всю любовь к любимой.

Ветер движется, скользя,

Тихий и незримый.

Я сказал, я все сказал,

Что в душе таилось.

Ах, любовь моя в слезах,

В страхе удалилась.

А мгновение спустя

Путник, шедший мимо,

Тихо, вкрадчиво, шутя

Завладел любимой.

"I saw a Chapel all of gold..."

"I saw a Chapel all of gold..."

I saw a Chapel all of gold

That none did dare to enter in,

And many weeping stood without,

Weeping, mourning, worshipping.

I saw a Serpent rise between

The white pillars of the door,

And he forc'd and forc'd and forc'd;

Down the golden hinges tore,

And along the pavement sweet,

Set with pearls and rubies bright,

All his shining length he drew,

Till upon the altar white

Vomiting his poison out

On the Bread and on the Wine.

So I turn'd into a sty,

And laid me down among the swine.

«Предстал мне Златоглавый Храм...»

Перевод В. Топорова

Предстал мне Златоглавый Храм —

И заповеден был Порог,

И толпы оробелых там

Молились и валились с ног.

Но вот у Врат, меж двух колонн

Белейших, показался Змий —

Пополз, пополз, вползая, Он

Туда, где править призван Сый.

Златые Створы миновав,

По перловицам половиц

Вполз, ослепительно кровав,

В Святых Святую — и завис

Над миром, и, разинув Зев,

Исторг на Плоть и Кровь свой Яд.

Тогда я воротился в хлев

И жить решил, где свиньи спят.

"I asked a thief to steal me a peach..."

"I asked a thief to steal me a peach..."

I asked a thief to steal me a peach.

He turned up his eyes.

I ask'd a lithe lady to lie her down:

Holy and meek, she cries.

As soon as I went

An Angel came:

He wink'd at the thief,

And smil'd at the dame;

And without one word said

Had a peach from the tree,

And still as a maid

Enjoy'd the lady.

«Вора просил я персик украсть...»

Перевод В. Потаповой

Вора просил я персик украсть.

Мне был молчаливый отказ.

Стройную даму просил я возлечь —

Но брызнули слезы из глаз.

Тут ангел вору

Моргнул, а гибкой

Леди поклон

Отвесил с улыбкой,

И овладел,

Между шуткой и делом,

Дамой податливой,

Персиком спелым.

"I heard an Angel singing..."

"I heard an Angel singing..."

I heard an Angel singing

When the day was springing:

'Mercy, Pity, Peace

Is the world's release.'

Thus he sang all day

Over the new-mown hay,

Till the sun went down,

And haycocks looked brown.

I heard a Devil curse

Over the heath and the furze:

'Mercy could be no more

If there was nobody poor,

'And Pity no more could be,

If all were as happy as we.'

At his curse the sun went down,

And the heavens gave a frown.

[Down pour'd the heavy rain

Over the new reap'd grain;

And Misery's increase

Is Mercy, Pity, Peace.]

«Я слышал ангела пенье...»

Перевод В. Потаповой

Я слышал ангела пенье,

А день стоял — загляденье:

«Жалость, Согласье, Благость

Превозмогут любую тягость!»

Он пел, исполняя свой долг,

Над скошенным сеном — и смолк

После заката, когда

Бурой казалась скирда.

Над дроком и вереском, братья,

Я дьявола слышал заклятья:

«Толк о Благости вреден,

Коль скоро никто не беден.

Кто счастлив, как наше сословье,

Тем Жалость — одно пустословье!»

От заклятья солнце зашло,

Небес помрачнело чело,

И ливень хлынул с неба

На копны сжатого хлеба.

Пришла нищета в одночасье,

С ней — Благость. Жалость, Согласье.

A Cradle Song

A Cradle Song

Sleep! sleep! beauty bright,

Dreaming o'er the joys of night;

Sleep! sleep! in thy sleep

Little sorrows sit and weep.

Sweet Babe, in thy face

Soft desires I can trace,

Secret joys and secret smiles,

Little pretty infant wiles.

As thy softest limbs I feel,

Smiles as of the morning steal

O'er thy cheek, and o'er thy breast

Where thy little heart does rest.

O! the cunning wiles that creep

In thy little heart asleep.

When thy little heart does wake

Then the dreadful lightnings break,

From thy cheek and from thy eye,

O'er the youthful harvests nigh.

Infant wiles and infant smiles

Heaven and Earth of peace beguiles.

Колыбельная.

Перевод В. Топорова

Сон! сон! поведи,

Где свет впереди!

Там свет — в глубине,

И — горе на дне.

Спи, схожий лицом

С заблудшим отцом.

Спи, грешен, лукав.

Спи, сыне, устав.

Спи, нежный и злой.

Спи вместе с Землей.

Сон в мире большом.

Сон в сердце твоем.

Уж сердце полно

Всего, что темно.

Так страшный рассвет

Родится на свет.

Он брызнет из глаз

В положенный час. —

Лукав и кровав. —

И — Небо поправ.

"I fear'd the fury of my wind..."

"I fear'd the fury of my wind..."

I fear'd the fury of my wind

Would blight all blossoms fair and true;

And my sun it shin'd and shin'd,

And my wind it never blew.

But a blossom fair or true

Was not found on any tree;

For all blossoms grew and grew

Fruitless, false, tho' fair to see.

«Страшился я: мой вихрь убьет...»

Перевод В. Потаповой

Страшился я: мой вихрь убьет

Прекрасный и невинный цвет.

Но солнце с неба льет и льет

Поток лучей, а ветра нет.

Когда настал цветенья час,

Лишь пустоцвет густой-густой

Все рос да рос и тешил глаз

Бесплодной, лживой красотой.

Infant Sorrow

Infant Sorrow

I My mother groan'd, my father wept;

Into the dangerous world I leapt,

Helpless, naked, piping loud,

Like a fiend hid in a cloud.

II Struggling in my father's hands,

Striving against my swaddling-bands,

Bound and weary, I thought best

To sulk upon my mother's breast.

III When I saw that rage was vain,

And to sulk would nothing gain,

Turning many a trick and wile

I began to soothe and smile.

IV And I sooth'd day after day,

Till upon the ground I stray;

And I smil'd night after night,

Seeking only for delight.

V And I saw before me shine

Clusters of the wand'ring vine;

And, beyond, a Myrtle-tree

Stretch'd its blossoms out to me.

VI But a Priest with holy look,

In his hands a holy book,

Pronounced curses on his head

Who the fruits or blossoms shed.

VII I beheld the Priest by night;

He embrac'd my Myrtle bright:

I beheld the Priest by day,

Where beneath my vines he lay.

VIII Like a serpent in the day

Underneath my vines he lay:

Like a serpent in the night

He embrac'd my Myrtle bright.

IX So I smote him, and his gore

Stain'd the roots my Myrtle bore;

But the time of youth is fled,

And grey hairs are on my head.

Дитя-горе.

Перевод В. Топорова

Мать в слезах. Отец взбешен.

Страшный мир со всех сторон.

Затаюсь, нелеп и наг,

Словно дьявол в пеленах.

То в руках отцовских хватких

Я забьюсь в бесовских схватках,

То угрюмо взор упру

В мир, что мне не по нутру.

Но поняв, что грудь — суха,

Я затих: тоска — тиха.

Но поняв: тоска бессильна,

Улыбаться стал умильно.

Я, затихши в жалкой зыбке,

Раздавал свои улыбки;

Спрыгнул и пошел потом,

Наслаждением влеком.

И увидел я отрадные

Кущи, гроздья виноградные,

Мне деревья и кусты

Сыпали свои цветы...

И тогда отец мой скучный,

Пятикнижья чтец послушный,

Проклял сына и связал,

К древу мирта приковал.

Вечно видел я воочию:

Змий влезал на древо ночью,

А едва настанет день,

Заползал в густую тень.

Змий-отец, чуть вспыхнет день,

Заползал в густую тень

И влезал на древо ночью -

Вечно видел я воочию.

Я убил отца: кровища

Обагрила корневище,

Но, промедлив столько лет,

Сам я, сын, стал стар и сед.

"Thou hast a lap full of seed..."

"Thou hast a lap full of seed..."

Thou hast a lap full of seed,

And this is a fine country.

Why dost thou not cast thy seed,

And live in it merrily?

Shall I cast it on the sand

And turn it into fruitful land?

For on no other ground

Can I sow my seed,

Without tearing up

Some stinking weed.

«— Зерна у тебя в подоле...»

Перевод В. Потаповой

Зерна у тебя в подоле,

Благодатен этот край.

Что ж ты не засеешь поле

И не снимешь урожай?

Я зарою их в песок бесплодный.

Там создам я край свой плодородный.

На другой земле нельзя

Сеять мне, доколе

От зловонных сорняков

Не очищу поле!

In a Mirtle Shade

In a Mirtle Shade

Why should i be bound to thee,

О my lovely mirtle tree?

Love, free love, cannot be bound

To any tree that grows on ground.

O, how sick & weary i

Underneath my mirtle lie,

Like to dung upon the ground

Underneath my mirtle bound.

Oft my mirtle sign'd in vain

To behold my heavy chain;

Oft my father saw us sigh,

And laugh'd at our simplicity.

So i smote him & his gore

Stain'd the roots my mirtle bore.

But the time of youth is fled,

And grey hairs are on my head.

Под миртовым древом.

Перевод В.Потаповой

Древо мирта, отчего я

Связан узами с тобою?

Как любви — самой свободе —

На одном цвести угодье?

Гнет блаженству не союзник.

Плохо нам с тобой, соузник.

Как навоз, лежу в пыли

На твоем клочке земли.

Древо плакало: протрется

Цепь, я плакал: не порвется.

А родитель хохотал:

Все про нас и цепь он знал.

Я убил отца, и корни,

Кровью политые, черны.

Вытерпевши столько лет —

Сам теперь и стар и сед.

To Nobodaddy

To Nobodaddy

Why art thou silent and invisible,

Father of Jealousy?

Why dost thou hide thyself in clouds

From every searching eye?

Why darkness and obscurity

In all thy words and laws,

That none dare eat the fruit but from

The wily Serpent's jaws?

Or is it because secrecy gains females' loud applause?

Отцу, не породившему сына.

Перевод В. Топорова

Зачем безмолвен ты, зачем

Незрим, Ревнивый Отче?

Зачем туманной пеленой

Пытаешь наши очи?

Зачем ты гневной тьмой объял

Слова свои святые,

И несть для нас иных плодов,

Чем те, что в зеве Змия?

Одна ль повинна в этом

Страсть женская к секретам?

The Wild Flower's Song

The Wild Flower's Song

As I wander'd the forest,

The green leaves among,

I heard a Wild Flower

Singing a song.

'I slept in the earth

In the silent night,

I murmur'd my fears

And I felt delight.

'In the morning I went,

As rosy as morn,

To seek for new joy;

But I met with scorn.'

Песня дикого цветка.

Перевод С.Маршака

Меж листьев зеленых

Ранней весной

Пел свою песню

Цветик лесной:

— Как сладко я спал

В темноте, в тишине,

О смутных тревогах

Шептал в полусне.

Раскрылся я, светел,

Пред самою зорькой,

Но свет меня встретил

Обидою горькой.

"О lapwing! thou fliest around the heath..."

"О lapwing! thou fliest around the heath..."

О lapwing! thou fliest around the heath,

Nor seest the net that is spread beneath.

Why dost thou not fly among the corn fields?

They cannot spread nets where a harvest yields.

«О чибис! Ты видишь внизу пустополье...»

Перевод В. Потаповой

О чибис! Ты видишь внизу пустополье.

Тенета развешаны там на приволье.

Ты мог бы над спеющей нивой носиться:

Сетей не раскинут, где хлеб колосится!

Soft Snow

Soft Snow

I walked abroad on a snowy day:

I ask'd the soft Snow with me to play:

She play'd and she melted in all her prime;

And the Winter call'd it a dreadful crime.

Мягкий снег.

Перевод В. Потаповой

Бродил я однажды по зимним тропинкам.

— Со мной поиграйте! — сказал я снежинкам.

Играли — и таяли... Их поведенью

Зима ужасалась, как грехопаденью.

Merlin's Prophecy

Merlin's Prophecy

The harvest shall flourish in wintry weather

When two Virginities meet together:

The king and the priest must be tied in a tether

Before two Virgins can meet together.

Пророчество Мерлина.

Перевод В. Потаповой

Деревья зимой зацветут, взойдут из-под снега посевы,

Когда повстречаются две целомудренных девы.

Но сперва королей попа стреножьте веревкой единой,

Чтобы встретилась дева невинная с девой невинной.

Day

Day

The sun arises in the East,

Cloth'd in robes of blood and gold;

Swords and spears and wrath increas'd

All around his bosom roll'd,

Crown'd with warlike fires and raging desires.

День.

Перевод В. Потаповой

Восходит солнце на востоке.

Кровь, злато — вот его наряд!

Вокруг вскипает гнев жестокий.

Мечи и копья там горят.

Венец его и знаки царской власти —

Огни войны, воинственные страсти.

"Why should I care for the men of Thames..."

"Why should I care for the men of Thames..."

Why should I care for the men of Thames,

Or the cheating waves of charter'd streams;

Or shrink at the little blasts of fear

That the hireling blows into my ear?

Tho' born on the cheating banks of Thames,

Tho' his waters bathed my infant limbs,

The Ohio shall wash his stains from me:

I was born a slave, but I go to be free!

Темза и Огайо. Перевод В. Потаповой

Чем обязан я вам, — если с Темзы вы родом, —

И коварным, отмеченным Хартией, водам?

Разве должен терять я присутствие духа

От всего, что вдувает наушник мне в ухо?

Берегов этих лживых я был уроженцем

И в бесчестных волнах искупался младенцем,

Смой, Огайо, с меня эту мутную воду!

я родился рабом, но познаю свободу

"Abstinence sows sand all over..."

"Abstinence sows sand all over..."

Abstinence sows sand all over

The ruddy limbs and flaming hair,

But Desire gratified

Plants fruits of life and beauty there.

«Пламень волос и румяную плоть...»

Перевод В. Потаповой

Пламень волос и румяную плоть

Песком Воздержанье заносит.

Утоленных желаний цветущая ветвь

На сыпучем песке плодоносит.

"If you trap the moment before it's ripe..."

"If you trap the moment before it's ripe..."

If you trap the moment before it's ripe,

The tears of repentence you'll certainly wipe;

But if once you let the ripe moment go

You can never wipe off the tears of woe.

«Схватив за вихор прежде времени случай...»

Перевод В. Потаповой

Схватив за вихор прежде времени случай,

Заплачешь слезами раскаянья.

Но, миг проморгав подходящий, — не мучай

Себя: нет причин для отчаянья.

"Не who bends to himself a Joy..."

"Не who bends to himself a Joy..."

He who bends to himself a Joy

Doth the winged life destroy;

But he who kisses the Joy as it flies

Lives in Eternity's sunrise.

Летучая радость.

Перевод С. Маршака

Кто удержит радость силою,

Жизнь погубит легкокрылую.

На лету целуй ее —

Утро вечности твое!

Riches

Riches

The countless gold of a merry heart,

The rubies and pearls of a loving eye,

The indolent never can bring to the mart,

Nor the secret hoard up in his treasury.

Богатство.

Перевод С. Маршака

Веселых умов золотые крупинки,

Рубины и жемчуг сердец

Бездельник не сбудет с прилавка на рынке,

Не спрячет в подвалы скупец.

An Answer to the Parson

An Answer to the Parson

Why of the sheep do you not learn peace?

Because I don't want you to shear my fleece.

Разговор духовного отца с прихожанином.

Перевод С. Маршака

— Мой сын, смирению учитесь у овец!..

— Боюсь, что стричь меня вы будете, отец!

"Soft deceit & idleness..."

"Soft deceit & idleness..."

Soft deceit & idleness

These are beauties sweetest dress.

«Леность и обман блаженный...»

Перевод В. Потаповой

Леность и обман блаженный —

Красоты наряд бесценный.

"Let the Brothels of Paris be opened..."

"Let the Brothels of Paris be opened..."

"Let the Brothels of Paris be opened

With many an alluring dance

To awake the Pestilence thro' the city,"

Said the beautiful Queen of France.

The King awoke on his couch of gold,

As soon as he heard these tidings told:

"Arise & come, both fife & drum,

And the Famine shall eat both crust & crumb."

Then he swore a great & solemn Oath:

"To kill the people I am loth,

But if they rebel, they must go to hell:

They shall have a Priest & a passing bell."

Then old Nobodaddy aloft

Farted & belch'd & cough'd,

And said, "I love hanging & drawing& quartering

Every bit as well as war & slaughtering.

Damn praying & singing,

Unless they will bring in

The blood of ten thousand by fighting or swinging."

The Queen of France just touched this Globe,

And the Pestilence darted from her robe;

But our good Queen quite grows to the ground,

And a great many suckers grow all around.

Fayette beside King Lewis stood;

He saw him sign his hand;

And soon he saw the famine rage

About the fruitful land.

Fayette beheld the Queen to smile

And wink her lovely eye;

And soon he saw the pestilence

From street to street to fly.

Fayette beheld the King & Queen

In tears & iron bound;

But mute Fayette wept tear for tear,

And guarded them around.

Fayette, Fayette, thou'rt bought & sold,

And sold is thy happy morrow;

Thou gavest the tears of Pity away

In exchange for the tears of sorrow.

Who will exchange his own fire side

For the steps of another's door?

Who will exchange his wheaten loaf

For the links of a dungeon floor?

O, who would smile on the wintry seas,

& Pity the stormy roar?

Or who will exchange his new born child

For the dog at the wintry door?

«Двери настежь, парижские бордели!..»

Перевод В. Топорова

«Двери настежь, парижские бордели!

Пусть зараза по городу летит,

С голытьбою обвенчана судьбою», —

Королева Франции велит.

Король со златого ложа слетел,

То услыхав, чего знать не хотел:

«Вставай, народ, труба зовет,

Не то всё до крошки Голод сожрет!»

И вот Король дал великий обет:

«Приязни в кровавых казнях нет,

Но бунтовщикам я воли не дам —

На плаху полягут ко всем чертям!»

И вот Не Породивший Сына отец

Съел, рыгнул и раскашлялся под конец:

«Обожаю войны, повешения, четвертования,

Смакую каждый кусок страдания.

Набили оскомину благодарственные завывания,

Предпочитаю выслушивать поношения

И выкушивать многотысячные жертвоприношения!»

Шар Земной Антуанетта взяла, —

Зараза из платья ее плыла.

К земле клонилась наша добрая Королева —

Лизоблюдами отягощенное древо.

Увидел верный Лафайет

Жест властный Короля —

И голод Францию объял,

И вымерли поля.

Услышал верный Лафайет

Антуанетты смех —

Зараза вспыхнула в стране,

Затронув вся и всех.

Увидел верный Лафайет

В цепях сию Чету —

И с тихим плачем стал не Палач им,

А Сторож на посту.

Ты был менялой, Лафайет,

Но барыши пропали:

Ты сострадания слезу

Променял на слезы печали.

Кто променяет свой очаг

На черный чужой порог?

Кто променяет пшеничный хлеб

На тюремный замок?

Кто ж пожалеет ураган

И ливневый поток?

Кто ж променяет свое дитя

На пса, что в пути промок?

(1800-1803)

"My Spectre around me night and day..."

"My Spectre around me night and day..."

I My Spectre around me night and day

Like a wild beast guards my way;

My Emanation far within

Weeps incessantly for my sin.

II 'A fathomless and boundless deep,

There we wander, there we weep;

On the hungry craving wind

My Spectre follows thee behind.

III 'He scents thy footsteps in the snow,

Wheresoever thou dost go,

Thro' the wintry hail and rain.

When wilt thou return again?

IV 'Dost thou not in pride and scorn

Fill with tempests all my morn,

And with jealousies and fears

Fill my pleasant nights with tears?

V 'Seven of my sweet loves thy knife

Has bereaved of their life.

Their marble tombs I built with tears,

And with cold and shuddering fears.

VI 'Seven more loves weep night and day

Round the tombs where my loves lay,

And seven more loves attend each night

Around my couch with torches bright.

VII 'And seven more loves in my bed

Crown with wine my mournful head,

Pitying and forgiving all

Thy transgressions great and small.

VIII 'When wilt thou return and view

My loves, and them to life renew?

When wilt thou return and live?

When wilt thou pity as I forgive?'

а ['O'er my sins thou sit and moan:

Hast thou no sins of thy own?

O'er my sins thou sit and weep,

And lull thy own sins fast asleep. ]

b ['What transgressions I commit

Are for thy transgressions fit.

They thy harlots, thou their slave;

And my bed becomes their grave. ]

IX 'Never, never, I return:

Still for victory I burn.

Living, thee alone I'll have;

And when dead I'll be thy grave.

X 'Thro' the Heaven and Earth and Hell

Thou shalt never, never quell:

I will fly and thou pursue:

Night and morn the flight renew.'

с ['Poor, pale, pitiable form

That I follow in a storm;

Iron tears and groans of lead

Bind around my aching head.]

XI  'Till I turn from Female love

And root up the Infernal Grove,

I shall never worthy be

To step into Eternity.

XII 'And, to end thy cruel mocks,

Annihilate thee on the rocks,

And another form create

To be subservient to my fate.

XIII 'Let us agree to give up love,

And root up the Infernal Grove;

Then shall we return and see

The worlds of happy Eternity.

XIV 'And throughout all Eternity

I forgive you, you forgive me.

As our dear Redeemer said:

"This the Wine, and this the Bread."

Спектр и Эманация.

Перевод В. Топорова

Мой Спектр опричь меня кружит,

Как хищник, жертву сторожит,

А Эманация моя,

Рыдая, бросила меня.

«Во мраке бездны безысходной,

Свершая грех непервородный,

Блуждаем и рыдаем мы —

Тебя мой Спектр ждет в царстве тьмы.

Твой след — куда ты ни пошла бы, —

Через ущелья и ухабы, —

Отыщет он, сквозь град и снег.

Когда ж вернешься ты навек?

Не та ли ты, что гнев с презреньем

Воздвигла над моим смиреньем,

Не та ли, что сожгла слезми

Мои игралища с людьми?

Не ты ли семь моих любовей

Похоронила в море крови?

Не ты ль велишь, чтоб я забыл

Семь приснопамятных могил?

Еще семь раз любил я, зная,

Что ждет любовь земля сырая,

И семь других в полночном сне

Скользнули с факелом ко мне.

И семь с великою душою,

Наивозлюбленнейших мною,

Лозой увили мне чело,

Не ставя Зло твое во зло.

Когда ж вернешься ты, чтоб всех

Их воскресить, избыв свой грех?

Когда ж вернешься ты, меня —

Как я прощаю — не казня?»

(«Мои грехи тебе мешают,

А собственные — не смущают?

К моим — презренье беспредельное,

Своим — поешь ты колыбельную».)

(«Что за грех, что мной свершен,

Тобою не предвосхищен?

Шлюх ты шлешь мне на подмену —

Знаешь собственную цену».)

«Не вернусь я, ибо пеней

Должен быть триумф — не мене!

Коль тебя переживу —

Будет повод к торжеству!

Небо, Землю и Геенну

Не объять тебе, смятенный.

Полечу куда смелей

Провозвестницей твоей!»

(«Бедный, жалкий, беспомощный

Спутник мой во тьме полночной,

За тебя я, как в оковах,

Вся в слезах своих свинцовых».)

«Тщетно к вечности взываю

Я, пока не поломаю

Адский лес сухой хвои, —

Путы женские твои.

Я распну тебя на скалах,

Чтоб не зреть в твоих оскалах

Зла, ни жалости к себе,

Ни презрения к судьбе.

Или я создам другое

Нечто, сходное с тобою,

Адский лес сухой хвои —

Иль вступи на путь Любви.

И, отринув бессердечность,

Обретем в согласье Вечность —

Ведь Спасителем дана

Мера Хлеба и Вина».

"When Klopstock England defied..."

"When Klopstock England defied..."

When Klopstock England defied,

Uprose William Blake in his pride;

For old Nobodaddy aloft

...and belch'd and cough'd;

Then swore a great oath that made Heaven quake,

And call'd aloud to English Blake.

Blake was giving his body ease,

At Lambeth beneath the poplar trees.

From his seat then started he

And turn'd him round three times three.

The moon at that sight blush'd scarlet red,

The stars threw down their cups and fled,

And all the devils that were in hell,

Answered with a ninefold yell.

Klopstock felt the intripled turn,

And all his bowels began to churn,

And his bowels turn'd round three times three,

And lock'd in his soul with a ninefold key;...

Then again old Nobodaddy swore

He ne'er had seen such a thing before,

Since Noah was shut in the ark,

Since Eve first chose her hellfire spark,

Since 'twas the fashion to go naked,

Since the old Anything was created...

And so feeling he begd him to turn again

And ease poor Klopstocks nine fold pain

From pity then he redend round

And the Spell removed unwound

If Blake could do this when he rose up from shite

What might he not do if he sat down to write.

«Клопшток Англию хулил как хотел...»

Перевод В. Топорова

Клопшток Англию хулил как хотел,

Но тут как раз Вильям Блейк подоспел;

Ибо Не Породивший Сына отец

...рыгнул и раскашлялся под конец;

Священная затрепетала семейка

От заклятья, разбудившего Британского Блейка.

Вильям Блейк восседал орлом

В окрестностях Лондона, под топольком.

Не усидев на насиженном месте —

Куча осталась на этом месте, —

Трижды он обернулся на месте,

Что было началом священной мести.

Кровью налилась при виде этого Луна,

Звезды повалились; как хватив вина,

И девятикратной площадною бранью

Отозвалось чертей Кромешное Собранье.

Клопшток, в ответ на троекратный поворот,

Трижды с визгом схватился за живот,

Трижды в его животе перевернулись все кишки,

И девять раз подряд душа его встала на дыбки...

Тогда Не Породивший Сына отец

Поклялся, что не встречался ему подобный игрец

С тех пор, как Ной смастерил свой ковчег,

С тех пор, как Ева вкусила запретных нег,

С тех пор, как он тьму отделил от света,

С тех пор, как содеять замыслил это...

Восчувствовав так;, он меня просил,

Чтоб муку Клопштокову я смягчил...

Тако Блейк победил, облегчаясь,

А уж в стихах победит, ручаюсь!

"Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau..."

"Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau..."

Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau:

Mock on, mock on; tis all in vain!

You throw the sand against the wind,

And the wind blows it back again.

And every sand becomes a gem

Reflected in the beams divine;

Blown back they blind the mocking eye,

But still in Israel's paths they shine.

The Atoms of Democritus

And Newton's Particles of Light

Are sands upon the Red Sea shore,

Where Israel's tents do shine so bright.

«Живей, Вольтер! Смелей, Руссо!..»

Перевод В. Топорова

Живей, Вольтер! Смелей, Руссо!

Бушуй, бумажная гроза!

Вернется по ветру песок,

Что нам швыряете в глаза.

Песчинка каждая — алмаз,

Когда в ней блещет луч небес...

Насмешники! для ваших глаз

Несть в нашей Библии чудес!

Придумал атом Демокрит,

Ньютон разъял на части свет...

Песчаный смерч Науки спит,

Когда мы слушаем Завет.

"When a man has married a wife..."

"When a man has married a wife..."

When a man has married a wife, he finds out whether

Her knees and elbows are only glued together.

«Пока не женимся, сказать мы не сумеем...»

Перевод С. Маршака

Пока не женимся, сказать мы не сумеем,

Не склеены ли у жены колени клеем.

On the Virginity of the Virgin Mary and Johanna Southcott

On the Virginity of the Virgin Mary and Johanna Southcott

Whate'er is done to her she cannot know,

And if you'll ask her she will swear it so.

Whether 'tis good or evil none's to blame:

No one can take the pride, no one the shame.

О девственности Девы Марии и Джоанны Саускотт.

Перевод В. Потаповой

Содеяли с нею добро или зло?

Не знает сама; безмятежно чело.

И некому это поставить в укор:

Ничья тут заслуга, ничей тут позор.

Morning

Morning

To find the Western path,

Right thro' the Gates of Wrath

I urge my way;

Sweet Mercy leads me on

With soft repentant moan:

I see the break of day.

The war of swords and spears,

Melted by dewy tears,

Exhales on high;

The Sun is freed from fears,

And with soft grateful tears

Ascends the sky.

Утро.

Перевод С. Маршака

Ища тропинки на Закат,

Пространством тесным Гневных Врат

Я бодро прохожу.

И жалость кроткая меня

Ведет, в раскаянье стеня.

Я проблеск дня слежу.

Мечей и копий гаснет бой

Рассветной раннею порой,

Залит слезами, как росой.

И солнце, в радостных слезах,

Преодолев свой тяжкий страх,

Сияет ярко в небесах.

"Now Art has lost its mental charms..."

"Now Art has lost its mental charms..."

'Now Art has lost its mental charms

France shall subdue the world in arms.'

So spoke an Angel at my birth;

Then said 'Descend thou upon earth;

Renew the Arts on Britain's shore,

And France shall fall down and adore.

With works of art their armies meet

And War shall sink beneath thy feet.

But if thy nation Arts refuse,

And if they scorn the immortal Muse,

France shall the arts of peace restore

And save thee from the ungrateful shore.'

Spirit who lov'st Britannia's Isle

Round which the fiends of commerce smile —

«Утратило искусство свой...»

Перевод В. Топорова

Утратило искусство свой

Пленительный духовный строй,

Теперь им заправляет Галл, —

Так добрый ангел мне сказал. —

Но ты, продолжил он, рожден

Вернуть искусство в Альбион.

Пойдут искусства рать на рать —

И галльскому — не устоять.

Но если Франции отдашь

Победу — то искусств шабаш

Охватит целый материк,

И там сочтут, что ты велик...

Мой дух, надежда Альбиона,

Заулыбался чуть смущенно...

(1808-1811)

To F[laxman]

To F[laxman]

I mock thee not, though I by thee am mocked;

Thou cal'st me madman, but I call thee blockhead.

Моему хулителю.

Перевод С. Маршака

Пусть обо мне ты распускаешь ложь,

Я над тобою не глумлюсь тайком.

Пусть сумасшедшим ты меня зовешь,

Тебя зову я только дураком.

"Here lies John Trot, the friend of all mankind..."

"Here lies John Trot, the friend of all mankind..."

Here lies John Trot, the friend of all mankind:

He has not left one enemy behind.

Friends were quite hard to find, old authors say;

But now they stand in everybody's way.

«Ни одного врага всеобщий друг, Джон Трот...»

Перевод В. Потаповой

Ни одного врага всеобщий друг, Джон Трот,

Оставить не сумел у Вечности Ворот.

«Друг — редкость!» — мыслили так древние в тревоге.

Теперь друзья стоят всем поперек дороги.

"I was buried near this dyke..."

"I was buried near this dyke..."

I was buried near this dyke,

That my friends may weep as much as they like.

Эпитафия.

Перевод С. Маршака

Я погребен у городской канавы водосточной,

Чтоб слезы лить могли друзья и днем и еженощно.

"My title as a genius thus is prov'd..."

"My title as a genius thus is prov'd..."

My title as a genius thus is prov'd:

Not prais'd by Hayley, nor by Flaxman lov'd.

«Теперь попробуйте сказать,что я не гениален...»

Перевод В. Потаповой

Теперь попробуйте сказать, что я не гениален:

Флексманом я не любим, Хейли — не захвален.

"Grown old in Love..."

"Grown old in Love..."

Grown old in Love from Seven till Seven times Seven

i oft have wish'd for Hell, for Ease from Heaven.

«Всю жизнь любовью пламенной сгорая...»

Перевод С. Маршака

Всю жизнь любовью пламенной сгорая,

Мечтал я в ад попасть, чтоб отдохнуть от рая.

"All pictures that's panted with sense and with thought..."

"All pictures that's panted with sense and with thought..."

All pictures that's panted with sense and with thought

Are panted by madmen, as sure as a groat;

For the greater the fool is the pencil more blest,

As when they are drunk they always pant best.

They never can Raphael it, Fuseli it, nor Blake it;

If they can't see an outline, pray how can they make it?

When men will draw outlines begin you to jaw them;

Madmen see outlines and therefore they draw them.

«Чувства и мысли в картине нашедший...»

Перевод В. Потаповой

Чувства и мысли в картине нашедший

Смекнет, что ее написал сумасшедший.

Чем больше дурак — тем острее наитье.

Блажен карандаш, если дурень — в подпитье.

Кто контур не видит — не может его рисовать,

Ни рафаэлить, ни фюзелить, ни блейковать.

За контурный метод вы рады художника съесть,

Но контуры видит безумец и пишет как есть.

"Why was Cupid a boy..."

"Why was Cupid a boy..."

Why was Cupid a boy,

And why a boy was he?

He should have been a girl,

For aught that I can see.

For he shoots with his bow,

And the girl shoots with her eye,

And they both are merry and glad,

And laugh when we do cry.

And to make Cupid a boy

Was the Cupid girl's mocking plan;

For a boy can't interpret the thing

Till he is become a man.

And then he's so pierc'd with cares,

And wounded with arrowy smarts,

That the whole business of his life

Is to pick out the heads of the darts.

'Twas the Greeks' love of war

Turn'd Love into a boy,

And woman into a statue of stone—

And away fled every joy.

Купидон.

Перевод В. Потаповой

Зачем ты создан, Купидон

С мальчишескою статью?

Тебе бы девочкою быть,

По моему понятью!

Ты поражаешь цель стрелой,

А девочка — глазами,

И оба счастливы, когда

Зальемся мы слезами.

В затее — мальчиком тебя

Создать, узнал я женщин руку:

Лишь возмужав, постигнешь ты

Глумленья сложную науку.

Но до тех пор — несчетных стрел

В тебя вопьются жальца,

А их выдергивать из ран

Всю жизнь — удел страдальца.

Любви придав мужскую стать,

Из камня женский пол ваять

Войнолюбивый вздумал грек —

И радость унесло навек.

"I asked my dear friend Orator Prig..."

"I asked my dear friend Orator Prig..."

I asked my dear friend Orator Prig:

'What's the first part of oratory?' He said: 'A great wig.'

'And what is the second?' Then, dancing a jig

And bowing profoundly, he said: 'A great wig.'

'And what is the third?' Then he snored like a pig,

And, puffing his cheeks out, replied: 'A great wig.'

So if a great panter with questions you push,

'What's the first part of panting?' he'll say 'A pant-brush.'

'And what is the second?' with most modest blush,

He'll smile like a cherub, and say: 'A pant-brush.'

'And what is the third?' he'll bow like a rush,

With a leer in his eye, he'll reply: 'A pant-brush.'

Perhaps this is all a panter can want:

But, look yonder — that house is the house of Rembrandt!

«— Что оратору нужно?..»

Перевод С. Маршака

— Что оратору нужно? Хороший язык?

— Нет, — ответил оратор. — Хороший парик!

— А еще? — Не смутился почтенный старик

И ответил: — Опять же хороший парик.

— А еще? — Он задумался только на миг

И воскликнул: — Конечно, хороший парик!

— Что, маэстро, важнее всего в портретисте?

Он ответил: — Особые качества кисти.

— А еще? — Он, палитру старательно чистя,

Повторил: — Разумеется, качество кисти.

— А еще? — Становясь понемногу речистей,

Он воскликнул: — Высокое качество кисти!

"Having given great offence by writing in prose..."

"Having given great offence by writing in prose..."

Having given great offence by writing in prose,

I'll write in verse as soft as Bartoloze.

Some blush at what others can see no crime in;

But nobody sees any harm in riming.

Dryden, in rime, cries 'Milton only plann'd':

Every fool shook his bells throughout the land.

Tom Cooke cut Hogarth down with his clean graving:

Thousands of connoisseurs with joy ran raving.

Thus, Hayley on his toilette seeing the soap,

Cries, 'Homer is very much improv'd by Pope.'

Some say I've given great provision to my foes,

And that now I lead my false friends by the nose.

Flaxman and Stothard, smelling a sweet savour,

Cry 'Blakified drawing spoils painter and engraver';

While I, looking up to my umbrella,

Resolv'd to be a very contrary fellow,

Cry, looking quite from skumference to centre:

'No one can finish so high as the original Inventor.'

Thus poor Schiavonetti died of the Cromek—

A thing that's tied around the Examiner's neck

This is my sweet apology to my friends,

That I may put them in mind of their latter ends.

If men will act like a maid smiling over a churn,

They ought not, when it comes to another's turn,

To grow sour at what a friend may utter,

Knowing and feeling that we all have need of butter.

False friends, fie! fie! Our friendship you shan't sever;

In spite we will be greater friends than ever.

Блейк в защиту своего Каталога.

Перевод В. Потаповой

Поскольку от прозы моей остались у многих занозы,

Гравюр Бартолоцци нежней, стихи напишу вместо прозы.

Иной без причин заливается краской стыда.

Однако никто в рифмоплетстве не видит вреда.

«Мильтоном создан лишь план!» — Драйден в стихах восклицает,

И всякий дурацкий колпак бубенцами об этом бряцает.

Хогарта Кук обкорнал чистеньким гравированьицем.

с ревом бегут знатоки, восхищаясь его дарованьицем.

Хейли, на мыло взирая, хватил через меру:

«Поп, — закричал он, — придал совершенства Гомеру!»

За нос фальшивых друзей вожу, говорят, я неплохо

И ополчиться успел, от врагов ожидая подвоха.

Флексман со Стотхардом пряность учуяли нюхом:

«Беда, коль гравер и художник проникнутся блейковским духом!»

Но я, непокладистый малый, на собственный зонт

Беспечно смотрю снизу вверх и готов на афронт.

В точку, где сходятся спицы, уставив гляделки,

Кричу я: «Лишь автор способен достичь благородства отделки!»

Жертва кромеков, — несчастный погиб Скьявонетти:

Петля на шею — мы скажем об этом предмете!

Прошу у друзей извиненья — зачем наобум

Я мысль о грядущей кончине привел им на ум?

Как девушка, над маслобойкой стан склонившая гибкий,

Мутовку другим уступая, с лица не стирайте улыбки,

Не скисайте от слова друга, если оно не хвалебно,

Не забывайте, что масло любому из нас потребно!

Ложным друзьям в досаду, наперекор их фальши,

Истинной дружбы узы крепнуть будут и дальше!

"Some people admire the work of a fool..."

"Some people admire the work of a fool..."

Some people admire the work of a fool,

For it's sure to keep your judgement cool;

It does not reproach you with want of wit;

It is not like a lawyer serving a writ.

«Творенье дурака по вкусу многим людям...»

Перевод В. Потаповой

Творенье дурака по вкусу многим людям.

О нем наверняка мы без волненья судим.

Нас в тупости оно не упрекнет; в отместку,

Как стряпчий, — не пришлет судебную повестку.

"Since all the riches of this world..."

"Since all the riches of this world..."

Since all the riches of this world

May be gifts from the Devil and earthly kings,

I should suspect that I worshipp'd the Devil

If I thank'd my God for worldly things.

О благодарности.

Перевод С. Маршака

От дьявола и от царей земных

Мы получаем знатность и богатство.

И небеса благодарить за них,

По моему сужденью, — святотатство.

"I rose up at the dawn of day..."

"I rose up at the dawn of day..."

I rose up at the dawn of day—

'Get thee away! get thee away!

Pray'st thou for riches? Away! away!

This is the Throne of Mammon grey.'

Said I: This, sure, is very odd;

I took it to be the Throne of God.

For everything besides I have:

It is only for riches that I can crave.

I have mental joy, and mental health,

And mental friends, and mental wealth;

I've a wife I love, and that loves me;

I've all but riches bodily.

I am in God's presence night and day,

And He never turns His face away;

The accuser of sins by my side doth stand,

And he holds my money-bag in his hand.

For my worldly things God makes him pay,

And he'd pay for more if to him I would pray;

And so you may do the worst you can do;

Be assur'd, Mr. Devil, I won't pray to you.

Then if for riches I must not pray,

God knows, I little of prayers need say;

So, as a church is known by its steeple,

If I pray it must be for other people.

He says, if I do not worship him for a God,

I shall eat coarser food, and go worse shod;

So, as I don't value such things as these,

You must do, Mr. Devil, just as God please.

«Я встал, когда редела ночь...»

Перевод С. Маршака

Я встал, когда редела ночь.

— Поди ты-прочь! Поди ты прочь!

О чем ты молишься, поклоны

Кладя пред капищем Мамоны?

Я был немало удивлен —

Я думал, — это Божий трон.

Всего хватает мне, но мало

В кармане звонкого металла.

Есть у меня богатство дум,

Восторги духа, здравый ум,

Жена любимая со мною.

Но беден я казной земною.

Я перед Богом день и ночь.

С меня Он глаз не сводит прочь.

Но дьявол тоже неотлучен:

Мой кошелек ему поручен.

Он мой невольный казначей.

Я ел бы пищу богачей,

Когда бы стал ему молиться.

Я не хочу, а дьявол злится.

Итак, не быть мне богачом.

К чему ж молиться и о чем?

Желаний у меня немного,

И за других молю я Бога.

Пускай дает мне злобный черт

Одежды, пищи худший сорт, —

Мне и в нужде живется славно..

И все же, черт, служи исправно!

The  Pickering Manuscript

Манускрипт Пикеринга

1800-1803

The Smile

The Smile

There is a smile of love,

And there is a smile of deceit,

And there is a smile of smiles

In which these two smiles meet.

And there is a frown of hate,

And there is a frown of disdain,

And there is a frown of frowns

Which you strive to forget in vain,

For it sticks in the heart's deep core

And it sticks in the deep backbone—

And no smile that ever was smil'd,

But only one smile alone,

That betwixt the cradle and grave

It only once smil'd can be;

And, when it once is smil'd,

There's an end to all misery.

Улыбка.

Перевод А. Парина

Есть Улыбка Любви,

Есть Улыбка притворной Личины,

Есть Улыбка Улыбок —

В ней обе Улыбки едины.

Есть Ухмылка Вражды,

Есть Ухмылка Презренья,

Есть Ухмылка Ухмылок,

От которой не знают забвенья,

Ибо в струпьях душа от нее

И нутро в несчислимых увечьях;

Но единой Великой Улыбке

Суждено на устах человечьих

Единожды вспыхнуть в пути

От Колыбели до Гроба;

Но достаточно ей расцвести —

И впадает в ничтожество Злоба.

The Golden Net

The Golden Net

Three Virgins at the break of day:—

'Whither, young man, whither away?

Alas for woe! alas for woe!'

They cry, and tears for ever flow.

The one was cloth'd in flames of fire,

The other cloth'd in iron wire,

The other cloth'd in tears and sighs

Dazzling bright before my eyes.

They bore a Net of golden twine

To hang upon the branches fine.

Pitying I wept to see the woe

That Love and Beauty undergo,

To be consum'd in burning fires

And in ungratified desires,

And in tears cloth'd night and day

Melted all my soul away.

When they saw my tears, a smile

That did Heaven itself beguile,

Bore the Golden Net aloft,

As on downy pinions soft,

Over the Morning of my day.

Underneath the net I stray,

Now entreating Burning Fire

Now entreating Iron Wire,

Now entreating Tears and Sighs—

O! when will the morning rise?

Златая сеть.

Перевод В. Потаповой

Три девы в предрассветный час:

«Куда ты, юноша, от нас?

О горе, горе!» Из очей

У каждой хлынул слез ручей.

Одна — огнем одела стан,

Другой — наряд железный дан.

На третьей — полное сиянья,

Из слез и вздохов одеянье.

И сеть из пряжи золотой

Несут, рыдая, в лес густой.

Заплакав с ними, я узрел

Любви и Красоты удел:

Они двойным огнем палимы.

Желанья их неутолимы.

До слез я жаждал им помочь, —

Одетым в слезы день и ночь.

Тут вызвал я у них улыбку,

Что небеса ввела б в ошибку, —

Улыбку, что златую сеть

Заставила, как пух, взлететь

И захлестнуть начало дней

Моих, чтоб я блуждал под ней.

Взываю к Ярому Огню,

Молю Железную Броню,

Слезам и Вздохам говорю:

— Когда увижу я зарю?

The Mental Traveller

The Mental Traveller

I travell'd thro' a land of men,

A land of men and women too;

And heard and saw such dreadful things

As cold earth-wanderers never knew.

For there the Babe is born in joy

That was begotten in dire woe;

Just as we reap in joy the fruit

Which we in bitter tears did sow.

And if the Babe is born a boy

He's given to a Woman Old,

Who nails him down upon a rock,

Catches his shrieks in cups of gold.

She binds iron thorns around his head,

She pierces both his hands and feet,

She cuts his heart out at his side,

To make it feel both cold and heat.

Her fingers number every nerve,

Just as a miser counts his gold;

She lives upon his shrieks and cries,

And she grows young as he grows old.

Till he becomes a bleeding Youth,

And she becomes a Virgin bright;

Then he rends up his manacles,

And binds her down for his delight.

He plants himself in all her nerves,

Just as a husbandman his mould;

And she becomes his dwelling-place

And garden fruitful seventyfold.

An aged Shadow, soon he fades,

Wandering round an earthly cot,

Full filled all with gems and gold

Which he by industry had got.

And these are the gems of the human soul,

The rabies and pearls of a love-sick eye,

The countless gold of the aching heart,

The martyr's groan and the lover's sigh.

They are his meat, they are his drink;

He feeds the beggar and the poor

And the wayfaring traveller:

For ever open is his door.

His grief is their eternal joy;

They make the roofs and walls to ring;

Till from the fire on the hearth

A little Female Babe does spring.

And she is all of solid fire

And gems and gold, that none his hand

Dares stretch to touch her baby form,

Or wrap her in his swaddling-band.

But she comes to the man she loves,

If young or old, or rich or poor;

They soon drive out the Aged Host,

A beggar at another's door.

He wanders weeping far away,

Until some other take him in;

Oft blind and age-bent, sore distrest,

Until he can a Maiden win.

And to allay his freezing age,

The poor man takes her in his arms;

The cottage fades before his sight,

The garden and its lovely charms.

The guests are scatter'd thro' the land,

For the eye altering alters all;

The senses roll themselves in fear,

And the flat earth becomes a ball;

The stars, sun, moon, all shrink away,

A desert vast without a bound,

And nothing left to eat or drink,

And a dark desert all around.

The honey of her infant lips,

The bread and wine of her sweet smile,

The wild game of her roving eye,

Does him to infancy beguile;

For as he eats and drinks he grows

Younger and younger every day;

And on the desert wild they both

Wander in terror and dismay.

Like the wild stag she flees away,

Her fear plants many a thicket wild;

While he pursues her night and day,

By various arts of love beguil'd;

By various arts of love and hate,

Till the wide desert planted o'er

With labyrinths of wayward love,

Where roam the lion, wolf, and boar.

Till he becomes a wayward Babe,

And she a weeping Woman Old.

Then many a lover wanders here;

The sun and stars are nearer roll'd;

The trees bring forth sweet ecstasy

To all who in the desert roam;

Till many a city there is built,

And many a pleasant shepherd's home.

But when they find the Frowning Babe,

Terror strikes thro' the region wide:

They cry 'The Babe! the Babe is born!'

And flee away on every side.

For who dare touch the Frowning Form,

His arm is wither'd to its root;

Lions, boars, wolves, all howling flee,

And every tree does shed its fruit.

And none can touch that Frowning Form,

Except it be a Woman Old;

She nails him down upon the rock,

And all is done as i have told.

Странствие.

Перевод В. Топорова

Я странствовал в Стране Людей,

Я был в Стране Мужей и Жен —

И лютый страх застыл в глазах,

В ушах остался с тех времен.

Там тяжкий труд — Зачать Дитя,

Забава Праздная — Рожать;

Так нам легко сбирать плоды,

Но тяжко сеять и сажать.

Дитя же, если это Сын,

Старухе Дряхлой отдают,

И та, распяв его гвоздем,

Сбирает крик в златой сосуд.

Язвит терновником Чело,

Пронзает Ногу и Ладонь,

И Сердце, грудь ему разъяв,

Кидает в прорубь и в огонь.

«Тут больно? — ищет. — Тут? а тут?»

В находке каждой — торжество.

Растет он в муках, а она

Лишь молодеет оттого.

И вот он — строен и кровав.

И Дева с ужасом в глазах.

И, путы сбросив, он ее

Берет — всю в путах и в слезах.

«Тут больно? — ищет. — Тут? а тут?»

Ведет, как плугом, борозду;

Он обитает в ней теперь,

Как в нескончаемом саду.

Но вянет вскорости и он,

В своем жилище, как слепой,

Крадясь меж Блещущих Богатств,

Что захватил за День Земной.

Его богатства — жемчуг слез,

Рубины воспаленных глаз,

И злато раскаленных дум,

И страсть, и просьба, и приказ.

Он — это ел, он — это пил;

Теперь он кормит и поит

И перехожих, и больных —

Отныне дом его открыт.

К нему приходят — поглазеть,

Он стал посмешищем для всех;

Младенец-Дева из огня

Должна восстать, чтоб смолкнул смех.

И восстает из очага —

Златая, огненная стать, —

Не подымается рука

Дотронуться и спеленать.

А Дева ищет не его —

Богат иль беден, юн иль стар

Ее избранник, — но ему

Дом старца преподносит в дар.

Ограбленный, уходит вон.

Ища странноприимный дом,

Где выйдет Дева из огня

И слюбится со стариком.

Седой, согбенный и слепой,

Берет он Огненную Дщерь —

И вот рассыпался дворец.

И сад осыпался теперь.

Все перехожие — бежать,

Дрожа в смятенье, как листва,

И шаром дшоская Земля

Крутится в вихре естества.

Шарахаются звезды прочь,

Забившись в щели пустоты,

Не стало пищи и питья,

Одни пустыни столь пусты.

Но есть Невинные Уста,

Они — Вино, и Хлеб, и Мед;

Есть Птицы Глаз на вертелах —

И, воскресая, ест и пьет.

Он знает, что растет назад,

Растет в младенческие дни;

В пустыне страха и стыда

Вдвоем скитаются они.

Она, как лань, несется прочь —

И, где промчалась, вырос лес,

Ее смятеньем порожден;

А он — за ней, во тьму древес,

Во тьму древес, во тьму Любви

И Ненависти, — он за ней;

И все извилистей леса,

Непроходимей и темней.

И вся пустыня заросла

Столпами мертвенных дерев,

И в Дебрях Бегства и Любви

Уж рыщут Волк, и Вепрь, и Лев.

И он добился своего!

Младенец он, она — дряхла;

Вернулись люди в те края,

А в небо — звезды без числа.

Деревья принесли плоды,

Маня и пищей и питьем;

Уже возводят города

И строят хижины кругом.

Но лишь Ужасное Дитя

Увидят жители страны,

Как с громким воплем: «Родилось!»

Сбегут из этой стороны.

Ведь ведомо: лишь прикоснись

К Ужасной Плоти — и умрешь;

Волк, Вепрь и Лев бегут, дрожа,

Деревья оголила дрожь.

Ведь ведомо: на эту Плоть

Управы людям не сыскать,

Пока Старуха не придет...

И все, как сказано, — опять.

The Land of Dreams

The Land of Dreams

Awake, awake, my little boy!

Thou wast thy mother's only joy;

Why dost thou weep in thy gentle sleep?

Awake! thy father does thee keep.

'O, what land is the Land of Dreams?

What are its mountains, and what are its streams?

0 father! I saw my mother there,

Among the lilies by waters fair.

'Among the lambs, clothed in white,

She walk'd with her Thomas in sweet delight.

1 wept for joy, like a dove I mourn;

O! when shall I again return?'

Dear child, I also by pleasant streams

Have wander'd all night in the Land of Dreams;

But tho' calm and warm the waters wide,

I could not get to the other side.

'Father, О father! what do we here

In this land of unbelief and fear?

The Land of Dreams is better far,

Above the light of the morning star.'

Юдоль Грез.

Перевод В. Топорова

— Проснись, мой мальчик, мой малыш!

Зачем ты плачешь и кричишь?

Не бойся, милый! Погоди —

Отец прижмет тебя к груди.

— Ах! я блуждал в Юдоли Грез.

Я видел реку и утес.

И мать — всю в лилиях — живой

Я там увидел над водой.

Среди ягнят, белым-бела,

Она со мной по травам шла.

От счастья плакал я тогда.

Но как вернуться мне туда?

— Сынок, я был в Юдоли Грез,

Я видел реку и утес,

Но так безбрежен был поток,

Что переплыть его не мог.

— Отец, отец! чего ж мы ждем!

Юдоль Отчаянья кругом!

В Юдоли Грез, блаженных Грез,

Мы позабудем горечь слез!

Mary

Mary

Sweet Mary, the first time she ever was there,

Came into the ball-room among the fair;

The young men and maidens around her throng,

And these are the words upon every tongue:

'An Angel is here from the heavenly climes,

Or again does return the golden times;

Her eyes outshine every brilliant ray,

She opens her lips—'tis the Month of May.'

Mary moves in soft beauty and conscious delight,

To augment with sweet smiles all the joys of the night,

Nor once blushes to own to the rest of the fair

That sweet Love and Beauty are worthy our care.

In the morning the villagers rose with delight,

And repeated with pleasure the joys of the night,

And Mary arose among friends to be free,

But no friend from henceforward thou, Mary, shalt see.

Some said she was proud, some call'd her a whore,

And some, when she passed by, shut to the door;

A damp cold came o'er her, her blushes all fled;

Her lilies and roses are blighted and shed.

'O, why was I born with a different face?

Why was I not born like this envious race?

Why did Heaven adorn me with bountiful hand,

And then set me down in an envious land?

'To be weak as a lamb and smooth as a dove,

And not to raise envy, is call'd Christian love;

But if you raise envy your merit's to blame

For planting such spite in the weak and the tame.

'I will humble my beauty, I will not dress fine,

I will keep from the ball, and my eyes shall not shine;

And if any girl's lover forsakes her for me

I'll refuse him my hand, and from envy be free.'

She went out in morning attir'd plain and neat;

'Proud Mary's gone mad,' said the child in the street;

She went out in morning in plain neat attire,

And came home in evening bespatter'd with mire.

She trembled and wept, sitting on the bedside,

She forgot it was night, and she trembled and cried;

She forgot it was night, she forgot it was morn,

Her soft memory imprinted with faces of scorn;

With faces of scorn and with eyes of disdain,

Like foul fiends inhabiting Mary's mild brain;

She remembers no face like the Human Divine;

All faces have envy, sweet Mary, but thine;

And thine is a face of sweet love in despair,

And thine is a face of mild sorrow and care,

And thine is a face of wild terror and fear

That shall never be quiet till laid on its bier.

Мэри.

Перевод С. Маршака

Прекрасная Мэри впервые пришла

На праздник меж первых красавиц села.

Нашла она много друзей и подруг,

И вот что о ней говорили вокруг:

«Неужели к нам ангел спустился с небес

Или век золотой в наше время воскрес?

Свет небесных лучей затмевает она.

Приоткроет уста — наступает весна».

Мэри движется тихо в сиянье своей

Красоты, от которой и всем веселей.

И, стыдливо краснея, сама сознает,

Что прекрасное стоит любви и забот.

Утром люди проснулись и вспомнили ночь,

И веселье продлить они были не прочь.

Мэри так же беспечно на праздник пришла,

Но друзей она больше в толпе не нашла.

Кто сказал, что прекрасная Мэри горда,

Кто добавил, что Мэри не знает стыда.

Будто ветер сырой налетел и унес

Лепестки распустившихся лилий и роз.

«О, зачем я красивой на свет рождена?

Почему не похожа на всех я одна?

Почему, одарив мейя щедрой рукой,

Небеса меня предали злобе людской?

— Будь смиренна, как агнец, как голубь, чиста, —

Таково, мне твердили, ученье Христа.

Если ж зависть рождаешь ты в душах у всех

Красотою своей — на тебе этот грех!

Я не буду красивой, сменю свой наряд,

Мой румянец поблекнет, померкнет мой взгляд.

Если ж кто предпочтет меня милой своей,

Я отвергну любовь и пошлю его к ней».

Мэри скромно оделась и вышла чуть свет.

«Сумасшедшая!» — крикнул мальчишка вослед.

Мэри скромный, но чистый надела наряд,

А вернулась забрызгана грязью до пят.

Вся дрожа, опустилась она на кровать,

И всю ночь не могла она слезы унять,

Позабыла про ночь, не заметила дня,

В чуткой памяти злобные взгляды храня.

Лица, полные ярости, злобы слепой,

Перед ней проносились, как дьяволов рой.

Ты не видела, Мэри, луча доброты.

Темной злобы не знала одна только ты.

Ты же — образ любви, изнемогшей в слезах,

Нежный образ ребенка, узнавшего страх,

Образ тихой печали, тоски роковой,

Что проводят тебя до доски гробовой.

The Crystal Cabinet

The Crystal Cabinet

The Maiden caught me in the wild,

Where I was dancing merrily;

She put me into her Cabinet,

And lock'd me up with a golden key,

This Cabinet is form'd of gold

And pearl and crystal shining bright,

And within it opens into a world

And a little lovely moony night.

Another England there I saw,

Another London with its Tower,

Another Thames and other hills,

And another pleasant Surrey bower.

Another Maiden like herself,

Translucent, lovely, shining clear,

Threefold each in the other clos'd—

O, what a pleasant trembling fear!

O, what a smile! a threefold smile

Fill'd me, that like a flame I burn'd;

I bent to kiss the lovely Maid,

And found a threefold kiss return'd.

I strove to seize the inmost form

With ardour fierce and hands of flame,

But burst the Crystal Cabinet,

And like a weeping Babe became—

A weeping Babe upon the wild,

And weeping Woman pale reclin'd,

And in the outward air again

I fill'd with woes the passing wind.

Хрустальная шкатулка.

Перевод В. Топорова

Плясал я на пустом просторе,

Казалось, пляска весела;

Но Дева Юная поймала —

В свою шкатулку заперла.

Была хрустальною шкатулка,

Была жемчужной, золотой;

Нездешний мир в ней открывался

С нездешней Ночью и Луной.

Нездешней Англия предстала:

Нездешней Темзы берега,

Нездешний Тауэр и Лондон,

Нездешни милые луга.

И Дева деялась нездешней,

Сквозя сквозь самое себя.

Я видел: в ней была другая!

В той — третья, видел я, любя!

Я трепетал... О, Три Улыбки!

Пламеньев пылких три волны!

Я целовал их, и лобзанья

Трикраты мне возвращены!

Я к третьей, к тайной, к сокровенной

Длань пламесущую простер —

И сжег хрустальную шкатулку,

Младенцем пал в пустой простор.

И Женщина заголосила,

И я, Младенец, голосил,

И ветер пролетал по свету,

И ветер крики разносил.

The Grey Monk

The Grey Monk

'I die, I die!' the Mother said,

'My children die for lack of bread.

What more has the merciless tyrant said?'

The Monk sat down on the stony bed.

The blood red ran from the Grey Monk's side

His hands and feet were wounded wide,

His body bent, his arms and knees

Like to the roots of ancient trees.

His eye was dry; no tear could flow:

A hollow groan first spoke his woe.

He trembled and shudder'd upon the bed;

At length with a feeble cry he said:

'When God commanded this hand to write

In the studious hours of deep midnight,

He told me the writing I wrote should prove

The bane of all that on Earth I love.

'My brother starv'd between two walls,

His children's cry my soul appalls;

I mock'd at the wrack and griding chain,

My bent body mocks their torturing pain.

'Thy father drew his sword in the North,

With his thousands strong he marched forth;

Thy brother has arm'd himself in steel,

To avenge the wrongs thy children feel.

'But vain the sword and vain the bow,

They never can War's overthrow.

The hermit's prayer and the widow's tear

Alone can free the world from fear.

'For a tear is an intellectual thing,

And a sigh is the sword of an Angel King,

And the bitter groan of the martyr's woe

Is an arrow from the Almighty's bow.

'The hand of Vengeance found the bed

To which the purple tyrant fled;

The iron hand crush'd the tyrant's head,

And became a tyrant in his stead.'

Серый монах.

Перевод В. Топорова

Мать причитает: — Нам конец!

Замучен в крепости отец.

Ни крошки в доме... Дети, спать! —

Монах садится на кровать.

На лбу его кровавый шрам.

Кровь лужей натекла к ногам.

Как молнией спаленный дуб,

Он полужив и полутруп.

Но ни слезы в его очах...

Вздохнувши горестно, монах

Собрался из последних сил

И с жалким криком возгласил:

— Когда Господь моей руке

Велел писать о злой тоске,

Он рек: быть этому письму

Проклятьем роду твоему.

Был брат мой в крепость заточен.

Несчастных сирот слыша стон,

Я — сам истерзан и в цепях,—

Смеясь, превозмогал свой страх.

Отец твой рать свою созвал,

Ей путь на Север указал;

Твой брат с дружиною своей

Отмстил *за плач твоих детей.

Но тщетна хитрость, хрупок меч,

Бойцов отважных губит сечь,

А торжествует только тот,

Кто молится и слезы льет.

Пусть вдов и мучеников плач

С издевкой слушает палач,

Но воинство невинных слез

Ведет в сражение Христос!

Рука Возмездия найдет

Того, кто в Пурпуре цветет,

Но мститель, пусть он справедлив,

Убийцей станет, отомстив.

Auguries of Innocence

Auguries of Innocence

To see a World in a grain of sand,

And a Heaven in a wild flower,

Hold Infinity in the palm of your hand,

And Eternity in an hour.

A robin redbreast in a cage

Puts all Heaven in a rage.

A dove-house fill'd with doves and pigeons

Shudders Hell thro' all its regions.

A dog starv'd at his master's gate

Predicts the ruin of the State.

A horse misus'd upon the road

Calls to Heaven for human blood.

Each outcry of the hunted hare

A fibre from the brain does tear.

A skylark wounded in the wing,

A cherubim does cease to sing.

The game-cock dipt and arm'd for fight

Does the rising sun affright.

Every wolf's and lion's howl

Raises from Hell a Human soul.

The wild deer, wandering here and there,

Keeps the Human soul from care.

The lamb misus'd breeds public strife,

And yet forgives the butcher's knife.

The bat that flits at close of eve

Has left the brain that won't believe.

The owl that calls upon the night

Speaks the unbeliever's fright.

He who shall hurt the little wren

Shall never be belov'd by men.

He who the ox to wrath has mov'd

Shall never be by woman lov'd.

The wanton boy that kills the fly

Shall feel the spider's enmity.

He who torments the chafer's sprite

Weaves a bower in endless night.

The caterpillar on the leaf

Repeats to thee thy mother's grief.

Kill not the moth nor butterfly,

For the Last Judgement draweth nigh.

He who shall train the horse to war

Shall never pass the polar bar.

The beggar's dog and widow's cat,

Feed them, and thou wilt grow fat.

The gnat that sings his summer's song

Poison gets from Slander's tongue.

The poison of the snake and newt

Is the sweat of Envy's foot.

The poison of the honey-bee

Is the artist's jealousy.

The prince's robes and beggar's rags

Are toadstools on the miser's bags.

A truth that's told with bad intent

Beats all the lies you can invent.

It is right it should be so;

Man was made for joy and woe;

And when this we rightly know,

Thro' the world we safely go.

Joy and woe are woven fine,

A clothing for the soul divine;

Under every grief and pine

Runs a joy with silken twine.

The babe is more than swaddling-bands;

Throughout all these human lands

Tools were made, and born were hands,

Every farmer understands.

Every tear from every eye

Becomes a babe in Eternity;

This is caught by Females bright,

And return'd to its own delight.

The bleat, the bark, bellow, and roar

Are waves that beat on Heaven's shore.

The babe that weeps the rod beneath

Writes revenge in realms of death.

The beggar's rags, fluttering in air,

Does to rags the heavens tear.

The soldier, arm'd with sword and gun,

Palsied strikes the summer's sun.

The poor man's farthing is worth more

Than all the gold on Afric's shore.

One mite wrung from the labourer's hands

Shall buy and sell the miser's lands

Or, if protected from on high,

Does that whole nation sell and buy.

He who mocks the infant's faith

Shall be mock'd in Age and Death.

He who shall teach the child to doubt

The rotting grave shall ne'er get out.

He who respects the infant's faith

Triumphs over Hell and Death.

The child's toys and the old man's reasons

Are the fruits of the two seasons.

The questioner, who sits so sly,

Shall never know how to reply.

He who replies to words of Doubt

Doth put the light of knowledge out.

The strongest poison ever known

Came from Caesar's laurel crown.

Nought can deform the human race

Like to the armour's iron brace.

When gold and gems adorn the plough

To peaceful arts shall Envy bow.

A riddle, or the cricket's cry,

Is to Doubt a fit reply.

The emmet's inch and eagle's mile

Make lame Philosophy to smile.

He who doubts from what he sees

Will ne'er believe, do what you please.

If the Sun and Moon should doubt,

They'd immediately go out.

To be in a passion you good may do,

But no good if a passion is in you.

The whore and gambler, by the state

Licensed, build that nation's fate.

The harlot's cry from street to street

Shall weave Old England's winding-sheet.

The winner's shout, the loser's curse,

Dance before dead England's hearse.

Every night and every morn

Some to misery are born.

Every morn and every night

Some are born to sweet delight.

Some are born to sweet delight,

Some are born to endless night.

We are led to believe a lie

When we see not thro' the eye,

Which was born in a night, to perish in a night,

When the Soul slept in beams of light.

God appears, and God is Light,

To those poor souls who dwell in Night;

But does a Human Form display

To those who dwell in realms of Day.

Изречения невинности.

Перевод В. Топорова

Небо синее — в цветке,

В горстке праха — бесконечность;

Целый мир держать в руке,

В каждом миге видеть вечность.

Если птицу в клетку прячут,

Небеса над нею плачут.

Голубятня с голубями

Гасит дьяволово пламя.

Пес голодный околеет —

Англия не уцелеет.

Конь, исхлестанный плетьми, —

Сигнал к расправе над людьми.

Крик затравленного зайца

В человечий мозг вонзается.

Жаворонка подобьешь —

Добрых ангелов спугнешь.

Петушиный бой начнется —

Солнце в небесах качнется.

Волчий вой и львиный рев

Будят спящих мертвецов.

Лань, крадущаяся в кущах,

Охраняет сон живущих.

Трус-мясник и храбрый воин —

Близнецы со скотобоен.

Нетопырь родится серый

Из души, лишенной веры.

Что безбожник, что сова —

Нет им сна, душа мертва.

Тот, кто птицу бьет впустую,

Заслужит йенависть людскую.

Тот, кто холостит свой скот,

Тщетно женской ласки ждет.

Если мальчик шлепнет мошку —

Паучьей он пойдет дорожкой.

Тот, кто мучает жука,

Будет мучиться века.

В гусенице разумей

Горе матери твоей.

Коль погибнет стрекоза —

Грянет Божия гроза.

Кто коня к сраженьям школит,

Сей грех вовеки не замолит.

Покорми кота и пса —

Тебя прокормят небеса.

Яд комаров, жужжащих летом, —

Брат меньшой иным наветам.

Зависть вечно вся в поту,

Этот пот — у змей во рту.

По части яда превзошел

Любой поэт медвяных пчел.

И червонцы, и полушки

У скупца в руках — гнилушки.

Правду подлую скажи —

Выйдет гаже подлой лжи.

Вот что нужно знать всегда:

Слитны радость и беда.

Знай об этом — и тогда

Не споткнешься никогда.

Радость и беда — одно

Платье, хитро сплетено:

Под невзрачное рядно

Поддето тонкое сукно.

Жизнь ребенка поважней

Им испорченных вещей:

Стукни по столу. От стуку

Станет жаль не стол, а руку.

Слезы, пролитые нами,

Станут нашими сынами —

Сыновья отыщут мать,

Чтоб смеяться и сверкать.

Блеянье, мычанье, ржанье —

Волны в райском океане.

Мальчуган, наказан розгой, —

Раю твоему угроза.

Платье нищего убого,

Но не лучше и у Бога.

Воин с саблей и ружьем

Солнце делает ржавьем.

Грош поденщика ценнее,

Чем сокровища Гвинеи.

Грош бедняге не уступишь —

Край скупцов продашь и купишь,

А коль властью наделен —

Продашь и купишь Альбион.

Отучить дитя от веры —

Заслужить потоки серы.

Научить дитя сомненьям —

Распроститься с Воскресеньем.

Тот, кто веру в детях чтит,

Муки ада посрамит.

Игры малых, мысли старых —

Урожай в земных амбарах.

Тот, кто хитро вопрошает,

Как ответить, сам не знает.

Речам сомненья не ответствуй,

А не то погасишь свет свой.

Лавры Цезаря таили

Яд, убийственный по силе.

Где человек бывает хуже,

Чем среди своих оружий?

Плуг цени дороже злата —

И не будешь ведать зла ты.

Точнейший — и наверняка —

Ответ сомненью — скрип сверчка.

Орел — стремглав, мураш — ползком,

А мудрость — сиднем, но верхом.

Чуть философ усомнится —

Стукни. Он решит, что мнится.

Солнце, знай оно сомненья,

Грело б дьявола в геенне.

Страстью хорошо пылать,

Плохо — хворостом ей стать.

Взятку дав, игрок и блядь

Страною стали заправлять.

Зазываньями блудницы

Саван Англии кроится.

Выиграл иль проигрался —

Гроб страны засыпать взялся.

Темной ночью и чуть свет

Люди явятся на свет.

Люди явятся на свет,

А вокруг — ночная тьма.

И одних — ждет Счастья свет,

А других — Несчастья тьма.

Если б мы глядели глазом,

То во лжи погряз бы разум.

Глаз во тьму глядит, глаз во тьму скользит,

А душа меж тем в бликах света спит.

Тем, кто странствует в ночи,

Светят Господа лучи.

К тем, кто в странах дня живет,

Богочеловек грядет.

Long John Brown and Little Mary Bell

Long John Brown and Little Mary Bell

Little Mary Bell had a Fairy in a nut,

Long John Brown had the Devil in his gut;

Long John Brown lov'd little Mary Bell,

And the Fairy drew the Devil into the nutshell.

Her Fairy skipp'd out and her Fairy skipp'd in;

He laugh'd at the Devil, saying 'Love is a sin.'

The Devil he raged, and the Devil he was wroth,

And the Devil enter'd into the young man's broth.

He was soon in the gut of the loving young swain,

For John ate and drank to drive away love's pain;

But all he could do he grew thinner and thinner,

Tho' he ate and drank as much as ten men for his dinner.

Some said he had a wolf in his stomach day and night,

Some said he had the Devil, and they guess'd right;

The Fairy skipp'd about in his glory, joy and pride,

And he laugh'd at the Devil till poor John Brown died.

Then the Fairy skipp'd out of the old nutshell,

And woe and alack for pretty Mary Bell!

For the Devil crept in when the Fairy skipp'd out,

And there goes Miss Bell with her fusty old nut.

Длинный Джон Браун и малютка Мэри Бэлл.

Перевод С. Маршака

Была в орехе фея у крошки Мэри Бэлл,

А у верзилы Джона в печенках черт сидел.

Любил малютку Мэри верзила больше всех,

И заманила фея дьявола в орех.

Вот выпрыгнула фея и спряталась в орех.

Смеясь, она сказала: «Любовь — великий грех!»

Обиделся на фею в нее влюбленный бес,

И вот к верзиле Джону в похлебку он залез.

Попал к нему в печенки и начал портить кровь,

Верзила ест за семерых, чтобы прогнать любовь,

Но тает он, как свечка, худеет с каждым днем

С тех пор, как поселился голодный дьявол в нем.

— Должно быть, — люди говорят, — в него забрался волк!

Другие дьявола винят, и в этом есть свой толк,

А фея пляшет и поет — так дьявол ей смешон,

И доплясалась до того, что умер длинный Джон,

Тогда плясунья-фея покинула орех.

С тех пор малютка Мэри не ведает утех.

Ее пустым орехом сам дьявол завладел.

И вот с протухшей скорлупой осталась Мэри Бэлл.

William Bond

William Bond

I wonder whether the girls are mad,

And I wonder whether they mean to kill,

And I wonder if William Bond will die,

For assuredly he is very ill.

He went to church in a May morning,

Attended by Fairies, one, two, and three;

But the Angels of Providence drove them away,

And he return'd home in misery.

He went not out to the field nor fold,

He went not out to the village nor town,

But he came home in a black, black cloud,

And took to his bed, and there lay down.

And an Angel of Providence at his feet,

And an Angel of Providence at his head,

And in the midst a black, black cloud,

And in the midst the sick man on his bed.

And on his right hand was Mary Green,

And on his left hand was his sister Jane,

And their tears fell thro' the black, black cloud

To drive away the sick man's pain.

'O William, if thou dost another love,

Dost another love better than poor Mary,

Go and take that other to be thy wife,

And Mary Green shall her servant be.'

'Yes, Mary, I do another love,

Another I love far better than thee,

And another I will have for my wife;

Then what have I to do with thee?

'For thou art melancholy pale,

And on thy head is the cold moon's shine,

But she is ruddy and bright as day,

And the sunbeams dazzle from her eyne.'

Mary trembled and Mary chill'd,

And Mary fell down on the right-hand floor,

That William Bond and his sister Jane

Scare could recover Mary more.

When Mary woke and found her laid

On the right hand of her William dear,

On the right hand of his loved bed,

And saw her William Bond so near,

The Fairies that fled from William Bond

Danced around her shining head;

They danced over the pillow white,

And the Angels of Providence left the bed.

I thought Love lived in the hot sunshine,

But О he lives in the moony light!

I thought to find Love in the heat of day,

But sweet Love is the comforter of night.

Seek Love in the pity of others' woe,

In the gentle relief of another's care,

In the darkness of night and the winter's snow,

In the naked and outcast, seek Love there!

Вильям Бонд.

Перевод В. Топорова

Я поражаюсь безумью Дев,

Я поражаюсь их жажде крови,

И я поражаюсь: Вилли Бонд жив,

Хотя пошатнулось его здоровье!

Он в церковь майским утром пошел;

Одна, две, три — замелькали Феи,

Но Ангелы Провиденья спугнули Фей,

И Вилли домой повернул, мрачнея.

Не пошел он пасти овец,

Не пошел он пахать землицу —

Чернее тучи пришел домой,

Чернее тучи в постель ложится.

Ангел Провиденья встал в ногах,

Ангел Провиденья стерег изголовье,

А посредине — тучи черней —

Мрачный Мужлан помирать наготове.

Одесную встала Мэри Грин,

Ошуюю встала его сестра,

Но плач непритворный над тучей черной

Не поднял страдальца с его одра.

«О Вильям, ежели ты разлюбил,

Ежели полюбил другую, —

Поди и в ж'ены ее возьми,

И к вам служанкой тогда пойду я!»

«Вот в этом, Мэри, ты права.

Ты занимаешь чужое место.

Другую в Жены я возьму,

Так что же мне в тебе, Невеста?

Ты пуглива, и ты бледна,

Лунный хлад на челе витает,

А она — горяча, смела,

Пламя солнца в очах блистает!»

Мэри внемлет, и Мэри зрит,

Мэри падает, где стояла;

Бездыханную с половиц

Переносят под одеяло.

Но едва очнулась она —

Обнаружила, торжествуя,

Что положена на кровать

От желанного одесную.

Феи, спугнутые с утра,

Воротились и заплясали

На подушках вокруг нее.

Ангелы Провиденья пропали.

Любовь, я думал, — жар и свет.

А вышло — полутьма и трепет.

Любовь, я думал, — Солнца Смех.

А вышло — тихий лунный лепет.

Ищите в горестях Любовь,

В слезах, в участии, в заботе,

Во тьме, в снегах, среди нагих

И сирых. Там ее найдете!

Величие Блейка

А.Зверев

Уильяму Блейку (1757—1827) выпало жить в эпоху, когда круто менялся привычный порядок вещей.

Он был современником двух великих революций: Американской 1776 года и — спустя тринадцать лет — Французской. Бушевали наполеоновские войны. Волновалась Ирландия. Доведенные до отчаяния рабочие ломали станки, и лорд Байрон произнес в парламенте речь, защищая луддитов.

Большие события истории и вызванные ими битвы больших идей прочно вплетены в биографию Блейка. Внешне она монотонна, от начала и до конца заполнена тяжким повседневным трудом за гроши. Неудачи, непризнание, неуют — вот его жизнь год за годом. Все это так не похоже на типичный литературный быт того времени, что многие писавшие о Блейке поражались, каким образом он смог подняться над суровой будничностью, став великим художником и поэтом. Читая посвященные Блейку книги, подчас трудно осознать интенсивность и глубину происходившей в нем духовной работы. О ней говорят не столько биографические факты, сколько произведения, оставшиеся по большей части неизвестными современникам, хотя именно в творчестве Блейка нашел, быть может, свое самое целостное и самое своеобразное отражение весь тот исторический период, переломный для судеб Европы.

Перед нами не столь уж частый случай, когда художник уходит в полной безвестности, и еще долго время лишь заметает о нем всякую память, но уж зато после посмертного «открытия» слава накатывает такими могучими волнами, что потомкам кажется непостижимой выпавшая гению горькая, жестокая судьба.

Сын чулочника, с десяти лет отданный в учение граверу и дальше зарабатывавший себе на хлеб этим ремеслом, он с детства узнал, что такое социальная отверженность. Лондон в ту пору стремительно рос, торопясь застроить недавние окраины корпусами мануфактур, верфями, приземистыми грязноватыми домами, где обитало пролетарское население всемирной столицы. Блейк принадлежал этому миру. В сущности, он был самым настоящим рабочим, в периоды вынужденных простоев существовавшим исключительно за счет щедрости немногих друзей.

На всю его жизнь выдалось только три более или менее благополучных года (1800—1803), когда меценат Уильям Хейли увез Блейка в свое приморское поместье, заказав портреты выдающихся писателей, к сонму которых втайне причислял и самого себя, — от безделья он сочинял назидательные вирши. Отличаясь добросердечием, Хейли искренне хотел помочь своему протеже, на ровным счетом ничего не понимал ни в идеях Блейка, ни в его искусстве. Бесконечные поучения, которыми сопровождались его милости, докучали поэту настолько, что он предпочел вернуться в Лондон к своему полуголодному неустроенному житью. Последние двадцать четыре года Блейк прожил в столице безвыездно. Здесь он и умер. И был погребен на средства фонда общественного призрения — в безымянной яме для нищих.

Проходит двадцать лет. Весенним днем молодой художник Данте Габриэль Россетти (Dante Gabriel Rossetti, 1828-1882), роясь в богатейшей коллекции гравюр, собранной в Британском музее, обнаруживает на столе хранителя пачку сшитых листов, которые покрыты рисунками и стихами «несчастного визионера», этого «жалкого безумца», как отзывались о Блейке его немногочисленные знакомые по артистическому миру. Воображение будущего главы «Прерафаэлитского братства» (Pre-Raphaelite Brotherhood) поражено, он с готовностью выплачивает требуемые хранителем десять шиллингов. И с этой рукописи, именуемой теперь в каталогах «Манускриптом Россетти», начинается возрождение Блейка. Начинается, чтобы уже не завершиться — вплоть до наших дней, когда имя Блейка называют одним из первых, говоря о предтечах современной англоязычной поэзии.

Странный жребий! Эти странности будут долго занимать исследователей Блейка, даже сегодняшних, не говоря уже о ранних (в их числе еще одного прерафаэлита Александра Гилкриста (Alexander Gilchrist, 1828-1861), отдавшего многие годы своей двухтомной работе о Блейке, и Алджернона Суинберна (Algernon Swinburne, 1837-1909), в 1868 г. напечатавшего восторженную книгу о поэте). Воссоздавая страницы его творческой биографии, все они скажут о поразительной слепоте тогдашних литературных и художественных авторитетов и задним числом примутся их упрекать за догматическую приверженность канонам, в которые не укладывалось блейковское эстетическое видение.

Вспомнят они и о безнадежной борьбе, которую Блейк вел с Королевской академией, возглавляемой сэром Джошуа Рейнолдсом (Joshua Reynolds, 1723-1792), великолепным портретистом, не терпевшим, впрочем, ни малейших отступлений от принятых правил рисунка и композиции. Академия раз за разом отклоняла блейковские работы, находя их дилетантскими. В ее -залы не были пропущены его иллюстрации к Данте, как и гравюры по мотивам «Книги Иова», ныне признанные одной из вершин романтического искусства. Было от чего прийти в отчаяние.

В 1809 году состоялась единственная персональная выставка Блейка. Он устроил ее на втором этаже дома, где помещалась лавка его брата-галантерейщика. Экспонировались главным образом иллюстрации к «Кентерберий-ским рассказам» (Canterbury Tales) Джефри Чосера (Geoffrey Chaucer, 13407-1400). Блейк отпечатал Каталог, содержавший глубокий разбор этого произведения и изложение собственного художественного кредо. Но покупателей не нашлось. Да и посетителей тоже. А единственная рецензия, напечатанная в «Экземине-ре», изобиловала колкостями по адресу художника и увенчивалась утверждением, что его следовало бы «упрятать в желтый дом, не будь он столь безобиден в быту».

Через шестнадцать лет этот Каталог попал в руки Вордсворта (William Wordsworth, 1770-1850). Почтенный мэтр судил снисходительнее, чем газетный борзописец. Стихов Блейка он не знал и не пожелал с ними познакомиться, а об его идеях тоже отозвался как о свидетельстве «безумия», но прибавил: «Оно для меня интереснее, чем здравый смысл Вальтера Скотта и лорда Байрона». Вордсворт и здесь сводил давние литературные счеты — под старость это сделалось для него чуть ли не основным занятием, — но тем не менее искру сильного дарования он сумел почувствовать при всей своей заведомой предвзятости. Однако в «безумии» этого таланта не усомнился и Вордсворт. Своего рода миф, сложившийся еще на заре творчества Блейка, сопутствовал ему до конца.

Что же побуждало современников с такой уверенностью говорить о «безумии», о «больном», пусть и сильном, воображении, о нездоровых грезах и воспаленной фантазии? Отчего так драматично сложилась судьба Блейка, оказавшегося молчаливо, но непробиваемо изолированным от английской культуры рубежа двух столетий, от возможного читателя, возможного зрителя?

Ответ, кажется, напрашивается сам собой: его художественное видение было слишком новаторским, чтобы найти понимание и отклик у людей того времени. Были, конечно, исключения, но уж очень редкие. Томас Баттс, министерский чиновник, плененный дарованием Блейка и плативший ему по гинее за лист, доставляя основной заработок. Или — уже в последние годы — начинающий художник Джон Линелл, чье имя сохранилось в истории живописи не только благодаря собственным работам, но прежде всего потому, что он заказал Блейку дантовский цикл. Для других, включая и тогдашних знаменитостей, Блейк был слишком необычен, слишком огромен — и как художник, и как поэт. Требовалось время, чтобы ясно проступили масштабы и сущность сделанного им в искусстве.

Конечно, Блейк, как многие великие художники, опередил свою эпоху. В этом смысле драма его жизни не так уж необычна, тем более — для эпохи романтизма, чьи герои столько раз расплачивались за свой вызов духовной, социальной, художественной косности, снося издевки и поношения, гонения и травлю.

Но Блейк — явление резко специфическое и на таком фоне. Само его видение, современниками почитавшееся безумным, а потомками — гениальным, обладает настолько своеобразными истоками, что тут вряд ли уместна (и уж во всяком случае недостаточна) до стереотипности обобщенная романтическая формула непризнанности как своего рода непременного условия бытия настоящего художника.

Начать хотя бы с того, что волею обстоятельств Блейк и в самом деле был, по тогдашним меркам, дилетантом. Академия его не признавала. Издатели не брали его книг. В типографии был напечатан только самый первый, еще почти ученический сборник «Поэтические наброски» (1783), где повсюду слышатся отголоски сентиментализма, в частности «Ночных мыслей» (The Complaint; or Night Thoughts on the Life, Death, and Immortality, 1742-1745) Эдуарда Юнга (Edward Young, 1683-1765), которые Блейку впоследствии довелось иллюстрировать. Средства для издания ссудил приятель Блейка художник Джон Флаксмен. Свою лепту внес и священник Генри Мэтью, в чьем доме собирались прихожане, не чуждые литературных интересов. Он без ведома автора исправил несколько включенных в книгу стихотворений, и это возмутило Блейка. Автор забрал тираж из типографии и уничтожил его почти полностью. Больше он никогда не обращался за помощью к такого рода благодетелям. А ни один типограф не рискнул бы выпустить книжку безвестного автора за свой счет.

И Блейку пришлось стать собственным издателем. Он изобрел особый способ «иллюминованной печати»: гравировал листы и, вручную их раскрасив, сшивал. Так в нескольких десятках экземпляров опубликовал он свои «Песни Неведения и Познания», а затем и так называемые «пророческие книги»[1]. Оттиски продавались в его мастерской. Точнее сказать, пылились на полке. Спроса не было, и после смерти Блейка большинство книг пропало. Те, что чудом уцелели, теперь стоят целое состояние.

С дистанции в полтора века, быть может, покажется, что эта необычная ситуация в каком-то смысле была для Блейка благом: она избавила его от кабалы тогдашних издателей, а в том, что слово его рано или поздно будет услышано, поэт-провидец, каким он себя считал, сомневаться не мог. Однако Блейк переживал создавшееся положение достаточно тяжело, осыпая градом эпиграмм своих более удачливых — и менее щепетильных в литературных делах — современников, а в письмах тем немногим, кто был ему близок, жалуясь на тупоумие торговцев картинами и типографов, как и на их раболепство перед авторитетами вроде Рейнолдса.

Да и должна ли удивлять горечь и ярость этих его строк? С юности близкий к радикалам — таким, как Джозеф Джонсон (Joseph Johnson, 1743-1811) или Томас Пейн (Thomas Paine, 1737-1809), — подобно им впрямую откликавшийся на злобу дня и живший политическими страстями своей эпохи, Блейк, конечно, писал не для истории, а для современности и, как каждый поэт, хотел быть услышан. А его аудиторию обычно составляло всего несколько человек. И даже они ценили в Блейке, как правило, лишь талант художника, оставаясь равнодушными к его идеям.

Сохранилось свидетельство современника, что единственным, кто сорок с лишним лет поддерживал Блейка, полностью разделяя его общественные и нравственные убеждения, была жена поэта Кэтрин Ваучер. Надо думать, что ею нередко и ограничивался круг читателей его произведений. Во всяком случае, нет никаких фактов, указывающих, что кто-нибудь при жизни Блейка прочел стихи, оставшиеся в рукописях, — а ведь среди них есть вещи, первостепенно важные для него: «Странствие», «Хрустальная шкатулка»...

Прямым следствием этой изоляции была житейская неустроенность, нищета и обида на современников. Косвенным — специфическая творческая позиция Блейка, в немалой мере предопределившая и своеобразие созданного им художественного мира. Для истории искусства это, конечно, самое главное. Но нельзя забывать и о той цене, которой было оплачено это своеобразие.

Необычность блейковского мира почувствует каждый, кто откроет том его стихов, иллюстрированный гравюрами. Стихи и рисунок с самого начала составляли единый художественный комплекс — это многое объясняет в их образности. Еще существеннее сам факт, что Блейк вынужденно оказался в стороне от литературных баталий своего века, от его вкусов, увлечений, споров. От его расхожих понятий. Даже от его обиходного поэтического языка.

Он не ждал успеха и не стремился к нему. В самом прямом смысле слова поэзия была для него духовной потребностью, и только. Он не оглядывался ни на принятые каноны, ни на проверенные читательским признанием образцы. Идеи, выразившиеся в его книгах, метафоры и символы, в которых они запечатлены, весь поэтический мир Блейка менее всего ориентирован на существующую норму, иметь ли в виду эстетику конца XVIII века или романтические устремления.

При всех явных и скрытых перекличках с характерными мотивами литературы того времени, поэзия Блейка ощутимо выделяется на общем фоне, побуждая некоторых исследователей говорить о том, что это явление вообще неорганично для английской поэтической традиции, какой она складывалась вплоть до романтиков и даже после них — до XX века. Очевидное преувеличение, но тем не менее здесь есть доля истины. Содержание, которое раскрылось в стихах и «пророческих книгах» Блейка, и в самом деле не имеет аналогий ни в предшествующей, ни в современной Блейку английской литературе. И оно определило новизну, самобытность его поэтики.

Прерафаэлиты видели в нем гения, обитавшего в сфере чистой духовности. А на деле его нельзя понять, не оценив в его стихах образности, навеянной той грубой повседневностью трущобных кварталов, которая ему была привычна с детства. Она вошла в поэзию Блейка, сообщив ей небывалую резкость социальных штрихов, графичность образов и такой всепроникающий урбанизм колорита, будто его стихи были написаны не в конце XVIII века, а по меньшей мере столетием позже.

Духовные корни Блейка уходят в ту же почву. Та среда, где вырос Блейк* продолжала хранить, передавая из поколения в поколение, сложившиеся еще в средневековье еретические и сектантские доктрины, в которых за ветхозаветными понятиями, категориями и образами полыхает едва сдерживаемое пламя плебейской революционности, а идея Рая крепится требованиями достойной жизни на земле. Преследовавшиеся еще более жестоко, чем неверие, эти учения — антиномианцев, фамилистов, «бешеных», иоахимитов — выдерживали самые беспощадные гонения официальной церкви и государства, а таившееся в них пламя на протяжении истории не раз вырывалось наружу, требования высказывались открыто — вспомнить хотя бы о Томасе Мюнцере, анабаптисте, вожде Крестьянской войны в Германии, казненном, как и большинство его сторонников.

По собственному свидетельству Блейка, он приобщился к этой облеченной в религиозные символы плебейской идеологии еще с юности. Мальчиком его уже посещали мистические видения. В 1788 году был прочитан труд Э. Сведенборга (1688—1772) «Мудрость ангелов», а затем «Небо и Ад» — одно из основных сочинений шведского мистика. В «пророческих книгах» повсюду попадаются следы этого чтения. Не раз пытались представить Блейка последовательным сторонником этого теолога, находя нечто знаменательное в том, что сведен-боргианская «Новая церковь» была основана в год рождения поэта (1757). Влияние нельзя недооценивать, но нельзя не видеть и открытого спора со Сведенборгом, развернутого во многих блейковских произведениях. Блейку остался совершенно чужд сведенборговский плоский морализм, как и метафизичность картины мира, созданной в «Небе и Аде», где духовное прочно отделено от материального, а субъективное от сущего.

Не могут удивить ни само это воздействие, ни последующая полемика. Идеи Сведенборга дали толчок мощному оппозиционному движению сектантства, но вскоре оно далеко переросло рамки сведенборговской теологии. А Блейку была важна, конечно, не сама по себе теология, ему было важно выраженное на ее языке стремление к справедливости и подлинной духовности бытия. Он воспринял пронесенный через столетия бунтарский дух, это еретическое толкование христианства как земной справедливости, эту нравственную ригористичность и особый духовный настрой, при котором суровой мерой божеского и сатанинского измеряется любой, даже мелкий людской поступок, и события сегодняшней жизни видятся как органическое продолжение событий евангельской истории в их высоком этическом смысле, и весь путь человечества предстает как ристалище Добра и Зла, борющихся со дней творения. Он воспринял основную мысль еретической теологии — мысль о человечности Христа, сформулированную еще в XII веке итальянским мистиком Иоахимом Флорским (ок. 1132—1202), идею Вечносущего евангелия, согласно которой Бог есть не сила внешняя по отношению к человеку, но впервые выявленная в Иисусе внутренняя духовная сила каждого, высвобождение которой ознаменует грядущую эпоху бесцерковности, любви, братства и свободы. Он воспринял и символику, возникающую уже в самых ранних сектантских проповедях, — символику разрушения до камней Вавилона — порочного мира социальной иерархии и церковной лжи, и построения Иерусалима — царства человеческого равенства и осуществленной христианской нормы, государстваутопии, того Иерусалима, который у Блейка «свободою зовется средь Альбиона сыновей».

Понятия, в которых он мыслил, давно утратили свою содержательность, однако и через два столетия не потускнел демократизм идей, выраженных на этом трудном для современного читателя языке. Это был органичный, естественный демократизм, и, собственно, он и побуждал Блейка вступать в полемику со всеми философскими воззрениями своей эпохи и отвергать все принятые формы общественной организации как ложные в свете принципов Вечносущего евангелия.

Ему был глубоко чужд бэконовский и лок-ковский рационализм, в котором Блейк видел утилитарную, бездуховную философию, лишь сковывающую высшую человеческую способность — Воображение, ту сокрытую в каждом духовную и нравственную энергию, которой должны быть сокрушены темницы Вавилона, чтобы воздвигнуть на их месте город справедливости. Основным оппонентом Локка (John Locke, 1632-1704) был епископ Беркли (George Berkeley, 1685-1753), но его идеализм, оправдывавший положение вещей в обществе провиденциальной волей, у Блейка находил только одну характеристику — «кощунство». Церковь на языке Блейка звалась Блудницей, а на полях брошюры берклианца Р. Уотсона (Richard Watson, 1737-1816) он написал: «Господь сотворил человека счастливым и богатым, и лишь хитроумие распорядилось так, что необразованные бедны. Омерзительная книга».

Уотсон нападал в своем памфлете на Томаса Пейна. Блейк был хорошо знаком с этим выдающимся деятелем молодой Америки по лондонскому кружку деистов, который в юности не раз посещал; в 1792 году он даже помог Пейну ускользнуть от охотившейся за ним британской полиции. Годом раньше была написана «Французская революция», набранная в типографии руководителя кружка Дж. Джонсона, но из-за цензурных строгостей не напечатанная и сохранившаяся, быть может, далеко не полностью. В ней Блейк еще полон революционного энтузиазма, поверженная Бастилия для него — один из вавилонских бастионов, наконец-то рухнувший. Развитие событий во Франции вскоре умерило его восторженные ожидания; деизм, который исповедовали радикально настроенные друзья Блейка, остался ему чужд — он не принял обычного у деистов разделения божественного и человеческого начал, в «Бракосочетании Рая и Ада» объявив, что «все живое Священно»; он не разделял с деистами представления о современном обществе как скоплении изолированных, фрагментарных существований, связанных чисто механическими отношениями причинности и зависимости, он, в отличие от них, не примирялся и никогда не мог бы примириться с таким порядком вещей.

Все это как будто давно отшумевшие споры, но поразительно, что аргументы Блейка — конечно, прежде всего те, которые заключает в себе его поэзия, его искусство, — наполняются новой и новой актуальностью. Причина в том, что со своими противниками Блейк спорил не только как мыслитель. Он спорил с ними еще и как художник, словно бы самой историей вызванный из среды людей, которым всего виднее была оборотная сторона «прогресса», для того, чтобы в гигантских космогонических символах и тяжелом семиударном белом стихе, в косноязычии неловко построенных фраз запечатлеть ее напряженный, задыхающийся ход на одном из самых крутых перевалов. Запечатлеть слом эпох, рождение новых противоречий и нового самосознания человека в мире «сатанинских мельниц», дымящихся день и ночь напролет. И потрясения двух пронесшихся над миром революций. И несбывшуюся надежду, что из их горнила явится целостная, истинно свободная и духовная личность.

Поэзия Блейка была вызвана к жизни своим временем и почти без исключений являлась непосредственным откликом на его события. Но она далеко переросла значение свидетельства об этом времени. В ней-то, быть может, впервые и выразилась та жажда целостности и полноценности человеческого опыта и та тоска по недостижимой свободе духовного бытия, которые станут настойчивым, едва ли не центральным мотивом у европейских и американских поэтов уже в XX столетии. Архаичная по символике и языку даже и для своей эпохи, она наполнилась содержанием, в полной мере понятым только много десятилетий спустя. Нужно было, чтобы общезначимыми, жгуче актуальными стали явления, так тревожившие Блейка, который обнаружил их еще на исходе блистательного и радостного просветительского века, — растущая механистичность сознания, обретающегося в современном Вавилоне, и насильственное ограничение свободной человеческой воли, и засилье плоского рационализма и утилитаризма, повсеместно теснящего Поэтический Гений, Воображение, эту величайшую и незаменимую творческую способность, без которой нет Человека.

Его творчество кажется сегодня необходимым звеном, соединившим духовные и художественные традиции самых ранних эпох европейской истории с проблематикой, близкой культуре нашего времени. Поступательность, непрерывность в движении искусства, да и всей гуманистической мысли, без Блейка так же невозможны, как без его любимых поэтов Данте и Мильтона.

Воображение — верховное божество Блейка, которому посвящены его самые восторженные гимны, — оказывается ключевым понятием блейковской философии, истоки которой следует искать в еретических и сектантских воззрениях средних веков, а отклики и продолжения — уже у романтиков, шедших, того не ведая, проторенными Блейком путями. Воображению противостоит Своекорыстие — Разум рационалистов, закованный в круге земных, только земных, интересов, или абстрактные альтернативы Добра и Зла, из которых исходит каноническая христианская теология. Враждебные друг другу, эти две формы сознания для Блейка идентичны в своем стремлении затруднить, сделать вовсе неосуществимым непосредственное общение личности с заключенным в ней самой Богом, познание сокрытой в любом человеке духовной субстанции и ее свободное развитие. Сам Бог для Блейка не более чем космическое воображение, вольно творящее мир в согласии со стремлением людей к органическому, целостному бытию и с необходимостью эстетической гармонии и красоты.

Борьба Воображения и Своекорыстия — мотив, главенствующий во всей блейковской космогонии, во всей сложнейшей образной символике «пророческих книг», и это борьба за целостного человека, признавшего, вопреки конкретным обстоятельствам своего существования, единственной и непререкаемой нормой Поэтический Гений и создающего царство справедливости из камней разрушенного им Вавилона. Именно из той первоматерии, которой наполнена его сегодняшняя жизнь (это важная особенность блейковского мышления, резко его отличающая от утопистов, рисовавших некий труднодостижимый идеал далекого будущего). Для Блейка построение такого царства — задача дня, задача каждого поколения и даже каждого человека, обязанного воздвигать его для себя, а тем самым и для человечества.

* * *

Блейка традиционно считают первым по времени поэтом английского романтизма. Такой взгляд отнюдь не безоснователен. Вместе с тем он не вполне точен.

Сделать эту оговорку побуждает не только сам факт невольной изоляции Блейка от художественной жизни той переломной эпохи, когда уверенно прокладывал себе дорогу романтизм, виднейшие представители которого либо вовсе не знали о гениальном гравере, либо относились к нему с явной предвзятостью. Так, Кольридж (Samuel Taylor Coleridge, 1772-1834), прочитав «Песни Неведения», выразился в том духе, что автор плохо представляет себе психологию ребенка, — свидетельство явного непонимания блейковского замысла. Ни Байрон, ни Шелли (Percy Bysshe Shelley, 1792-1822), ни Ките (John Keats, 1795-1821) ни разу не упомянули о Блейке, — вероятно, для них это было незнакомое имя.

Суть дела, впрочем, не в этом. Существовали более глубокие, уже не сводимые к литературным размежеваниям причины, которые предопределили конфликт Блейка как с покидавшим историческую сцену Просвещением, так и с романтической философией личности и искусства, будоражившей молодые умы.

Строго говоря, он не поддержал ни одного из важнейших общественных, философских, эстетических устремлений той поры. Осознав 1789 год как великий рубеж в истории человечества, он не менее остро переживал затем и крушение идей, начертанных на знамени Французской революции, не принимая ни той эпохи, которой она положила конец, ни той, что родилась вместе с нею. В этом смысле Блейк, конечно, принадлежит романтизму. И тем удивительнее кажется резкость его нападок на свойственный романтикам культ индивидуального в ущерб всеобщему и на их стремление ставить в пример современникам нетронутого цивилизацией «естественного» человека.

На самом деле эта полемика была по-своему неизбежной. Для Блейка с его радикальным демократизмом и глубоко укорененными чертами народно-утопического миросозерцания по-иному определялась и приводила к иным заключениям та необходимость выбора между находящимся в становлении и отошедшим, с которой в первые десятилетия начавшегося «железного века» столкнулось все романтическое поколение. Сказалось и то, что Блейк этому поколению предшествовал и скорее предугадывал его искания, чем мыслил в категориях романтизма.

Ко времени выхода в свет «Лирических баллад» (Lyrical Ballads, 1798) Вордсворта и Кольриджа, возвестивших приход новой школы, он был уже сложившимся мастером, тесно связанным с кругом идей XVIII столетия, но осознавшим и воплотившим их кри-зисность. Уже были написаны «Песни Неведения и Познания». И хотя романтикам это осталось неизвестно, история литературы именно от этого произведения прослеживает важнейшую романтическую тему перелома эпох и открывшегося на таком историческом стыке нового видения душевной жизни: не разделен-ность, а совмещенность, слияние, единство «противоположных состояний человеческой души».

Да и многие другие мотивы и художественные открытия романтиков были предвосхищены Блейком. Быть может, первым в Европе он не только эстетически обосновал, но воплотил в живом творчестве столь существенное для романтизма восприятие всего универсума как абсолютного произведения искусства. Блей-ковская космогония носит беспримесно художественный характер, как бы ни были важны для нее опоры, воздвигнутые философией Сведенборга. «Пророческие книги» в своей совокупности образуют самый ранний романтический эпос, в основании которого лежит миф, охватывающий всю историю человечества. Байроновские мистерии, поэмы Шелли объективно возникли на той поэтической почве, которая уже была взрыхлена Блейком.

Он был и первооткрывателем того закона романтического мифологизма, который впоследствии так ярко проступил у Байрона и Шелли, а на языке теории был еще в самом начале XIX века сформулирован Шеллингом (1775—1854), в своих иенских чтениях говорившим о «мифологическом объяснении конкретного мира как смешения бесконечного и конечного начал в чувственных вещах»[2]. И более того. Поэты романтического поколения опирались на некие устойчивые, обладавшие большой художественной историей мифологические «сюжеты» (Каин, Прометей), а Блейк даже полнее, чем они, осуществил принцип, который в шеллинговой «Философии искусства» — этой эстетической библии романтизма — выделен как определяющий для истинного искусства: «Всякий великий поэт призван превратить в нечто целое открывшуюся ему часть мира и из его материала создать собственную мифологию; мир этот (мифологический мир) находится в становлении, и современная поэту эпоха может открыть ему лишь часть этого мира; так будет вплоть до той лежащей в неопределенной дали точки, когда мировой дух сам закончит им самим задуманную великую поэму и превратит в одновременность последовательную смену явлений нового мира»[3].

Шеллинг подкрепляет свою мысль отсылкой к Данте. Он мог бы сослаться на Блейка — единственного из его современников, кто в полной мере следовал этой художественной программе, выражающей высшие устремления романтического искусства.

Однако даже такая глубокая родственность блейковского творчества романтизму не приглушила серьезных расхождений, дающих себя почувствовать прежде всего в социальных идеях и этической концепции.

Говоря в самой общей форме, расхождения определялись отказом Блейка признать примат идеального над материальным — для романтиков едва ли подлежащий сомнению. Диалектическое видение Блейка требовало признания этих двух начал равноправными. В его художественной вселенной они едины до неразличимости.

Здесь наглядно проявилось духовное воспитание XVIII столетия и еще ощутимее сказались размышления над страницами Сведенборга и споры с ним. Особенно существенную роль сыграла школа Якоба Бёме (1575—1624), проштудированного в годы, решающие для формирования Блейка. Об этом немецком мистике, жившем за полтора века до Блейка, Герцен отозвался как о человеке «гениальной интуиции», который «поднялся до величайших истин», хотя и был заключен в мистическую терминологию: он «имел твердость не останавливаться на букве... он действовал разумом, и мистицизм окрылял его разум»[4].

Характеристика, вполне уместная и для Блейка. Его мистицизм не имел ничего общего ни с поэзией тайн и ужасов, ни с тем характерным для романтиков томлением по недостижимому царству чистой идеальности, которое побуждало к настроениям бегства от реального мира в область зайредельных откровений и грез. Подобно Бёме, Блейк был по складу своего мышления диалектиком, неизменно исходившим из впечатлений реальной действительности, как бы ее ни преображала его творческая фантазия. И этот своеобразный «корректив реальности» — едва ли не самая примечательная особенность всего видения Блейка.

Она прослеживается и в его лирике, и в «пророческих книгах». Как лирик Блейк получил признание еще у прерафаэлитов, и долгое время историки литературы рассматривали его творчество так, словно бы оно целиком сводилось к «Песням Неведения и Познания» и стихам из рукописей. «Пророческие книги» — начиная с «Бракосочетания Рая и Ада» до «Иерусалима» — были всерьез прочитаны лишь во второй половине XX века. Особенно велики здесь заслуги видного канадского литературоведа Нортропа Фрая (Northrop Frye, b. 1910), чье исследование «Пугающая симметрия» (The Fearful Symmetry: A Study of William Blake, 1947) явилось подлинной вехой в блейкиане, как, впрочем, и книга американского литературоведа Дэвида Эрдмана (David Erdman, b. 1904) «Пророк в битве с империей» (Blake: Prophet against Empire, 1954), развеявшая представление о Блейке как о визионере, которому не могли быть интересны страсти своего времени и кипевшая вокруг борьба идей[5].

Сегодня Блейк воспринимается прежде всего как философский поэт, наделенный неослабевающим интересом к социальной конкретности окружающего мира, к этой его пер-воматерии, питающей творческую фантазию художника.

Эта конкретика входит уже в его «песни» раннего периода, сообщая многим из них острую злободневность, которую должны были хорошо чувствовать тогдашние читатели Блейка, сколь ни узок был их круг. В «пророческих книгах», поэтическими средствами мифа воссоздающих былое, настоящее и будущее Альбиона — символа человечества, фрагменты христианской, индийской, античной мифологии дополняются специфически блейковскими мотивами и персонажами, и возникает целостный образ эпохи с ее надеждами, заботами, противоречиями.

Актуальный для того времени «сюжет» всегда оказывался у Блейка отзвуком вечной драмы, в которой сталкиваются богоравный свободный человек и простертый ниц перед алтарем прихожанин, Поэтический Гений и утилитарный Разум, Воображение и Своекорыстие. И сама драма наполняется содержанием тем более глубоким, что она развертывается в конкретном историческом контексте, осознается и переживается реально, ощутимо воссозданной исторической личностью, какой в «пророческих книгах» предстает повествующее «я». И каждая деталь подобного «сюжета» становилась компонентом блейковского мифа о человеке, взыскующем целостности и истинной духовности бытия в мире, уже подчиненном утилитаристскому жизнепониманию со всеми неисчислимыми бедствиями, которые оно за собой влечет.

Актуальнейшим «сюжетом» тех лет была революция в колониях Нового Света, и «Америка» (1793) доносит живые отголоски умонастроения тогдашних лондонских радикалов, веривших, что скоро заря новой, истинно разумной и человечной цивилизации перекинется через океан. В поэме упомянуто о решающих эпизодах войны мятежных территорий против метрополии, названы гремевшие в ту пору американские имена. Эмоциональная тональность «Америки», переполняющее ее радостное чувство завоеванной вольности, лишний раз свидетельствует, что Блейк во многом оставался человеком XVIII столетия, которому ненавистен монархический деспотизм и которого пьянит само слово Республика.

Но Блейк воспринимал революцию, как и все на свете, прежде всего в ее нравственном и эстетическом смысле — как шаг на долгом пути к царству Поэтического Гения, высвободившегося из оков.

И «Америка» написана не для прославления успехов побеждающей демократии, хотя Блейк, несомненно, сочувствовал им всей душой. Главенствующая роль принадлежит в поэме впервые здесь появляющемуся Орку — блейковскому Прометею и Адонису, одному из центральных персонажей мифологии «пророческих книг». В споре с ангелом Альбиона, олицетворяющим покорность заведенному порядку вещей, он не только обличает английскую тиранию, мешающую осуществиться американской свободе; Блейку важнее вложенная в уста Орка мысль о необходимости революций как бродила духовной энергии человека — революций, отнюдь не завершающихся провозглашением политической независимости, ибо речь идет о разрушении темниц Своекорыстия в самом человеческом сознании.

«Америка» — это гимн Свободе, и вызов царству Ночи, царству Уризена, которое у Блейка символизирует порядок вещей в современном мире, и еще одно подтверждение верности поэта своему идеалу богоравной личности, наделенной творческим, созидающим Воображением. Как и многие другие блейков-ские поэмы, «Америка» названа «пророчеством» не оттого, что автор пытается предсказать будущее, — у Блейка пророк тот, кто в сиюминутном различает вечное и непреходящее. Об истинном смысле борьбы, развернувшейся в колониях Нового Света, спор Орка и Уризена говорит читателю Блейка больше, чем цитируемые в поэме речи Вашингтона и достаточно достоверные в целом картины подлинных событий.

Каждая подробность наполняется значением символа, историческая реальность становится мифологической, а победа революции в колониях осознается Блейком прежде всего как торжество свободного Гения над плоским, утилитарным Разумом, оборачивающимся политической тиранией и «своекорыстной святостью», которая очень далека от истинной человечности. Блейк видел острее многих вольнодумцев его эпохи, которым кружили головы вести из Франции и из Америки. Даже «Французская революция» при всем ее восторженном пафосе содержит немало напоминаний о том, в каких муках рождаются и принимают характер закона гуманные нормы общественной жизни. А в «Европе», которая появилась всего три года спустя, постоянно слышится тревога, и она внушена не только заговором монархий против революционной Франции, не только расправой над членами лондонского Корреспондентского общества, заставившей умолкнуть английских радикалов и республиканцев. Блейка тревожит пассивность «обитателя темницы» — душевной темницы, в которой обретается рядовой человек, не пробужденный к подлинной, высокой жизни ни 4 июля 1776 года, ни штурмом Бастилии.

Поэма впервые выразила сомнения Блейка в том, что события во Франции действительно знаменуют собой начало новой эры для всего человечества. Пройдет еще несколько лет, и Блейк, избавившись от многих иллюзий своей молодости, резко осудит бонапартизм. Впрочем, уже и Орк «Европы» заметно отличается от Орка «Америки» — теперь это подавленный дух, блуждающий в чащобах смерти.

Своеобразная трилогия, которую как бы образуют «Французская революция», «Америка» и «Европа», отразила и противоречия эпохи, и менявшуюся идейную ориентацию Блейка в те бурные годы, когда создавались эти «пророчества». Менялось и содержание, выраженное важнейшими персонажами блейковской мифологии: оттого Орк и наделен разными, порой несочетающимися качествами и функциями в отдельных поэмах цикла.

Но вместе с тем Блейк не изменил ни своим демократическим верованиям, ни важнейшей для «пророческих книг» мысли о неослабевающей борьбе полярных начал, придающей бытию динамизм и незавершенность. В «Америке» эта мысль выражена всего отчетливее: мир стремительно движется, догнивает долгая Ночь человечества, и уже видны первые лучи Утра. Образ, созданный в финале поэмы, — грандиозный, космический образ огня, борющегося с водами Атлантики и бушующего над двумя континентами, — заключает в себе мысль об очистительном нравственном пламени революции, которая призвана сокрушить Вавилон, воздвигнутый в сердцах людей. Не просто политический переворот, а революция духа является для Блейка ручательством, что воды Атлантики не затопят новосозданный материк Воображения, как в свое время затопили они английский остров, обращенный в вавилонскую темницу. Для Блейка назначение революции — приблизить день, когда исчезнут все сухопутные и водные границы, разделившие братьев по крови, и люди снова станут семьей, живущей по законам, которые записаны в Веч-носущем евангелии.

Так блейковское мышление преображало злободневные темы его эпохи. В них вкладывалось содержание, только с накоплением исторического опыта осознававшееся в его настоящей значимости и приобретавшее свою подлинную актуальность, когда тема, в блейков-ские времена дискутировавшаяся на всех углах, успевала давно уже сделаться достоянием профессоров. «Безумие» на поверку оказывалось провидением, и в этом смысле поэмы действительно приобретали «пророческое» значение.

Актуальным сюжетом была в те дни и борьба за запрещение работорговли; в 1787 году было основано аболиционистское общество, шли парламентские прения, на которые в «Песнях Неведения» Блейк откликнулся стихотворением «Черный мальчик». Это — редкие у него «стихи на случай», их антирасистский пафос очевиден. Однако ими не исчерпывается в блейковском творчестве сам «сюжет». Написанные в 1793 году «Видения дщерей Альбиона» посвящены как будто другой теме; только отдельные стихи, — например, о тиране Тео-тормоне, у чьих ног, «как волны на пустынном берегу, вскипают голоса рабов», — непосредственно ввели в поэму явление, смущавшее совесть лучших людей эпохи. Они и стали зерном, из которого выросло все «видение». Рабство героини поэмы Утуны — рабство «безутешной души Америки», духовное рабство всех, порожденное институтом рабовладения. Такого института не знает Альбион, но и его дочери «рыдают в рабстве», которое для Блейка — универсальное состояние людского рода: в Вавилоне идея равенства подменена отношениями раба и владельца, а принцип свободы — системой закабаления, социального и нравственного.

Поразителен этот ярко выраженный у Блейка дар осознавать, как прямо причастны к английским судьбам и к собственной судьбе события, явления, коллизии далеких стран и далеких эпох, осознавать целостность, неделимость человечества, взаимосвязь бесчисленных явлений физического и духовного мира, их переходность, их движущееся единство. Собственно, Блейку и принадлежит открытие диалектического взгляда на реальность, диалектического художественного видения.

Всего последовательнее оно воплотилось в лучшем его лирическом цикле «Песни Неведения и Познания», а наиболее открыто диалектический принцип мировосприятия был сформулирован в программной для него поэме «Бракосочетание Рая и Ада». По первому впечатлению она кажется прелюдией к романтической «дьяволиаде» с характерным для нее прославлением Сатаны — вольного духа, бросающего вызов самому Небу. И кажется не без причины. Одно только замечание о Мильтоне, который «был прирожденным Поэтом и, сам не зная того, сторонником Дьявола», когда хотел восславить Бога, — это целая философия, афористически выраженное кредо всего романтического миропонимания. Да и построение поэмы, тридцатью годами предшествующей «Прометею» (Prometheus Unbound, 1820) Шелли и байроновским мистериям, уже полностью отвечает эстетике романтизма. В эпоху Юнга даже самый свободомыслящий критик не мог бы оправдать этой необычной композиции с ее причудливыми видениями, с ее афоризмами, фрагментами ритмизированной прозы, философским диспутом поэта и пророков, а затем Ангела и Дьявола.

Не удостаивая ни малейшим вниманием правила школьной поэтики, Блейк создает форму на глазах читателя, да и важна ему не формальная завершенность, а выраженная до конца мысль. И хотя по своей сути это мысль романтическая, понять ее можно, только окунувшись в атмосферу доживающего свой век XVIII столетия. «Бракосочетание Рая и Ада» — предельное усилие Блейка в его борьбе как с утилитарным Разумом, так и с поработившей людей Церковью-Блудницей. Апогей его титанической борьбы за освобождение Поэтического Гения. Декларация окончательного разрыва с исповедуемыми его эпохой понятиями морального добра и зла, поскольку мир оказался на переломе, на пороге великого сдвига, перед лицом Апокалипсиса, и лишь раскрепощенное Воображение, высший духовный импульс, таящийся в самом человеке, а не условное «добро» и «зло» обветшалых доктрин указывает верный путь в эти грозовые годы.

Всякий односторонний, замкнутый в бытующих понятиях взгляд на жизнь лишь обрекает личность на безысходное существование в тесном прямоугольнике вавилонских стен. Ведь жизнь — это Движение, а оно «возникает из Противоположностей. Влечение и Отвращение, Мысль и Действие, Любовь и Ненависть необходимы для бытия Человека» — это великое органическое единство и открылось Блейку «среди адских огней», в беседе с Исайей и Иезекиилем, в испытаниях, которым подверг духовный разум поэта сошедший к нему Ангел. Открылся «безмерный мир восторга, недоступный вашим чувствам», — чувствам узников Уризена, персонажа, который в блейковской мифологии олицетворяет несвободное сознание современного Альбиона. Это плен духа, плен мысли; но «Жизнь — это Действие», мысль же только служит Действию оболочкой. «Действие — Вечный Восторг».

Здесь — суть философской и поэтической концепции, лежащей в фундаменте «Песен Неведения и Познания».

Впрочем, начатки диалектического постижения реальности можно обнаружить уже в «Поэтических набросках». Даже и за наиболее светлыми, радостными стихами этой юношеской книги угадывается не выраженное открыто, но уже посетившее Блейка чувство противоречивости мира, его неизбежной и необходимой дисгармонии, неоднозначности его явлений. Безумие у Блейка не аномалия и не восславленное впоследствии романтиками средство возвыситься над прозаизмом жизни, а «нормальное» бытие приверженца общепринятых моральных представлений, неспособного совладать с диалектической сложностью и «взрывчатостью» истинной, не иллюзорной действительности. Плен любви в тогдашней поэзии — непременно сладкий плен, возвышение и очищение души, у Блейка же высокое счастье соседствует с рабством, и «любви прекрасный князь» тешится беспомощностью жертв, опутанных его сетями (Song). Блейк написал эти стихи четырнадцатилетним подростком; едва ли для них был какой-то биографический повод — перед нами не итог пережитого, а свидетельство формирующейся мысли.

В «Песнях Неведения и Познания» диалектическое видение Блейка приобретает глубину и всеобъемлющую значимость, доступную только великому искусству. После того как были завершены «Песни Познания», Блейк никогда не гравировал отпечатанный им пятью годами раньше цикл о Неведении отдельно. Да это едва ли и было бы возможно, потому что смысл книги, ее существо — мысль о неразрывности духовного опыта человека, о его целостности, обнимающей и объединяющей в некоем высшем синтезе заложенную в личности от рождения «невинность», чистоту — и всю неизбежную умудренность каждого далеким от идеала бытием. Эта мысль о неожиданных, даже парадоксальных, порою трагических, но крепчайших связях, которыми скреплены мечта и действительность, детство и взрослый возраст человечества, его Неведение и Познание, составляющие два противоположных, однако, строго соразмерных и друг без друга одинаково незавершенных состояния Души.

Поэтому почти каждому стихотворению из цикла о Неведении находится свое соответствие в цикле о Познании, причем отношения внутри этих пар — отношения контраста, принципиальной разнонаправленности, но также и органической взаимосвязи, которую необходимо понять и принять. Здесь-то, в этой идее теснейшей соотнесенности «состояний», и воплотился блейковский диалектический взгляд на реальность, схваченную в ее подвижности, борьбе, в резких переходах от света к тени и от трагизма к высокой духовной радости, в ее динамике, в жизненосном Движении, сокрушающем любую схоластическую Мысль и любую претензию на абсолютность нравственных квалификаций. Там, где усматривают лишь торжествующее «Добро», Блейк обнаруживает и ущербность; в том, что именуют «Злом», — свою красоту. И вся книга оказывается еще одной попыткой опровергнуть верования века, мало того — изменить сам строй его мышления.

Однако художественное содержание «Песен» неизмеримо значительнее их конкретной полемической задачи. Это поэзия, где мир осмыслен в сближениях, для блейковского времени совершенно неожиданных, в высшей гармонии вечного и непереносимой расчлененности социального, текущего своего бытия, в пересечениях полярностей: ягненок, кроткий Агнец, — и созданный тем же Мастером в той же кузне ослепительно прекрасный тигр, воплощение великой энергии жизни, ее неиссякаемого огня и ярости, беспощадности ее законов; прозревший в царстве Неведения, обретающий речь цветок — и другой цветок, больная роза, зачахшая при соприкосновении с Познанием; сияющие лица детей на светлом празднике в храме — и, в тот же самый Святой Четверг, голодные детские лица на улицах с их никогда не кончающейся тьмой.

В таких противостояниях, в сквозном контрасте воздушных, легких тонов цикла о Неведении, где все на свете еще дышит радостью и счастьем, точно в дни творенья, и лаконичной, жесткой по штриху графики «Песен Познания», изображающих полный горя макрокосм блей-ковского Сегодня, в самих резких переключениях эмоционального и образного ряда уловлена трагичность слома эпох и выражено чувство, которое оставалось неведомо XVIII веку. Это чувство оборвавшейся поступательности, единонаправленности человеческой истории, чувство дискретности и разорванности каждого существования, пришедшее на смену былому ощущению его полноты и органичности, столь близкое романтикам (и еще больше — поэтам XX столетия) чувство потерянности в мире разъединенных ложью церковных доктрин и потерпевшего банкротство обожествленного Разума, среди людей, которые подобны подсолнуху, день за днем тянущемуся к небосклону, но лишь утомленно провожающему светило в его движении к иным, озаренным краям.

Первооткрыватели Блейка — прерафаэлиты — воспринимали «Песни Неведения и Познания» как беспримесно романтическое произведение. И в самом деле, может показаться, что основной мотив цикла — трагическое несовпадение идеального и реального, естественного состояния мира, каким мы его видим в «Песнях Неведения», и того бесчеловечного, духовно стерильного миропорядка, который открывается в «Песнях Познания». Это чисто романтический мотив. Он органичен для замысла Блейка, но не исчерпывает поэтическую концепцию, воплощенную в его шедевре.

Естественный мир никогда не казался Блейку идеалом, недостижимым для современного человека. Это побудило его критически отнестись к руссоистской доктрине «естественности», столь важной для романтизма. Романтики доверяли природе, порываясь к бегству от цивилизации, и искали панацею от зла действительности в подражании «естественному» добру, «естественной» красоте. Блейк говорил не о подражании, а о преображении мира творческой фантазией. Один заказчик пожаловался, что фантазия увела Блейка слишком далеко. И в ответ Блейк написал: «Этот Мир есть Мир Воображения и Видения... для человека, наделенного Воображением, сама Природа — тоже Воображение».

Гармония природы, на его взгляд, была лишь предвосхищением более высокой гармонии, которую должна создать целостная и одухотворенная личность. Это убеждение предопределило и творческие принципы Блейка. У романтиков природа — зеркало души, у Блейка — скорее книга символов. Он не дорожит ни красочностью пейзажа, ни его достоверностью, как не дорожит и психологизмом. Все окружающее воспринимается им в свете духовных конфликтов, и прежде всего через призму вечного конфликта механистического и свободного видения. В природе он обнаруживает ту же пассивность и механистичность, что и в социальной жизни.

Поэтому и неведение, непорочность, духовная чистота, естественность — все то, что определяет эмоциональную и образную гамму первой части цикла, — для Блейка отнюдь не является лишь неким утраченным Раем. Его мысль сложнее, — быть может, наиболее полно она передана в образе заблудившегося и найденного ребенка, возникающем и в «Песнях Неведения» и в «Песнях Познания».

Ребенок олицетворяет собой тип мироощущения, обладающего органикой и целостностью, которые уже недоступны взрослому. В мире взрослых ребенок всегда одинок и несчастен. Он словно заблудившаяся «истинная душа» человечества. Для Блейка эта истинность — дар жизни по законам воображения. Но и в царстве Неведения подобная жизнь не может быть полноценно осуществлена. Познание — неизбежность для каждого, и оно вторгается даже в светлый мир ребенка. Мальчик теряет в ночи отца, и потребовалось вмешательство Неба, чтобы найти обратную дорогу. Предчувствием блужданий по тупиковым путям Познания отравлена радость бытия в Неведении.

Здесь тоже выступает человеческая разделенность и несвобода от жестокого реального мира. Блейк отверг то облегченное и иллюзорное решение мучившего его конфликта, которое подсказывали идеи возврата к природе, к нравственному и эмоциональному неведению как средству преодоления этой несвободы. Она могла быть преодолена лишь после того, как душа вберет в себя весь горький опыт Познания и преобразит его в согласии с идеалами духовности и красоты, хранимыми каждым до той поры, пока не иссякла присущая человеку творческая способность — Воображение, Видение. Только тогда «истинная душа» будет действительно найдена — и человеком и человечеством.

В мире Блейка полярности Неведения и Познания, пересекаясь, не отрицают друг друга. И в этом признании «противоположных состояний» необходимым условием бытия личности, в этом отказе от соблазнов бегства в гармоничный, бестревожный мир, ибо отдельно от Познания его просто не существует, Блейк решительно расходится с романтической философией жизни, словно бы опережая ее и становясь прямым предшественником поэзии новейшего времени, впервые о себе заявившей уитменов-скими «Листьями травы» и лирикой Бодлера.

Его Неведение — не идиллия, окрашивающая детские представления о мире, и не царство осуществленной мечты, пригрезившееся поэту в минуты ничем не омраченной душевной ясности. Это даже и не символ с годами утрачиваемой поэтической настроенности человека, когда ему невозможной кажется сама мысль о разрушении, несогласованности, жестокости — в природе ли, в общественном ли его существовании.

Скорее это некое духовное качество, подспудно хранящаяся память о том, каким является в мир — «взрослый» мир, неизбежный для него, как и для всех, мир Познания, движущийся, полный противоречий, притягивающий и отталкивающий мир, — каждый человек, каким он создан по законам веры и любви. И каким он должен и остаться, вобрав в себя многоликость, фрагментарность, контрастность действительной жизни и духовно претворив пронизывающую ее этику Своекорыстия в высокую свободу Воображения, ее жестокость — в мудрую доброту, ее аномалию — в завершенную гармонию, доступную ему до тех пор, пока свет его Неведения не погас и окружающая реальность не притупила в нем способности постигать диалектическую, неоднозначную природу вещей.

Путь через Познание должен вести к тому — да не покажется парадоксом — вес ведающему Неведению, которое для Блейка означало покоренную вершину, венец усилий в нескончаемой борьбе за целостность человеческого бытия, его свободу, его гуманность, его творческий дух.

Начиная с «Песен Неведения и Познания», все творчество Блейка — поиски надежных подступов к этой вершине, движение по этому тернистому пути, каждым новым своим поворотом заставляющему убедиться, что вершина недостижима. Гуманный идеал оказывался все больше не в ладу с прозаизмом своекорыстной действительности, и усилия Блейка преодолеть этот разрыв — его непоколебимая верность мечте об Иерусалиме, его патетические гимны бунтующему французскому Гению и сбросившей оковы американской Душе, его исканье подлинных рыцарей Воображения, пусть даже в эпохах неблизких, где были такие примеры, как Мильтон, Данте, Иов или блейковский еретический Христос «Вечносущего евангелия» (1810), — вся эта исступленная борьба с бездуховностью времени за истинно духовного человека в итоге завершилась поражением того, кто отважился ее завязать.

Верх брало время, и Блейк выпадал из него, даже посвященным в его искусство казался анахронизмом, да и был им, если под анахронизмом разуметь не отставание от своей эпохи, а ее опережение. В награвированной одновременно с «Песнями Неведения» (1789) «Книге Тэль», одной из самых светлых английских элегий, он уже осмыслил для себя то решение вечного эстетического конфликта художника с будничным миром, которое впоследствии избрали романтики, и отверг его обманчивую простоту. Тэль, нерожденная душа, символ абсолютного Неведения, вступает в действительный мир лишь для того, чтобы тотчас же бежать прочь из этой «немой страны скорбей и слез, где не блеснет улыбка». Первичное Неведение, осознанное незнание, полная свобода от убийственной повседневности, царство фантазии, вознесшейся высоко над землей, — не здесь ли была сфера настоящей Поэзии, незамутненной духовности?

Для Блейка это романтическое построение, им же предугаданное, осталось только великой иллюзией; в этом, быть может, и следует видеть первоисток неубывающей творческой значимости его искусства для новых и новых поэтических поколений. В «немой стране скорбей и слез» прошла вся его жизнь — не просто десятилетия существования на грани нищеты, не признанным, не услышанным, «безумным», но духовная жизнь поэта и художника, открывавшего эту страну для общественного сознания, которое лишь очень нескоро оказалось готовым постигнуть пафос блейковских исканий и смысл созданного им художественного языка. Жизнь, полная драматизма, но и великого напряжения творящего Разума, жизнь, ознаменованная никогда не прерывающейся борьбой со всеми догмами, порабощающими человеческий свободный Гений, и конечной неудачей в этой борьбе, но такой неудачей, без которой немыслимо представить трудно осуществленный в поэзии сдвиг от XVIII века к новой эпохе, ее коллизиям, психологическому содержанию и потребностям духа.

Комментарии

А.Зверев

Комментарии

Настоящие комментарии опираются на следующие исследования:

Damon S. F. The Blake Dictionary: The Ideas and Symbols of William Blake, Providence, 1965;

Beer, John. Blake s Visionary Universe, Manchester, 1969;

Erdman D. V. Blake: Prophet Against Empire, N. Y., 1977.

Использованы также примечания А. Острайкер в издании в издании The Complete Poems of William Blake, Ed. by Alicia Ostriker, Penguin Books, 1977.

Первые посмертные издания Блейка относятся к середине XIX века. В основном, они были осуществлены участниками «Прерафаэлитского братства». Особенно велики заслуги братьев Россетти и Александра Гилкриста (см. послесловие, с. 535—536).

Научное издание Блейка было впервые подготовлено в 1925 г. сэром Дж. Кинсом, посвятившим изучению его творчества в целом около шестидесяти лет. Ученый осуществил и факсимильные перепечатки всех дошедших до нас награвированных самим Блейком произведений. Итогом работы Дж. Кинса над творчеством Блейка явились его издания 60-х годов: Geoffrey Keynes (Ed.). The Complete Writing of William Blake, Oxford, 1966; Geoffrey Keynes (Ed.). The Letters of William Blake, Hart-Davis, 1968.

Из других современных изданий укажем однотомники под редакцией У Б. Йетса (The Poems of William Blake, Ed. by W. B. Yeats, Lnd., 1905), А. Кейзина (The Portable Blake, Ed. by A. Kazin, N. Y., 1946) и новейшее издание А. Ост-райкер.

В России первое упоминание о Блейке появилось в 1834 г., когда в журнале «Телескоп» была перепечатана из какого-то английского журнала заметка, характеризовавшая поэта в духе тогдашних представлений как «безумца». Первые стихотворные переводы из Блейка были сделаны в 1900 г. К. Бальмонтом (вошли в его книгу «Из мировой поэзии», Берлин, 1921). С 10-х годов Блейка начал переводить С. Маршак, периодически возвращавшийся к нему на протяжении десятилетий и сделавший его творчество достоянием широкого круга русских читателей. В 1965 г. вышел его итоговый сборник «Вильям Блейк в переводах С. Маршака». Многие переводы С. Маршака без изменений перепечатыва-лись в последующих изданиях: «Поэзия английского романтизма» («Библиотека всемирной литературы», М., 1975) и однотомник, подготовленный к 150-летию со дня смерти Блейка (Вильям Блейк. Стихи, М., 1978). Эти два издания отразили и работу других поэтов-переводчиков, обратившихся к Блейку в последние годы (даты первых публикаций переводов нами в дальнейшем не отмечаются; специально отмечены только переводы, публикуемые в данном издании впервые).

Тексты оригиналов в настоящем издании даны по книге The Poetical Works of William Blake, Ed. with an Introduction and Textual Notes by John Sampson, Lnd., Oxford University Press, 1934. В издании Дж. Сэмпсона орфография и пунктуация, как правило, приведены в соответствие с современной нормой, хотя сохранены нарушения грамматических норм, наиболее характерные для Блейка, а также существенные для его метрики и ритмики.

Поэтический язык Блейка в целом соответствует нормам английской литературной речи конца XVIII — начала XIX века. Архаичность сказывается в широком употреблении устаревших глагольных и местоименных форм (art, doth, hast, wilt, canst, seeketh и т. п.; thou, thee, thy, thyself), в особенностях написания некоторых слов (desart, thro, giv'n, watry, eyne и др.), порою вызванных требованиями так наз. «визуальной рифмы» (eye-rhyme), а также в оттенках семантики, не всегда соответствующей современным значениям слов.

Помимо случаев наиболее трудных и важных для понимания текста, подобные отступления от утвердившейся в современном языке нормы не оговариваются, как и примеры типичной для поэтического языка синтаксической инверсии ("And builds a Hell in Heavens despite" и т. п.).

Основные трудности для читателя создает обилие необычных имен из области блейковской мифологии, а также не всегда уловимые специфические значения ряда понятий философии Блейка. Очерк важнейших понятий такого рода дается во вступительной статье. Среди многочисленных образов блейковской мифологии важнейшее значение имеют: Уризен (Urizen) — символ механического Разума, неприемлемого для Блейка, воплощение тиранического начала, насилия и несвободы; Лос (Los, анаграмма латинского sol — «солнце») — «Вечный пророк», олицетворяющий Творческий Гений; Орк (Ore, анаграмма латинского сог — «сердце») — символ вольности и революции. Эти и другие персонажи обладают в мире Блейка своими Эманациями (см. коммент. к стихотворению «Спектр и Эманация»).

Философские мотивы и функции, выполняемые в блейковской мифологии отдельными ее персонажами и их эманациями, далее разъясняются только в необходимых случаях применительно к тексту комментируемого стихотворения. Раскрыты также наиболее существенные мифологические, библейские и литературные (особенно шекспировские и мильтоновские) реминисценции, которыми изобилует поэзия Блейка.

Songs of Innocence and of Experience,

Shewing the Two Contrary States of the Human Soul

Песни Неведения и Познания,

изображающие два противоположных состояния человеческой души

«Песни Неведения» создавались приблизительно между 1784—1790 гг., впервые награвированы в 1789 г. (31 лист, сохранился 21 экземпляр). Стихотворения «Нянюшкина песня», «Заблудившийся мальчик», «Святой четверг» первоначально входили в рукопись «Острова на Луне».

«Песни Познания» создавались в основном между 1790 — 1792 гг., впервые награвированы совместно с «Песнями Неведения» в 1794 г. (54 листа, сохранилось 27 экземпляров). В дальнейшем гравировались только вместе с первым циклом.

При окончательном редактировании из «Песен Неведения» в «Песни Познания» были перенесены 4 стихотворения: «Заблудившаяся дочь», «Обретенная дочь», «Ученик», «Глас древнего барда». Стихотворение «К Тирзе» добавлено не ранее 1803 г.

Идея объединения «Песен» в единое целое могла быть подсказана Блейку его любимым поэтом Мильтоном, издавшим в 1645 г. в виде диптиха свои юношеские поэмы L'Allegro и // Penseroso, где один и тот же герой изображен на двух стадиях своего духовного развития. Сходный принцип композиции применен Айзеком Уоттсом (Isaac Watts, 1674-1748) в его «Божественных песнях для детей на простом языке» (Divine Songs Attempted in Easy Language for the Use of Children, 1715). По своему содержанию, однако, стихи Блейка либо очень далеки от поэзии Уоттса, либо полемичны по отношению к ней.

В издании Дж. Сэмпсона стихи расположены согласно блейковскому изданию 1794 г. В дальнейшем порядок расположения менялся, окончательный вариант установлен сэром Дж. Кинсом и принят во всех новейших изданиях, включая и настоящее.

SONGS OF INNOCENCE

ПЕСНИ НЕВЕДЕНИЯ

INTRODUCTION

ВСТУПЛЕНИЕ

Стихотворение содержит основную мысль всего цикла: от безмятежности Неведения через горечь Познания к высшему жизнеприятию.

THE LAMB

ЯГНЕНОК

В стихотворении содержится евангельская реминисценция:

«На другой день видит Иоанн идущего к нему Иисуса и говорит: Вот Агнец Божий, Который берет на Себягрех мира» (От Иоанна, 1: 29).

Ср. также заключительные строки трактата Блейка «Не существует естественной религии» (There is No Natural Religion):

"Therefore God becomes as we are, that we may be as He is."

THE LITTLE BLACK BOY

ЧЕРНЫЙ МАЛЬЧИК

В стихотворениях Уоттса (см. коммент. на с. 592) Praise for Birth and Education in a Christian Land и Praise for the Gospel английский мальчик благодарит Бога за то, что родился христианином, а не язычником. Стихотворение Блейка утверждает равенство всех обитающих в царстве Неведения.

to bear the beams of love  — ср. стихотворение Уоттса Grace Shining and Nature Fainting: "Nor is my soul refined enough / To bear the beaming of his love, / And feel his warmer smiles."

Is but a cloud  — см. коммент. к стихотворению «Безумная песня»; ср. также Данте «Чистилище», II, ст. 122—123.

THE CHIMNEY SWEEPER

МАЛЕНЬКИЙ ТРУБОЧИСТ

Стихотворение представляет собой отклик Блейка на призывы передовой общественности Англии запретить эксплуатацию детского труда. Эта тема тогда широко обсуждалась в английской печати (см., в частности, «Эссе о трубочистах» Чарлза Лэма — Charles Lamb, 1775-1834). В 1824 г. стихотворение было перепечатано в составленном Дж. Монтгомери альманахе Chimney Sweepers' Friend and Climbing Boys Album.

'weep! 'weep! 'weep! — иронически обыгрывается типичное для того времени разговорное произношение слова «sweep».

THE LITTLE BOY LOST

ЗАБЛУДИВШИЙСЯ МАЛЬЧИК

Некоторыми комментаторами стихотворение рассматривается как предвестие позднейших философских произведений Блейка о человечестве, оказавшемся в плену плоскорационалистических представлений и утратившем Бога.

And away the vapour flew — Слово "vapour" употреблено здесь в значении «блуждающий огонек», подобный болотным огням (ср. will-o'-the wisp), и непосредственно связано с "wandr'ng light" следующего стихотворения The Little Boy Found («Мальчик найденный»). Лист, на котором награвированы эти стихи, изображает мальчика, протягивающего руки к лучу света: он предчувствует приближение Отца.

A CRADLE SONG

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ

По своей метрической организации «Колыбельная» близка стихотворению Уоттса Cradle Hymn. Однако, если в стихотворении Уоттса благополучие младенца противопоставлено бесприютности Иисуса, по преданию родившегося в хлеву ("How much better thou'rt attended / Than the Son of God could be... Here's no ox anear thy bed"), то Блейк скорее подчеркивает близость ребенка и творца ("Sweet babe, once like thee, / Thy Maker lay and wept for me").

THE DIVINE IMAGE

ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ

all must love — В данном случае слово "must" указывает не только долженствование, но и существование, выступая синонимом как should, так и do.

HOLY THURSDAY

СВЯТОЙ ЧЕТВЕРГ

Holy Thursday — День Вознесения в англиканской церкви (первый четверг мая). В лондонском соборе Св. Павла в этот день на торжественную службу собирали сирот.

mighty wind — ср. Acts, 2: 2-4

NIGHT

НОЧЬ

And now beside thee... — ср. Исайя (11: 6): «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их».

A DREAM

СОН

В сборнике Уоттса имеется стихотворение The Ant, or Emmet, по метрическому рисунку совпадающее с этим стихотворением Блейка.

hie = hasten

ON ANOTHER'S SORROW

О СКОРБИ БЛИЖНЕГО

Wiping all our tears away — ср. Откровение Иоанна Богослова (7: 17): «...и отрет Бог всякую слезу с очей их».

SONGS OF EXPERIENCE

ПЕСНИ ПОЗНАНИЯ

INTRODUCTION

ВСТУПЛЕНИЕ

Стихотворение содержит призыв к Падшему Человеку, чьим символом выступает Земля, восстать и вернуть себе утраченное могущество над Вселенной. Человек должен жить не по законам механического разума, а по законам воображения, являющегося для Блейка высшей способностью человека.

Calling the lapsed soul — подразумевается грехопадение Адама и Евы

The starry pole — Северный полюс. В символике Блейка ассоциируется с состоянием войны.

О Earth, О Earth, return! — ср. Иеремия (22: 29): «О, земля, земля, земля! Слушай слово Господне».

The starry floor, / The wat'ry shore — в символике Блейка обозначения царства Уризе-на, или же «ньютоновского (см. коммент. на с. 610) космоса», как и starry Jealousy и the heavy chain в следующем стихотворении.

EARTH'S ANSWER

ОТВЕТ ЗЕМЛИ

Развитие темы предыдущего стихотворения: волею Уризена мир окован цепями страха и зла, а Вечность подменена в нем конечностью времени и пространства.

HOLY THURSDAY

СВЯТОЙ ЧЕТВЕРГ

Параллель к одноименному стихотворению «Песен Неведения».

THE LITTLE GIRL LOST

ЗАБЛУДИВШАЯСЯ ДОЧЬ

Grave = engrave

And the desert wild / Become a garden mild — Согласно античной мифологии, Земля превращается в бесплодную пустыню в период пребывания Персефоны в подземном царстве Аида и вновь расцветает каждой весной, когда по велению Зевса Персефона возвращается к своей матери Деметре. Ср. также Исайя (35: 1): «Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая, и расцветет, как нарцисс».

Lyca — Один из блейковских образов чистой души, которая страдает, приобщаясь к Познанию (ср. «Книгу Тэль»). Гравюра изображает не семилетнюю девочку, а девушку-подростка в объятиях юноши.

THE LITTLE GIRL FOUND

ОБРЕТЕННАЯ ДОЧЬ

allay = put to rest

THE CHIMNEY SWEEPER

МАЛЕНЬКИЙ ТРУБОЧИСТ

Параллель к одноименному стихотворению «Песен Неведения».

NURSE'S SONG

ПЕСНЯ НЯНИ

Параллель к стихотворению «Нянюшкина песня» из «Песен Неведения».

THE SICK ROSE

ЧАХНУЩАЯ РОЗА

В представлении Блейка любовь — это чисто духовное переживание, непримиримое с физическим инстинктом, символом которого является червь в данном стихотворении и других произведениях, изображающих мир Познания (в стихах о Неведении этот образ отсутствует).

THE FLY

МОТЫЛЕК

В XVIII в. слово "fly" означало любое крылатое насекомое яркой окраски.

Am not I \ A fly like thee? —  Ср. у Т. Грея (Thomas Gray, 1716-1771) Ode on the Spring: "Poor Moralist! and what art Thou? A solitary fly!"

THE ANGEL

АНГЕЛ

По своему общему смыслу перекликается с «Чахнущей розой».

THE TYGER

ТИГР

Параллель к стихотворению «Ягненок» из «Песен Неведения». Многочисленные толкования «Тигра» отражают сложность центрального образа-символа. Большинство современных комментаторов в большей или меньшей степени разделяют интерпретацию, предложенную С. Ф. Дэмоном (S. F. Damon): олицетворяя ярость разрушения, Тигр символизирует и очистительную энергию, необходимую, чтобы сокрушить заблуждения и зло мира, порабощенного Уризеном, и проложить путь к свету через темные заросли людских самообманов и жестокостей, составляющих сущность современного бытия.

forests of the night — у Данте («Ад») и Мильтона («Комус») лесная чащоба олицетворяет земное бытие

АН! SUN-FLOWER

АХ!ПОДСОЛНУХ!

Who countest the steps of the sun — В «Метаморфозах» Овидия нимфа Клития, отвергшая любовь бога солнца Гипериона, обращена в цветок, на протяжении всего дня поворачивающий головку вслед солнцу.

THE GARDEN OF LOVE

САД ЛЮБВИ

Согласно Блейку, в сфере Познания властвует церковность, обращающая в кладбище райский сад Неведения, тогда как подлинная вера не имеет ничего общего с религиозной догматикой и запретами.

LONDON

ЛОНДОН

each charter'd street ... charter'd Thames — Блейк иронически обыгрывает слово "charter", означающее сумму привилегий и свобод, предоставленных хартиями городу Лондону.

THE HUMAN ABSTRACT

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ АБСТРАКЦИЯ

Параллель к стихотворению «По образу и подобию» из «Песен Неведения».

INFANT SORROW

ДИТЯ-ГОРЕ

Параллель к стихотворению «Дитя-радость» из «Песен Неведения».

A LITTLE BOY LOST

ЗАБЛУДШИЙ СЫН

Параллель к стихотворениям «Заблудившийся мальчик» и «Мальчик найденный» из «Песен Неведения». Перекликается со стихотворением Уоттса Obedience to Parents.

ТО TIRZAH

К ТИРЗЕ

Имя Тирза взято из «Песни Песней» (6: 4). Персонаж фигурирует у Блейка также в «Мильтоне» и «Иерусалиме». Олицетворение физической страсти, отвергнутой, поскольку плотский инстинкт лишает любовь духовности. На гравюре изображено тело мертвеца, над которым склонился старик, готовящий его к погребению; на одеянии старика начертано: "It is raised a spiritual body" ( Corinthians, 15, 44).

From "Poetical Sketches"

Из книги «Поэтические Наброски»

Сборник отпечатан в 1783 г. на средства, предоставленные Дж. Флаксменом (John Flax-man) и священником Э. Мэтью (A. S. Mathew), без ведома Блейка редактировавшим некоторые стихотворения. Существует версия, согласно которой Блейк, недовольный вмешательством Мэтью, забрал из типографии весь тираж, намереваясь его уничтожить, и сохранились лишь 22 экземпляра из числа подаренных автором своим знакомым. Однако найдены и экземпляры с дарственными надписями Дж. Флаксмена и его жены; это заставляет предположить, что тираж полностью поступил в распоряжение Флаксмена и Мэтью, оплативших расходы по изданию. Новейшими исследованиями установлено, что книга была отпечатана в типографии известного издателя Джона Николса, специализировавшегося на перепечатках раритетов и первым предпринявшего издание средневековых рукописей и хроник.

SONG

ПЕСНЯ

Одно из первых стихотворений Блейка, написанных, когда ему было около 14 лет.

the Prince of Love — Эрос, или Купидон

my golden wing — вероятно, имеется в виду Психея, нередко изображавшаяся в виде бабочки или молодой женщины с крыльями бабочки

Приводим перевод А. Парина:

Несли беззаботные крылья мои

Меня по лугам, по долинам,

Пока я не встретила князя любви

И стал он моим властелином.

И он плетеницей увил мне чело

И в волосы вплел мне лилеи,

И в сад, где все золотом буйным цвело,

Вошла я, от счастья хмелея.

И майские росы кропили крыла,

И пела я песни, ликуя, —

Шелковая сеть мне крыла оплела,

Попала я в клеть золотую.

И любо с улыбкой у клетки сидеть

И слушать меня чародею,

На крылья мои золотые глядеть,

Глумясь над неволей моею.

TO SPRING

К ВЕСНЕ

Первое стихотворение из так наз. «Стихов о временах года», где у Блейка впервые выражена идея цикличности человеческой жизни и принцип четырехступенчатого построения, важный для его космогонии (см. коммент. к «Странствию»).

...languished head  — цитата из Мильтона (John Milton, 1608-1674): «Комус» (Comus, 1634, 1. 744); «Самсон Борец» (Samson Agoni-stes, 1671, 1. 119).

ТО WINTER

К ЗИМЕ

mount Hecla — Гекла, вулкан в Исландии

MAD SONG

БЕЗУМНАЯ ПЕСНЯ

Навеяно чтением «Короля Лира», прежде всего монологами Эдгара. В сборнике Томаса Перси (Thomas Percy, 1729-1811) «Реликты древнеанглийской поэзии» (Reliques of Ancient English Poetry, 1765), с которым Блейк, по всей видимости, был хорошо знаком, есть цикл из шести стихотворений под общим заглавием «Безумные песни». Считается одним из первых произведений Блейка, в которых выразилось неприятие узкорационалистического материализма XVIII в.

...the night is a-cold — ср. в «Короле Лире» (акт III, сц. 4): "Poor Tom's a-cold".

Like a fiend in a cloud — у Блейка облако — символ тела, являющегося темницей души (см. в «Песнях Неведения» «Вступление» и «Черный мальчик», а также в «Песнях Познания» — «Дитя-горе»).

ТО THE MUSES

К МУЗАМ

Ida — Ида, гора на о. Крит, место рождения Зевса; по другим мифам, эта гора находилась в окрестностях Трои и на ней происходил суд Париса

BLIND MAN'S BUFF

ИГРА В ЖМУРКИ

Ритмика стихотворения и образность первых строк наводят на предположение, что перед нами подражание комедии Шекспира «Напрасные усилия любви» (Loves Labours Lost, Act V, Sc. 2):

"When icicles hang by the wall

And Dick the shepherd blows his nail."

GWIN, KING OF NORWAY

КОРОЛЬ ГВИН

Сюжет баллады позаимствован у Томаса Чаттертона (Thomas Chatterton, 1752-1770), чьи произведения представляют собой имитации средневековой фольклорной поэзии. В сборнике Чаттертона «Всякая всячина» (Miscellanies in Prose and Verse, 1778) есть баллада «Гордред Ко вен» (Gordred Covan), повествующая о норвежском тиране, покорившем Остров человека. Д. Эрдман полагает, что в этом стихотворении Блейк откликнулся на события американской революции 1776 г. Как и некоторые другие комментаторы, он считает Гордреда прообразом Орка из «пророческих книг».

Like blazing comets — возможно, заимствование из первой части «Генриха IV» (акт I, сц. 1), где армии сходятся "like the meteors of a troubled heaven"

FROM "KING EDWARD THE THIRD"

ПЕСНЯ МЕНЕСТРЕЛЯ

Отрывок (сц. VI) из незавершенной драмы «Эдуард III», навеянной шекспировскими хрониками, главным образом, «Генрихом V». Основным источником для Блейка послужила, видимо, книга Томаса Кука (Thomas Cooke. Life of King: Edward III of England, Lnd., 1734), изображавшая Эдуарда III «прославленным обходительным убийцей» ("a gallant and illustrious Murderer"), хотя образ, созданный Блейком, противостоит такой трактовке исторического персонажа. В драме впервые появляются символы, развитые в «пророческих книгах»: Орел — воплощение Гения, Альбион — символ человечества, порабощенного механическим разумом.

Trojan Brutus — имеется в виду Брут, который, согласно мифу, бежал из Трои и, победив гигантов, населявших Британские острова, положил начало нации бриттов

prevented — зд. prefigured, anticipated

From "An Island in The Moon"

Стихи из «Острова на Луне»

Неоконченная рукопись Блейка в прозе и стихах, своего рода сатирическое обозрение в традициях литературы XVIII в., была создана примерно к 1784 г. По замыслу должна была изображать жителей Луны как общество, «имеющее некоторое сходство с Англией». В персонажах произведения пародийно запечатлены некоторые друзья Блейка и он сам.

Публикуются песни из 9-й и 11-й глав этой рукописи: они исполняются философом Квидом по прозвищу Циник (имеется в виду Блейк) и мисс Джиттипин (вероятно, имеется в виду жена Джона Флаксмена, см. коммент. к «Поэтическим наброскам»).

Sir Isaac Newton — на Ньютона Блейк безосновательно возлагал вину за воцарение механистического разума как нормы мышления и поведения

Doctor South, / Or Sherlock upon Death — Подразумеваются авторы религиозных трактатов Роберт Саут (1634—1716) и Уильям Шерлок (1641—1707); последнему, в частности, принадлежит сочинение A Practical Discourse Concerning Death, 1689.

Sutton — Томас Саттон (1532—1611), филантроп, основавший на началах благотворительности мужскую школу и приют для престарелых «Чартерхаус»

From "The Rossetti Manuscript"

Из «Манускрипта Россетти»

Альбом, представляющий собой рабочую тетрадь Блейка и заполнявшийся рисунками и стихами приблизительно с 1789 по 1811 гг. Был приобретен в 1847 г. Данте Габриэлем Россетти. Содержит первоначальные варианты ряда стихотворений из «Песен Неведения и Познания», а также стихи, не включенные в этот цикл, рисунки, прозаические заметки и пр. В издании Дж. Кинса обосновано деление материала этой тетради на три раздела по хронологическому принципу, сохраняемое и нами. Датировка обосновывается, исходя из размещения набросков тех гравюр, относительно которых с большей или меньшей точностью известно время исполнения.

1789—1793

"NEVER SEEK ТО TELL THY LOVE..."

«СЛОВОМ ВЫСКАЗАТЬ НЕЛЬЗЯ...»

Приводим перевод В. Топорова:

Изреченная любовь

Станет отреченной;

И безмолвен, и незрим

Ветер сокровенный.

Я ей открыл, я ей открыл

Любовь мою и душу —

Задрожала, зарыдала,

Убежала тут же.

А прохожий той порой,

Сокровенно хладен,

И безмолвен, и незрим,

Быстро с нею сладил.

"I SAW A CHAPEL ALL OF GOLD..."

«ПРЕДСТАЛ МНЕ ЗЛАТОГЛАВЫЙ ХРАМ...»

Одно из стихотворений Блейка, обличающих церковь-«блудницу», которая, по его представлениям, не имеет ничего общего с духом и смыслом христианского учения.

Приводим перевод В. Потаповой:

Я храм увидел золотой —

И оробел. Он был открыт,

И тьма народа перед ним

Молилась, плакала навзрыд.

Увидел я змею меж двух

Колонн, сверкавших белизной.

Сбив створки с петель золотых,

Она вползла в проем дверной.

В рубинах, перлах гладкий пол

Раскинулся, как жар горя.

А склизкая ползла, ползла

И доползла до алтаря.

На вино и хлеб святой

Изрыгнула яд змея.

Я вернулся в хлев свиной.

Меж свиней улегся я.

"I HEARD AN ANGEL SINGING..."

«Я СЛЫШАЛ АНГЕЛА ПЕНЬЕ...»

Предполагалось в качестве параллели к стихотворению «По образу и подобию» из «Песен Неведения». Отдельные строки в несколько измененном виде вошли в «Человеческую абстракцию» из «Песен Познания».

A CRADLE SONG

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Предполагалось в качестве параллели к «Колыбельной песне» из «Песен Неведения».

INFANT SORROW

ДИТЯ-ГОРЕ

Две первые строфы вошли в одноименное стихотворение из «Песен Познания».

But the time of youth is fled, / And grey hairs are on my head — строки повторены в стихотворении «Под миртовым древом» и с небольшим изменением в стихотворении «Ангел» («Песни Познания»).

ТО NOBODADDY

ОТЦУ, НЕ ПОРОДИВШЕМУ СЫНА

Одно из многочисленных стихотворений Блейка, направленных против официозной церковности. Nobodaddy — неологизм Блейка (Daddy of Nobody в противоположность Father of All).

Приводим перевод В. Потаповой:

Ничьему папе

Отец придирчивый! Зачем

Ты в облаках, высоко,

Скрываешься, незрим и нем,

От ищущего ока?

Зачем твой сумрачный закон,

Язык твой темный, полный гнева,

Нам повелят вкушать плоды

Не с древа, — у змеи из зева?

Ужели оттого, что к тайности

Отзывчив женский пол до крайности?

MERLIN'S PROPHECY

ПРОРОЧЕСТВО МЕРЛИНА

Merlin's Prophecy — ср. слова Шута после исполнения им сатирических куплетов в «Короле Лире» (акт III, сц. 2): "This prophecy Merlin shall make; for I live before his time." Мерлин — маг при дворе короля Артура.

"WHY SHOULD I CARE FOR THE MEN OF THAMES..."

ТЕМЗА И ОГАЙО

Один из ранних откликов Блейка на Войну за независимость в Северной Америке 1775—1783 гг. Блейк воспринял ее как начало освобождения всего человечества из темниц современного Вавилона.

chartered streams — см. коммент. к стихотворению «Лондон»

"LET THE BROTHELS OF PARIS BE OPENED..."

«ДВЕРИ НАСТЕЖЬ, ПАРИЖСКИЕ БОРДЕЛИ!..»

Стихотворение навеяно событиями Французской революции 1789 года.

Queen of France — Мария-Антуанетта (1755—1793), казненная вместе с Людовиком XVI. Ее описание пародирует портрет, созданный Эдмундом Бёрком (Edmund Burke, 1729-1797) в «Размышлениях о революции во Франции» (Reflections on the Revolution in France, 1790), где низвергнутая королева изображена в патетических тонах.

...old Nobodaddy — см. коммент. к стихотворению «Отцу, не породившему сына». В данном контексте образ приобретает дополнительный, конкретно-исторический смысл, поскольку старший сын Людовика XVI скончался в 1789 г., а младший, отличавшийся слабым здоровьем, с 1791 г. находился в заточении (умер в 1795 г.).

suckers — зд. растения-паразиты

Fayette — Маркиз де Лафайет (1757— 1834), французский политический деятель, один из генералов американской армии в период Войны за независимость в Северной Америке 1775—1783 гг. По возвращении во Францию командовал Национальной гвардией, охранявшей низложенного короля. Был сторонником Конституционной монархии, за что подвергался нападкам радикалов, добивавшихся его отставки. Бежал из Франции и был арестован в Австрии, где провел в заточении четыре года (1793 — 1797).

1800—1803

"MY SPECTRE AROUND MENIGHT AND DAY..."

СПЕКТР И ЭМАНАЦИЯ

Spectre ... Emanation — По определению H. Фрая, «Блейк называет Призраками абстрактные идеи и прежде всего Себялюбие. С этим понятием связано другое — Эманация, т. е. целостная форма-всех вещей, которые любит и которые создает человек» (N. Frye. The Fearful Symmetry, 1947). Ср. также определения, которые даны этим понятиям у А. Острай-кер: до грехопадения Спектр и Эманация сосуществуют в одном существе, а в дальнейшем женское начало (Эманация) приобретает самостоятельное существование. Призрак, или Спектр, — это человеческий рацио на той ступени, когда связь человека и Бога, а тем самым и целостность человека уже утрачены. В поэме «Мильтон» читаем: «Дух Отрицания есть Спектр, или же Рациональные Способности Человека, и это Позолота, скрывающая Бессмертный мой Дух, и это Себялюбие, которое необходимо отринуть и уничтожить навеки». По символике Блейка, человек, обращающий себя в Спектр, неполноценен даже физически — Эманация есть утраченное «женское» начало, та духовность, которая восстанавливает целостность личности и в физическом отношении, поскольку Рай — это преодоление не только разлада между рациональным и чувственным, но и разделения Человека на начала мужское и женское. См. также коммент. к стихотворению «Странствие».

This the Wine, and this the Bread — евангельская аллюзия, ср. от Матфея, 26: 26— 28; от Марка, 14: 22—24; от Луки, 22: 19—20.

Приводим перевод В. Потаповой:

Призрак и Эманация

Мой Призрак день и ночь теперь

Следит за мной, как хищный зверь,

А Эманация — мой грех

Оплакивает горше всех,

В бездонной глубине, в бескрайней,

Блуждаем втайне, плачем втайне.

Под вихрем, воющим в алчбе,

Крадется Призрак мой к тебе —

Узнать, обнюхивая снег,

Куда направишь ты свой бег.

Сквозь частый дождь и зимний град

Когда воротишься назад?

В гордыне, ты затмила бурей

Блеск утренней моей лазури.

Ночь, — с ревностью и неприязнью, —

Слезами кормишь и боязнью.

Семь раз любовь мою сразил

Твой нож, семь мраморных могил

Я воздвигал, с холодным страхом,

И хмуро слезы лил над прахом,

И семь еще осталось милых:

Они рыдают на могилах,

И семь любимых, не тревожа

Мой сон, жгут факелы у ложа.

Мне семь возлюбленных, в постели,

На скорбный лоб венок надели

Из виноградных лоз и, в жалости,

Прощают все грехи — до малости!

Когда, сменив на милость гнев,

Вернешься — оживить семь дев?

Ответь, когда вернешься ты

Для всепрощенья и доброты?

«Не вернусь, — не жди и ведай:

Я горю одной победой!

Живой, — мне быть твоею милой,

А мертвой, — быть твоей могилой!

Сквозь небо, землю, рай и ад

Помчусь вдогон — мне нет преград!

Дни и ночи напролет

Длиться будет мой полет».

Мой долг — избавиться от власти

Гееннской рощи, женской страсти,

Затем чтоб Вечности порог

Достойно преступить я мог

Не дам тебе насмешки множить!

Тебя я должен уничтожить

И, сотворив другую стать,

Слугу судьбы моей создать.

Покончим оба, по условью,

С гееннской рощей и с любовью

И узрим, вне ее игры,

Блаженной Вечности миры.

Нам жить — в прощенье обоюдном.

Не так ли в поученье чудном

Спасителем изречено?

«Се хлеб, — сказал он, — се вино».

"WHEN KLOPSTOCK ENGLAND DEFIED..."

«КЛОПШТОК АНГЛИЮ ХУЛИЛ КАК ХОТЕЛ...»

Немецкий поэт Фридрих Готлиб Клопшток (1724—1803) в августовском номере лондонского The German Museum за 1800 г. сопоставлял немецкие и английские переводы Гомера, порицая англичан за «грубость стиха» и приписывая этот недостаток дурному влиянию Свифта. Стихи Блейка написаны в ответ на эти обвинения, чем и объясняется вызывающая, «свиф-товская» приземленность их лексики.

For old Nobodaddy aloft /...and belch'd and cough'd — повторены строки из стихотворения «Двери настежь, парижские бордели!..»;

Nobodaddy — см. коммент. к стихотворению «Отцу, не породившему сына»

Lambeth — Ламбет, район Лондона, где в 1791—1800 гг. жил Блейк

"MOCK ON, MOCK ON, VOLTAIRE, ROUSSEAU,,,"

«ЖИВЕЙ, ВОЛЬТЕР! СМЕЛЕЙ, РУССО!..»

В целом Блейк объективно оценивал роль великих французских мыслителей, считая, что их идеи подготовили события 1789 г. Однако нараставшее разочарование поэта во Французской революции вызвало несколько горьких и язвительных стихотворений, включая и эти строки.

Приводим перевод Г. Кружкова:

Дерзи, Вольтер, шути, Руссо!

Дерзи, Вольтер, шути, Руссо,

Кощунствуйте, входя в азарт!

На ветер брошенный песок

Несет насмешникам в глаза.

И каждая песчинка — свет,

Алмазный колкий огонек,

Как россыпь звезд в глухой степи,

Где путь Израиля пролег.

Все атомы, что грек открыл,

И Галилеевы миры —

Песок на берегу морском,

Где спят Израиля шатры.

The Atoms of Democritus — согласно учению греческого философа Демокрита (ок. 470 или 460 до н. э. — умер в глубокой старости), каждая вещь в мире состоит из мельчайших атомов, находящихся в непрерывном движении

Newton's Particles — речь идет о ньютоновском открытии семи основных цветов спектра

ON THE VIRGINITY OF THE VIRGIN MARY AND JOHANNA SOUTHCOTT

О ДЕВСТВЕННОСТИ ДЕВЫ МАРИИ И ДЖОАННЫ САУСКОТТ

Джоанна Саускотт (1750—1814) — полуграмотная служанка, последовательница одной из хилиастических сект. В 1813 г. объявила, что носит во чреве второго мессию, и была подвергнута медицинской экспертизе. Год спустя умерла от водянки.

MORNING УТРО

...the Western path — у Блейка Запад всегда ассоциируется с духовным высвобождением

The war of swords and spears,/ Melted by dewy tears  — образ, доносящий впечатление от усыпанного звездами небосклона, символа царства Разума, которое исчезает с приходом рассвета (ср. «Тигр»: "When the stars threw down their spears / And water'd heaven with their tears")

1808—1811

1808—1811

Эпиграммы, в основном преобладающие в этом разделе «Манускрипта Россетти», вызваны ссорой Блейка с издателем P. X. Кромеком и художниками, работавшими по его заказам, а также неуспехом выставки работ Блейка в 1809 г. и охлаждением в отношениях с Флаксменом (см. коммент. к «Поэтическим наброскам»), разделявшим, как казалось Блейку, негативную оценку его графики и живописи (см. также послесловие и хронологическую таблицу).

"HERE LIES JOHN TROT, THE FRIEND OF ALL MANKIND..."

«НИ ОДНОГО ВРАГА ВСЕОБЩИЙ ДРУГ,ДЖОН ТРОТ...»

Джон Трот — имя нарицательное, обозначает мужлана

"GROWN OLD IN LOVE..."

«ВСЮ ЖИЗНЬ ЛЮБОВЬЮ ПЛАМЕННОЙ СГОРАЯ...»

Предполагается, что эпиграмма была написана в 1806 г., когда Блейку было 49 лет.

"ALL PICTURES THAT'S PANTED WITH SENSE AND WITH THOUGHT..."

«ЧУВСТВА И МЫСЛИ В КАРТИНЕ НАШЕДШИЙ...»

pant = paint; считается, что Блейк пародировал произношение P. X. Кромека

Fuseli — Генри Фюзели (1741—1825), художник, швейцарец по происхождению; один из значительных представителей английского романтизма; был другом Блейка и поклонником его таланта

they can't see an outline — речь идет о способе гравирования. Блейк придерживался старого «контурного» метода с четкой линией рисунка, в то время как в моду вошел «точечный» метод с размытыми контурами (см. также коммент. к стихотворению «Блейк в защиту своего Каталога»).

"WHY WAS CUPID A BOY..."

КУПИДОН

woman into a statue of stone — по всей вероятности, подразумевается легенда о Пигмалионе и Галатее

"ALL PICTURES THAT'S PANTED WITH SENSE AND WITH THOUGHT..."

«ЧУВСТВА И МЫСЛИ В КАРТИНЕ НАШЕДШИЙ...»

panter — см. коммент. к стихотворению «Чувства и мысли в картине нашедший...»

"HAVING GIVEN GREAT OFFENCE BY WRITING IN PROSE..."

БЛЕЙК В ЗАЩИТУ СВОЕГО КАТАЛОГА

Имеется в виду Каталог выставки 1809 г. (см. послесловие, с. 537).

as soft as Bartoloze — Франческо Бартоло-ци (Bartolozzi, 1727-1815), флорентийский гравер, большую часть жизни проживший в Англии; член Королевской академии; популяризировал метод «точечного» гравирования, который благодаря размытости контуров отличался особенной мягкостью рисунка.

Dryden, in rime — В 1674 г. Джон Драйден (John Dryden, 1631-1700) написал рифмованными стихами либретто The State of Innocence по мотивам «Потерянного Рая», исказив дух и смысл мильтоновского произведения. Блейк отозвался об этом опыте переложения Мильтона следующим образом: «Глупость отдаст предпочтение Драйдену, поскольку он пишет в рифму, монотонно перезвякивая от начала до самого конца».

Tom Cooke cut Hogarth down with his clean graving — Гравер Томас Кук (Cooke, 1744-1818) копировал работы Хоггарта и приспосабливал их к тому стилю, который был моден во времена Блейка

Hayley — У. Хейли; см. послесловие, с. 535, и хронологическую таблицу, с. 638.

Homer is ... improved by Pope — имеется в виду перевод «Илиады» и «Одиссеи», сделанный ведущим поэтом английского классицизма Александром Поупом (1688—1744). Стих перевода подчинен классицистическим нормам, отчего пострадал язык Гомера.

"I ROSE UP AT THE DAWN OF DAY..."

«Я ВСТАЛ, КОГДА РЕДЕЛА НОЧЬ...»

the Throne of Mammon — mammon — по-арамейски «богатство» (ср. Матфей, 6: 24; Лука, 16: 9—13); позднее в средневековых книгах стало употребляться как имя собственное, означающее дьявола

THE PICKERING MANUSCRIPT

МАНУСКРИПТ ПИКЕРИНГА

Тетрадь из 11 листов, находившаяся в 1868 г. во владении издателя Бэзила Пикеринга. Часть стихов из нее появилась в жизнеописании А. Гилкриста. Стихотворения из этой тетради обычно датируются 1801—1803 гг.

THE SMILE

УЛЫБКА

Приводим перевод В. Топорова:

Улыбка

Есть Улыбка любви,

Есть Улыбка обмана

И есть Улыбка Улыбок —

В ней обе других слиянны.

Есть пристальный Взор вражды,

Есть пристальный Взор презренья,

И есть этих Взоров Взор —

И несть от него спасенья.

Ибо он прожигает мозг,

Ибо душу он разъедает

И о прежних улыбках всех

Память в мускулах рта стирает.

Но единожды за всю жизнь

Есть Улыбка еще сильнее —

И бессильно земное Зло,

Если ты улыбнешься ею.

THE GOLDEN NET

ЗЛАТАЯ СЕТЬ

«Сеть» в этом стихотворении имеет тот же смысл, что и «клетка» в стихотворении «Песня» из «Поэтических набросков»: незримые — или позолоченные — оковы, которыми в земной юдоли сковано Воображение.

THE MENTAL TRAVELLER

СТРАНСТВИЕ

По мнению большинства исследователей, «дитя» в этом стихотворении — дух Свободы, «старуха» — современное Блейку общество. Стихи представляют собой аллегорию, изображающую тернистый и причудливый путь Свободы через века истории, как представлял себе этот путь автор. Свобода облагораживает общество. Однако, восторжествовав, Свобода отрицает самое себя (мотив, по всей вероятности, подсказанный событиями во Франции); Жизнь — вышедшая из огня дева — прогоняет такую Свободу (дряхлый старец, ищущий подругу в жертвы), но Земля (девочка, которая оказывается в руках старца) по-прежнему жаждет Свободы, и теперь уже Земля облагораживает старца — только для того, чтобы от этого союза родился Младенец, т. е. все тот же дух Свободы, и «все, как сказано, опять».

По другим толкованиям, «Странствие» — стихи о конечной бессмысленности жизни, пока она не достигает стадии Рая. В символике Блейка Вселенная представлена в процессе прохождения через четыре духовных состояния. Рай (Eden) — высшее единство Творца и его творения; Порождение (Generation) — распад органической связи между человеком и Богом, человеком и другими людьми; Беула (Beulah) — христианский идеал восстановления этой связи, который для Блейка и при условии его осуществления не означает обретенного Рая, ибо Беула рассматривается им только как Лимб; Ульро (Ulro) — мир современной Блейку действительности, Ад. Каждому из этих состояний присуща своя доминирующая «эмоция»: Раю — страсть, Порождению — интеллект, Беуле — милосердие и любовь, Ульро — желание и инстинкт. В «Странствии» содержится призыв к радикальному освобождению Поэтического Гения, таящегося в человеке и единственно способного открыть человечеству такие пути духовной жизни, которые сделают возможным истинный ее прогресс, а не механическое кружение на месте. Помимо евангельских мотивов, в стихотворении обнаруживаются отголоски мифа о Прометее и созданного Блейком мифа о Лосе (см. коммент. на с. 590).

Just as we reap in joy the fruit / Which we in bitter tears did sow — библейская реминисценция: "They that sow in tears shall reap in joy" (Psalms, 126: 5)

THE CRYSTAL CABINET

ХРУСТАЛЬНАЯ ШКАТУЛКА

Перекликается со стихотворением «Песня» из «Поэтических набросков». В символическом плане стихотворения изображено состояние Беулы (см. выше), для которого характерно триединство тела, интеллекта и страсти, однако четвертый компонент целостного человека — дух — еще отсутствует. Поэтому отношения между любящими перерастают в конфликтную ситуацию: оба стремятся подчинить другого своей воле — подлинный союз невозможен. Приводим перевод С. Маршака:

Хрустальный чертог

На вольной воле я блуждал

И юной девой взят был в плен.

Она ввела меня в чертог

Из четырех хрустальных стен.

Чертог светился, а внутри

Я в нем увидел мир иной:

Была там маленькая ночь

С чудесной маленькой луной.

Иная Англия была,

Еще неведомая мне, —

И новый Лондон над рекой,

И новый Тауэр в вышине.

Не та уж девушка со мной,

А вся прозрачная, в лучах.

Их было три — одна в другой.

О сладкий, непонятный страх!

Ее улыбкою тройной

Я был, как солнцем, освещен.

И мой блаженный поцелуй

Был троекратно возвращен.

Я к сокровеннейшей из трех

Простер объятья — к ней одной.

И вдруг распался мой чертог.

Ребенок плачет предо мной.

Лежит он на земле, а мать

В слезах склоняется над ним.

И, возвращаясь в мир опять,

Я плачу, горестью томим.

Приводим перевод Г. Кружкова:

Хрустальный Шкафчик

Я девой пойман был в лесу,

Где я плясал в тени густой.

В Хрустальный Шкафчик заключен,

На Ключик заперт золотой.

Тот Шкафчик гранями сиял —

Жемчужный, радужный, сквозной,

В нем открывался новый Мир

С волшебной маленькой Луной.

Там новый Лондон я узрел —

Деревья, шпили, купола;

В нем новый Тауэр стоял

И Темза новая текла.

И Дева — в точности, как та, —

Мерцала предо мной в лучах;

Их было три, одна в другой:

О тайный трепет, сладкий страх!

И очарованный трикрат,

Тройной улыбкой освещен,

Я к ней прильнул: мой поцелуй

Был троекратно возвращен.

Я руки алчно к ней простер,

Палимый лихорадкой уст...

Но Шкафчик раскололся вдруг,

Рассыпался, как снежный куст;

И, безутешное Дитя,

Я вновь рыдал в глуши лесной,

И бледная Жена в слезах,

Скорбя, склонялась надо мной.

Surrey bower — Во времена Блейка территория графства Сарри, славящегося парками и лесами, включала лондонский район Ламбет, где поэт жил в 1791—1800 гг.

a weeping Babe — ср. символику «Странствия»

AUGURIES OF INNOCENCE

ИЗРЕЧЕНИЯ НЕВИННОСТИ

По форме это произведение Блейка напоминает назидательные поэмы Кристофера Смарта (Ch. Smart, 1722-1771) «Песнь Давиду» (A Song to David, 1763) и Jubilitate Agno, в которых разнообразные явления окружающего мира сопоставляются с теми или иными библейскими образами или цитируемыми стихами из Евангелия. Вступительное четверостишие считается одной из афористических формулировок сущности романтизма.

Приводим его в переводе С. Маршака:

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир — в зерне песка,

В единой горсти — бесконечность

И небо — в чашечке цветка.

The game-cock clipt — петушиные бои были официально запрещены в Англии в 1849 г.

chafer = dark beetle

LONG JOHN BROWN AND LITTLE MARY BELL

ДЛИННЫЙ ДЖОН БРАУН И МАЛЮТКА МЭРИ БЭЛЛ

Отдельные исследователи, основываясь на сюжетном сходстве, усматривают в стихотворении перекличку с десятой новеллой третьего дня «Декамерона».

WILLIAM BOND

ВИЛЬЯМ БОНД

Then what have I to do with thee — см. ком-мент, к стихотворению «К Тирзе» («Песни Познания»)

Даты жизни и творчества Блейка

1757, 28 ноября — В семье Джеймса и Кэтрин Блейк родился сын Уильям.

1767 — Начинает посещать школу рисования на Стрэнде.

1771 — Становится учеником гравера Джеймса Бэзайра.

1776 — 1777 — Завершена книга «Поэтические наброски».

1779 — Начало профессиональной работы в качестве гравера у Джозефа Джонсона и других издателей и книготорговцев.

1780 — Знакомство с гравером Генри Фюзели, ставшим одним из ближайших друзей Блейка. Несколько рисунков выставлено в Королевской академии.

1782 — Женитьба на дочери зеленщика Кэтрин Софии Ваучер. Знакомство с художником Джоном Флаксменом, который вводит Блейка в салон Генри Мэтью.

1783 — Напечатан сборник «Поэтические наброски».

1784 — Совместно с гравером Джеймсом Паркером открывает собственную печатню на Броуд-стрит. Три года спустя печатня продана из-за угрозы банкротства. Написан «Остров на Луне», представляющий собой сатиру на Г. Мэтью и посетителей его салона.

1788 — 1789 — Первые издания, награвированные способом «иллюминованной печати» (афоризмы о «естественной религии», содержащие краткое изложение основных идей Блейка). Чтение Сведенборга «Мудрость ангелов»). Написана самая ранняя из «пророческих книг» «Тириэль».

1789 — «Книга Тэль». «Песни Неведения». Первые стихотворения так наз. «Манускрипта Россетти».

1790 — «Бракосочетание Рая и Ада».

1791 — «Французская революция». Рукопись набрана в типографии Дж. Джойсона и рассыпана ввиду гонений на вольнодумцев и друзей революционной Франции. «Видения дщерей Альбиона». «Америка». Знакомство с Томасом Баттсом, министерским чиновником, оказывавшим Блейку поддержку и материальную помощь до конца его жизни.

1794 — «Песни Познания». «Европа». «Первая книга Уризена».

1795 — «Книга Лоса». «Книга Ахании».

1796 — Иллюстрации к «Ночным мыслям» Эдуарда Юнга.

1797 — 1799 — Из-за отсутствия новых заказов Блейк оказывается на краю нищеты.

1800 — 1803 — Знакомство с Уильямом Хейли, пребывание в Фелпхеме (Сассекс). 1803, сентябрь — Возвращение в Лондон. 1805 — Иллюстрации к поэме «Могила» Э. Блэра. Издатель P. X. Кромек приобретает их за ничтожно малую цену.

1807 — 1808 — Иллюстрации к «Потерянному Раю» Мильтона.

1808 — 1809 — Награвирован «Мильтон» («пророческая книга», начатая примерно в 1804 г.).

1809, май — сентябрь — Выставка работ Блейка в галантерейной лавке его брага Джеймса.

1810 — Иллюстрации к «Кентерберийским рассказам» Джефри Чосера.

1811 — 1817 — Так наз. «темный период» биографии Блейка, относительно которого почти не сохранилось фактов и свидетельств.

1818 — Знакомство с Джоном Линеллом и молодыми художниками его круга, преклонявшимися перед Блейком.

1820 — Награвирован «Иерусалим» («пророческая книга», начатая примерно в 1804 г.).

1821 — По заказу Т. Баттса выполнены иллюстрации к «Книге Иова» (акварели).

1822 — Поощрительная премия Королевской академии (25 фунтов стерлингов).

1825 — Награвированы иллюстрации к «Книге Иова» (отпечатаны в марте 1826 г.).

1825 — 1826 — По заказу Дж. Линелла выполнены иллюстрации к «Божественной комедии» Данте.

1827, 12 августа — Смерть Уильяма Блейка. Кэтрин Блейк умерла 18 октября 1831 г.

notes

Примечания

1

Свод поэм, получивший в позднейших исследованиях название «пророческие книги», создавался Блейком на протяжении трех десятилетий — приблизительно с 1789 по 1820 гг. Единство этому циклу придает, главным образом, воплотившаяся в нем поэтическая философия и мифология Блейка. Современные литературоведы выделяют в «пророческих книгах» несколько внутренних циклов:

1) ранние «пророчества» — «Тириэль», «Книга Тэль», еще достаточно традиционные по образности и художественным мотивам;

2) поэмы, непосредственно связанные с политическими событиями конца XVIII в. — «Французская революция», «Америка», «Европа», отчасти «Видения дщерей Альбиона»;

3) так наз. «малые пророческие книги», содержащие в себе блейковское истолкование мифа о грехопадении и критику канонической христианской теологии, — «Первая книга Уризена», «Книга Ахании», «Книга Лоса»;

4) философские поэмы, представляющие собой изложение важнейших космогонических, теологических, нравственных и художественных идей Блейка, — «Бракосочетание Рая и Ада», «Мильтон», «Иерусалим»

(подобную классификацию см., напр., в кн.: Martin К. Nurmi. Villiam Blake. Lnd., 1975).

2

Фр. В. Шеллинг. Философия искусства. М., 1966, с. 139.

3

Фр. В. Шеллинг. Философия искусства. М., 1966, с. 147—148.

4

А. И. Герцен. Собр. соч. в 9-ти тт., т. 9. М., 1958, с. 118, 119.

5

Наше отечественное литературоведение всегда рассматривало Блейка в социально-историческом контексте его эпохи (см. работы А. А. Елистратовой, В. М. Жирмунского, Е. А. Некрасовой и др.).

Table of Contents

Стихотворения: Сборник

Songs of Innocence Песни Неведения

Introduction

Introduction

Вступление Перевод С. Маршака

Вступление Перевод С. Степанова

Вступление Перевод В.Топорова

The Shepherd

The Shepherd

Пастух Перевод С. Маршака

Пастух Перевод С. Степанова

Пастух Перевод В. Микушевича

The Echoing Green

The Echoing Green

Звонкий Луг

Смеющееся эхо Перевод С. Маршака

Зеленое ау Перевод В.Топорова

Эхо в Зеленом Перевод В. Микушевича

The Lamb

The Lamb

Ягненок Перевод В. Топорова

Агнец Перевод В. Микушевича

Агнец Перевод С. Маршака

Агнец Перевод С. Степанова

The Little Black Boy

The Little Black Boy

Черный мальчик Перевод С. Степанова

Черный мальчик Перевод С. Маршака

Негритенок Перевод В. Топорова

The Blossom

The Blossom

Цветок Перевод С. Степанова

Цветок Перевод В. Микушевича

The Chimney Sweeper

The Chimney Sweeper

Маленький трубочист Перевод С. Маршака

Маленький трубочист Перевод В. Топорова

Маленький трубочист Перевод С. Степанова

Трубочист Перевод В. Микушевича

The Little Boy Lost

The Little Boy Lost

Заблудившийся мальчик Перевод В. Топорова

Заблудившийся мальчик Перевод С. Маршака

Заблудившийся сын Перевод С. Степанова

The Little Boy Found

The Little Boy Found

Мальчик найденный Перевод В. Топорова

Мальчик найденный Перевод С. Маршака

Обретенный сын Перевод С. Степанова

Laughing Song

Laughing Song

Смеющаяся песня Перевод С. Маршака

Смешливая песнь Перевод В. Микушевича

Веселая песня Перевод С. Степанова

A Cradle Song

A Cradle Song

Колыбельная песня Перевод К. Бальмонта

Колыбельная Перевод С. Степанова

Колыбельная Перевод В. Микушевича

The Divine Image

The Divine Image

По образу и подобию Перевод В. Топорова

Святой образ Перевод С. Степанова

Holy Thursday

Holy Thursday

Святой четверг Перевод В. Топорова

Святой четверг Перевод С. Степанова

Святой четверг Перевод В. Микушевича

Святой четверг Перевод С. Маршака

Night

Night

Ночь Перевод С. Маршака

Ночь Перевод С. Степанова

Ночь Перевод В.Топорова

Spring

Spring

Весна Перевод С. Степанова

Весна Перевод С. Маршака

Весна Перевод В. Микушевича

Nurse's Song

Nurse's Song

Нянюшкина песня Перевод В. Микушевича

Песня няни Перевод С. Степанова

Infant Joy

Infant Joy

Дитя-радость Перевод С. Маршака

Малютка-радость Перевод В. Микушевича

Дитя-радость Перевод С. Степанова

A Dream

A Dream

Сон Перевод В. Топорова

Сон Перевод С. Степанова

On Another's Sorrow

On Another's Sorrow

О скорби ближнего Перевод С. Маршака

О скорби ближнего Перевод С. Степанова

Горе другого Перевод В. Микушевича

Songs of Experience Песни Познания

Introduction

Introduction

Вступление Перевод В. Топорова

Вступление Перевод С. Степанова

Earth's Answer

Earth's Answer

Ответ Земли. Перевод В. Топорова

Ответ Земли. Перевод С. Степанова

The Clod and the Pebble

The Clod and the Pebble

Ком Земли и Камень. Перевод В. Топорова

Ком Глины и Камень. Перевод С. Степанова

Holy Thursday

Holy Thursday

Святой четверг. Перевод В. Топорова

Святой четверг. Перевод С. Маршака

Святой четверг. Перевод С. Степанова

*Святой четверг. Перевод В. Микушевича

The Little Girl Lost

The Little Girl Lost

Заблудившаяся дочь. Перевод С. Степанова

Заблудшая дочь. Перевод В. Микушевича

The Little Girl Found

The Little Girl Found

Обретенная дочь. Перевод С. Степанова

Обретенная дочь. Перевод В. Микушевича

The Chimney Sweeper

The Chimney Sweeper

Маленький трубочист.  Перевод С. Степанова

Маленький трубочист. Перевод В. Топорова

Nurse's Song

Nurse's Song

Песня няни. Перевод С. Степанова

*Нянюшкина песня. Перевод В. Микушевича

The Sick Rose

The Sick Rose

Чахнущая роза. Перевод С. Степанова

Больная роза. Перевод В. Потаповой

Больная роза. Перевод А. Парина

The Fly

The Fly

Мотылек. Перевод С. Степанова

Муха. Перевод С Маршака

Мотылек. Перевод В. Топорова

The Angel

The Angel

Ангел. Перевод С. Степанова

Ангел. Перевод В. Топорова

The Tyger

The Tyger

Тигр. Перевод В. Топорова

Тигр. Перевод К. Бальмонта

Тигр. Перевод С Маршака

Тигр. Перевод С. Степанова

My Pretty Rose-Tree

My Pretty Rose-Tree

Мой розовый куст. Перевод В. Топорова

Мой милый розовый куст.  Перевод С. Степанова

Ah! Sun-flower

Ah! Sun-flower

Ах! Подсолнух! Перевод В. Топорова

Ах, Подсолнух... Перевод С. Степанова

The Lily

The Lily

Лилея. Перевод Л. Парина

Лилея. Перевод С. Маршака

Лилии. Перевод В. Потаповой

Лилия. Перевод С. Степанова

The Garden of Love

The Garden of Love

Сад Любви. Перевод В. Топорова

Сад Любви. Перевод В. Потаповой

Сад Любви. Перевод С. Степанова

The Little Vagabond

The Little Vagabond

Маленький бродяга. Перевод С. Степанова

Маленький бродяжка. Перевод С. Маршака

Сорванец. Перевод В. Топорова

London

London

Лондон. Перевод С. Маршака

Лондон. Перевод В. Топорова

*Лондон. Перевод В. Микушевича

Лондон. Перевод С. Степанова

The Human Abstract

The Human Abstract

Человеческая абстракция. Перевод С. Маршака

Человеческая сущность. Перевод С. Степанова

*Человеческое измышление.  Перевод В. Микушевича

Infant Sorrow

Infant Sorrow

Дитя-горе. Перевод В. Топорова

Дитя-горе. Перевод С. Степанова

A Poison Tree

A Poison Tree

Древо яда. Перевод С Маршака

Древо яда. Перевод С Степанова

* Ядовитое дерево. Перевод В. Микушевича

A Little Boy Lost

A Little Boy Lost

Заблудший сын. Перевод С. Степанова

Заблудившийся мальчик. Перевод С. Маршака

*Заблудший мальчик. Перевод В. Микушевича

A Little Girl Lost

A Little Girl Lost

Заблудшая девочка. Перевод В. Топорова

Заблудшая дочь. Перевод С. Степанова

То Tirzah

То Tirzah

К Тирзе. Перевод В. Топорова

К Фирце. Перевод С. Степанова

The Schoolboy

The Schoolboy

Ученик. Перевод С. Степанова

Школьник. Перевод С. Маршака

*Школьник. Перевод В. Микушевича

The Voice of the Ancient Bard

The Voice of the Ancient Bard

Глас древнего барда. Перевод С. Степанова

Голос древнего барда. Перевод В. Микушевича

From "Poetical Sketches" Из книги "Поэтические наброски"

Song

Song

Песня Перевод С. Маршака

То Spring

То Spring

К Весне. Перевод В. Потаповой

То Summer

То Summer

К лету. Перевод В. Потаповой

To Autumn

To Autumn

К Осени. Перевод В. Потаповой

То Winter

То Winter

К Зиме. Перевод В. Потаповой

Mad Song

Mad Song

Безумная песня. Перевод Л. Парина

То the Muses

То the Muses

К музам. Перевод В. Потаповой

Blind Man's Buff

Blind Man's Buff

Игра в жмурки. Перевод С. Маршака

Gwin, King of Norway

Gwin, King of Norway

Король Гвин. Баллада. Перевод С. Маршака

From "King Edward the Third"

From "King Edward the Third"

Песня менестреля. Перевод Л. Шараповой

From "An Island in the Moon" Стихи из "Острова на Луне"

To be or not to be

To be or not to be

«Быть иль не быть, вот в чем...» Перевод В. Топорова

Leave, О leave me to my sorrows;

Leave, О leave me to my sorrows;

«Предоставь меня печали!..» Перевод В. Потаповой

From "The Rossetti Manuscript" Из "Манускрипта Россетти"

(1789-1793)

"Never seek to tell thy love..."

"I saw a Chapel all of gold..."

"I asked a thief to steal me a peach..."

"I heard an Angel singing..."

A Cradle Song

"I fear'd the fury of my wind..."

Infant Sorrow

"Thou hast a lap full of seed..."

In a Mirtle Shade

To Nobodaddy

The Wild Flower's Song

"О lapwing! thou fliest around the heath..."

Soft Snow

Merlin's Prophecy

Day

"Why should I care for the men of Thames..."

"Abstinence sows sand all over..."

"If you trap the moment before it's ripe..."

"Не who bends to himself a Joy..."

Riches

An Answer to the Parson

"Soft deceit & idleness..."

"Let the Brothels of Paris be opened..."

(1800-1803)

"My Spectre around me night and day..."

"When Klopstock England defied..."

"Mock on, mock on, Voltaire, Rousseau..."

"When a man has married a wife..."

On the Virginity of the Virgin Mary and Johanna Southcott

Morning

"Now Art has lost its mental charms..."

(1808-1811)

To F[laxman]

"Here lies John Trot, the friend of all mankind..."

"I was buried near this dyke..."

"My title as a genius thus is prov'd..."

"Grown old in Love..."

"All pictures that's panted with sense and with thought..."

"Why was Cupid a boy..."

"I asked my dear friend Orator Prig..."

"Having given great offence by writing in prose..."

"Some people admire the work of a fool..."

"Since all the riches of this world..."

"I rose up at the dawn of day..."

The  Pickering Manuscript Манускрипт Пикеринга 1800-1803

The Smile

The Smile

Улыбка. Перевод А. Парина

The Golden Net

The Golden Net

Златая сеть. Перевод В. Потаповой

The Mental Traveller

The Mental Traveller

Странствие. Перевод В. Топорова

The Land of Dreams

The Land of Dreams

Юдоль Грез. Перевод В. Топорова

Mary

Mary

Мэри. Перевод С. Маршака

The Crystal Cabinet

The Crystal Cabinet

Хрустальная шкатулка. Перевод В. Топорова

The Grey Monk

The Grey Monk

Серый монах. Перевод В. Топорова

Auguries of Innocence

Auguries of Innocence

Изречения невинности. Перевод В. Топорова

Long John Brown and Little Mary Bell

Long John Brown and Little Mary Bell

Длинный Джон Браун и малютка Мэри Бэлл. Перевод С. Маршака

William Bond

William Bond

Вильям Бонд. Перевод В. Топорова

Величие Блейка А.Зверев

Комментарии А.Зверев

Комментарии

Songs of Innocence and of Experience, Shewing the Two Contrary States of the Human Soul

Песни Неведения и Познания, изображающие два противоположных состояния человеческой души

SONGS OF INNOCENCE ПЕСНИ НЕВЕДЕНИЯ

SONGS OF EXPERIENCE ПЕСНИ ПОЗНАНИЯ

From "Poetical Sketches"

Из книги «Поэтические Наброски»

SONG ПЕСНЯ

TO SPRING К ВЕСНЕ

ТО WINTER К ЗИМЕ

MAD SONG БЕЗУМНАЯ ПЕСНЯ

ТО THE MUSES К МУЗАМ

BLIND MAN'S BUFF ИГРА В ЖМУРКИ

GWIN, KING OF NORWAY КОРОЛЬ ГВИН

FROM "KING EDWARD THE THIRD" ПЕСНЯ МЕНЕСТРЕЛЯ

From "An Island in The Moon" Стихи из «Острова на Луне»

From "The Rossetti Manuscript"

Из «Манускрипта Россетти»

1789—1793

1800—1803

1808—1811

THE PICKERING MANUSCRIPT

МАНУСКРИПТ ПИКЕРИНГА

THE SMILE УЛЫБКА

THE GOLDEN NET ЗЛАТАЯ СЕТЬ

THE MENTAL TRAVELLER СТРАНСТВИЕ

THE CRYSTAL CABINET ХРУСТАЛЬНАЯ ШКАТУЛКА

AUGURIES OF INNOCENCE ИЗРЕЧЕНИЯ НЕВИННОСТИ

LONG JOHN BROWN AND LITTLE MARY BELL ДЛИННЫЙ ДЖОН БРАУН И МАЛЮТКА МЭРИ БЭЛЛ

WILLIAM BOND ВИЛЬЯМ БОНД

Даты жизни и творчества Блейка

Примечания

1

2

3

4

5