- Агата Кристи

- Хлопоты в Польенсе

- Майор Уилбрехем ищет опасностей

- Любовный детектив

- Собака, которая не лает

- Цветы магнолии

- Дом грез

- Актриса

- На грани

- Золото острова Мэн

- Ради самого дорогого

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

Агата Кристи

«Хлопоты в Польенсе»

Хлопоты в Польенсе

Ранним утром мистер Паркер Пайн сошел в Пальме с борта теплохода, доставившего его на Майорку из Барселон. Разочарование последовало незамедлительно.

Отели были переполнены!

Лучшее, что ему смогли предложить в центре города, это душная каморка с окнами во внутренний двор. К этому мистер Паркер Пайн не был готов совершенно. Владелец отеля, однако, остался равнодушен к его горю.

— А что вы хотели? — пожал он плечами.

Пальма стала модным местом. Курс валюты благоприятствовал. Англичане, американцы — все! — ехали зимой на Майорку и забивали ее до отказа. Сомнительно, чтобы английскому джентльмену удалось пристроиться где-нибудь еще — ну разве на Форментере, который иностранцы обходят стороной по причине безумных цен.

Мистер Паркер Пайн выпил кофе с булочкой и отправился было осматривать собор, но по дороге обнаружил, что совершенно не в настроении наслаждаться прелестями архитектуры.

Вместо этого он завязал весьма плодотворную беседу, протекавшую на ужасни смеси французского и испанского языков, с каким-то дружелюбным таксистом, обсудив с ним поочередно достоинства и преимущества Сольера, Алькудии, Польенсы и Форментера, где, оказывается, были приличные, но слишком уж дорогие гостиницы.

Мистера Паркера Пайна волновал вопрос: насколько дорогие.

— Нелепо, абсурдно дорогие, — уверял таксист. — Понятно ведь, что англичане и едут-то сюда из-за умеренных цен.

— Несомненно, — согласился мистер Паркер Пайн, — но, любопытства ради: сколько же стоит проживание на Форментере?

— Вы не поверите, — сказал таксист.

— Ничего страшного, — успокоил его мистер Паркер Пайн, — так сколько же?

Таксист, удивленный его настойчивостью, выдавил точную цифру.

Закаленного претензиями иерусалимских и египетских гостиниц мистера Паркера Пайна она не испугала.

Сделка состоялась, багаж мистера Паркера Пайна был погружен — или, скорее, заброшен — в такси, и оно принялось колесить по острову с заездами в отели подешевле, но с Форментером в качестве конечной цели.

Однако они так и не добрались до этого оплота плутократии[1] по той причине, что, выбравшись из путаницы узеньких улочек Польенсы и двигаясь изогнутой линией побережья, обнаружили расположенный у самого моря отель “Пино д'Оро” — небольшое строение, очертания которого расплывались в утренней дымке ясного дня, подобно краскам на загадочных японских акварелях. Едва завидев его, мистер Паркер Пайн понял, что хочет жить здесь — и только здесь. Он остановил такси и проследовал внутрь, надеясь обрести наконец пристанище.

Пожилая чета, владевшая отелем, не знала ни английского, ни французского. Вопрос тем не менее был улажен. Мистера Паркера Пайна поместили в номере с видом на море, его багаж подняли туда же, и таксист, поздравив своего пассажира с чудесным избавлением от чудовищных поборов “этих новых отелей” и получив плату, отбыл, по-испански жизнерадостно с ним распрощавшись.

Взглянув на часы и обнаружив, что не было еще и десяти, мистер Паркер Пайн вышел на маленькую террасу, залитую первыми лучами солнца, и — второй раз за это утро — попросил кофе и булочек.

Кроме его столика на террасе стояли еще три: с одного как раз прибирали, два других были заняты. За соседним расположилось немецкое семейство: отец, мать и две взрослые дочери. Дальше, в самом углу террасы, сидели, без всякого сомнения, англичане: мать и сын.

Женщине было около пятидесяти пяти: седые волосы приятного оттенка, практичные, не слишком модные твидовые жакет и юбка и та особая невозмутимость, которая вырабатывается у привыкших много путешествовать англичанок.

Молодому человеку, который сидел против нее, на вид можно было дать лет двадцать — двадцать пять, и он тоже был совершенно типичным представителем своего класса и своего возраста. Особенно хорош собой он не был, но назвать его невзрачным тоже бы никто не решился; он был не высок и не низок и, судя по тому, как заботливо он ухаживал за своей матерью и по веселому смеху, доносившемуся с их стола, находился с ней в самых дружеских отношениях.

За разговором женщина заметила появление мистера Паркера Пайна. Ее взгляд скользнул по нему с благовоспитанным безразличием. Но он понял, что оценен по достоинству. То есть как англичанин и джентльмен, заслуживающий того, чтобы, при случае, обратиться к нему с вежливой и ни к чему не обязывающей фразой.

Никаких особенных возражений на этот счет у мистера Паркера Пайна не было. Соотечественники, мужчины и женщины, которых он встречал за границей, слегка утомляли его, но он был отнюдь не прочь какое-то время провести в дружеской беседе. Тем более что попытка уклониться от общения в таком маленьком отеле могла бы вызвать напряженность. Эта же женщина, он был уверен, в совершенстве владела тем, что он называл про себя “гостиничным этикетом”.

Молодой человек сказал что-то, рассмеялся и ушел с террасы. Его мать взяла свою сумочку, газеты и, усевшись лицом к морю — спиной к мистеру Паркеру Пайну, — развернула номер “Дейли мейл”.

Когда, допив кофе, мистер Паркер Пайн снова взглянул в ее направлении, он невольно насторожился: над безмятежным течением его отпуска нависла страшная угроза. Спина женщины говорила об этом с безжалостной выразительностью. В свое время мистер Паркер Пайн немало повидал таких спин. Ее напряженная неподвижность — мистеру Паркеру Пайну не нужно было видеть лица женщины — со всей определенностью говорила, что в ее глазах блестят слезы, удерживаемые лишь огромным усилием воли.

Мистер Паркер Пайн тихонько поднялся и, точно старый матерый кролик — мечта браконьера, крадучись проскользнул в отель. Менее получаса назад его пригласили расписаться в книге для гостей. И сейчас его аккуратно выведенная роспись значилась там: “К. Паркер Панн, Лондон!” Несколькими строчками выше расписались некие миссис Р. Честер и мистер Бэзил Честер, Холм-парк, Девон.

Схватив перо, мистер Паркер Пайн поспешно написал прямо на своей прежней подписи: “Кристофер Пайн”. Но если в Польенсе на миссис Р. Честер обрушилось несчастье, следовало постараться ограничить ее возможность обратиться за советом к мистеру Паркеру Пайну.

Количество встреченных за границей соотечественников, заметивших его объявление и знающих его имя постоянно удивляло достойного джентльмена. В Англии тысячи людей, ежедневно читающих “Таймс”, совершенно искренне могли бы сказать, что в жизни о нем не слыхали. На чужбине, однако, как он начал подозревать, они читают вести с родины куда более вдумчиво. Ни одна мелочь не ускользала от их внимания — даже колонка объявлений.

Ему уже неоднократно отравляли отдых, заставляя заниматься чужими проблемами, начиная с убийства и заканчивая попыткой шантажа. И теперь на Майорке мистер Паркер Пайн был полон решимости оградить свой покой. Инстинкт же подсказывал ему, что расстроенная пожилая леди могла серьезно этому помешать.

Мистер Паркер Пайн премило устроился в “Пино д'Оро”. Неподалеку находился отель побольше, “Марипоза”, где проживало множество англичан. Все окрестности были буквально заполнены художниками. По берегу моря можно было прогуляться до рыбацкой деревеньки, где располагался уютный бар, обжитый отдыхающими. Все было очень тихо и мирно. Девушки расхаживали в джинсах и цветастых косынках, которыми укрывали верхнюю часть своего тела. Длинноволосые юноши в беретах, толкущиеся “У Мака”, распространялись на такие темы, как ложные ценности и абстракционизм[2] в искусстве.

На следующий после прибытия день мистер Паркер Пайн удостоился со стороны миссис Честер нескольких светских фраз, насчет очарования местной природы и надежд на хорошую погоду. Затем миссис Честер немного поболтала с немецкой леди о вязании и перемолвилась парой слов о политической нестабильности с двумя джентльменами из Дании, тратившими весь свой досуг на то, чтобы от рассвета до заката бродить по окрестностям В лице юного Бэзила Честера мистер Паркер Пайн обнаружил исключительно приятного собеседника. Молодой человек неизменно называл его “сэр” и вежливо выслушивал все, что бы ему ни вздумалось сообщить. Иногда вечерами после ужина они втроем усаживались на террасе, попивая кофе. На третий день Бэзил, просидев с ними минут десять или около того, ушел, оставив старших наедине.

Они побеседовали о цветах, их выращивании, плачевном состоянии английского фунта, растущей дороговизне отдыха во Франции и трудностях, с которыми в наши дни сталкивается англичанин, желая получить в пять часов прилично заваренный чай.

И каждый вечер мистер Паркер Пайн замечал, как предательски начинают дрожать губы миссис Честер, когда ее сын покидал их. Однако она быстро справлялась со своими чувствами, и беседа непринужденно и мило текла в обозначенном выше русле.

Мало-помалу в их разговорах начал появляться образ Бэзила: какой он был — примерный ученик в школе (представляете, он был среди одиннадцати первых!), как все его любили, как гордился бы им отец, будь он жив, и какой он всегда покладистый, за что миссис Честер так ему благодарна.

— Разумеется, я постоянно твержу ему, что он должен быть с молодежью, но, знаете, ему, кажется, куда больше нравится мое общество, — заметила она с ноткой явного удовлетворения.

И вот тут-то мистер Паркер Пайн забыл об осторожности и, вместо того чтобы ответить одной из тактичных фраз, которые так легко ему удавались, заметил:

— Да, конечно, Здесь очень много молодежи. Не в отеле — в окрестностях.

Миссис Честер тут же помрачнела.

— Да, здесь столько художнике в, — недовольно отозвалась она. — Я, наверное, страшно старомодна, но, в конце концов, я же не против настоящего искусства; к сожалению, для большинства этих молодых людей живопись всего лишь отличный повод бездельничать и везде слоняться. А видели бы вы, сколько они пьют… И девушки тоже.

На следующий день Бэзил сказал мистеру Паркеру Пайну:

— Просто здорово, что вы здесь оказались, сэр. Я имею в виду, для моей матери. Так хорошо, что у нее теперь есть с кем поговорить вечерами…

— А что же вы делали, когда были здесь раньше?

— В основном играли в пикет[3].

— Понятно.

— Только он очень быстро надоедает, этот пикет. Понимаете, у меня здесь появились друзья — страшно веселая компания. Сомневаюсь, чтобы мама одобряла моих новых знакомых.

Он рассмеялся, считая, видно, что это очень забавно.

— Она, знаете, ужасно старомодна. Ее шокируют даже девушки в джинсах!

— Шокируют, — подтвердил мистер Паркер Пайн.

— Я ей говорю: нужно жить в ногу со временем… А у нас в Девоне девушки такие скучные…

— Понимаю, — сказал мистер Паркер Пайн. Все это немало его занимало. Перед ним разворачивалась маленькая драма, в которой ему не было нужды участвовать.

А затем случилось худшее — худшее из того, что, по мнению мистера Паркера Пайна, могло с ним случиться. В местном кафе, в присутствии миссис Честер, он столкнулся с некой экзальтированной особой, остановившейся в Марипозе и — о, ужас! — знакомой с ним.

— Кого я вижу! Да неужто это сам мистер Паркер Пайн? Единственный и неповторимый? — тут же взвизгнула она. — Да не с кем-нибудь, а с Аделой Честер! Вы знакомы? Правда? Остановились в одном и том же отеле? Адела, это же настоящий волшебник, восьмое чудо света, человек, уничтожающий все твои беды одним мановением руки. Как? Ты не знаешь? Не может быть, уж наверное, ты о нем слышала. Ну, как же? Неужели ты не читала его объявления? “Если у вас проблемы, обращайтесь к мистеру Паркеру Пайну”. Для него нет решительно ничего невозможного. Семейную пару, готовую перегрызть друг другу глотки, он мигом превратит в образцовую семью. Если вы разочаровались в жизни, он обеспечит вам незабываемые впечатления! Говорю тебе: этот человек — волшебник!

Она еще долго пела ему дифирамбы, изредка прерываемые робкими возражениями мистера Паркера Пайна, которому очень не понравилась задумчивость, появившаяся в обращенном на него взгляде миссис Честер. Еще меньше ему понравилось, когда он увидел ее, возвращающуюся вечером с пляжа, оживленно беседуя с неугомонной поклонницей его талантов.

Развязка наступила скорее, чем он ожидал. Тем же вечером, после кофе, миссис Честер решительно предложила:

— Давайте пройдемте в маленький салон, мистер Пайн. Я хотела бы поговорить с вами.

Мистер Паркер Пайн поклонился и покорился неизбежному.

Самообладание, видимо, уже начало изменять миссис Честер. Как только двери салона закрылись за ними, оно рухнуло. Миссис Честер села в кресло и залилась слезами.

— Мой мальчик, мистер Паркер Пайн! Вы должны спасти его. Мы должны спасти его! Мое сердце разрывается.

— Милая моя леди, как человек совершенно посторонний…

— Нина Уичерли говорит, что вы можете все. Говорит, я должна полностью вам довериться. Советует ничего от вас не скрывать — и тогда вы непременно поможете.

Прокляв про себя восторженную Нину Уичерли, мистер Паркер Пайн смирился и приступил к делу.

— Что ж, давайте проясним ситуацию. Женщина, я полагаю?

— Он говорил вам о ней?

— Я догадался.

Слова неудержимым потоком хлынули из миссис Честер. Девица чудовищна. Пьет, сквернословит и носит на себе так мало одежды, что не всякий эту одежду разглядит. Еще у нее есть сестра, которая живет здесь же, а у той — муж художник и датчанин. Общество, в котором они вращаются, не менее ужасно. Половина из них живет друг с другом, не состоя в браке. Бэзил совершенно переменился. Он всегда был таким тихим, спокойным мальчиком… Интересовался серьезными вещами… Думал заняться археологией…

— Вот! — заметил мистер Паркер Пайн. — А природа этого не терпит.

— То есть?

— Для молодого человека противоестественно интересоваться серьезными вещами. Он должен интересоваться девушками, Причем как можно в большем количестве и наиболее ужасными.

— Умоляю вас, не шутите так, мистер Паркер Пайн.

— Я абсолютно серьезен. Кстати, не та ли эта девушка, что была с вами вчера за чаем?

Мистер Паркер Пайн отлично ее помнил: серые фланелевые брюки, алый платок, небрежно завязанный узлом между лопатками, ярко-красная помада… Еще он помнил, что чаю она предпочла коктейль.

— Так вы ее видели? Чудовище, не правда ли? Раньше Бэзил восхищался совершенно другими девушками.

— Вам не кажется, что вы оставляли ему не слишком много возможностей восхищаться девушками?

— Я?

— Ему слишком нравилось ваше общество! Скверно… Однако, думаю, все обойдется, если только вы не будете торопить события.

— Вы не понимаете! Он хочет жениться на этой… Бетти Грегг! Они уже помолвлены.

— Дело зашло так далеко?

— Да. Мистер Паркер Пайн, вы обязаны что-то сделать. Предотвратить эту ужасную женитьбу. Эта девица разрушит моему мальчику всю жизнь.

— Жизнь человека может разрушить только он сам — и никто другой.

— Жизнь Бэзила можно разрушить! — уверенно заявила миссис Честер.

— Бэзил меня не беспокоит, — заметил мистер Паркер Пайн.

— Вас что же, беспокоит эта девица?

— Нет, миссис Честер, вы. Точнее, личность, которую вы в себе губите.

Миссис Честер взглянула на него с некоторым недоумением.

— Что есть жизнь между двадцатью и сорока годами? — вопросил мистер Паркер Пайн. — Темница, сотканная из межличностных эмоциональных связей! Так есть и так должно быть. Это жизнь. Но позже.., позже она вступает в новое качество. Вы можете размышлять, наблюдать ее со стороны, узнавать кое-что новое о людях и почти всю правду о себе. Жизнь становится настоящей, она обретает смысл. Вы видите ее в целом — не как отдельный эпизод, в котором вы задействованы как актер на сцене. Ни один мужчина и ни одна женщина не может считать себя совершенно самой собой до сорока пяти. Только тогда индивидуальность получает шанс проявиться.

— Но я была так занята Бэзилом… Он был для меня всем.

— А не должен был быть. За это вы теперь и расплачиваетесь. Любите его сколько угодно, только не забывайте, что вы — Адела Честер, личность, а не только мать Бэзила.

— Если его жизнь будет разрушена, это разобьет мне сердце, — возразила мать Бэзила.

Мистер Паркер Пайн взглянул на ее тонкое лицо, на печально опущенные уголки губ… Она все еще была привлекательной женщиной. Он не хотел, чтобы она страдала.

— Что ж, я посмотрю, что можно сделать, — сказал он и отправился разыскивать Бэзила.

Тот, казалось, давно уже мечтал поговорить с Паркером Пайном и принялся с жаром отстаивать свои позиции.

— Все это чертовски неприятно. С матерью говорить без толку. Предрассудки, ограниченность. Если бы только она от этого избавилась, то увидела бы, какая Бетти замечательная и…

— А что сама Бетти? Бэзил вздохнул.

— Черт! С ней тоже нелегко. Если бы она хоть чуточку уступила — я имею в виду, хоть день не красила губы… Может, в этом все дело. Но такое чувство, что при матери она просто из кожи вон лезет, чтобы выглядеть еще — ну.., современней, что ли…

Мистер Паркер Пайн улыбнулся.

— Мать и Бетти — самые дорогие для меня люди! — раздраженно продолжал Бэзил. — Кажется, могли бы и поладить.

— В жизни не все идет так, как нам того хочется, молодой человек, — заметил мистер Паркер Панн.

— Вот если бы мы сейчас пошли к Бетти и вы поговорили бы с ней обо всем этом?

Мистер Паркер Пайн с готовностью принял приглашение.

Бетти с сестрой и ее мужем жили в небольшом ветхом строении чуть в стороне от моря. Их быт радовал простотой. Обстановка состояла из стола, кроватей и трех стульев. Встроенный в стену буфет, помимо самой необходимой посуды, был пуст.

Ганс оказался беспокойным молодым человеком с огромной копной непослушных светлых волос. Он изъяснялся на ломаном английском, делал это с невероятной скоростью и при этом неутомимо расхаживал по комнате. Стелла, его жена, была маленькой и милой. У Бетти Грегг оказались рыжие волосы, веснушки и озорные глаза. Мистер Паркер Пайн отметил, что накрашена она куда меньше, чем это было вчера в “Пино д'Оро”.

Она подала ему коктейль и подмигнула.

— Вас тоже втянули в эту заварушку?

Мистер Паркер Пайн кивнул.

— И на чьей же вы стороне, господин судья? Молодых влюбленных или непримиримой леди?

— А можно задать вам один вопрос?

— Конечно.

— Много ли такта вы проявляете в этой истории?

— И не думала проявлять, — честно призналась мисс Грегг. — Как только я вижу эту дамочку, мне тут же хочется делать ей все назло.

Оглянувшись, она убедилась, что Бэзил находится вне пределов слышимости, и продолжила:

— Она меня просто бесит. Не отпускает Бэзила ни на шаг от своей юбки, а ему сколько лет-то уже! Мужчина, который позволяет так с собой обращаться, должен быть полным идиотом. А Бэзил вовсе не идиот. Просто она злоупотребляет своим положением.

— Ну, не так уж это и плохо. Не совсем, как говорится, в духе времени, но и только.

Бетти Грегг неожиданно подмигнула.

— Что-то вроде того, как прячут на чердак чиппендейловские[4] кресла, когда в моду входят викторианские?[5] А потом стаскивают их вниз и говорят: «Ну разве они не прекрасны?»

— Что-то в таком духе.

Бетти Грегг задумалась.

— Может, вы и правы. Буду с вами откровенной. Бэзил сам во всем виноват. Видели бы вы, как он боялся, что я произведу плохое впечатление на его обожаемую матушку. Меня это просто из себя выводило. Подозреваю, надави она на него посильнее, он бы тотчас же меня бросил.

— Возможно, — согласился мистер Паркер Пайн, — если б она нашла правильный подход.

— Уж не собираетесь ли вы ей его подсказать? Сама-то она ни за что не додумается. Будет упорно сидеть с осуждающим видом, а этого явно маловато. Но с вашей подсказки…

Она закусила губу и подняла на мистера Паркера Пайна свои голубые глаза.

— Знаете, а я ведь о вас слышала. Считается, что вы больше других знаете о человеческой натуре. И что же вы думаете о нас с Бэзилом? Есть у нас шанс или нет?

— Сначала я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Тест на совместимость? Отлично, давайте.

— Вы закрываете окна на ночь?

— Никогда. Люблю свежий воздух.

— У вас с Бэзилом одинаковые предпочтения в пище?

— Да.

— Вы любите ложиться рано или поздно?

— Ну, между нами говоря, рано. Если не лягу спать в половине одиннадцатого, то вся измучаюсь, а утром буду чувствовать себя совершенно разбитой. Но, надеюсь, это между нами.

— Вы должны отлично подойти друг другу, — решил мистер Паркер Пайн.

— На редкость поверхностный тест.

— Отнюдь. Я знаю несколько браков, окончательно распавшихся только потому, что муж любил засиживаться до полуночи, а жена засыпала в половине десятого — или наоборот.

— Какая жалость, — заметила Бетти, — что люди не могут быть счастливы все одновременно. Представить только: я, Бэзил и его мать, благословляющая нас.

Мистер Паркер Пайн кашлянул.

— Думаю, — сказал он, — это можно устроить. Бетти недоверчиво посмотрела на него.

— Вы, часом, меня не дурачите?

Лицо мистера Паркера Пайна осталось бесстрастным.

Отчет, представленный им Аделе Честер, был успокаивающим, но не совсем определенным. В конце концов, помолвка далеко еще не женитьба. Сам он уезжает на неделю в Сольер и на время своего отсутствия рекомендует ей не обострять ситуацию. Пусть думают, что она уступила.

Он провел очаровательную неделю в Сольере.

По возвращении же обнаружил, что события приняли совершенно неожиданный оборот.

Первое, что он увидел, ступив на террасу “Пино д'Оро”, были миссис Честер и Бетти Грегг за чаем. Бэзила с ними не было. Миссис Честер выглядела постаревшей. Да и у Бетти вид был неважный. Казалось, она вообще забыла накраситься, а ее веки покраснели, словно она недавно плакала.

Они тепло его поприветствовали, но о Бэзиле не было сказано ни слова.

Неожиданно Бетти резко вдохнула, словно от острой боли, и мистер Паркер Пайн оглянулся.

По ступеням, ведущим на террасу с пляжа, поднимался Бэзил Честер. Рядом с ним шла девушка такой необыкновенной красоты, что просто дух захватывало. Кожа у нее была восхитительно смуглой, а фигура изумительно женственная, что никак нельзя было не заметить, учитывая, что скрывалась она лишь бледно-голубой призрачной хламидой[6]. Обилие румян цвета охры и ярко-оранжевая губная помада только подчеркивали ее удивительную красоту. Что до юного Бэзила, он, казалось, был совершенно не в силах оторвать от нее глаз.

— Ты сильно опоздал, Бэзил, — заметила его мать. — Ты же обещал повести Бетти ужинать.

— Ох, это я виновата, — томно протянула прекрасная незнакомка. — Но нам было так хорошо вместе…

— Ангел мой, — повернулась она к Бэзилу, — принеси мне что-нибудь покрепче.

Она скинула босоножки и вытянула восхитительные ноги с ухоженными ногтями изумрудно-зеленого оттенка — под цвет ногтям на руках.

На женщин она не обратила ни малейшего внимания, зато доверительно наклонилась к мистеру Паркеру Пайну.

— Ужасный остров, — сообщила она. — Я просто умирала от скуки, пока не повстречала Бэзила. Он такой душка!

— Мистер Паркер Пайн — мисс Рамона, — представила их друг другу миссис Честер.

Девушка поблагодарила ее небрежной улыбкой.

— Я буду звать вас просто Паркер, — решила она. — А вы зовите меня Долорес.

Вернулся Бэзил с напитками. Теперь мисс Рамона оказывала внимание (выражавшееся большей частью в томных взглядах) не только Бэзилу, но и мистеру Паркеру Пайну. Присутствия за столом других дам она как будто не замечала вовсе. Раз или два Бетти пыталась вступить в беседу, но всякий раз мисс Рамона смотрела на нее с величайшим удивлением и зевала.

Наконец она поднялась.

— Думаю, мне пора. Я остановилась в другом отеле. Кто-нибудь меня проводит? Бэзил поспешно вскочил.

— Бэзил, дорогой… — одернула его миссис Честер.

— Я скоро вернусь, ма.

— Разве можно огорчать маму? — поинтересовалась мисс Рамона ни у кого в особенности. — Примерные мальчики никогда так не поступают.

Бэзил покраснел и замялся. Долорес Рамона одарила мистера Паркера Пайна ослепительной улыбкой, кивнула в пространство рядом с миссис Честер и удалилась, сопровождаемая Бэзилом.

За столом воцарилось гнетущее молчание, и мистер Паркер Пайн совершенно не собирался нарушать его первым. Бетти, стиснув ладони, смотрела на море. Миссис Честер сидела красная, ее переполняло возмущение.

— Ну, и как вам наше новое знакомство? — прервала наконец тишину Бетти не совсем ровным голосом.

— Довольно.., э.., экзотично, — осторожно ответил мистер Паркер Пайн.

— Экзотично? — У Бетти вырвался нервный смешок.

— Она чудовищна, чудовищна! — воскликнула миссис Честер. — Бэзил, должно быть, сошел с ума!

— С Бэзилом все в порядке, — резко возразила Бетти.

— Ее ногти! — содрогнувшись от отвращения, вспомнила миссис Честер.

Неожиданно Бетти поднялась.

— Думаю, миссис Честер, мне лучше пойти домой. Бог с ним, с ужином.

— Но, дорогая, Бэзил будет так расстроен!

— Вы думаете? — коротко рассмеялась девушка. — И все же, я лучше пойду. Голова страшно разболелась.

Она улыбнулась им и ушла. Миссис Честер повернулась к мистеру Паркеру Пайну.

— Чего бы я только не отдала, чтобы мы никогда сюда не приезжали. Никогда!

Мистер Паркер Пайн сочувственно покачал головой.

— И зачем вы только уехали? — простонала миссис Честер. — Останься вы здесь, ничего этого не случилось бы. Отмалчиваться дальше было решительно невозможно.

— Милая моя леди, — ответил мистер Паркер Пайн. — Уверяю вас: когда дело касается хорошеньких девушек, я не имею на вашего сына ни малейшего влияния. У него, по-видимому, очень.., э.., впечатлительная натура.

— Он не был таким раньше, — возразила миссис Честер сквозь слезы.

— Ну, — заметил мистер Паркер Пайн с наигранной бодростью, — зато это новое увлечение, похоже, не оставило камня на камне от чувств, которые он питал к мисс Грегг. Этим ведь можно утешаться, верно?

— Не понимаю, о чем вы. Бетти — милое дитя и предана Бэзилу всей душой. Очень достойно переносит выпавшие нам испытания. Мой сын, должно быть, слеп.

Мистер Паркер Пайн выслушал это не моргнув глазом. Подобную непоследовательность он замечал в лучшей половине человечества и раньше. Поэтому он только мягко сказал:

— Ну-ну, какое там слеп. Просто увлечен.

— Эта особа — итальянка. Она решительно невозможна.

— Зато весьма привлекательна. Миссис Честер презрительно фыркнула. В этот момент на террасу взбежал Бэзил.

— Привет, ма! — бросил он. — Вот и я. А где Бетти?

— У нее разболелась голова, и она ушла домой. Что неудивительно.

— Опять, значит, дуется, — заметил Бэзил.

— Я считаю, твое отношение к Бетти совершенно недопустимо.

— Бога ради, ма, не начинай снова. Если она собирается устраивать сцены всякий раз, как я перемолвлюсь словечком с другой женщиной, хорошенькая же у нас будет жизнь!

— Вы обручены.

— Да помню я, помню. Но это вовсе не значит, что у каждого из нас не может быть каких-то знакомых. В наши дни люди должны жить так, как им хочется, и не мешать жить другим.

Он помолчал.

— Слушай, если уж Бетти с нами не ужинает… Я, пожалуй, вернусь в “Марипозу”. Меня приглашали…

— О Бэзил!

Молодой человек раздраженно передернул плечами и сбежал вниз по лестнице.

Его мать красноречиво посмотрела на мистера Паркера Пайна.

— Видите? — сказала она.

Он видел.

Развязка наступила парой дней позже. Бетти и Бэзил договорились отправиться на пикник и провести весь день на природе. Однако, зайдя утром в “Пино д'Оро”, Бетти обнаружила, что Бэзил начисто забыл об их планах, отправился с компанией Долорес Рамоны на острова и вернется лишь вечером.

Девушка сжала губы, но промолчала. Вскоре, однако, она поднялась с кресла и решительно подошла к миссис Честер. На террасе, кроме них, не было ни души.

— Все это в порядке вещей, — заявила она. — Не о чем и беспокоиться. Только.., наверное.., знаете.., пора уже с этим покончить.

С этими словами она сняла с пальца перстень, который подарил ей Бэзил, — настоящее обручальное кольцо он собирался купить позже.

— Вы не передадите ему это, миссис Честер? И скажите, что все в порядке и чтобы он не беспокоился…

— Бетти, дорогая, нет! Он ведь любит тебя, правда, любит.

— И делает все, чтобы доказать это. — Бетти горько рассмеялась. — Нет, кое-какая гордость у меня еще осталась. Скажите ему, что все в порядке и... и что я желаю ему счастья.

Когда на закате Бэзил вернулся в отель, его ожидала буря.

При виде кольца он немного покраснел.

— Ого! Даже так? Ну, может, оно и лучше.

— Бэзил!

— Да ладно тебе, ма, все равно последнее время мы не очень-то и ладили.

— И чья же это вина?

— Не думаю, что только моя. Ревность — отвратительная штука, но, честно говоря, я не совсем понимаю, чего ты-то так разволновалась. Сама ведь умоляла меня отказаться от Бетти.

— Это было до того, как я узнала ее получше. Бэзил, дорогой мой, ты же не думаешь... жениться на этой… Бэзил Честер спокойно ответил:

— Как только она согласится. Только, боюсь, она не согласится.

Холодные мурашки пробежали по спине миссис Честер, и она незамедлительно отправилась на поиски мистера Паркера Пайна. Тот сидел в укромном уголке и безмятежно читал книгу.

— Вы должны что-то сделать! — набросилась на него миссис Честер. — Должны что-то сделать! Жизнь моего сына рушится на моих глазах.

— Да что же я могу? — осведомился мистер Паркер Пайн, порядком утомленный непрестанно рушащейся жизнью Бэзила Честера.

— Пойти и поговорить с этим ужасным созданием. Если нужно, откупиться от нее.

— Боюсь, это слишком дорого обойдется.

— Не важно.

— Очень трогательно, но, возможно, есть и другие способы…

Миссис Честер вопросительно посмотрела на него.

— Я ничего не обещаю, — сказал он, покачав головой, — просто посмотрю, что можно здесь сделать. Мне знаком этот тип женщин. И кстати: ни слова Бэзилу. Это все погубит.

— Конечно нет.

Из “Марипозы” мистер Паркер Пайн вернулся только к полуночи. Миссис Честер ждала его на террасе.

— Ну? — выдохнула она.

В глазах мистера Паркера Пайна мелькнул огонек.

— Завтра утром сеньорита Долорес Рамона покинет Польенсу, а к вечеру — и вообще остров.

— О! Мистер! Паркер! Пайн! Как вам удалось это?

— Без единого, как говорится, цента. — В его глазах снова вспыхнул огонек. — Я был почти уверен, что смогу убедить ее, и, как видите, убедил!

— Нина Уичерли была права. Вы просто волшебник! Вы обязаны сказать мне, сколько.., э…

— Ни пенни. Это было для меня развлечением. Надеюсь, все кончится хорошо. Разумеется, когда мальчик узнает, что она внезапно исчезла и даже не оставила адреса, он будет страшно расстроен. Просто будьте с ним поласковей пару недель.

— Если бы только Бетти смогла простить его…

— Простит, можете не сомневаться. Они прекрасная пара. Между прочим, я тоже завтра уезжаю.

— Ох, мистер Паркер Пайн, нам будет так не хватать вас.

— Нет уж, лучше мне уехать, пока ваш отпрыск не поддался очередному увлечению.

Облокотившись о перила, мистер Паркер Пайн смотрел с парохода на огни Пальмы. Рядом стояла Долорес Рамона.

— Отличная работа, Мадлен, — говорил он ей с искренним восхищением. — Хорошо, что я догадался вызвать вас телеграммой. Вы ведь у нас такая домоседка…

— Рада была помочь, — просто ответила Маделейн дэ Сара, она же Долорес Рамона, она же Мэгги Сайерс. — И потом, полезно иногда сменить обстановку. Я, пожалуй, пойду вниз и прилягу, пока мы не отплыли. Моряк из меня неважный.

Несколькими минутами позже на плечо мистера Паркера Пайна опустилась чья-то рука. Обернувшись, он увидел Бэзила Честера.

— Вот, пришел с вами попрощаться. Бетти просила передать, что вы прелесть. Ну, и огромное вам спасибо от нас обоих. Отличный спектакль. Бетти и ма теперь лучшие подруги. Чуточку стыдно перед ма, что пришлось обманывать ее, но, в конце концов, она сама виновата Ладно, главное, все хорошо закончилось. Теперь бы не забыть, что еще пару дней сердце у меня совершенно разбито, и все. Мы просто ужас как вам благодарны, мистер Паркер Паин, Бетти и я.

— Желаю вам всяческого счастья, — улыбнулся тот — Спасибо.

После небольшой паузы Бэзил с каким-то уж чрезмерным равнодушием поинтересовался:

— А мисс.., мисс де Сара.., она поблизости? Хотелось бы поблагодарить и ее тоже.

Мистер Паркер Пайн пристально взглянул на молодого человека.

— Боюсь, мисс де Сара уже легла, — сообщил он.

— Жаль… Ну что ж, возможно, мы как-нибудь увидимся в Лондоне.

— Вообще-то по прибытии она почти тотчас же уезжает по моим делам в Америку.

— О! — тусклым голосом отозвался Бэзил — Ну мне наверное, пора.

Мистер Паркер Пайн улыбнулся. По дороге в свою каюту он постучался к Мадлен.

— Как вы, моя милая? Все в порядке? Наведывался наш юный друг. Обычное обострение мадленита[7]. Ничего страшного. Через день-другой пройдет. Но до чего же все-таки заразная болезнь!

Майор Уилбрехем ищет опасностей

Уилбрехем задержался перед дверью бюро мистера Пайна и вновь — в который уже раз! — вынул из кармана утреннюю, газету. Объявление было немногословным:

«Каждому. Вы счастливы? Если нет, зайдите к мистеру Паркеру Пайну, Ричмонд-стрит, 17».

Майор глубоко вздохнул, и уже не колеблясь, прошел через вращающуюся дверь в приемную.

— Здравствуйте, — сказал мистер Пайн. — Садитесь. И расскажите, что я могу для вас сделать.

— Моя фамилия Уилбрехем. Майор Уилбрехем…

— Так. Недавно из колоний? Из Индии? Восточной Африки?

— Из Восточной Африки.

— Прекрасные места, если я не ошибаюсь. Ну а теперь вы снова дома, и вам здесь не нравится. Не так ли?

— Вы совершенно правы. Но как вы догадались?

Пайн махнул рукой.

— Это моя профессия — все знать. Тридцать пять лет я был занят тем, что составлял статистические таблицы в одном правительственном учреждении. Теперь я ушел на пенсию и решил использовать свой опыт в совершенно другом деле. Все очень просто. Если человек несчастлив, его состояние можно отнести к одной из пяти рубрик, их не больше, уверяю вас. Как только мы классифицировали его недуг, можно приступить к лечению.

Кое в чем я похож на врача. Врач ставит диагноз больному и рекомендует соответствующее лечение. Когда нельзя помочь, я сразу говорю об этом пациенту. Но если я уж взялся, то гарантирую выздоровление. Могу вас заверить, майор, что девяносто шесть процентов ушедших в отставку строителей империи, как я их называю, несчастливы. Они сменили бурную жизнь, полную ответственности и опасностей, и на что? На скромную пенсию, отвратительный климат и постоянно преследующее их ощущение, будто они рыбы, выброшенные на сушу.

— Все, что вы говорите, правильно, — согласился майор. — Меня особенно мучает скука. Скука и бесконечная болтовня о ничтожных деревенских мелочах. Но что мне делать? У меня есть кое-какие средства, помимо пенсии, и уютный домик неподалеку от Кобхема. Но там не порыбачишь и не поохотишься. Я неженат. Мои соседи прекрасные люди, но их фантазия не выходит за пределы нашего острова.

— Значит, все дело в том, что ваша жизнь пресна? — подытожил Пайн.

— Чертовски пресна!

— И вы предпочли бы волнения и, может быть, даже опасности?

Старый служака пожал плечами:

— У нас этого не найдешь.

— Нет, сэр, здесь вы ошибаетесь. Лондон, если хотите знать, кишит опасностями. Вы видели лишь одну сторону жизни в Лондоне, спокойную и скучную. Но есть и другая, и я могу вам ее показать.

Уилбрехем задумчиво смотрел на Пайна. Что-то внушающее доверие было в этом человеке. Он был полноват, чтобы не сказать толст. Высокий лоб с залысинами, на носу очки с толстыми стеклами.

— Но я должен предупредить вас, — продолжал Пайн, — это связано с определенным риском.

Глаза майора заблестели.

— Тогда все в порядке. И дорого это стоит?

— Пятьдесят фунтов. Плата вперед. Если через месяц вы будете скучать по-прежнему, я отдаю деньги обратно.

Уилбрехем раздумывал недолго.

— Это честное предложение. Я согласен. Вот чек.

Пайн нажал кнопку на письменном столе.

— Сейчас двенадцать. Я хочу попросить вас пообедать с одной дамой. Обычно это моя привилегия, но сегодня я очень занят.

В комнату вошла брюнетка с осиной талией, длинными ногами и чувственным ртом.

— Мадлен Десара, — представил ее Пайн.

Майор растерянно начал поправлять галстук.

— Счастлива познакомиться с вами, — пропела Мадлен.

— Оставьте мне свой адрес. Вы получите необходимые инструкции, — закончил беседу Пайн, и Мадлен подхватила майора под руку.

…Она вернулась в три.

— Ну как? — встретил ее Пайн. Мадлен покачала головой.

— Он меня боится. Я кажусь ему вампиром.

— Я так и думал. Вы придерживались моих инструкций?

— Мы болтали о людях, сидевших за соседними столиками. Ему нравятся блондинки с голубыми глазами, сдержанные и не слишком высокие.

— Это несложно. Принесите мне картотеку Б, посмотрим, что там у нас есть в запасе.

Он просмотрел список.

— Фреда Клегг. Да, полагаю, Фреда Клегг — это то, что нужно. Но сначала поговорим с мисс Оливер.

На следующий день Уилбрехем получил письмо: «Поезжайте к двадцати часам в Игдмонт, Фрайерс-Лейн, Хемпстед. Спросите миссис Джонс. Скажите, что вы представитель пароходной компании „Гуава"“.

Без четверти восемь душный вагон метро выбросил Уилбрехема в Хемпстеде. Фрайерс-Лейн оказался длинным темным переулком. В глубине дворов за кронами деревьев прятались большие особняки, некогда знавшие лучшие времена, а теперь приходившие в упадок.

Уилбрехем медленно брел по улице и всматривался в едва различимые номера домов на садовых калитках. Внезапно он услышал приглушенный крик. Майор остановился и прислушался. Крик повторился снова, и на этот раз можно было явственно различить: «На помощь!..» Не задумываясь ни на минуту, Уилбрехем толкнул полуразвалившуюся калитку и увидел, как в кустах какая-то девушка отчаянно отбивалась от двух огромных негров. Один из них зажал девушке рот. Никто не заметил подбежавшего Уилбрехема. Мощный удар в подбородок свалил одного из бандитов на землю, а другой выпустил жертву и обернулся. Уилбрехем словно ждал этого — резким хуком он повалил и второго. Бандит откатился в сторону, вскочил и побежал к калитке. За ним последовал его сообщник. Уилбрехем вернулся к девушке. Она тяжело дышала, прислонившись к шершавому стволу вяза.

— Как я вам благодарна, — сказала она. Голос ее дрожал. — Если бы не вы…

Только теперь Уилбрехем увидел, кому он пришел на помощь. Это была блондинка двадцати одного — двадцати двух лет, с голубыми глазами, пожалуй, немного бесцветная, но миловидная.

— Успокойтесь, — мягко сказал Уилбрехем. — Насколько я понимаю, теперь все в порядке. Но лучше бы нам уйти отсюда. Как бы они не вернулись!

На губах девушки появилась легкая улыбка.

— Не думаю. После того, что вы с ними сделали… Ах, это было потрясающе!

В лучах ее восхищенного взгляда майор покраснел.

— Я не люблю, когда к дамам пристают с ухаживаниями. Скажите, вы сможете идти, если я возьму вас под руку?

Когда они выходили из калитки, девушка оглянулась на дом.

— Непонятно, — прошептала она. — Дом совершенно пуст.

— Конечно, пуст, — подтвердил майор, разглядывая закрытые ставни и запущенные садовые дорожки.

— Написано: «Уайтфрайерс». — Она показала на едва заметную табличку на калитке. — Но так назывался дом, куда я должна была прийти.

— Не думайте теперь об этом, — сказал майор.

В такси он продолжал успокаивать свою спутницу. Она доверчиво улыбнулась:

— Кстати, мое имя… Фреда Клегг.

Через десять минут Фреда уже попивала маленькими глотками горячий кофе и благодарно смотрела на своего спасителя.

— Все это кажется мне сном, ужасным сном. А ведь еще недавно мне хотелось, чтобы что-нибудь произошло. Но нет, это не для меня.

— Расскажите же, что с вами случилось.

— Боюсь, для этого придется сначала рассказать кое-что о себе.

Уилбрехем склонил голову поощряюще, но чуть поспешно:

— Прекрасная тема.

— Я сирота. Мой отец был капитаном и умер, когда, мне было восемь лет. Спустя три года умерла и мать. Я работаю в Лондоне, в компании «Вакьюэм Гэз». Однажды вечером на прошлой неделе я встретила на пороге дома незнакомого джентльмена. Это был мистер Рейд, адвокат из Мельбурна. Оказывается, он знал отца и некогда вел его дела.

«Мисс Клегг, — сказал он, — у меня есть основания предполагать, что вы можете оказаться обладательницей некоторого состояния благодаря одной финансовой операции, которую затеял ваш отец незадолго до смерти». — «Не может быть!» — вырвалось у меня. «Вы вряд ли слышали об этом. Сам Джон Клегг никогда не принимал этого дела всерьез. А между тем, деньги оно сулит, немалые, если, конечно, у вас остались нужные документы. Их ведь могли и уничтожить после смерти отца. Вы сохранили бумаги?» — «Мать хранила его вещи в старом морском рундуке. Я как-то заглядывала в него, но там ничего интересного». — «Я бы удивился, если бы вы распознали истинную ценность этих документов», — улыбнулся мистер Рейд, и тогда я принесла ему все бумаги, что сохранились после смерти отца. Он бегло просмотрел их и решил взять с собой, чтобы внимательно рассмотреть на досуге. Рейд пообещал непременно поставить меня в известность, если обнаружится что-то ценное.

А во вторник пришло письмо, где он просил меня приехать по адресу: Уайтфрайерс, Фрайерс-Лейн, Хемпстед. Я должна была быть здесь в половине восьмого и обсудить с ним дело чрезвычайной важности. Я немного задержалась, разыскивая улицу, а когда, наконец, нашла вход, на меня напали эти ужасные дикари. Боже, как хорошо, что вы проходили мимо!..

Ее глаза были куда красноречивее ее слов.

— И я рад, мисс, что оказался рядом. Попадись мне еще эти бандиты! Вы их видите в первый раз, не так ли?

— Конечно, а почему вы спрашиваете?

— Знаете ли, мисс Клегг. Мне совершенно ясно, что хочет кто-то непременно завладеть бумагами вашего отца. Этот мистер Рейд наплел вам небылиц, лишь бы взглянуть на них. Но, очевидно, он не нашел самого главного.

— И верно! Когда я во вторник вернулась домой, мне показалось, что кто-то рылся в моих вещах. По правде сказать, я решила, что это моя любопытная домохозяйка. Но теперь…

— Вот видите! Кто-то проник в вашу комнату и, не найдя бумаг, решил, что вы их носите с собой. Тогда он и организует на вас покушение. План несложный — или у вас забирают бумаги, или же держат вас взаперти, пока вы не признаетесь, куда спрятаны документы.

— Да я и сама ничего не знаю! — в отчаянии воскликнула Фреда.

— Я и того меньше. Но, видимо, бумаги очень ценные. Я-то знаю, с какими неожиданностями встречаются моряки в дальних плаваньях. Но что же теперь делать? В полицию, насколько я понимаю, вы обращаться не хотите?

— О нет!

— Я тоже мало верю Скотланд-Ярду. Давайте, поищем бумаги вместе, если моя помощь не покажется вам обременительной.

— Что вы, мистер Уилбрехем! Но о чем могла идти речь в этих бумагах? Может быть, о спрятанных сокровищах?

— Вполне возможно, — воскликнул майор, и в нем проснулся мальчишка-романтик. — Вперед!

Фреда жила близ Ноттингем-Хилл-Гейта. Она провела майора на второй этаж, где разместилась крохотная спальня и такая же крохотная гостиная.

— Я говорила с хозяйкой, — сообщила она. — В субботу приходил человек делать новую проводку. Он утверждал, что у меня в комнате было короткое замыкание. И он пробыл здесь некоторое время.

— Покажите мне рундук вашего отца. — Майору не терпелось приступить к поискам.

Фреда открыла крышку обитого латунью ящика.

— Он пуст!

Майор задумчиво кивнул.

— А больше вы нигде не хранили бумаги?

— Нет.

Уилбрехем внимательно осмотрел внутренность огромного рундука.

— Здесь в обивке тайник! — Он не смог сдержать волнения. — Там что-то есть!

В следующий момент он вытащил сложенный вчетверо клочок грязной бумаги.

— Но это всего лишь какие-то нелепые рисунки, — разочарованно вздохнула Фреда, приникая к плечу мистера Уилбрехема, чтобы получше рассмотреть находку.

— Это написано на суахили, одном из африканских языков, — торопливо пояснил майор. Он подошел к лампе.

— Ну что там?

Уилбрехем прочел бумагу еще раз и, тихо смеясь, повернулся к девушке.

— Ну, вот оно, ваше сокровище.

— Мое сокровище? Не надо шутить. Вы имеете в виду испанское золото на затонувшем галионе или еще что-нибудь подобное?

— Может быть, не так романтично, но что-то в этом роде. На бумаге указан тайник, в котором спрятана слоновая кость. Есть закон, который предписывает, сколько можно отстрелять слонов. Какому-то охотнику удалось обойти запрет. За ним была уже погоня, когда он спрятал эту записку. Здесь довольно точно указано, как искать тайник.

— Вы полагаете, что это большой клад?

— Целое состояние!

— Но как эта бумага попала моему отцу?

Уилбрехем пожал плечами.

— Может быть, матрос признался на смертном одра. Ваш отец не знал суахили и не придал документу большого значения.

Фреда вздохнула:

— Как все это захватывающе интересно!

— Остается только решить, что делать с этим ценным документом. Оставлять его здесь мне бы не хотелось. Эти люди могут вернуться за ним. Вы рискнете доверить его мне?

— Но ведь это опасно!

— За меня вы можете не беспокоиться. Со мной справиться не легко. — Он сложил листок и спрятал его в бумажник. — Я смогу увидеть вас завтра вечером?

— Я прихожу домой в половине седьмого.

Уилбрехем был точен, как гринвичский меридиан. В половине седьмого он позвонил у двери дома Фреды.

— Вы не майор Уилбрехем? — спросила служанка. — Для вас записка.

Майор торопливо вскрыл конверт.

«Дорогой майор! Случилось нечто странное. Больше я ничего не могу вам написать, но не смогли бы мы встретиться в доме Уайтфрайерс? Приезжайте, как только сможете.

Преданная вам Фреда Клегг».

Пока Уилбрехем читал письмо, брови его медленно ползли вверх. Записка Фреды очень обеспокоила его. Что могло произойти, чтобы девушка, и к тому же одна, отправилась туда, где вчера произошел этот ужасный случай?

Он покачал головой. Ничего глупее нельзя было придумать. Может быть, снова появился этот Рейд? Что заставило ее поехать в этот Хемпстед? Его смущало письмо, уверенный тон которого как-то не соответствовал характеру Фреды Клегг.

Было без десяти восемь, когда он подошел к Фрайерс-Лейн. Темнело. Он осмотрелся вокруг: ни души. Дряхлая калитка отворилась без шума. Дом был погружен в темноту. Внезапно через ставни пробился луч света. В доме кто-то есть!

Уилбрехем прыгнул в кусты и подошел к дому с тыльной стороны. Одно из окон на первом этаже было не прикрыто. Он влез внутрь, тихо открыл дверь. Ни малейшего звука. Он посветил фонариком. От кухни вели ступеньки, а за ними дверь в переднюю часть дома. Он толкнул дверь и прислушался. Никого. Теперь он находился в гостиной. Направо и налево вели двери. Сначала — в комнату направо. Он медленно нажал ручку. Дверь подалась. Тонкий луч фонаря ощупал сантиметр за сантиметром. Комната была пуста и безжизненна.

В тот же миг он услышал позади шум, обернулся, но слишком поздно. Страшный удар обрушился на голову Уилбрехема.

Он не мог сказать, сколько времени прошло, пока он пришел в себя. Возвращение к жизни было болезненным, голова раскалывалась. Он попытался пошевелить рукой, но почувствовал резкую боль в запястье — он весь был опутан веревками!

Высоко сверху пробивалась слабая полоска света — значит, он в подвале. Майор перевел глаза в сторону — сердце рванулось из груди: рядом с ним лежала Фреда со спутанными руками и ногами. Глаза ее были закрыты, но тут она вздохнула, и ее испуганный взгляд упал на майора.

— И вы тоже?! — воскликнула она. — Как это случилось?

— Я вас подвел, — сказал Уилбрехем. — Как дурак, попал в западню. Скажите, вы прислали мне письмо, в котором предлагали здесь встретиться?

Девушка широко открыла глаза:

— Я? Но ведь это вы прислали мне письмо?

— Мы попались на один и тот же крючок, — пробормотал майор.

Внезапно оба вздрогнули. Прозвучал голос, который, казалось, доносился из преисподней. То был голос маньяка и убийцы, от одного звука которого волосы вставали дыбом.

— Мистер Рейд, — прошептала Фреда.

— Рейд — лишь одно из моих имен, моя дорогая, — ответил голос. — Одно из многих. К сожалению, я должен признать, что вы оба нарушили мои планы. Вы обнаружили этот дом, и хотя еще ничего не сообщили полиции, но такая возможность не исключена. Я не могу этого допустить. Это дом, из которого нет возврата. Мне очень жаль, но вы должны погибнуть.

Он помолчал несколько секунд, потом продолжил:

— Без кровопролития. Я этого не люблю. Мой метод намного проще, и, насколько мне известно, не так болезнен. Прощайте вы оба.

— Послушайте, — воскликнул Уилбрехем. — Делайте, что хотите, со мной, но эта молодая женщина не сделала ничего, ровным счетом ничего. Отпустите ее!

Голос Уилбрехема заглушил бурный поток воды, каскадом лившийся вниз по ступенькам.

— Нас хотят утопить! — Фреда билась в истерике. — Это моя вина! Я впутала вас в это дело.

— Не думайте так, моя милая, меня беспокоит только — ваша судьба, сам я в жизни попадал в разные переделки и всякий раз выпутывался из них. Главное — не терять мужества.

— Вы великолепный человек! Я никогда не встречала таких, разве только в романах!

С большим усилием Уилбрехему удалось ослабить веревки. Он поднес кисти к зубам и распутал узлы. Через минуту он освободил и девушку. Вода уже доходила до щиколоток.

— А теперь — наружу!

Путь из подвала преградила дверь. Майор внимательно осмотрел ее.

— Доски довольно ветхие.

Он всей тяжестью налег на дверь. Дерево затрещало, и дверь вывалилась из петель. В следующую минуту они были уже на улице. В ноздри бил тяжелый аромат цветущих лип. Нестерпимо ярко сверкали звезды.

— Ох! — воскликнула Фреда. — Как это было страшно!

— Мое дорогое дитя, ты очень смелая, ангел мой, ты не могла бы… Я хочу сказать… Я люблю тебя, Фреда.

На несколько минут время остановилось. Потом Уилбрехем сказал:

— А самое главное — тайна сокровища принадлежит нам!

— Но ведь они отобрали у тебя бумагу?

— Я отправил ее по дороге на адрес моего портного. Разбойникам достался фальшивый документ. Знаешь, Фреда, в наш медовый месяц мы поедем в Восточную Африку и поищем тайник.

Мистер Паркер Пайн покинул свое бюро и поднялся на верхний этаж. Здесь сидела мисс Оливер, автор сенсационных романов, а теперь начальник штаба мистера Пайна. Перед ней стояла пишущая машинка.

— Очень хорошая история, мисс Оливер, — весело сказал Пайн.

— Все в порядке? Меня это радует.

— Только вот эта штука, вода в подвале, — робко начал Пайн. — Не думаете ли вы, что на будущее надо придумать что-нибудь пооригинальнее?

Мисс Оливер покачала головой:

— Не думаю, мистер Пайн. Люди привыкли читать о подобных вещах. Вода, которая течет в подвал, ядовитый газ и тому подобное. Они читали об этом, и им доставляет особое удовольствие пережить это в жизни. Публика консервативна, мистер Пайн. Она питает пристрастие к старым, банальным трюкам.

— Конечно, вам лучше знать, — согласился Пайн. И он подумал при этом о сорока шести нашумевших романах мисс, которые стали бестселлерами в Англии и Америке и были переведены на все языки мира. — А каковы издержки?

Оливер протянула ему записку.

— Все очень скромно. Перси и Джерри, оба «бандита» получат немного. Лорримору, актеру, который играл Рейда, причитается пять гиней…

— Уайтфрайерс оказался для меня очень выгодным, — сказал: мистер Пайн. — Я купил его за гроши, а между тем он стал местом действия одиннадцати захватывающих драм.

— Да, совсем забыла, — добавила мисс Оливер, — гонорар Джонни. Пять шиллингов.

— Кто такой Джонни?

— Мальчик, который подливал воду в подвал из бидона.

— Да, кстати, мисс Оливер, вы знаете еще и суахили?

— Нет, это бюро переводов.

— Ну и причудливы пути современного бизнеса! — пробормотал мистер Пайн.

— Жаль только, — вздохнула мисс Оливер, — что Уилбрехем не найдет слоновой кости, ну да всего не предусмотришь.

Мистер Уилбрехем сидел в шезлонге и задумчиво смотрел на календарь. «Срок прошел. Пожалуй, надо зайти и забрать деньги, — подумал он. Но, будучи справедливым человеком, он увидел и другую сторону вопроса. — Я ведь не выполнил договора. Кто знает, что бы случилось со мной, если бы я пришел к этой Джонс. Я ведь познакомился с Фредой именно по дороге к ней».

Миссис Уилбрехем тоже думала о своем. «Ну и дура же я была! Всерьез поверила этим людям и выложила три фунта. А все произошло само собой. Сначала мистер Рейд, а потом эта странная история, и Чарли вошел в мою жизнь. Подумать только, что мы встретились чисто случайно!»

Она повернулась в кресле и посмотрела на мужа долгим восхищенным взглядом.

Любовный детектив

Маленький мистер Саттерфвейт задумчиво посмотрел на сидящего напротив хозяина. Этих двух мужчин связывали, как ни странно, дружеские отношения. Полковник был сугубо деревенским джентльменом, единственной страстью которого являлся спорт. Те несколько недель, которые ему в силу необходимости приходилось проводить в Лондоне не доставляли ему особого удовольствия. Мистер Саттерфвейт, напротив, только в городе чувствовал себя как рыба в воде, прекрасно разбираясь во французской кухне и женских туалетах.

Казалось, что он и полковник Мелроуз не должны иметь ничего общего они были друзьями скорее оттого что когда-то дружили их отцы.

Было половина восьмого. В уютном кабинете Мелроуз с энтузиазмом опытного охотника рассказывал о событиях прошедшей зимы. Мистер Саттерфвейт слушал его с неизменной вежливостью.

Резкий телефонный звонок прервал повествование Мелроуза.

Он подошел к столу и поднял телефонную трубку.

— Полковник Мелроуз у телефона. Что случилось?

Некоторое время он слушал, затем лаконично произнес:

— Хорошо, Кертис. Я выезжаю немедленно. — Опустил трубку и повернулся к гостю:

— Сэра Джеймса Двайтона нашли убитым в его кабинете.

— Что?! — Мистер Саттерфвейт был удивлен и потрясен.

— Я должен немедленно ехать в Олдервейт. Хотите поехать со мной?

Мистер Саттерфвейт вспомнил, что полковник был главным констеблем графства.

— Если я не помешаю…

— Вовсе нет. Это звонил инспектор Кертис. Хороший, честный парень, но недалекий. Я буду рад, если вы поедете со мной. У меня такое впечатление, что это дело окажется малоприятным.

— Убийца арестован?

— Нет, — коротко ответил Мелроуз. В категорическом нет опытное ухо Саттерфвейта уловило странную нотку, и он стал перебирать в памяти все, что знал о Двайтонах.

Напыщенный старик, этот покойный сэр Джеймс, с грубыми манерами, из тех, кто легко обзаводится врагами. У него репутация человека, который любит пускать в ход кулаки.

Потом он стал вспоминать леди Двайтон молодая, золотисто-рыжие тициановские волосы, стройная.

Вспомнил и слухи, намеки, обрывки сплетен…

Пять минут спустя мистер Саттерфвейт сидел в машине рядом с полковником. Они проехали почти полторы мили, когда Мелроуз, наконец, заговорил: «Вы их, полагаю, знаете?»

— Двайтонов? Конечно, я знаю о них все (Был ли на свете человек, о котором мистер Саттерфвейт не знал всего?) Я встречался с ним один раз, с ней — гораздо чаще.

— Приятная женщина, — сказал полковник.

— Красивая! — убежденно отчеканил Саттерфвейт.

— Вы так думаете?

— Ярко выраженный тип итальянского Возрождения. Она участвовала в театральных представлениях — помните благотворительные утренники прошлой весной? — и произвела на меня сильное впечатление. Ее легко представить во дворце дожа или в роли Лукреции Борджиа.

Полковник дернул машину в сторону, и мистер Саттерфвейт неожиданно замолк. Что побудило его упомянуть имя Лукреции Борджиа? В данных обстоятельствах…

— Двайтон не отравлен? — неожиданно спросил он.

— Нет, не отравлен, — мрачно проговорил Мелроуз. — Если хотите знать, ему проломили голову.

— Тупым предметом, — пробормотал мистер Саттерфвейт, глубокомысленно кивнув головой.

— Его стукнули по голове бронзовой статуэткой. Послушайте, Саттерфвейт, знаете ли вы что-нибудь о человеке по имени Пол Делангуа?

— Да, красивый молодой человек. Он вам не нравится?

— Нет.

— Я думал, наоборот: он очень хороший наездник.

— Он ездит, как иностранец, демонстрирующий лошадей. Со всякими там обезьяньими трюками.

Мистер Саттерфвейт подавил улыбку. Приятно сознавая себя чуть ли не космополитом, он порицал нетерпимость британского отношения к жизни.

— Разве Пол пребывает в этих местах?

— Он гостил в Олдервейте у Двайтонов. Ходят слухи, что сэр Двайтон вышвырнул его оттуда неделю назад.

— Почему?

— Полагаю, застал его со своей женой. Какого дьявола…

Их сильно занесло, потом последовали толчок и скрежет.

— В Англии перекрестки всегда опасны, но все же этому парню следовало бы дать сигнал. Ведь по главной магистрали ехали мы, — проговорил Мелроуз и выпрыгнул из машины. Из другой также показалась чья-то фигура и присоединилась к полковнику. До Саттерфвейта донеслись обрывки разговора.

— Полностью моя вина, — говорил незнакомец.

— Я плохо знаю эту местность, а тут не оказалось ни одного дорожного знака, указывающего выезд на главную магистраль.

Мистер Саттерфвейт, сильно возбужденный, выскочил из машины и энергично ухватил незнакомца за руку.

— Это вы! Мне показалось, что я узнал голос. Какое совпадение! Какое удивительное совпадение!

— О! — произнес полковник.

— Мистер Харли Квин. Мелроуз, я уверен, что не раз говорил вам о мистере Квине.

Полковник Мелроуз, казалось, о таком и не слышал, но вежливо принял участие в этой суете, пока мистер Саттерфвейт весело щебетал: «Мы не виделись с вами… дайте вспомнить…»

— Мы не можем бросить вас здесь на дороге, — продолжал мистер Саттерфвейт. — Вы должны поехать с нами. В машине хватит места для троих. Не так ли, Мелроуз?

— О, вполне. — В голосе полковника промелькнуло легкое сомнение. — Только как быть с тем делом, которое нам предстоит, как вы считаете, Саттерфвейт?

Мистер Саттерфвейт замер. Его прямо распирало от возбуждения.

— Нет! — воскликнул он. — Нет, как я сразу не догадался! Это не могло быть простым совпадением. Когда дело касается вас, мистер Квин, случайностей не бывает. Неспроста мы встретились на этом перекрестке.

Полковник Мелроуз смотрел на друга с изумлением. Мистер Саттерфвейт взял его под руку.

— Вы помните, я рассказывал о нашем знакомом Дереке Капеле? Никто не мог догадаться о причинах его самоубийства. А ведь именно мистер Квин разрешил эту проблему и другие тоже. Он просто чудо!

— Мой дорогой Саттерфвейт, вы заставляете меня краснеть. Насколько я помню, все эти открытия были совершены вами, а не мною, — проговорил, улыбаясь, мистер Квин.

— Нам нельзя больше терять время. Едем. — Полковник Мелроуз неловко прокашлялся и водрузился на водительское сиденье. Машина оказалась достаточно просторной, так что тесниться особенно не пришлось.

— Так вы интересуетесь преступлениями, мистер Квин? — спросил полковник, стараясь изо всех сил быть радушным.

— Не совсем преступлениями.

— Чем же тогда?

Мистер Квин улыбнулся:

— Давайте спросим мистера Саттерфвейта. Он проницательный человек.

— Я думаю, — медленно произнес мистер Саттерфвейт, — может быть, я и ошибаюсь, но, кажется, мистер Квин интересуется влюбленными.

— Бог мой! — произнес пораженный полковник и замолк.

Они свернули к воротам усадьбы, и машина остановилась у дорожки, ведущей к главному входу; со ступенек крыльца к ним навстречу спешил полицейский констебль.

— Добрый вечер, сэр. Инспектор Кертис в кабинете.

— Хорошо.

Мелроуз поднялся по ступеням, за ним последовали его спутники.

— Добрый вечер, Майлз, — полковник кивнул пожилому дворецкому, стоявшему в середине обширного холла, — это очень прискорбное событие.

— Очень, — дрожащим голосом проговорил Майлз. — Не могу поверить, сэр, чтобы кто-то мог убить хозяина!

— Да, да, — проговорил Мелроуз, обрывая разговор, — мы с вами еще побеседуем.

Он прошел в кабинет, служивший и библиотекой. Здесь его почтительно приветствовал инспектор Кертис, на вид типичный служака.

— Страшное дело, сэр. Я ничего не трогал. На орудии преступления отпечатков пальцев не обнаружено. Тот, кто совершил его, знал свое дело. Человека ударили сзади, сверху вниз, страшный удар, который раскроил череп. Зрелище было не из приятных. Орудие преступления лежало на полу бронзовая фигурка около двух футов высотой, ее основание было влажно и забрызгано кровью.

Мистер Саттерфвейт с любопытством склонился над ней.

— Венера, — произнес он. — Итак, ему нанесли удар статуэткой Венеры.

Этот факт придал его размышлениям некоторую романтическую нотку.

— Окна, — продолжал инспектор, — были закрыты на запоры с внутренней стороны.

Он многозначительно замолк.

— Хотите сказать, что преступление совершил кто-то из обитателей дома? — неохотно проговорил полковник. — Ну что ж, посмотрим.

Убитый был одет в костюм для гольфа, спортивная сумка с клюшками была небрежно брошена на большую кожаную кушетку.

— Только что с площадки для гольфа, — объяснил инспектор.

— Это было в 17.15. Лакей принес ему чай прямо сюда. Позднее он позвонил, чтобы камердинер принес ему домашние туфли. Насколько можно судить, камердинер был последним, кто видел его живым.

Мелроуз кивнул и обратил внимание на письменный стол.

Множество безделушек и других предметов было перевернуто и разбито. В первую очередь бросались в глаза большие, украшенные эмалью часы, лежавшие на боку в самом центре стола.

Инспектор прокашлялся.

— Это можно назвать удачей, сэр. Как видите, они остановились, что указывает на время преступления. Чрезвычайно кстати.

Полковник не отрывал взгляда от часов.

— Вы сказали, это очень кстати, даже слишком кстати, что мне совсем не нравится, инспектор.

Он оглянулся на остальных. Его взгляд, казалось, спрашивал, что думает об этом мистер Квин.

— Очень уж аккуратно получается, — пробормотал Мелроуз.

— Вы понимаете, что я хочу сказать? Так не бывает.

— Вы хотите сказать, что часы не могли так упасть?

Полковник осторожно поставил часы на подставку и обрушил на стол сильный удар. Часы закачались, но устояли. Мелроуз повторил все сначала, и часы медленно, как бы с неохотой, упали циферблатом вверх.

— Когда было обнаружено преступление? — резко спросил Мелроуз.

— Как раз около семи, сэр.

— Кто его обнаружил?

— Дворецкий.

— Позовите его сюда. Я хочу с ним встретиться. А где, кстати говоря, леди Двайтон?

— Она легла, сэр. Горничная говорит, что она в ужасном состоянии и не может никого видеть.

Инспектор отправился на поиски дворецкого. Мистер Квин задумчиво смотрел в камин, мистер Саттерфвейт последовал его примеру. Вдруг он наклонился и подобрал маленький осколок выпуклого стекла, застрявший в каминной решетке.

— Вы хотели меня видеть, сэр?

Это был голос дворецкого, все еще неуверенный и дрожащий.

Мистер Саттерфвейт положил осколок в жилетный карман и обернулся.

— Садитесь, — мягко проговорил полковник, — вы дрожите. Я понимаю, каким это было ударом для вас.

— Да, сэр.

— Я не задержу вас долго. Ваш хозяин, полагаю, пришел в пять?

— Он распорядился, чтобы чай ему принесли прямо сюда. Когда я пришел забрать поднос, он попросил, чтобы я прислал ему Дженнингса — это камердинер, сэр.

— В котором часу?

— Минут десять седьмого, сэр. Я передал Дженнингсу. Когда я пришел сюда в семь часов, чтобы закрыть окна и задернуть портьеры, только тогда я увидел…

Мелроуз прервал его:

— Да, да, не будем возвращаться к этому. Вы не трогали тело и ни к чему не прикасались, не так ли?

— Нет, конечно, сэр! Я сразу позвонил в полицию.

— А потом?

— Я сказал Джанет, горничной хозяйки, чтобы она сообщила ее сиятельству.

— Вы не видели хозяйку в этот вечер?

— В общем-то так, сэр. Ее сиятельство с момента трагедии из своих комнат не выходили.

— А до этого вы ее видели? — Вопрос прозвучал резко и требовательно.

— Я… я видел ее мельком, сэр, когда она спускалась по лестнице.

— Она входила сюда?

Мистер Саттерфвейт затаил дыхание.

— Я… я думаю, да.

— Во сколько это было?

— Около половины седьмого, сэр.

Мелроуз набрал в легкие побольше воздуха и произнес:

— Достаточно, благодарю вас. Будьте добры, пошлите ко мне Дженнингса.

В Дженнингсе была какая-то непроницаемость и скрытность.

Мистер Саттерфвейт подумал, что такой человек вполне мог убить своего хозяина, если бы был уверен, что не будет разоблачен. Он с интересом слушал, как Дженнингс отвечал на вопросы полковника. То, что он говорил, звучало вполне убедительно: он принес хозяину мягкие домашние тапочки и забрал спортивные туфли.

— Что вы делали после этого, Дженнингс?

— Вернулся в камердинерскую, сэр.

— В котором часу это было?

— Где-то после четверти седьмого, сэр.

— А где вы были в половине седьмого, Дженнингс?

— В камердинерской, сэр.

Полковник Мелроуз кивком головы отпустил камердинера, глядя вопросительно на Кертиса.

— Все верно, сэр. Я проверял. Он действительно находился в камердинерской с шести двадцати до семи часов.

— Это ставит его вне подозрений, — заметил с сожалением Мелроуз. — Кроме того, отсутствует мотив.

Послышался стук в дверь.

— Войдите, — сказал полковник.

Показалось испуганное личико горничной.

— Извините, леди узнала, что полковник Мелроуз здесь, и хотела бы его видеть.

— Конечно, — сказал Мелроуз, — я немедленно иду. Вы покажете куда?

Но чья-то рука отодвинула девушку в сторону, и в дверях показалась сама леди Двайтон, похожая на пришелицу из другого мира.

Она была одета в облегающее одеяние из синей парчи слегка приглушенных тонов в стиле средневековья. Ее тициановские волосы, разделенные посередине пробором, спускались на уши и тяжелым узлом лежали на изгибе шеи. Руки были обнажены.

Одна из них оперлась о дверной косяк, другая беспомощно висела вдоль тела, в ней она сжимала книгу. Мистер Саттерфвейт подумал, что она похожа на Мадонну, сошедшую с одного из полотен раннего средневековья.

— Я пришла, чтобы сказать вам… сказать вам…

Голос у нее был глубокий и звучный. Мистер Саттерфвейт так был захвачен драматизмом этой сцены, что совсем забыл о происходящем.

Мелроуз провел леди Двайтон через холл в маленькую переднюю, стены которой были обиты выцветшим шелком. Квин и Саттерфвейт последовали за ними. Леди Двайтон опустилась на низкую кушетку, откинула голову на красновато-коричневую диванную подушку и закрыла глаза. Все трое смотрели на нее.

Неожиданно она открыла глаза, выпрямилась и очень спокойно произнесла:

— Я убила его. Именно это я и пришла сказать. Его убила я!

Последовала минута напряженной тишины.

— Леди Двайтон, — проговорил наконец Мелроуз, — у вас сильный шок, это от перенапряжения. Я не уверен, что вы полностью сознаете, о чем говорите.

— Я прекрасно сознаю, о чем говорю. Именно я застрелила его.

Двое из тех, кто находился в комнате, громко вздохнули, остальные хранили молчание. Лаура Двайтон наклонилась вперед.

— Как вы не понимаете? Я спустилась вниз и застрелила его.

Книга, которую она держала в руке, упала на пол. В ней был нож для разрезания бумаги в форме кинжала с отделанной драгоценными камнями рукоятью. Мистер Саттерфвейт автоматически поднял его и положил на стол. В голове промелькнула мысль: «Опасная игрушка. Такой можно убить человека».

— Так что же, — в голосе леди Двайтон прозвучало напряжение, — что вы собираетесь делать дальше? Арестовать меня? Увезти отсюда?

Полковник Мелроуз с трудом проговорил:

— Все, что вы сказали, леди Двайтон, очень серьезно. Я должен просить вас вернуться в вашу комнату, пока я… не сделаю распоряжений…

Она кивнула и поднялась. Теперь леди Двайтон была очень собранна, мрачна и холодна.

Неожиданно раздался голос мистера Квина:

— Что вы сделали с револьвером, леди Двайтон?

На ее лице промелькнула мгновенная неуверенность.

— Я… я уронила его здесь, на пол. Нет, кажется, я выкинула его в окно. О! Я не могу вспомнить. Какое все это имеет значение? Я не отдавала себе отчета в том, что делала. Ведь это не имеет значения, правда?

— Не имеет, — ответил мистер Квин. — Думаю, что не имеет.

Леди Двайтон взглянула на него с тревожным замешательством, потом гордо вскинула голову и вышла из комнаты. Мистер Саттерфвейт поспешил за ней. Внизу у лестницы стояла перепуганная горничная, и мистер Саттерфвейт обратился к ней наставительно:

— Позаботьтесь о своей хозяйке.

— О да, сэр. Сэр, скажите, пожалуйста, ведь они не подозревают его, правда?

— Подозревают кого?

— Дженнингса, сэр. Поверьте, он не обидит и мухи!

— Дженнингса? Нет, конечно, нет. Идите и позаботьтесь о своей хозяйке.

Девушка быстро взбежала по лестнице, а мистер Саттерфвейт вернулся в комнату.

Полковник Мелроуз обратился к нему:

— Да, в этом деле не все так просто, как кажется. Это напоминает глупости, которые проделывают некоторые экзальтированные героини в романах.

Мистер Квин кивнул Саттерфвейту:

— Вы от этой драмы получаете истинное наслаждение, не так ли? Ведь вы из тех людей, которые ценят хорошую игру.

Мистер Саттерфвейт пристально посмотрел на него.

В воцарившейся тишине до их ушей донесся какой-то звук.

— Похоже на выстрел, — прокомментировал полковник. Пожалуй, это кто-то из сторожей. Эти звуки она, вероятно, и слышала. Может, даже спускалась вниз и решила…

— Мистер Делангуа, сэр. — В дверях с извиняющимся видом стоял дворецкий.

— В чем дело?

— Пришел мистер Делангуа и хочет поговорить с вами, если позволите.

— Просите его, — мрачно произнес полковник, откинувшись на спинку стула.

Минуту спустя Поль Делангуа уже стоял в дверях. Мягкая грация движений, смуглое красивое лицо, слишком близко посаженные глаза.

— Добрый вечер, джентльмены, — произнес Делангуа, сопровождая приветствие несколько театральным поклоном.

— Не знаю, в чем заключается ваше дело, — сухо сказал полковник Мелроуз, — но вряд ли оно имеет отношение к тому, чем мы сейчас занимаемся…

Делангуа прервал его со смехом:

— Как раз наоборот, самое непосредственное отношение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я пришел сюда, чтобы признаться в убийстве сэра Джеймса Двайтона.

— Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

— Вполне.

Глаза молодого человека обратились к столу.

— Почему я признаюсь? Назовите это раскаянием… чем хотите. Я заколол его, насмерть, в этом можете быть совершенно уверены. — Он кивнул в направлении стола. — Я вижу, вы нашли оружие. Очень удобный инструмент. К несчастью, леди Двайтон оставила его в книге, а я им воспользовался.

— Одну минуту, — сказал полковник Мелроуз. — Вы признаете, что зарезали сэра Джеймса вот этим?

— Он приподнял кинжал.

— Совершенно верно. Я пробрался через окно. Он сидел ко мне спиной. Это было совсем нетрудно сделать. Ушел я тем же путем.

— Через окно?

— Разумеется.

— И когда это случилось?

Делангуа заколебался.

— Дайте подумать. Я разговаривал с кем-то из сторожей где-то в четверть седьмого. Я слышал, как пробили церковные часы. Следовательно, произошло все в половине седьмого.

На губах полковника появилась мрачная улыбка.

— Вы совершенно правы, молодой человек, — проговорил он.

— Именно в половине седьмого. И, должен заметить, это совершенно особенное убийство.

— Почему?

— Слишком много людей признаются в нем.

Делангуа затаил дыхание.

— Кто еще в нем признался, сэр? — Он безуспешно старался, чтобы голос его прозвучал ровно.

— Леди Двайтон.

Делангуа откинул голову и рассмеялся деланным смехом.

— Леди Двайтон подвержена истерии, — небрежно произнес он. — На вашем месте я не стал бы придавать значения тому, что она говорит.

— Думаю, что так и поступлю, — ответил Мелроуз. — Но в этом убийстве есть еще одна особенность.

— Какая?

— Леди Двайтон призналась, что застрелила сэра Джеймса, а вы — что закололи его. К счастью для вас обоих, он не был заколот или застрелен. Ему размозжили голову.

— Бог мой! — воскликнул Делангуа. — Женщина не могла сделать этого!..

Он замолчал и прикусил губу. Мелроуз кивнул с едва заметной улыбкой.

— Часто читал о таком, но никогда не встречался в жизни.

— О чем вы?

— О паре молодых идиотов, каждый из которых берет вину на себя лишь потому, что думает, будто преступление совершил другой. Теперь придется начинать сначала.

— Камердинер! — воскликнул мистер Саттерфвейт. — Эта девушка только что… я просто не обратил внимания… Она боялась, что мы подозреваем Дженнингса. У него должен быть мотив, о котором нам неизвестно, но известно горничной.

Полковник Мелроуз нахмурился, потом позвонил: «Спросите у леди Двайтон, достаточно ли хорошо она себя чувствует, чтобы спуститься вниз еще раз?»

Все молча ждали прихода леди. При виде Делангуа она вздрогнула и оперлась обо что-то рукой, чтоб не упасть.

Мелроуз поспешил ей на помощь.

— Все в порядке, леди Двайтон, не пугайтесь.

— Я не понимаю, что делает здесь мистер Делангуа.

— Лаура, Лаура, зачем вы это сделали? — Делангуа подошел к леди Двайтон.

— Сделала что?

— Я знаю. Это из-за меня. Вы думали, что я… Вы ангел!

Полковник Мелроуз прокашлялся. Он был из тех, кто с неодобрением относится к проявлению эмоций.

— Если позволите мне сказать, леди Двайтон, вам обоим повезло. Делангуа появился как раз затем, чтобы, в свою очередь, «признаться» в убийстве. Но не волнуйтесь, все в порядке — он его не совершал. Однако нам надо знать правду. Достаточно всей этой чепухи. Дворецкий сказал, что вы входили в кабинет в половине седьмого, — так?

Лаура взглянула на Делангуа, он кивнул в ответ.

— Правду, Лаура. Вот что нам сейчас нужно.

— Я скажу, — вздохнула леди Двайтон и опустилась в кресло, которое торопливо пододвинул мистер Саттерфвейт. Я действительно спускалась вниз. Открыла дверь кабинета и увидела… — Она замолкла и судорожно сглотнула.

— Да, вы увидели…

— Муж лежал на письменном столе. Я увидела его голову, кровь… О боже! — Она закрыла лицо руками.

— Извините меня, леди Двайтон. Вы подумали, что мистер Делангуа застрелил его?

Она кивнула.

— Простите меня, Поль, — умоляюще произнесла Лаура, — но ведь вы сказали… сказали…

— Что пристрелю его, как собаку, — мрачно проговорил Делангуа. — Я помню. Это было в тот день, когда я узнал, что он дурно обращается с вами.

— Должен ли я понять, — твердо проговорил полковник, что вы снова поднялись наверх… э-э… ничего никому не сказав? Вы не трогали тело, не подходили к письменному столу?

— Нет, нет. Я сразу выскочила из комнаты.

— Так, так. И во сколько это было? Не помните?

— Когда я вернулась в спальню, было половина седьмого.

— Следовательно, в шесть двадцать пять сэр Джеймс был уже мертв? Выходит, эти часы уловка? Мы так и подозревали. Нет ничего проще передвинуть стрелки часов на любое нужное время, оставив их в таком положении. Этот факт, пожалуй, сужает круг до дворецкого и камердинера, но я не верю, что это был дворецкий. Скажите, леди Двайтон, Дженнингс имел зуб против вашего мужа?

— Не то чтобы зуб, — Лаура подняла голову, — но только сегодня Джеймс сказал мне, что уволил Дженнингса. Он обнаружил, что тот занимается мелким воровством.

— А! Вот оно! Дженнингс потерял бы работу и не получил рекомендаций. Для него это очень серьезно.

— Вы что-то сказали про часы, — проговорила Лаура Двайтон. — Есть возможность узнать точное время — у Джеймса наверняка были золотые часы, он обычно брал их с собой на гольф.

— Это мысль, — медленно проговорил полковник. — Но боюсь… Кертис!

Инспектор понимающе кивнул и вышел из комнаты. Минуту спустя он вернулся, держа на вытянутой ладони небольшие часы в форме мяча для гольфа — их покупают любители гольфа и носят на цепочке в кармашке для мячей.

— Вот они, сэр, но сомневаюсь, что это что-нибудь даст. Часы хорошо защищены.

Полковник взял часы и прижал к уху.

— Тем не менее, они встали.

Он нажал пальцем, и крышка часов открылась.

Внутри стекло было разбито.

— А! — взволнованно воскликнул полковник.

Стрелки показывали ровно четверть седьмого.

— Отличный портвейн, полковник Мелроуз, — сказал мистер Квин.

Было половина девятого, только что закончился ужин в доме полковника. Мистер Саттерфвейт был просто в восторге.

— Я оказался прав, вы не можете отрицать, мистер Квин.

Вы встретились нам, чтобы спасти двух неразумных молодых людей, которые так безрассудно сунули головы в ловушку.

— Разве? — возразил мистер Квин. — Я ничего не сделал.

— Просто не возникло необходимости, — согласился мистер Саттерфвейт. — Но она могла возникнуть. Это было просто потрясающе. Никогда не забуду момента, когда леди Двайтон произнесла: «Я убила его!» Даже на сцене я не видел ничего более драматичного.

— Склонен согласиться с вами, — сказал мистер Квин.

— Никогда бы не поверил, что такое может случиться в жизни, — провозгласил полковник уже в двадцатый раз за вечер.

— Вот как? — спросил мистер Квин.

Полковник уставился на него.

— Черт побери, но ведь сегодня вечером это произошло!

— И обратите внимание, — вмешался мистер Саттерфвейт, откидываясь назад и потягивая портвейн, — леди Двайтон была великолепна, но она совершила одну ошибку. Ей не надо было так поспешно приходить к заключению, что ее муж был застрелен. Да и Делангуа совершил глупость, решив, что его закололи кинжалом, только потому, что он лежал у нас на столе. Ведь то, что леди Двайтон принесла нож, было простым совпадением.

— Вот как?

— Представьте, если бы они просто признались, что убили сэра Джеймса, без всяких подробностей, чем бы это могло кончиться? — продолжал мистер Саттерфвейт.

— Им могли поверить, — со странной улыбкой произнес мистер Квин.

— Их поступки словно заимствованы из романа, — сказал полковник.

— Осмелюсь предположить, что именно оттуда они позаимствовали эту идею, — заметил мистер Квин.

— Возможно, — согласился Саттерфвейт. — То, что когда-то прочитал, иногда странным образом снова приходит в голову.

— Он искоса взглянул на мистера Квина. — Конечно же, часы с самого начала выглядели подозрительно. Никогда не следует забывать, что стрелки часов легко подвести вперед или вернуть назад.

— Стрелки перевели вперед, мы это знаем, — проговорил мистер Саттерфвейт.

— Вот как? — удивился мистер Квин.

— Не хотите ли вы сказать, что перевели назад часы для гольфа? Бессмысленно и невозможно.

— Вовсе не невозможно, — промурлыкал мистер Квин.

— Но кому это выгодно?

— Я полагаю, только тому, у кого на это время было алиби.

— Боже мой! — воскликнул полковник. — Ведь Делангуа сказал, что именно в это время разговаривал со сторожем.

— Специально сказал, — заметил мистер Саттерфвейт.

Они переглянулись. События завертелись, приобретая новое значение.

— Но в таком случае, — начал Мелроуз, — в таком случае…

Мистер Саттерфвейт закончил за него:

— Все совершенно наоборот. Это заговор, но заговор против камердинера. Но такого не может быть! Ведь они хотели взять вину на себя!

— Да, — сказал мистер Квин. — Вы ведь подозревали их? — Голос его звучал спокойно и даже чуть мечтательно. — А для того, чтобы им поверили, следовало придумать нечто правдоподобное.

Полковник и мистер Саттерфвейт смотрели на Квина с беспомощным видом.

— Это было бы уж слишком умно, — медленно начал мистер Саттерфвейт — Просто дьявольски умно. Да, вот что еще пришло мне в голову. Ведь дворецкий сказал, что вошел в семь часов закрыть окна — значит, он думал, что окна должны быть открыты.

— Именно этим путем Делангуа и попал в дом, — сказал мистер Квин. — Он убил сэра Джеймса одним ударом, и они оба проделали все, что им было нужно…

Он взглянул на мистера Саттерфвейта, словно приглашая его восстановить сцену. Тот неуверенно начал:

— Они разбили часы и положили циферблатом вверх. Да, они перевели стрелки часов для гольфа, предварительно разбив стекло. Потом Делангуа выбрался из окна наружу, а леди Двайтон заперла окна. Но есть одна вещь, которую я не понимаю. Зачем вообще эта затея с часами для гольфа? Почему бы просто не отвести назад стрелки настольных часов?

— Настольные часы — слишком очевидная уловка, слишком прозрачный намек, — сказал мистер Квин.

— Но о часах для гольфа не так-то просто догадаться. Мы ведь узнали о них по чистой случайности.

— Ну нет, — возразил мистер Квин. — Вспомните! Это было предположение леди Двайтон. И при этом единственным человеком, который вряд ли забыл бы о часах для гольфа, был сам камердинер. Ведь камердинер лучше, чем кто-либо другой, знает, что носит в карманах его хозяин. Если он перевел стрелки настольных часов, то не забыл бы и о часах для гольфа. Эти двое не совсем представляют себе природу человека. Они не похожи на мистера Саттерфвейта.

— Я полностью ошибался, — покачал головой мистер Саттерфвейт. — Я думал, что вы приехали спасти их.

— Я и спас, — ответил мистер Квин. — Но не тех двоих, совсем других. Может, вы обратили внимание на горничную леди? Конечно, она не одета в синюю парчу и не играла драматической роли в этом спектакле. Но она действительно хорошая девушка и, думаю, любит этого Дженнингса. Так что вы сможете спасти его от виселицы.

— У нас нет ни единого доказательства, — мрачно произнес полковник Мелроуз.

Мистер Квин улыбнулся:

— Есть, у мистера Саттерфвейта.

— У меня? — Мистер Саттерфвейт был изумлен.

— У вас есть доказательство, что эти часы разбились не в кармане сэра Джеймса. Их невозможно разбить, не открыв крышки. Кто-то вынул часы, открыл, перевел стрелки, разбил стекло, потом закрыл и положил обратно. Они так и не заметили, что не хватает крошечного осколка.

— О! — воскликнул мистер Саттерфвейт. Его рука сама потянулась к жилетному карману. Он вынул осколок чуть изогнутого стекла.

Это был его триумф.

— Этим, — многозначительно произнес мистер Саттерфвейт, спасу жизнь человека.

Собака, которая не лает

Лили Маргрейв с излишней старательностью разглаживала перчатки, лежащие у нее на коленях. Несомненно, она нервничала. Искоса взглядывала на человека, который сидел напротив в глубоком кресле. Она много слышала об Эркюле Пуаро, знаменитом детективе, но впервые видела его перед собой. Комичный, почти нелепый вид совсем не соответствовал тому представлению, которое у нее сложилось заранее. Каким образом этот забавный человечек с яйцевидной головой и чудовищными усами распутывал те необычные дела, разгадку которых ему предписывали? Даже игра, которой он забавлялся, слушая Лили, поразила ее своим невероятным ребячеством. Он громоздил один на другой маленькие разноцветные деревянные кубики и, казалось, больше был увлечен пирамидкой, чем ее рассказом.

Она обиженно замолчала. Он сразу поднял голову.

— Продолжайте, мадемуазель, прошу вас. Не опасайтесь, что я рассеян. Напротив, я слушаю вас с величайшим вниманием.

Он вновь принялся за свои конструкции, а Лили принудила себя продолжить рассказ. Это была волнующая история, но излагалась она столь лаконично, таким нарочито невозмутимым голосом, что весь душераздирающий подтекст как бы терялся.

Закончив, Лили сказала с легким вызовом:

— Надеюсь, я передала все достаточно ясно?

Пуаро кивнул головой, раскидал по столу деревянные кубики и, сцепив пальцы, выпрямился в кресле. Он методично повторил:

— Сэр Рьюбен Аствелл был убит десять дней назад. Затем в среду, то есть позавчера, полиция арестовала его племянника Чарльза Леверсона. Улики против него следующие (поправьте меня, если я ошибусь): десять дней назад, в ночь преступления, мистер Леверсон вернулся домой очень поздно.

Он отомкнул дверь своим ключом. Сэр Рьюбен еще работал.

Один в башне, которую он прозвал своим святилищем. — Он писал за письменным столом. Дворецкий, комната которого находится прямо под кабинетом в башне, слышал, как Леверсон ссорился со своим дядюшкой. Ссора завершилась глухим шумом, будто с грохотом опрокинули стул, а затем приглушенным криком. Обеспокоенный и взволнованный дворецкий хотел было подняться, посмотреть, что произошло. Но спустя несколько секунд мистер Леверсон вышел из кабинета, весело насвистывая. Дворецкий успокоился и больше не придавал значения тому, что услышал. Однако на следующее утро горничная нашла сэра Рьюбена мертвым рядом с его письменным столом. Он был убит каким-то тяжелым предметом.

— Если я правильно понял, дворецкий сначала ничего не сказал полиции. Это было вполне естественно, вы не находите, мадемуазель?

Вопрос заставил Лили вздрогнуть.

— Простите? — пробормотала она.

— В таком деле, как это, всегда ищешь что-нибудь чисто житейское. Слушая ваш замечательный и столь сдержанный пересказ, я подумал, что актеры этой драмы всего лишь автоматы, марионетки. Но я всегда ищу человеческую природу и думаю, что у этого дворецкого… как вы сказали его зовут?

— Парсонс.

— Да, у этого Парсонса наверняка в психике есть черты его класса. Он с традиционным недоверием относится и к полиции и к полицейским, стараясь по возможности держать язык за зубами. Прежде всего он будет избегать сболтнуть то, что сможет повредить кому-то из членов семьи его хозяев. Случайный грабитель — да, это отличная идея, и он станет цепляться за нее со всей энергией, на которую только способен. Видите ли, формы, которые способна принимать преданность старых слуг, изучать весьма любопытно!

Пуаро с удовольствием откинулся на спинку высокого кресла.

— Тем временем, — продолжал он, — все обитатели дома, леди и джентльмены, успели изложить свои версии преступления. Мистер Леверсон в том числе. По его словам, он вернулся поздно и пошел спать, не поднимаясь к своему дядюшке.

— Он сказал именно так.

— И никто не подумал усомниться в этом, исключая, разумеется, Парсонса, — продолжал Пуаро задумчиво. — Тут появляется инспектор из Скотланд-Ярда. Инспектор Миллер, кажется? Я его знаю, мы с ним встречались один или два раза. Это дотошный малый, типичный полицейский проныра. И вот этот проницательный инспектор Миллер сразу видит то, чего инспектору местной полиции разнюхать было не под силу.

Он замечает, что Парсонс явно не в своей тарелке, очевидно, он знает нечто, о чем пока не сообщил. Миллер быстренько заставляет Парсонса разговориться. К этому моменту было уже точно установлено, что никто посторонний не проникал в дом.

Убийцу следует искать на месте. Несчастный перепуганный Парсонс испытал подлинное облегчение, когда у него выудили тайну! Он старался избежать скандала, но все имеет границы.

Итак, инспектор Миллер выслушивает Парсонса, задает несколько наводящих вопросов, проводит собственные наблюдения и строит крайне убедительное обвинение. В кабинете, находящемся в башне, на углу сейфа находят следы окровавленных пальцев. Отпечатки оказываются принадлежащими Чарльзу Леверсону. Горничная сознается, что, убирая комнату мистера Леверсона на следующий день после преступления, она выплеснула из умывального таза воду, окрашенную кровью. Он объяснил ей, что порезал палец, но этот порез едва заметен.

Манжет рубашки, которая была на нем накануне вечером, грубо застиран, но с изнанки одного из рукавов пиджака нашли свежие следы крови. Н-да… Он испытывал денежные затруднения и рассчитывал получить после смерти сэра Рьюбена крупное состояние. Все это очень убедительно… И тем не менее вы пришли ко мне?

Лили слегка пожала плечами.

— Как я вам уже сказала, меня послала леди Аствелл.

— А по своей воле вы бы не пришли?

Низкорослый бельгиец взглянул ей прямо в лицо. Она молчала.

— Вы не отвечаете на мой вопрос? Почему?

Лили снова принялась разглаживать свои перчатки.

— Мне довольно трудно ответить. Я стараюсь быть беспристрастной по отношению к леди Аствелл. Я всего лишь компаньонка на жалованье, а она всегда обращалась со мною скорее как с дочерью или племянницей, чем как со служащей.

Она постоянно была добра ко мне… Я не хотела бы осуждать ее образ действий… или вызывать у вас предубеждение, которое помешало бы вам заинтересоваться этим делом.

— Эркюль Пуаро недоступен предубеждениям, — заявил с апломбом знаменитый детектив. — Мне кажется, я угадал: вы находите леди Аствелл немного странной? Признайтесь в этом.

— Если быть откровенной…

— Говорите без опасений, мадемуазель.

— Я нахожу ее просьбу просто абсурдной!

— Именно такова ваша точка зрения?

— Не мое дело осуждать леди Аствелл…

— Понимаю, понимаю, — подбодрил девушку Пуаро, взглядом приглашая ее продолжать.

— Это на самом деле необыкновенное существо, редкой доброты, но она не… как бы это сказать?.. У нее отсутствует всякое образование. Вы знаете, что она была актрисой, когда сэр Рьюбен женился на ней? Она полна мелочных предрассудков, суеверий. Если в чем-нибудь упрется, ей напрасно было бы возражать. Она даже не хочет слушать, что ей говорят. Инспектор был не очень тактичен, он вывел ее из себя. Теперь она упрямо твердит, что глупо подозревать мистера Леверсона, что это чистый идиотизм, который как свойствен полиции, и что, конечно, милый Чарльз не может быть виновным.

— Но никакого убедительного аргумента?

— Никакого. Я ей повторяла, что бесполезно идти к вам с утверждением, которое не подкреплено фактами.

— Вы ей так сказали? Это интересно.

Мгновенным взглядом Пуаро окинул свою собеседницу.

Черный костюм хорошего покроя. Маленькая траурная шляпка очень ей к лицу. Он отметил ее элегантность, красивое лицо с немного заостренным подбородком, голубые глаза, опушенные длинными ресницами. Незаметно для себя он ощутил, что его отношение к ней меняется. Теперь его, пожалуй, больше интересовала сама молодая женщина, чем дело, которое привело ее к нему.

— Я охотно поверил бы мадемуазель, что Аствелл чересчур эмоциональна и не совсем уравновешенна.

Лили Маргрейв с готовностью кивнула.

— Именно так. Как я уже говорила, она обезоруживающе добра, но с ней невозможно спорить или заставить рассматривать вещи с точки зрения логики.

— Видимо, у нее имеются собственные подозрения и они достаточно нелепы?

— Совершенно верно! — пылко воскликнула Лили. — Она невзлюбила несчастного секретаря сэра Рьюбена. И теперь утверждает, что она ЗНАЕТ, будто именно он убийца. Хотя было точно доказано, что Оуэн Трефузиус не мог совершить этого преступления.

— Значит, нет оснований обвинять его?

— Никаких. Но для нее существует только своя интуиция, добавила Лили пренебрежительно.

— А вот вы, мадемуазель, не верите в интуицию, — заметил Пуаро улыбаясь.

— Для меня это просто глупость.

Пуаро выпрямился в своем кресле.

— О, женщины, — пробормотал он. — Им очень нравится воображать, что господь бог наградил их особым прозрением.

Но в девяти случаях из десяти интуиция приводит к заблуждению.

— Вполне согласна, — подхватила Лили. — Я уже описала вам леди Аствелл. Совершенно немыслимо заставить ее внять доводам рассудка.

— И поэтому вы, мадемуазель, такая рассудительная и тактичная, пришли ко мне, как она велела вам, и постарались добросовестно ввести меня в курс событий.

Лили резко вскинула голову, удивленная странным тоном Пуаро. Она принялась извиняться.

— Разумеется, я сознаю, как ценны ваши минуты…

— Вы мне льстите, мадемуазель. Однако верно, что сейчас у меня на руках несколько важных дел…

— Этого я и опасалась, — сказала она вставая. — Я передам леди Аствелл…

— Вы очень торопитесь уйти отсюда, мадемуазель?

Задержитесь еще на минутку.

Лили слегка покраснела и снова села с явным неудовольствием.

— Мадемуазель, вы живая и решительная девушка. Простите старика, который думает и действует более медленно. Но вы ошиблись относительно моих намерений. Я еще не говорил, что не поеду повидать леди Аствелл.

— Так вы приедете?

Она сказала это без всякого воодушевления, опустив глаза на ковер, и не заметила пристального внимания, с которым Пуаро наблюдал за нею.

— Разумеется. Скажите леди Аствелл, что я в ее полном распоряжении. Я прибуду в «Мой отдых» — так кажется, называется имение? — сегодня после обеда.

Он встал. Лили сделала то же самое.

— Передам. Это очень любезно с вашей стороны, месье Пуаро. Хотя опасаюсь, как бы вы не оказались втянуты в химерическую авантюру.

— Вполне возможно. Но… как знать?

Он галантно проводил свою гостью до двери, потом медленно возвратился в кабинет, сел, нахмурившись, погруженный в свои мысли. Наконец, поднялся, приоткрыл дверь и кликнул слугу.

— Мой добрый Джордж, прошу вас приготовить обычный маленький чемодан. Сегодня после обеда я еду за город.

— Очень хорошо, месье, — отозвался тот.

Джордж был типичным англичанином высокий, тощий, как жердь, и при любом повороте событий невозмутимый.

— Видите ли, Джордж, молодая девушка — это одно из самых интересных явлений, особенно если она умна, — сказал Пуаро, откидываясь в кресле и закуривая сигару. — Просить что-то сделать и одновременно убеждать не делать этого — какой деликатный маневр, требующий большой тонкости. Ловка малютка, даже очень ловка. Но Эркюлю Пуаро присуща ловкость более высокого разряда!

— Я неоднократно слышал, как вы утверждали это, месье.

— Она хлопочет не о секретаре, — продолжал размышлять вслух Пуаро, — обвинение леди Аствелл принято ею с пренебрежением. Но ей очень не по нутру, чтобы кто-то вмешивался в дело. Ну что ж, в него вмешаюсь я. Разбужу всех спящих собак. В «Моем отдыхе» разыгрывается какая-то человеческая драма, она меня весьма заинтриговала. Малютка хитра, но недостаточно. И я спрашиваю себя: что я там найду?

За этим замечанием последовала тягостная пауза Джордж воспользовался ею, чтобы задать прозаический вопрос.

— Класть ли в чемодан смокинг, сэр?

Пуаро меланхолически взглянул на него.

— Я восхищен вашей всегдашней сосредоточенностью, Джордж! Вы так внимательны к своим обязанностям!

Поезд в 16.55 остановился на вокзале в Эббот Кросс. Из него вышел месье Пуаро, несколько преувеличенно расфранченный, с нафабренными усами, вытянутыми в тонкую линию, концы их были заострены. Он отдал свой билет при входе. Его встретил шофер поражающе высокого роста.

— Месье Эркюль Пуаро?

— Да, таково мое имя, — произнес маленький бельгиец с важностью.

— Машина подана с этой стороны, месье.

Шофер распахнул дверцу «роллс-ройса».

Понадобилось не более нескольких минут, чтобы домчаться от вокзала до виллы Дворецкий уже распахивал входную дверь, хотя Пуаро был еще в машине. Не претендуя на особую красоту, она производила впечатление прочности и комфорта.

Детектив едва сделал два шага, входя в холл, как дворецкий проворно принял у него плащ и шляпу. Он сообщил тем почтительным тоном, каким умеют говорить только по-настоящему вышколенные слуги — Леди Аствелл ждет вас, месье Пуаро последовал за дворецким, несомненно тем самым, уже известным ему Парсонсом. Они поднялись по лестнице, покрытой мягким ковром. На втором этаже двинулись направо по коридору. В маленькой прихожей слуга открыл дверь и доложил:

— Месье Эркюль Пуаро.

Комната, в которую вошел Пуаро, казалась тесной из-за обилия мебели и безделушек. Женщина, одетая в траур, протянула руку.

— Здравствуйте, месье Пуаро, — сказала она. Его сверхэлегантный вид прошел как бы мимо нее. Не обращая внимания ни на густо покрытую помадой прическу, когда он склонился к ее руке, ни на почтительное «мадам», которым он сопроводил свое приветствие, она крепко пожала ему руку и порывисто воскликнула.

— Я доверяю людям маленького роста. Они самые умные!

— Если не ошибаюсь, — как бы мимоходом проронил Пуаро, инспектор Миллер рослый человек.

— Самоуверенный кретин, — заявила леди Аствелл. Садитесь поближе, месье Пуаро. — Она указала ему на диван и продолжала:

— Лили сделала все, чтобы помешать мне пригласить вас. Но в моем возрасте четко знаешь, чего хочешь.

— Не всегда, — ввернул Пуаро.

Удобно устроившись среди подушек, леди Аствелл села так, чтобы быть лицом к нему.

— Лили такая милашка, но она считает, что знает все. А опыт научил меня, что как раз люди ее типа ошибаются особенно часто. Я, знаете ли, не умна, месье Пуаро, и никогда не была умной. Но часто оказываюсь права там, где умники попадают впросак. Я полагаюсь на высший инстинкт, который ведет нас. А теперь хотите ли вы, чтобы я сказала, кто убийца? Да или нет? Раз женщина говорит, месье Пуаро, то она ЗНАЕТ!

— А мисс Маргрейв знает?

— Что она вам наплела? — живо спросила леди Аствелл.

— Перечислила факты.

— Факты? О, конечно, факты абсолютно все против Чарльза. Но, месье Пуаро, я говорю вам: не он преступник. Уверяю, не он!

Подавшись вперед, она повторила это с горячностью, которая делала ее почти одержимой.

— Вы очень категоричны, леди Аствелл.

— Трефузиус убил моего мужа. Вот в чем я убеждена, месье Пуаро!

— Почему?

— Почему он его убил? Или почему я в этом уверена? Говорю вам, что я ЗНАЮ. Моя уверенность возникает обычно сразу, и я никогда не обманываюсь.

— Должен ли был мистер Трефузиус извлечь из смерти сэра Рьюбена какую-нибудь выгоду?

Ответ последовал немедленно:

— Нет. Муж не оставлял ему ни гроша. Всем хорошо известно, что мой дорогой Рьюбен не питал к своему секретарю ни привязанности, ни доверия.

— Давно ли он служил у сэра Рьюбена?

— Около девяти лет.

— Весьма долгое время, — задумчиво промолвил Пуаро. Очень долгое. И оно проведено на службе у одного и того же человека. Мистер Трефузиус должен был хорошо знать своего хозяина?

Леди Аствелл пронзительно посмотрела на него:

— К чему вы клоните? Не вижу, как это может быть связано с преступлением.

— У меня возникла маленькая собственная идейка, возможно, не особенно глубокая, но все-таки оригинальная: о влиянии на поступки людей рода их служебных занятий.

Леди Аствелл продолжала смотреть на него.

— Вы очень умны, не так ли? — спросила она, скорее, с сомнением в голосе. — Все так говорят.

Пуаро рассмеялся.

— Возможно, и вы на днях сделаете мне подобный комплимент, мадам. Но вернемся к нашей теме. Расскажите мне о ваших людях, которые находились здесь в ночь трагедии.

— Был, конечно, Чарльз…

— Мистер Леверсон. Он племянник вашего мужа, а не ваш, если я правильно понял?

— Совершенно верно. Чарльз единственный сын сестры Рьюбена. Она вышла замуж за довольно богатого человека, но разразился кризис, как это частенько бывает, знаете в Сити. Отец Чарльза умер, мать тоже, и мальчик переехал к нам. В то время ему исполнилось двадцать три года. Он хотел стать адвокатом. Но когда произошла катастрофа с отцом, Рьюбен взял его в свое дело.

— Был ли мистер Леверсон трудолюбив?

— Мне нравятся люди, которые быстро все схватывают, сказала леди Аствелл, одобрительно покачивая головой. Нет, и это было темным пятном. Чарльз манкировал службой, и из-за глупостей, которые он делал, между ним и его дядей постоянно происходили сцены. Нельзя сказать, что у бедного Рьюбена был легкий характер. Много раз я ему напоминала, что он позабыл, что значит быть молодым. Его собственная молодость прошла совсем иначе, месье Пуаро. Ах, он стал совсем другим!

При этом воспоминании леди Аствелл глубоко вздохнула.

— Все претерпевают изменения, мадам. Это правило, от которого никто не отклоняется, — торжественно заявил Пуаро.

— Однако со мной он никогда не был груб. Или, если это с ним случалось, по крайней мере, всегда жалел об этом. И умел мне это доказать. Бедный дорогой Рьюбен!

— С ним было трудно жить?

— Я-то умела за него взяться, — сказала леди Аствелл тоном опытного дрессировщика. — Но иногда, если он напускался на слуг, мне становилось просто неловко. Можно впадать в гнев тоже по-разному, а манера сердиться у Рьюбена была не из лучших.

— Не могли бы вы, леди Аствелл, сказать мне более точно, как сэр Рьюбен распорядился своим состоянием?

— Разделил пополам между Чарльзом и мною. Нотариусы излагают менее понятно, но все сводится к этому.

— Вот как, — пробормотал Пуаро. — Теперь, леди Аствелл, прошу вас назвать точно людей, которые живут обычно у вас. Прежде всего; это вы сами. Затем секретарь мистер Оуэн Трефузиус, племянник сэра Рьюбена мистер Чарльз Леверсон, мисс Лили Маргрейв. Может быть, вы смогли бы сказать несколько слов об этой молодой особе?

— Вы хотите получить сведения о Лили?

— Именно. Давно она у вас?

— Примерно год. У меня, знаете ли, перебывало множество компаньонок. Но по той или иной причине все они начинали в конце концов действовать мне на нервы. Лили не такая, как другие. У нее есть такт, она полна здравого смысла, и, кроме того, она хорошенькая. Приятно видеть перед собою хорошенькое личико! Я, месье Пуаро, странный человек. Моя симпатия или антипатия возникает с первого взгляда. В тот момент, когда я впервые увидела эту мисс, я сказала себе: она мне подойдет!

— Вам ее порекомендовали друзья?

— Сдается, она явилась по объявлению, которое я поместила в газете… Да, так оно и было, пожалуй.

— Вы знаете что-нибудь о ее семье, о прежней службе?

— Кажется, ее родители жили в Индии. Я знаю о них немного, но сразу видно, что Лили хорошего круга, не правда ли?

— О, разумеется, разумеется.

— Меня-то самое нельзя назвать дамой высшего света. Я знаю это, и для слуг это не секрет. Но, поверьте, во мне нет ничего низкого. Я способна справедливо оценивать других. Никто не мог бы подойти для меня лучше Лили. Я к ней отношусь почти как к дочери, уверяю вас, месье.

Правой рукой Пуаро потрогал несколько изящных вещиц, которые стояли на столе возле него, потом спросил:

— Сэр Рьюбен разделял ваше отношение к мисс Лили?

Продолжая рассматривать безделушки, он отметил тем не менее мгновенное колебание леди Аствелл.

— У мужчин все по-другому, — проронила она. — Конечно, они ладили. Они очень хорошо ладили.

— Благодарю вас, мадам, — сказал Пуаро, скрывая улыбку.

— А кроме слуг, больше никого не было в доме?

— Ах, да. Был еще Виктор.

— Виктор?

— Да, Виктор Аствелл, брат моего мужа, который тоже был его компаньоном.

— Он обычно живет вместе с вами?

— Нет. Он только что приехал, чтобы провести несколько дней в «Моем отдыхе» после многих лет жизни в Западной Африке.

— В Западной Африке, — повторил вполголоса Пуаро. Он понял, что леди Аствелл могла распространяться на любую тему, лишь бы ей дали на это время.

— Говорят, это дивная страна, но я думаю, что это страна, где люди явно меняются к худшему. Там слишком много пьют. И бог знает что еще делают! У всех Аствеллов характеры на сахар, но у Виктора с тех пор, как он вернулся оттуда!.. Это переходит все границы! Нечто скандальное! Один или два раза я сама испугалась его.

— Внушает ли он также страх мисс Маргрейв? Вот о чем бы я хотел спросить себя, — пробормотал Пуаро.

— Лили? О, не думаю, что он вообще видел ее более двух-трех раз.

Пуаро черкнул несколько слов в крошечной записной книжке, которую тотчас тщательно запрятал в карман, предварительно вложив карандашик в специальный футляр.

— Благодарю вас, леди Аствелл, — церемонно сказал он. — Теперь, если позволите, я желал бы побеседовать с Парсонсом.

— Вы хотите пригласить его сюда? — Леди Аствелл уже протянула руку к звонку.

— Нет, тысячу раз нет! Я встречусь с ним внизу.

— Ну, если вы считаете, что так удобнее…

Было видно, что леди Аствелл разочарована, лишившись возможности участвовать в предполагаемой сцене. Пуаро принял таинственный вид.

— Именно это крайне важно, — сказал он с нажимом, оставив леди Аствелл под глубоким впечатлением.

Он нашел Парсонса в буфетной за чисткой столового серебра и начал переговоры с ним после изысканного поклона, секрет воздействия которого он знал наперед.

— Я должен объяснить вам кое-что. Я частный детектив.

— Да, месье, — ответствовал Парсонс. — Мы так и поняли.

Тон был почтительный, но держал собеседника на расстоянии.

— Леди Аствелл пригласила меня. Она обеспокоена и неудовлетворена следствием.

— Я слышал, как госпожа неоднократно говорила об этом, месье.

— Да, — продолжал Пуаро, — я действительно повторяю вещи, уже известные вам. Итак, не станем терять время на ненужные детали. Проводите меня, если не возражаете, в вашу комнату, и там вы по возможности точно перескажете все то, что слышали в ночь преступления.

Комната дворецкого помещалась на первом этаже и примыкала к холлу для прислуги. Окна были забраны решетками, а в углу оказалась затворенная дверь, ведущая в подвал. Парсонс педантично указал на свою кровать.

— Я лег в одиннадцать. Мисс Маргрейв поднялась в свою комнату, а леди Аствелл была с сэром Рьюбеном в кабинете в башне.

— Леди Аствелл была у сэра Рьюбена?!. Продолжайте.

— Кабинет расположен как раз над этой комнатой. Когда там говорят, слышны голоса, но нельзя разобрать слов. Я уснул, вероятно, в половине двенадцатого. Было ровно двенадцать, когда меня разбудил звук захлопнутой с силой двери, и я понял, что вернулся мистер Леверсон. Затем я услышал, как над моей головой ходят, и узнал голос мистера Леверсона, который разговаривал со своим дядюшкой. В этот момент я подумал, что мистер Чарльз бы… не скажу, что пьян, но очень раздражен и нарочно старался шуметь вовсю.

Он громко кричал в разговоре с сэром Рьюбеном. До меня долетало то одно слово, то другое, но я слышал недостаточно, чтобы понять, о чем идет речь. Вдруг раздался пронзительный крик и глухой стук, будто упал тяжелый предмет или тело. А затем в тишине отчетливо прозвучал голос мистера Леверсона, он вскричал: «Боже мой! Боже мой!» — точно так, как я вам передаю, месье.

Парсонс, поначалу мало расположенный беседовать с Пуаро, вошел во вкус и излагал свою историю с видимым удовольствием. Он ощущал себя искусным рассказчиком. Пуаро всячески подбадривал его.

— Представляю, как вы взволновались!

— Ах, так оно и было, месье. Не то чтобы в тот момент я придал всему особое значение. Просто подумал, что что-то уронено и мне бы следовало подняться взглянуть. Я встал, чтобы зажечь свет, и налетел в темноте на стул. Наконец отворил дверь и пошел отмыкать другую, которая выходит на площадку. Оттуда начинается лестница. Я стоял под лестницей и еще раздумывал, когда вновь услыхал голос мистера Леверсона. Он был наверху и говорил очень естественно и весело. «Ничего плохого, к счастью, — сказал он — Спокойной ночи!» Затем я услышал, как он прошел в свою комнату, насвистывая. Я отправился спать, говоря себе, что это всего лишь упал какой-то предмет, не больше. И я вас спрашиваю, месье, мог ли я заподозрить, что сэра Рьюбена убили, если мистер Леверсон сказал «спокойной ночи» и все такое?

— А вы уверены, что слышали голос именно мистера Леверсона?

Парсонс взглянул на маленького бельгийца почти с жалостью. Тот понял, что, независимо от того, прав он или ошибается, сам Парсонс не имеет никаких сомнений.

— Желаете ли вы, месье, задать мне другие вопросы?

— Мне хотелось узнать вот что: вы любите мистера Леверсона?

— Я… простите, что вы сказали, месье?

— Это очень простой вопрос: вы любите мистера Леверсона?

— Общее мнение прислуги, месье… — Дворецкий остановился.

— Ну, что ж. Отвечайте мне таким образом, если вам это больше нравится.

— Все находят, месье, что мистер Леверсон благородный молодой человек, но недалек.

— Знаете, Парсонс, хотя я его никогда не видел, у меня самого сложилось похожее мнение.

— Правда, месье?

— А каково ваше мнение… простите, мнение прислуги о секретаре?

— Очень спокойный господин, воспитанный, терпеливый и сделает все, лишь бы никого не обеспокоить.

— Вот как?

Дворецкий кашлянул.

— Леди Аствелл, месье, склонна судить несколько поспешно.

— Следовательно, в глазах прислуги преступник мистер Леверсон?

— Никто из нас не хотел бы верить, что это он… мы… короче, мы не считаем его способным на это, месье.

— Мне кажется, однако, что характер у него неуравновешенный, — сказал Пуаро.

Парсонс доверительно приблизился к нему.

— Если вы меня спросите, у кого в доме самый вспыльчивый характер…

Пуаро поднял руку:

— Я бы задал не этот вопрос. Напротив, я бы спросил, у кого в доме самый лучший характер?

Парсонс смотрел на него, раскрыв рот. Но Пуаро решил, что уже достаточно потерял времени с Парсонсом. Дружески кивнув, он оставил его.

Детектив вновь поднялся в большой холл, на минутку остановившись, чтоб поразмыслить. Легкий шум заставил его очнуться. Склонив голову, как воробей, он на цыпочках приблизился к неприкрытой двери с другой стороны холла.

Остановился по пороге и заглянул.

Это оказалась маленькая библиотека. В наиболее удаленной от двери части ее молодой человек, худой и бледный, сидя за обширным письменным столом, что-то писал. У него был убегающий назад подбородок и пенсне.

Пуаро наблюдал с минуту, потом обнаружил свое присутствие деликатным кашлем. Молодой человек оторвался от работы и поднял голову. Появление Пуаро не столько испугало его, сколько озадачило. Детектив сделал несколько шагов вперед и проговорил со своим обычным утрированным поклоном:

— Вы месье Трефузиус, не так ли? Меня зовут Пуаро, Эркюль Пуаро. Вы, наверно, слышали обо мне?

— О! Ну, конечно, — промямлил молодой человек.

Пуаро внимательно рассматривал его. Оуэну Трефузиусу было около тридцати трех лет, и сразу стало понятно, почему никто не принимал всерьез обвинения леди Аствелл. Мистер Трефузиус относился к категории приличных молодых людей, исполнительных, скромных и обезаруживающе безобидных. Тип человека, с которым обращаются плохо, потому что он ни на кого не смеет обидеться. В этом уверены заранее.

— Вас прислала леди Аствелл? Она сообщила, что собирается сделать это. Могу я вам быть чем-нибудь полезен?

— Гм… А говорила ли леди Аствелл вам о своих подозрениях?

— Что касается этого, — со слабой улыбкой отозвался Трефузиус, — то я знаю, она подозревает меня. Абсурд, но это так. После смерти сэра Рьюбена она почти со мною не разговаривает, а когда мы сталкиваемся в доме, даже прижимается к стене.

Он держался совершенно естественно, скорее, забавляясь ситуацией, чем огорчаясь. Казалось, искренность Пуаро располагала и его к ответной сердечности.

— Представьте, мне она заявила то же самое! Я с ней не спорил. Взял за право никогда не пререкаться с такими безапелляционными особами. Пустая трата времени.

— Вы правы.

— Поэтому я лишь повторял: да, мадам; вот именно, мадам; совершенно верно, мадам. Эти слова ничего не выражают и в то же время успокаивают. У меня собственные изыскания. Между нами говоря, мне кажется почти невероятным, чтобы кто-то, кроме Леверсона, мог совершить это преступление. Однако… в общем, в нашей практике случалось и так, что невозможное все-таки происходило.

— Очень хорошо понимаю ваши сомнения, — корректно произнес секретарь. — Прошу считать, что я целиком в вашем распоряжении.

— Отлично, — проговорил Пуаро. Мы с полуслова понимаем друг друга. Теперь поведайте мне не спеша о событиях того вечера. Лучше начать с ужина.

— Как вы наверняка уже знаете, мистер Леверсон не ужинал дома. Они с дядей крупно поссорились, и он отправился ужинать в клуб. Сэр Рьюбен весь вечер пребывал в мрачном расположении духа.

— Не очень-то легкий характер был у вашего хозяина, — подсказал Пуаро.

Трефузиус невесело усмехнулся.

— По правде говоря, ужасный! Я служу у него девять лет и изучил все его штучки. Человек с невыносимым нравом, месье Пуаро. Он впадал в приступы ярости, как избалованный ребенок. И тогда оскорблял каждого, кто к нему приближался. Я-то, в конце концов, этому притерпелся, не обращал ни малейшего внимания, что бы он ни говорил. В глубине души он не был злым, но случалось, что от гнева просто терял рассудок, приводя в отчаяние окружающих. Единственно, что надо было делать — это не отвечать ему ни слова.

— А остальные домашние? Обладают ли они подобной рассудительностью?

— Леди Аствелл, пожалуй, даже любила громкие сцены. Она ни чуточки не боялась своего мужа, всегда давала отпор и отвечала порой очень метко. Вскоре они мирились Сэр Рьюбен был глубоко привязан к ней.

— Ссорились ли супруги в тот вечер?

Трефузиус бросил несмелый взгляд в сторону собеседника и ответил не сразу.

— Полагаю, что да. Почему вы об этом спросили?

— Естественно, я не знал об этом, — объяснил Пуаро, — но все представляется мне так, как если бы они повздорили.

Он искусно перевел разговор на другую тему.

— Кто еще был за ужином?

— Мисс Маргрейв, мистер Виктор Аствелл и я.

— Как прошел остаток вечера?

— Мы перешли в гостиную. Сэр Рьюбен не последовал за нами. Он ворвался туда минут через десять, чтобы устроить мне нагоняй из-за какой-то чепуховой обмолвки в письме. Я поднялся вместе с ним в кабинет в башню и исправил то, что требовалось. Потом вошел мистер Виктор Аствелл и объявил, что желает говорить с братом наедине. Я возвратился в гостиную к дамам. Не прошло, однако, и четверти часа, как сэр Рьюбен принялся трезвонить, и Парсонс передал мне, чтобы я немедля шел к сэру Рьюбену. Когда я переступал порог кабинета, мистер Виктор Аствелл оттуда выходил. Он так толкнул меня, что я еле устоял. Видно было, что он взбудоражен. Это очень импульсивный человек. Думаю, он меня даже не заметил.

— А сэр Рьюбен ничего не сказал вам по этому поводу?

— Он пробормотал: «Виктор спятил. Не удивлюсь, если на днях он убьет кого-нибудь в приступе ярости.»

— Вот как? У вас есть какие-либо соображения, что могло привести его в невменяемое состояние?

— Увы, никаких.

Пуаро не спеша повернул голову и бегло взглянул на секретаря. У него сложилось впечатление, что Трефузиус сказал больше, чем первоначально хотел. Но и на этот раз Пуаро не пожелал настаивать.

— Что же последовало дальше? Продолжайте, пожалуйста.

— Я работал с сэром Рьюбеном над бумагами около полутора часов. В одиннадцать пришла леди Аствелл, и сэр Рьюбен сказал мне, что я могу быть свободен.

— И вы ушли?

— Да.

— Сколько времени, по-вашему, леди Аствелл оставалась наедине со своим мужем?

— Даже не представляю. Ее комната на втором этаже, моя на третьем. Я не мог слышать, когда она вернулась к себе.

— Понятно. — Пуаро стремительно встал. — Теперь проводите меня в башню.

Секретарь безмолвно прошел вперед. Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж, дошли до самого конца коридора, где находилась обитая дверь, которая выходила на площадку еще одной, маленькой лестницы. Лесенка привела их к другой двери, и они оказались на месте преступления: в кабинете в башне.

Это был обширный зал, его потолки представлялись вдвое выше, чем во всем остальном доме. Стены украшало оружие дикарей: стрелы, копья, кинжалы. Вообще вокруг были развешаны в изобилии разные диковинки, почти все африканского происхождения. Письменный стол занимал оконный проем. Пуаро сразу направился к нему.

— Именно здесь нашли сэра Рьюбена?

Трефузиус молча утвердительно кивнул.

— Если я правильно понял, его ударили сзади?

— Его ударили одной из этих палиц, — пояснил секретарь.

— Они ужасно тяжелые. Смерть, очевидно, наступила мгновенно.

— Это подтверждает мысль, что преступление непреднамеренное. Крупная ссора, кто-кто хватает почти бессознательно первое попавшееся орудие…

— Да. Но это отягчает обвинение против бедняги Леверсона.

— Труп нашли склонившимся вперед, на письменный стол?

— Нет. Он упал на пол, боком.

— Это весьма любопытно, — произнес Пуаро.

— Почему любопытно? — тотчас заинтересовался Трефузиус.

— А вот почему, — охотно отозвался Пуаро, указывая пальцем на запекшееся пятно неправильной формы на полированной поверхности стола. — Это кровь, мой друг.

— Может быть, просто брызги? Их могли оставить позже, когда уносили труп.

— Возможно, возможно, — не отрицал маленький бельгиец. Есть в комнате другая дверь, кроме той, в которую мы вошли?

— Вот здесь. Видите, где лестница?

Трефузиус отдернул штору, которая драпировала самый близкий к двери угол кабинета. Оттуда узкая лестница вела на верхний этаж.

— Первоначально башенку построили для любителя-астронома, Винтовая лестница ведет в круглую комнату, где у него некогда стоял телескоп. А сэр Рьюбен устроил там себе вторую спальню и иногда ночевал в ней, если засиживался допоздна.

Пуаро легко взбежал по ступенькам. Круглая комнатка была обставлена самой незамысловатой мебелью: раскладная кровать, стул и туалетный столик. Он заметил, что другого выхода из комнаты не существовало, и удовлетворенный спустился в кабинет, где его ждал Трефузиус.

— Вы слышали, когда вернулся мистер Леверсон?

— Нет. В это время я уже крепко спал.

Пуаро не спеша обошел кабинет.

— Ну, что ж, — процедил он наконец. — Думаю, здесь больше ничего интересного нет. Хотя… не будете ли вы любезны задернуть шторы?

Трефузиус с привычной расторопностью сдвинул тяжелые бархатные занавеси перед окном.

Пуаро зажег верхний светильник, прикрытый стеклянным шаром, свисающим с потолка.

— В исправности, конечно, и настольная лампа? — спросил он.

Секретарь включил массивную настольную лампу с абажуром зеленого стекла, которая стояла на письменном столе. Пуаро потушил плафон, потом несколько раз зажигал и гасил его.

— Хорошо, — сказал он. — Здесь я окончил. Спасибо за вашу помощь, мистер Трефузиус.

— Всегда рад служить, — ответил секретарь. — Ужин в семь тридцать, сэр.

В задумчивости Пуаро отправился в отведенную ему комнату и нашел там исполнительного Джорджа, который уже распаковывал вещи своего хозяина.

— Мой милый Джордж, — произнес Пуаро спустя несколько минут. — Я очень надеюсь встретить сегодня за ужином некоего господина, который меня весьма интригует. Человека, который вернулся из тропиков, Джордж, и обладает тропическим темпераментом, как утверждают окружающие. Человека, о котором Парсонс рвался рассказать мне, а вот мисс Маргрейв не упомянула вовсе. У покойного сэра Рьюбена был препаршивый характер, Джордж. Предположим, что такой горячка, как он, оказался рядом с другим, еще более запальчивым субъектом. Вполне мог произойти взрыв, как думаете?

— Не обязательно, месье.

— Не обязательно?

— Нет, то есть да, месье. У меня была тетушка Джемина, с языком змеи, настоящая мегера. Она мучила свою бессловесную сестру, которая жила вместе с ней, это было ужасно. Чуть не уморила ее своей злобой. А вот если ей осмеливались давать отпор, тогда совсем другое дело! Она тотчас присмиреет, настоящая овечка! Чего она совершенно не выносила, так это тихонь. Тех, кто ей потакал.

— Вот как? — пробормотал Пуаро. — В самом деле, этот пример наводит на размышления.

Джордж кашлянул, как бы заранее извиняясь.

— Могу ли я чем-нибудь помочь вам, месье? — спросил он.

— Конечно, милый Джордж. Я хотел бы знать, какого цвета было платье на мисс Маргрейв вечером, когда произошло убийство. И кто из горничных прислуживает ей.

Джордж выслушал инструкции с обычным непроницаемым видом.

— Очень хорошо, месье. Вы получите эти сведения завтра утром.

— Вы чрезвычайно ценный для меня человек, Джордж, сказал Пуаро, вперившись в огонь в камине. — Поверьте, отныне я буду держать в голове вашу тетушку Джемину.

В конце концов в этот вечер Пуаро так и не удалось встретиться с Виктором Аствеллом. Тот задерживался в Лондоне и предупредил об этом по телефону.

— Он распутывает дела, которые остались после вашего мужа? — спросил Пуаро у леди Аствелл.

— Виктор один из компаньонов фирмы. Он и в Америку ездил, чтобы изучить постановку дела каких-то горнорудных концессий. Ведь это связано именно с шахтами. Лили?

— Да, мадам.

— Мне кажется, с золотыми приисками. А может, медь или олово? Вы-то должны знать. Лили, досконально. Сэр Рьюбен еле успевал отвечать на кучу ваших вопросов об этом! О, осторожнее, моя дорогая. Вы чуть не опрокинули вазу!

— Здесь становится так жарко, когда топят камин, — нервно отозвалась девушка. — Вы разрешите открыть ненадолго окно?

— Если хотите, дорогая.

Пуаро проследил взглядом, как девушка распахнула раму и высунулась наружу, чтобы подышать свежим воздухом из сада.

Когда она вернулась за стол, он любезно осведомился:

— Вы интересуетесь шахтами, мадемуазель?

— О, нет. Не слишком. Я слушала сэра Рьюбена вполуха и мало что запомнила, — легко отозвалась Лили.

— Тогда вы маленькая притворщица, — заметила с улыбкой леди Аствелл. — Бедный Рьюбен даже заподозрил, что у вас есть особые причины атаковать его вопросами.

Детектив упорно не сводил глаз с пылающего камина, однако от него не укрылось, как вспыхнуло лицо Лили Маргрейв. Он незаметно переменил тему разговора.

Когда пришло время расходиться на ночь. Пуаро обратился к леди Аствелл:

— Могу я задержать вас на несколько слов, мадам?

Тактичная Лили Маргрейв тотчас вышла из комнаты. Леди Аствелл выжидающе взглянула на детектива.

— Мадам, вы последний человек, который видел сэра Рьюбена живым?

У нее навернулись слезы, и, кивнув, она поднесла к глазам платочек, отделанный черным кружевом.

— Не плачьте, прошу вас, мадам!

— Вам легко это сказать, месье Пуаро. Я просто не могу остановиться.

— Я трижды глуп, что огорчаю вас!

— Нет, нет, ничего. Продолжайте. Что вы хотели спросить?

— Было около одиннадцати, не правда ли, когда вы вошли в кабинет в башне и сэр Рьюбен отослал Трефузиуса.

— Кажется да.

— Сколько времени вы пробыли с сэром Рьюбеном?

— Было ровно без четверти двенадцать, когда я вошла в свою комнату. Я запомнила это, потому что ненароком взглянула на часы.

— Леди Аствелл, будете ли вы настолько добры, чтобы сказать мне, о чем вы беседовали с вашим мужем?

Теперь она разрыдалась по-настоящему и упала головой на диван.

— Мы… мы поссорились, — простонала она.

— Из-за чего? — ласково спросил Пуаро.

— Ах, из-за кучи вздора. Началось с Лили. Рьюбен готов был невзлюбить и ее. Конечно, без причины. Он утверждал, что застал ее, когда она рылась в его бумагах. Требовал ее уволить. Тогда я заявила, что она славная девочка и я этого не допущу. Он повысил голос, я тоже уперлась на своем и высказала все, что о нем думаю. На самом деле я вовсе этого не думаю, месье Пуаро! Он ответил, что вытащил меня из канавы, чтобы жениться на мне, а я ему сказала… Но теперь какое это все имеет значение? Понимаете, я всегда себя уверяла, что хорошая семейная ссора только очищает воздух. Если бы я знала, что его убьют в ту самую ночь! Бедный мой старина Рьюбен!

Пуаро выслушал отчаянную тираду с сочувствием.

— Я причинил вам боль, простите меня за это, сказал он.

— Попытаемся взглянуть на все практически, стать обеими ногами на землю. Вы по-прежнему убеждены, что вашего мужа убил мистер Трефузиус?

Леди Аствелл выпрямилась.

— Месье Пуаро, инстинкт женщин не обманывает.

— Конечно, конечно, — поспешил Пуаро. — Но вот вопрос, в какой момент он это делал?

— Ну, разумеется, потом. Когда меня уже не было в кабинете.

— Вы покинули сэра Рьюбена без четверти двенадцать.

Мистер Леверсон возвратился домой без пяти двенадцать. Вы думаете, что за десять минут секретарь, который был в своей комнате, вернулся в кабинет и совершил убийство?

— Вполне возможно.

— Сколько всяких возможностей вокруг, — меланхолически пробормотал Пуаро. — Да, пожалуй, успеть можно. Но вот сделал ли он это?

— Безусловно, теперь он клянется, что лежал в своей постели и сладко спал. Но кто может знать, так ли это?

Пуаро напомнил, что никто из домашних в этот час не видел Трефузиуса и на ногах — Никто не видел, потому что все спали, — торжествующе сказала леди Аствелл.

«Это еще вопрос», — подумал Пуаро, а вслух сказал:

— Ну, что ж. Я удовлетворен. Спокойной ночи, мадам.

Джордж поставил возле кровати своего хозяина поднос с дымящимся утренним кофе.

— Если позволите, месье, на мисс Маргрейв вечером, когда произошло убийство, было бледно-зеленое платье из шелкового муслина.

— Благодарю, Джордж. Вижу, что могу рассчитывать на вас — Мисс Маргрейв обслуживает третья горничная, ее зовут Глэдис.

— Еще раз спасибо. Вы прямо-таки сокровище!

— Что вы, месье!

— Сегодня хорошая погода, — сказал Пуаро, взглянув на окно. — Но навряд ли кто-нибудь поднимется слишком рано.

Думаю, Джордж, кабинет в башне будет в нашем полном распоряжении, если мы захотим провести маленький эксперимент.

— Я вам понадоблюсь, месье?

— Вот именно. Эксперимент абсолютно безболезненный.

Шторы еще не были раздернуты, когда они поднялись в кабинет в башне Джордж хотел раздвинуть их, но Пуаро остановил его:

— Оставим комнату, как она есть. Зажгите только настольную лампу.

Джордж повиновался.

— А теперь, мой дорогой, садитесь в это кресло.

Устраивайтесь так, как будто бы вы пишете. Я тем временем подкрадусь, возьму эту палицу и ударю вас по голове. Вот так.

— Да, месье, — бесстрастно проговорил слуга.

— Но когда я ударю, перестаньте писать. Вы ведь понимаете, я не могу воспроизвести все совершенно точно. Не могу ударить вас с той силой, с какой убийца ударил сэра Рьюбена. Когда мы дойдем до этого момента, вам придется притворится убитым. Я легонько стукну, а вы сползете в кресле вот так руки вытянуты, тело обмякло. Дайте-ка покажу. Нет, нет, не напрягайте мышцы, — Пуаро вздохнул. Джордж, вы прекрасно гладите мои брюки, но у вас маловато воображения. Придется мне вас заменить в кресле.

И Пуаро сел перед письменным столом.

— Я занят, пишу. И думаю только об этом. А вы подкрадываетесь бесшумным волчьим шагом сзади и ударяете меня по голове. Бах! Я опрокидываюсь вперед. Но не очень далеко вперед, потому что кресло низкое и, кроме того, мне мешают мои руки. Вернитесь к двери, оставайтесь там и скажите мне, что вам оттуда видно.

— Гм…

— Начинайте, начинайте.

— Я вижу, месье, что вы сидите за письменным столом.

— Прекрасно, сижу за столом.

— Трудно точно разглядеть. Тут далеко и абажур плотный. Если позволите зажечь плафон… — Джордж протянул руку к выключателю.

— Нет, нет! — вскричал Пуаро. — Мы прекрасно обойдемся и так. Вот я склонился над столом, а вы стоите около двери. Идите вперед, Джордж. Идите и положите мне на плечо руку. Немного нажмите на плечо, как будто стремитесь сохранить равновесие. Вот так.

Когда Джордж отпустил его, Пуаро свалился на бок именно в том положении, которое было нужно.

— Я падаю… Так и есть! Да, это недурно придумано. А теперь проделаем еще более важную вещь. Мне необходимо плотно позавтракать!

И маленький детектив расхохотался, довольный своей шуткой.

— Никогда нельзя пренебрегать желудком, Джордж!

Пуаро спустился вниз, продолжая посмеиваться. Он был вполне доволен поворотом событий.

После завтрака он познакомился с Глэдис, третьей горничной. То, что она ему рассказала, очень его заинтересовало. Она была полна симпатии к Чарльзу, хотя его виновность не вызывала и у нее сомнений.

— Бедный молодой человек, — сказала она. — Ему, конечно, очень тяжело, месье, особенно потому, что он в тот момент был, можно сказать, не в себе.

— Они, вероятно, отлично ладили с мисс Маргрейв? Единственные молодые люди во всем доме.

— Мисс Маргрейв держала его на расстоянии, — произнесла Глэдис, покачав головой. — Она не хотела никаких историй и ясно дала это понять.

— Она ему очень нравилась?

— О, так себе. Слегка, как говорится. Ничего серьезного. Мистер Виктор Аствелл — вот тот прямо без ума от мисс Лили, — добавила Глэдис, глуповато посмеиваясь.

— Неужто?

Глэдис снова захихикала.

— Он в нее сразу втюрился. А что, мисс Лили в вправду раскрасавица. Настоящая лилия, правда ведь, месье? Стройненькая и волосы золотистые, густые.

— По вечерам ей надо надевать бледно-зеленое платье, проговорил Пуаро мечтательно. — Существует один оттенок зеленого…

— А у нее есть как раз такое платье, — сразу оживилась Глэдис. — Из-за траура его сейчас нельзя надевать, но оно было на ней в тот вечер, когда убили сэра Рьюбена.

— Видите, ей нужен именно нежно-зеленый тон, ничего темного. Как бы это вам объяснить?

— Платье и есть точь-в-точь такое, месье. Подождите минутку, я вам его покажу. Мисс Лили не заругается, она ушла гулять с собаками.

Пуаро был осведомлен об этом не хуже ее. Он начал поиски горничной только после того, как увидел Лили выходящей из дома. Глэдис умчалась стрелой и также быстро вернулась, неся платье на плечиках.

— Великолепно! — воскликнул Пуаро, вскинув в восхищении руки. — Дайте на секундочку, хочу разглядеть на свету.

Он взял платье и проворно подошел к окну, наклонился, внимательно изучая шелковистую ткань. Затем протянул горничной обратно.

— Оно в самом деле восхитительно, — сказал он. — Тысяча благодарностей, что показали мне его.

— Не за что, месье. Я всегда говорю, что французы знают толк в дамских нарядах!

— Вы очень любезны, милая Глэдис!

Он проводил ее глазами, когда она упорхнула с платьем, и улыбнулся. Его правая ладонь скрывала крошечные ножнички и совершенно уже миниатюрный лоскуток зеленого муслина, отрезанный с большой аккуратностью. «А теперь будем героем», — сказал он сам себе.

Возвратившись в свою комнату, он кликнул Джорджа:

— Мой славный Джордж, найдите на туалетном столике золоченую булавку для галстука.

— Да, месье.

— А на умывальнике флакончик с эфиром. Теперь обмакните кончик булавки в эфир.

Джордж пунктуально выполнил приказание. Он уже давно перестал удивляться причудам своего хозяина.

— Готово, месье.

— Отлично. Подойдите поближе. Я протягиваю палец, воткните в него острие булавки.

— Простите, месье, но… вы хотите, чтобы я уколол вас?

— Вот именно. Мне нужно, чтобы появилась малюсенькая капля крови.

Джордж ухватил его за палец, а Пуаро зажмурился и отвернул голову. Когда слуга воткнул кончик булавки, Пуаро слабо вскрикнул.

— Спасибо, вы проделали это великолепно. — С этими словами он вынул из кармана лоскуток и обтер им кровь с пальца. — Опыт полностью удался, — объявил торжественно. Взгляните-ка.

Но Джордж смотрел в окно.

— Простите, месье. Какой-то господин прикатил в большом автомобиле.

— Ах, ну, это, скорее всего, вспыльчивый мистер Виктор Аствелл! Спущусь познакомиться с ним, — и он поспешно вышел вон.

Голос мистера Аствелла раздался намного раньше, чем возник он сам. Из холла неслась отборная брань.

— Да потрудитесь же взглянуть, что вы делаете, идиот! Стекло в ящике, стекло! Черт подери, Парсонс, убирайтесь оттуда! Поставьте на пол, болван! Безмозглое животное!

Пуаро задержался на лестнице и спускался очень медленно.

С отменной вежливостью он поклонился великану, который и был Виктором Аствеллом.

— А вы здесь какого дьявола?..

Пуаро вновь поклонился:

— Меня зовут Эркюль Пуаро, мистер Аствелл.

— О, господи… Значит, Нэнси вас все-таки приволокла? — прорычал он.

Положив медвежью руку на плечо Пуаро, он почти втолкнул его в библиотеку.

— Так вы и есть тот самый тип, о котором столько шуму? Он бесцеремонно разглядывал маленького детектива с головы до ног. — Впрочем, не обращайте внимания на мои крепкие выражения. Шофер осел, а старый кретин Парсонс постоянно действует мне на нервы. Я плохо переношу дураков, месье Пуаро! Счастлив, что вы не относитесь к их категории, — уже более любезно закончил Виктор Аствелл.

— Те, кто думал обратное, впоследствии сожалели о своей ошибке, — спокойно произнес Пуаро.

— Так, так. Нэнси притащила вас сюда, потому что вбила себе в голову всякие дурацкие идеи относительно секретаря Рьюбена. Они ни в какие ворота не лезут! Трефузиус безволен, как тряпка. Убежден, он пьет одно молоко. Принципиальный противник алкоголя, видите ли. Ей-богу, вы только зря потеряете время.

— Когда наблюдаешь человеческую натуру, время никогда не тратится впустую, — миролюбиво заметил Пуаро.

— Что? Человеческую натуру? Ах, вот что! — Виктор взглянул не без иронии и небрежно развалился в кресле. — Я могу быть вам полезен?

— Разумеется. Если объясните повод к ссоре с вашим братом накануне его смерти.

Виктор Аствелл нетерпеливо мотнул головой.

— Это вовсе не относится к преступлению.

— Вы абсолютно убеждены?

— Естественно. Раз не имеет связи с Чарльзом Леверсоном.

— Леди Аствелл уверена, что сам Чарльз Леверсон не имеет связи с преступлением.

— Ах, эта Нэнси!..

— Парсонс непоколебимо стоит на том, что в ту ночь поздно вернулся домой именно Чарльз Леверсон, но он его не видел. Да, собственно, и никто не видел.

— В этом вы ошибаетесь, — сказал Аствелл. — Его видел я.

— Вы?!

— Ах, да все очень просто. Рьюбен здорово допек Чарльза, надо признать, что не без причины. Потом принялся за меня. Я выложил все, что о нем думаю, и, чтобы позлить, принял сторону Чарльза. Потом решил, что стоит повидать Чарльза этой же ночью, рассказать, чем все кончилось. Поднявшись в спальню, я не стал ложиться, оставил дверь приоткрытой и ждал его, покуривая сигару. Наши комнаты на третьем этаже соседние.

— Простите великодушно, что прерываю. А мистер Трефузиус тоже живет на третьем этаже?

— Да, — ответил Аствелл, — его спальня сразу после моей.

— Ближе к лестнице?

— Да нет, с другой стороны.

Странный огонек вспыхнул во взгляде Пуаро, но его собеседник ничего не заметил и спокойно продолжал:

— Как я вам уже сказал, я поджидал Чарльза. Входной дверью он хлопнул примерно без пяти двенадцать, но поднялся на нашу площадку только через десять минут. Едва взглянув на него, я понял, что бесполезно даже пытаться говорить с ним в этот вечер!

В ответ на его выразительный жест — щелчок по собственному горлу, Пуаро пробормотал:

— Понятно…

— Бедняге никак не удавалось держаться прямо, ноги у него подгибались. Тогда-то я объяснил это себе просто. Но, оказывается, дело было в том, что он только что совершил преступление!

Пуаро тотчас спросил:

— А никакого шума в этот момент из кабинета в башне вы не слышали?

— Да нет. Вы забываете, что я ведь был на противоположной стороне дома. Стены толстые, едва ли услышишь и выстрел из башни. Я спросил у Чарльза, не надо ли ему помочь? Но он ответил, что до постели доберется и сам. Вошел в свою спальню и хлопнул дверью. Я разделся и тоже лег спать.

Пуаро задумчиво разглядывал ковер.

— Сознаете ли вы всю важность вашего заявления, мистер Аствелл? — спросил он, отрывая наконец взгляд от пола.

— Да. Впрочем… Собственно, что вы имеет в виду?

— Согласно этому заявлению между тем моментом, когда Леверсон хлопнул дверью у входа, и тем, когда он появился на третьем этаже, прошло десять минут. Насколько мне известно, сам он утверждает, что, возвратившись в дом, сразу же поднялся наверх и лег в кровать. Но есть и еще одно. Я допускаю, что обвинение, выдвинутое леди Аствелл, фантастично. Однако, что оно полностью абсурдно, надо было еще доказать. А ваше заявление подтверждает полное алиби секретаря.

— То есть как?

— Охотно объясню. Леди Аствелл говорит, что покинула своего мужа без четверти двенадцать, а секретарь поднялся к себе в одиннадцать. Следовательно, единственный промежуток, когда тот мог бы совершить свое преступление, это время между без четверти двенадцать и возвращением мистера Леверсона. Если же, исходя из ваших слов, ваша дверь была приоткрыта, Трефузиус не мог выбраться из своей комнаты, не будучи замечен вами.

— Действительно, — пробормотал Виктор Аствелл.

— А другой лестницы не имеется?

— Нет. Чтобы оказаться в башне, у него не было другого пути, как мимо моей двери. А он не проходил. Да в любом случае он мямля! Это не для него, уверяю вас!

— Да, да. Я уже понял. У вас по-прежнему нет желания открыть мне причину вашей ссоры с сэром Рьюбеном?

Виктор Аствелл побагровел:

— Вы от меня ничего не добьетесь!

Пуаро рассеянно обозревал потолок.

— Я умею хранить тайны, — многозначительным шепотом сказал он. — Особенно если речь идет о женщине.

Аствелл вскочил.

— Черт побери! Откуда вы это взяли? На что намекаете?

— Я имею в виду мисс Лили Маргрейв, — размеренно произнес Пуаро.

Виктор Аствелл секунду потоптался в нерешительности, затем нормальный цвет лица к нему вернулся, и он сел.

— Кажется, для меня вы чересчур проницательны, месье Пуаро. Что ж, мы с Рьюбеном в самом деле поссорились из-за Лили. Он был разозлен на нее. Все равно я ничему не верю. Но он перешел все границы, он заявил, будто она по ночам выходит тайком из дому, чтобы встречаться с мужчинами! Ну, тут я его поставил на место! Сказал, что и за меньшее пристреливал людей на месте. А они были покрепче его. Он прикусил язык. Вообще Рьюбен побаивался меня, когда на меня накатит бешенство.

— Поверьте, это меня не удивляет, — любезно вставил Пуаро.

— Я очень хорошо отношусь к Лили Маргрейв, — с вызовом продолжал Аствелл. — Она во всех отношениях замечательная девушка.

Пуаро не отозвался. Он сидел погруженный в свои мысли.

Внезапно он очнулся.

— Не худо бы поразмять ноги! Поблизости есть какая-нибудь гостиница?

— Даже две, — озадаченно ответил Аствелл. — Гостиница «Гольф», рядом с площадкой для гольфа, наверху. И гостиница «Митра», внизу, около вокзала.

— Благодарю. Мне просто необходимо прогуляться.

Гостиница «Гольф», как и следовало ожидать, располагалась напротив клуба игроков в гольф. Пуаро направился туда. У него был определенный план действий. Войдя в гостиницу, он ровно через три минуты получил личную аудиенцию у директрисы мисс Лэнгтон.

— Мне совестно беспокоить вас, мадемуазель, но такова моя профессия. Я детектив.

Иногда он предпочитал самые простые пути. В данном случае эффект сказался сразу.

— Детектив? — испуганно протянула директриса без особой уверенности.

— Я не служу в Скотланд-Ярде, — поспешно объяснил Пуаро.

— Вы, видимо, заметили, что я даже не англичанин? Я веду частное расследование обстоятельств гибели сэра Рьюбена.

— Убийство, вы говорите? Ах, вот как!..

Она смотрела на него глазами круглыми, как плошки.

— Ну да, — терпеливо повторил Пуаро. — Разумеется, открыться я могу только надежному человеку, вроде вас. Думаю, мадемуазель, что вы можете мне помочь. Постарайтесь припомнить имя постояльца, который жил у вас в тот день, когда совершилось преступление. Не выходил ли он вечером из гостиницы? Возвратиться он мог около половины первого.

— Но вы ведь не думаете… — начала мисс Лэнгтон и задохнулась от волнения.

— Что у вас жил преступник? Нет. Но у меня есть основания думать, что один из ваших постояльцев в ту ночь прогуливался в направлении виллы «Мой отдых». В таком случае он мог видеть нечто, не имевшее значения для него, но очень ценное для меня.

Директриса покивала головой с многозначительным видом.

Словно полностью проникла в смысл логики событий.

— Я вас прекрасно понимаю. Погодите, дайте сообразить, кто же у нас тогда жил? — Она сдвинула брови, вспоминая имена. — Капитан Сванн, мистер Элкинс, полковник Блант, старый мистер Венсон… Нет, месье, не думаю, чтобы кто-нибудь из них выходил в тот вечер, — Об отлучке любого из них вы бы знали?

— Конечно. Такое случается крайне редко. Когда господа ужинают в другом месте, они отсутствуют не более двух часов. По вечерам тут нечего делать вне гостиницы. Развлечения в Аббате Кроссе ограничиваются гольфом и только им!

— Это верно, — согласился Пуаро. — Итак, насколько вам помнится, никто из жильцов не выходил в тот вечер из гостиницы?

— Не считая капитана Энгланда с женою. Они были приглашены на ужин.

Пуаро покачал головой.

— Я имею в виду не это. Пойду поищу в другом месте. Кажется, название второй гостиницы «Митра»?

— О, «Митра»!.. Вы правы, оттуда любой мог бы прогуливаться по ночам! — Видимо, она не очень жаловала постояльцев «Митры».

Пуаро удалился с безмолвным достоинством.

Спустя десять минут та же сцена повторилась с мисс Коул, управлявшей гостиницей «Митра». Гостиница оказалась более дешевой и, следовательно, менее претенциозной. Она располагалась вблизи вокзала.

— В тот вечер один господин действительно долго не возвращался. Кажется, около половины первого. У него, знаете, такая привычка, гулять по ночам. Один или два раза с ним это уже случалось. Постойте, как же его звали? Не могу припомнить.

Она перелистала страницы в большой книге, бормоча:

— Двенадцатый… двадцатый… двадцать первый… двадцать второй… А, вот. Нэйлор, капитан Хэмфри Нэйлор.

— Он раньше останавливался у вас? Вы хорошо его знали?

— Приезжал один раз, примерно за две недели до этого.

Припоминаю, что и тогда он уходил ночью.

— Он приезжал ради гольфа?

— Думаю, да. Гольф привлекает сюда большинство наших клиентов.

— Резонно, резонно… Ну, что же, мадемуазель, сердечно благодарен. Разрешите откланяться, — сказал Пуаро, уходя.

Детектив вернулся в «Мой отдых» с самым озабоченным видом. По дороге он несколько раз доставал из кармана некий маленький предмет и рассматривал его. «Надо решаться, бормотал он. — И побыстрее, при первой же возможности.

Первой его заботой было спросить у Парсонса, где можно найти мисс Маргрейв? Парсонс ответил, что она в маленьком кабинете за разборкой корреспонденции леди Аствелл. Пуаро без труда нашел указанную ему комнату. Лили Маргрейв писала, сидя за столом возле окна. Она была одна. Пуаро плотно прикрыл за собой дверь и приблизился к девушке.

— Не могли бы вы уделить мне несколько минут, мадемуазель?

— С удовольствием.

Лили отодвинула бумаги, лежавшие перед нею, и с готовностью повернулась к Пуаро.

— Чем могу быть полезной?

— Мадемуазель, если я правильно понял, в тот вечер, когда произошла драма, вы отправились спать тотчас, как леди Аствелл ушла к мужу?

— Да.

— А еще раз вы, случайно, не спускались вниз?

— Нет.

— Мне кажется, вы также говорили, что ни в один из моментов этого вечера вы не появлялись в кабинете в башне?

— Не помню, чтобы я говорила это, но тем не менее это соответствует действительности: я там не была.

Пуаро поднял брови.

— Странно, — пробормотал он.

— Что именно?

— Все странно. Как вы объясните, к примеру, вот это?

Он неторопливо достал из кармана зеленый лоскуток муслина, запачканный кровью, и протянул его Лили, чтобы она могла разглядеть хорошенько.

Лицо ее не изменилось, но детектив уловил учащенное дыхание.

— Простите. Я не понимаю.

— Если не ошибаюсь, мадемуазель, на вас в тот вечер было платье из шелкового муслина. Это лоскуток от него.

— И вы его нашли в кабинете в башне? В каком же месте? — быстро проговорила девушка.

Пуаро, по обыкновению, безмятежно разглядывал потолок.

— Пока ограничимся констатацией: в кабинете в башне.

Впервые во взгляде Лили промелькнуло выражение страха.

Она хотела что-то сказать, но сдержалась. Пуаро смотрел теперь на ее белые тонкие руки, сжимавшие край стола.

— Пытаюсь припомнить, была ли я там в тот вечер? — Она как бы размышляла вслух. — Почти убеждена, что нет. Но если лоскут валялся там уже давно, как же полиция не обнаружила его? Это невероятно.

— Полиция не думает о многих вещах, о которых привык думать Эркюль Пуаро, мадемуазель!

— Не забегал? ли я туда на минутку перед обедом? продолжала Лили тем же задумчивым тоном. — Или это было накануне? Да, теперь я почти уверена, что это было накануне.

— Сомневаюсь, — отрезал Пуаро.

— Почему?

Не отвечая, он только отрицательно качал головой.

— Не хотите ли вы сказать… — строптиво начала Лили.

Она подалась вперед, пристально глядя на него, бледная как смерть.

— Вы не заметили на лоскутке пятно, мадемуазель? Это человеческая кровь.

— Что вы говорите?!

— Я говорю, что вы заходили в кабинет в башне после преступления, а не до него. Думаю, для вас будет лучше доверить мне всю правду. Иначе вас ждут крупные неприятности.

С грозным видом он выпрямился во весь свой маленький рост, его палец, направленный на нее, сурово грозил.

— Но как вы узнали?.. — прошептала упавшим голосом Лили.

— Не имеет значения. Эркюль Пуаро ЗНАЕТ, этого довольно. Не скрыто от меня и существование капитана Хэмфри Нэйлора. И то, что вы выходили ночью, чтобы повидаться с ним.

Неожиданно Лили уронила голову на вытянутые руки и горько заплакала. Манера поведения Пуаро тотчас изменилась.

— Полно, малютка, не расстраивайтесь так, — мягко сказал он, слегка поглаживая ее по плечу. — Провести Эркюля Пуаро немыслимо. Как только вы это уясните, все ваши беды кончатся. Поведайте мне вашу историю. Вам ведь самой хочется облегчить душу перед папашей Пуаро, не так ли?

— Но это совсем не то, что вы предполагаете, совсем не то. Мой брат Хэмфри и пальцем его не коснулся!

— Ваш брат? — нахмурившись, воскликнул Пуаро. — Так вот в чем дело!.. Ну, если вы не хотите, чтобы на него пало подозрение, выкладывайте все без утайки.

Лили подняла голову, отвела волосы, которые упали ей на лоб, и заговорила тихим, но уже вполне твердым голосом:

— Хорошо, я скажу всю правду, месье Пуаро. Было бы безумием не сделать этого. Мое подлинное имя Лили Нэйлор, Хэмфри мой единственный брат. Несколько лет назад в Африке он открыл золотой прииск. Вернее, наткнулся на жильное золото. Эту сторону дела я не смогу передать с достаточной точностью, я не сильна в технических подробностях. Суть сводится к тому, что хорошо поставленное дело могло бы принести огромные прибыли. Хэмфри вернулся с письмом к сэру Рьюбену Аствеллу, которого надеялись заинтересовать этим предприятием. Я до сих пор не разобралась в правах каждого из участников, но знаю, что сэр Рьюбен отправил туда своего эксперта с целью получить достоверный отчет. Моему брату он сказал, что отзыв эксперта отрицательный и что он, Хэмфри, ошибся в своих предположениях. Брат вернулся в Африку с экспедицией, которая направлялась в глубь континента и следы которой вскоре затерялись. Предполагали, что все погибли, и мой брат в том числе.

А спустя совсем немного времени была создана солидная компания по разработке золотого месторождения в районе Мпалы. Когда брат все-таки возвратился в Англию, он-то знал, что открытие принадлежит ему! Официально сэр Рьюбен не имел отношения к новой компании, его средства не были в нее вложены. Но это не убедило Хэмфри, он повторял мне, что сэр Аствелл безбожно обманул его. Такое вероломство совершенно сломило брата, он стал желчным и глубоко несчастным неудачником. У нас с ним больше никого на свете нет, помочь нам некому. Когда возникла необходимость мне самой зарабатывать на жизнь, я подумала: а почему бы не попытаться поступить на службу к леди Аствелл? Она как раз искала секретаря-компаньонку. Может быть, удастся выяснить наконец, имеет ли сэр Рьюбен отношение к злосчастной афере?

По вполне понятным причинам я изменила фамилию и — честно признаюсь вам — представила поддельные рекомендации.

Кандидаток на место оказалось много, и все более квалифицированные, чем я. Короче говоря, я написала от имени леди Пертпгар убедительное письмо, так как знала, что она только что отправилась путешествовать в Америку и не могла бы уличить меня. — Мне подумалось, что покровительство такой важной дамы произведет впечатление на леди Аствелл.

Так и вышло, она выбрала именно меня… С тех пор я и превратилась в то презренное отвратительное существо, которым вы меня видите. Я стала шпионкой, хотя до последних дней неудачливой. Сэр Рьюбен не из тех, кто выдает свои секреты. Но вот из Африки вернулся Виктор Аствелл, а он менее скрытен; я стала склоняться к мысли, что Хэмфри прав.

Мой брат приезжал сюда недели за две до убийства, и я в самом деле ускользала по ночам из дому, чтобы повидаться с ним. Узнав то, о чем проболтался мне Виктор Аствелл, он был сильно взбудоражен, твердил, что я на верном пути… Но тут все пошло вкривь и вкось: кто-то заметил, как я уходила из дому, донес сэру Рьюбену. Тот стал подозрителен, разыскал мои документы, обнаружил фальшивку. В день преступления произошел взрыв. Видимо, он вообразил, что моя цель подобраться к драгоценностям его супруги. Как бы то ни было, он не желал больше терпеть меня в своем доме, хотя согласился не преследовать за подлог рекомендации. Леди Аствелл смело встала на мою защиту и не колеблясь противостояла гневу мужа.

Она смолкла. Пуаро был очень серьезен.

— Теперь, мадемуазель, мы подошли вплотную к ночи убийства, — напомнил он.

Лили понурилась и с трудом проглотила комок в горле.

— Начну с того, что мой брат вновь приехал и мне необходимо было его повидать, как всегда, тайком. Это произошло в ту самую ночь. Я действительно поднялась в свою комнату, расставшись с леди Аствелл, но не легла, а подождала, пока все утихнет в доме. Затем бесшумно спустилась и выскользнула через боковую дверь. Хэмфри узнал от меня обо всех последних событиях. Нужные нам бумаги, сказала ему я, скорее всего в сейфе сэра Рьюбена в его кабинете в башне. Было решено этой же ночью предпринять отчаянную попытку овладеть ими. Я должна была войти первой и удостовериться, что путь свободен. Входя в ту же боковую дверь, я слышала, как пробило полночь. Я поднялась уже до середины лестницы, ведущей в башню, когда оттуда донесся звук падения и чей-то крик: «Боже мой! Боже мой!» Почти тотчас дверь из кабинета распахнулась и выскочил Чарльз Леверсон. При свете луны я ясно его разглядела, но он видеть меня не мог, так как я забилась в самый темный угол под лестницей, гораздо ниже его. Какое-то время он оставался неподвижным, ноги его подгибались, на нем не было лица. Он словно прислушивался. Наконец, сделав над собой невероятное усилие, он вновь приоткрыл дверь в кабинет и что-то крикнул, вроде того, что, мол, ничего особенного не случилось. Голос прозвучал легко и беззаботно. Но лицо!..

О, оно было совсем другим! Он собрался с силами и стал спускаться по лестнице, а затем исчез на площадке третьего этажа.

Я обождала еще несколько минут и проникла в кабинет.

Чувство, что произошло нечто ужасное, не покидало меня…

Большая лампа не горела, свет шел только от настольного светильника. Я увидела, что сэр Рьюбен распростерт на полу у стола. Не знаю, как у меня хватило духу, но я подошла к нему, встала возле на колени и сразу поняла, что он мертв.

Его ударили сзади и совсем недавно, видимо, всего несколько минут назад. Его рука была еще теплая, когда я к ней прикоснулась. Ах, месье Пуаро! Поверьте, это было ужасно!

При одном воспоминании она содрогнулась.

— А потом? — напомнил Пуаро, не спуская с нее глаз.

Лили покаянно опустила голову.

— Да. Я знаю, о чем вы думали. Почему я не подняла тревогу? Не разбудила весь дом? Но тогда же, стоя на коленях у трупа, я сообразила, что цепь фактов неумолимо складывается против меня: сэр Рьюбен относился ко мне плохо, я тайком уходила из дома, и меня, собственно, уже рассчитали, я должна была уехать наутро. Первое, что придет в голову каждому, это то, что я привела в дом брата и именно он убил сэра Рьюбена, чтобы отомстить ему. Кто поверит моим словам, что я подсмотрела, как Чарльз Леверсон выходил из кабинета тотчас после убийства? Все складывалось чудовищно, месье Пуаро! Меня одолевали беспорядочные мысли, как вдруг я увидала ключи от сейфа, наверно, они выпали у сэра Рьюбена из кармана, когда он упал. Шифр я знала, леди Аствелл однажды называла его при мне. Отомкнув сейф дрожащими руками, я стала лихорадочно рыться в бумагах и наконец отыскала то, что было нужно. Да, Хэмфри не ошибся: за компанией месторождений Мпалы стоял сэр Рьюбен! Он бессовестно обокрал моего брата. Но ведь это только ухудшало положение! Значит, у Хэмфри был совершенно определенный повод для убийства, не так ли? Я сунула бумаги на место, оставила ключ в замке сейфа и тотчас убежала к себе. На следующее утро после того, как горничная обнаружила труп, пришлось притвориться изумленной и испуганной, как и все в доме.

Она умоляюще взглянула на Пуаро.

— Вы мне верите, месье? О, скажите, что это так!

— Я вам верю, мадемуазель. Вы объяснили многое из того, что ставило в тупик. Например, откуда шла ваша твердая уверенность, что убийца Чарльз Леверсон, и почему в то же время вы настойчиво стремились отговорить меня от расследования.

— Я боялась, — сказала Лили с большой искренностью. Откуда леди Аствелл было догадаться, что я совершенно точно знаю, кто совершил преступление? Я вынуждена была молчать. Оставалось надеяться, что вы откажетесь приехать сюда.

— Если бы не ваше странное беспокойство, которое бросилось мне в глаза, так бы и случилось, — задумчиво сказал Пуаро.

Лили мимолетно взглянула на него. Ее по-прежнему била нервная дрожь.

— Что же вы будете делать теперь?

— Что касается вас, мадемуазель, то ничего. Я верю, что вы не солгали, и принимаю вашу версию происшествия. Тем настоятельнее мне следует отправиться в Лондон, чтобы повидать инспектора Миллера.

— А потом?

— Потом? Время покажет.

И Пуаро покинул ее, со старательностью прикрыв за собой двери. «Проницательность Эркюля Пуаро поистине не имеет себе равных!» — не без самодовольства сказал он сам себе.

Инспектор Миллер явно недолюбливал Эркюля Пуаро. Он не принадлежал к тем инспекторам Скотланд-Ярда, которые принимают сотрудничество с маленьким бельгийцем, как особую честь и удачу. Напротив, Миллер любил повторять, что заслуги частного детектива слишком преувеличены.

Расследование дела виллы «Мой отдых», по его мнению, шло успешно, поэтому приход Пуаро не испортил ему настроения.

— Итак, вы работаете для леди Аствелл? Погоня за призраками?

— А у вас никаких сомнений не возникает?

— Ни малейших. Дело проще простого. Убийца все равно что взят с поличным.

— Надо ли это понимать так, что мистер Леверсон сознался?

— Уже лучше бы он вообще помалкивал! Твердит одно и то же: дядю не видел, сразу поднялся к себе в спальню. Кто ему поверит?

— Похоже, он отрицает очевидность, — согласился Пуаро. Какое впечатление производит на вас этот молодой человек?

— Простофиля.

— Слабохарактерен?

Инспектор кивнул.

— Почти не верится, что у такого неженки, как он, могло хватить решимости на убийство, — проговорил Пуаро.

— Увы, могу подтвердить, что с похожими случаями мне приходилось сталкиваться и прежде. Возьмите самого бесхребетного субъекта, доведите его до крайности, подогрейте стаканчиком виски — смею заверить, что на короткое время он превратится в отменного храбреца. Слабый человек, когда он считает, что попал в капкан, опаснее любого забияки в буяна!

— В этом я с вами вполне согласен. Миллер начинал немного оттаивать.

— Впрочем, для вас, месье Пуаро, любая ситуация беспроигрышна: свой гонорар вы получите при любом исходе. Хотя, естественно, постараетесь сделать максимум, чтобы удовлетворить свою нанимательницу леди Аствелл.

— Смотрите-ка, как вы тонко во все вникли, — любезно отозвался Пуаро и самым дружеским образом распрощался с инспектором Миллером.

Следующий визит он нанес адвокату, занимавшемуся делом Чарльза Леверсона. Мистер Мэйхью оказался худощавым человеком, осторожным и сухим в обращении. Он принял Пуаро весьма сдержанно. Но маленький бельгиец обладал особым даром вызвать собеседника на, откровенность. Спустя четверть часа он вполне расположил к себе мистера Мэйхью, и они дружески разговорились.

— Вы понимаете, — убеждал Пуаро, — что я действую исключительно в интересах Чарльза Леверсона. Такова воля леди Аствелл: она убеждена, что он невиновен.

— Кто поручится, что завтра ее убежденность диаметрально не изменится на противоположное мнение? — хладнокровно отозвался адвокат. — Согласен, что интуиция еще не доказательство и положение молодого человека, особенно на первый взгляд, почти безнадежно. Достойно сожаления все то, что он наговорил в полиции. Глупо цепляться за свою смехотворную версию.

— Он и в беседе с вами за нее цеплялся?

— Представьте. Не меняя ни одного слова, словно попугай!

— Именно это подорвало ваше доверие к нему? Не отрицайте. В глубине души вы также считаете его виновным.

Но выслушайте меня, — продолжал настойчиво Пуаро. — Версия, которую я изложу, возможно, окажется тоже приемлемой. Итак, молодой человек возвращается в дом дяди. Он проглотил не один коктейль, да еще подбавил основательно виски с содовой.

Его обуревает ложная храбрость, подогретая алкоголем. В таком состоянии он заявляется в «Мой отдых» и, спотыкаясь, поднимается по лестнице, ведущей в башню. Отворяет дверь и видит своего дядюшку в неярком свете настольной лампы. Тот сидит низко наклонившись над письменным столом. Мистер Леверсон, как мы знаем, возбужден выпивкой, жаждет излить накопившиеся обиды и говорит без остановки, раздражаясь все более и более. Молчание дяди распаляет его до крайности!

Голос его звучит все громче. Непривычная кротость сэра Рьюбена вселяет в него, однако, смутное беспокойство. Он приближается к сидящему и трогает его за плечо. От этого легкого прикосновения сэр Рьюбен неожиданно падает, а кресло с грохотом опрокидывается. Наш молодой друг мгновенно трезвеет. Наклонившись над телом, он понимает, что произошло, и с испугом смотрит на свою руку, обагренную теплой красной влагой. Чего бы он не отдал, чтобы минуту назад удержать свой пронзительный крик! Чудится, что эхо его потрясло весь дом. Почти не сознавая, что делает, он машинально поднимает опрокинутое кресло, затем отступает к двери и, как ему кажется, слышит в доме какой-то шум. Это повергает его в панику, и он устраивает несложную инсценировку: разговаривает с сэром Рьюбеном через открытую дверь. Шум не повторяется. Леверсон убеждает себя, что его и не было. Поднявшись к себе в спальню, он решает, что самое безопасное стоять на одном: дядюшку он не видел и к нему в башню не поднимался. Это он и твердит полицейским.

Вспомните, Парсонс еще не делал тогда своего признания. А затем для Леверсона отступать было уже невозможно, он не мог изменить показания. Он глуп, упрям и будет держаться за свое. Скажите мне, месье Мэйхью, так ли уж это неправдоподобно с вашей точки зрения?

— Нет, почему же? — осторожно отозвался адвокат. — То, как вы представляете вещи, могло иметь место в реальности.

Пуаро поднялся.

— Вы имеете возможность видеть мистера Леверсона, — сказал он. — Изложите ему все то, что я вам рассказал, и спросите напрямик, не так ли именно и было дело.

Покинув контору адвоката, Пуаро подозвал такси.

— Харли-стрит, 48, — велел он шоферу.

Леди Аствелл была крайне изумлена поспешным отъездом Пуаро в Лондон: маленький бельгиец не предупредил ее об этом ни словом. Он возвратился после суточного отсутствия, и Парсонс тотчас передал ему настоятельное желание хозяйки дома незамедлительно повидаться с ним.

Он нашел ее в будуаре. Опершись на подушки, она полулежала на диване, и вид ее был еще более суровый и напряженный, чем при их первой встрече.

— Итак, вы изволили, наконец, вернуться, месье Пуаро?

— Вернулся, мадам.

— Если не ошибаюсь, вы ездили в Лондон?

— Да, мадам.

— Вы не нашли нужным сказать мне об этом, — голос ее прозвучал весьма резко.

— Умоляю простить мою оплошность, мадам! Полностью признаю свою вину. Конечно, мне следовало предупредить вас. Поверьте, в следующий раз…

Она перебила его, против воли развеселившись:

— В следующий раз вы повторите то же самое! — Ее черты изобразили саркастическую гримаску. — Убеждена, у вас существует тайный девиз: делать, что вздумается, а выкручиваться потом!

— Сдается, это также и ваш девиз? — лукаво отозвался Пуаро.

Она не отрицала.

— Ну… иногда. Время от времени… Так зачем же вы все-таки улизнули в Лондон? Теперь-то вы уж можете мне признаться?

— Я беседовал с нашим непревзойденным инспектором Миллером, а также повидался с милейшим мистером Мэйхью.

Леди Аствелл в упор взглянула на собеседника. Казалось, к ней вернулось прежнее беспокойство. Она запинаясь сказала:

— И теперь вы думаете?..

— Что невиновность мистера Леверсона становится, скорее всего, возможной, — с важностью отозвался Пуаро, отвечая ей таким же пристальным взглядом.

— Ах, боже мой! Значит, вы признаете, что я была права?

— Я сказал: возможной. И ничего больше, леди Аствелл.

Тон Пуаро заставил ее присмиреть. Она посмотрела на него с покорностью.

— Я могу что-нибудь сделать?

— Разумеется, мадам. Прежде всего объяснить, почему вы подозреваете Оуэна Трефузиуса?

— Я же вам много раз говорила: я это знаю. Вот и все.

— К сожалению, одного такого заявления недостаточно, вздохнул детектив. — Ну прошу вас, мадам, сделайте еще одно усилие. Перенеситесь мысленно в тот злосчастный вечер. Восстановите подробности, самые незначительные мелочи. Хоть что-нибудь, касающееся секретаря сэра Рьюбена. Что-то было! Не могло не быть. Это говорю вам я, Эркюль Пуаро! Ваша память наверняка зафиксировала один или два штриха.

Леди Аствелл печально покачала головой.

— Я вообще едва замечала его присутствие. Просто не держала его в голове.

— Ваши мысли были заняты совсем другим, да?

— Вот именно.

— Например, враждебность вашего мужа к Лили Маргрейв?

— Да… Вы, оказывается, знаете уже и это, месье Пуаро?

Ответ маленького бельгийца прозвучал с комичным высокомерием:

— Для меня не существует ничего скрытого, мадам!

— Я нежно привязана к Лили, зачем отпираться, если вы и так заметили? Рьюбен начал накручивать всевозможные предположения на ее счет из-за фальшивого рекомендательного письма. Заметьте, я тоже не отрицаю, что она сжульничала.

Ну и что? Да я в молодости и не такое вытворяла! Думаете, легко иметь дело с директорами театров? На любые штучки пойдешь, лишь бы получить ангажемент. В такой момент я тоже что угодно написала бы, сказала, подделала… Лили хотела получить это место, и естественно, что она пренебрегла некоторыми условностями, хотя это выглядит незаконно.

Поверьте, в некоторых делах мужчины — просто круглые идиоты!

Рьюбен так раскипятился, словно она служила у него в банке и имела дело с миллионами. В тот вечер и я была не в своей тарелке. Обычно мне удается уломать Рьюбена, но тут он уперся, как упрямый осел, мой бедняжка. Посудите сами, могла ли я думать в это время про какого-то секретаря? Да и вообще, Трефузиус вроде невидимки; он не из тех людей, на которых обращают внимание. Он пребывал где-то поблизости, вот все, что можно сказать.

— Я тоже отметил это. Мистер Трефузиус личность на редкость тусклая. Не из тех, кто поражает воображение.

— Чего нет, того нет. Полная противоположность Виктору, — сказала леди Аствелл.

— О мистере Викторе Аствелле я рискнул бы заметить, что он самовзрывающийся, не так ли?

— Прекрасное определение! Причем взрывается на весь дом, как фейерверк, — воскликнула леди Аствелл с некоторым даже удовольствием.

— Натура, переполненная эмоциями, — вставил Пуаро.

— О, если его завести, он сущий дьявол! Хотя мне ни капельки не страшно: от него больше шума, чем вреда. Пальба в небо, вот что такое Виктор.

Но Пуаро уже с безразличием смотрел в потолок.

— Так вы ничего не припомните, что бы остановило ваше внимание в связи с секретарем в тот вечер?

— Могу повторить, месье: порукой только моя женская интуиция.

— Которая если и не доведет одного до виселицы, то уж другому не помешает быть повешенным, — подхватил Пуаро. Леди Аствелл, — серьезно продолжал он. — Раз вы искренне верите в невиновность мистера Леверсона, а свои подозрения другого лица считаете важными, то не согласитесь ли на один эксперимент?

— Какой еще эксперимент? — подозрительно осведомилась леди Аствелл.

— Не согласитесь ли вы, чтобы вас подвергли гипнозу?

— Господи, да зачем же?

Пуаро подсел к ней поближе.

— Если я начну объяснять вам, мадам, что в основе всякой интуиции лежат бессознательно зафиксированные мозгом факты, боюсь, вам станет скучно. Поэтому поясню проще: эксперимент, который я вам предлагаю, может иметь решающее значение для спасения жизни несчастного молодого человека. Вы ведь не откажетесь?

— Гм. Кто же меня будет усыплять? Вы?

— Один из моих ученых друзей, мадам. Если не ошибаюсь, как раз его автомобиль остановился у вашего подъезда. Слышите?

— Кто он?

— Доктор Казалет с Харли-стрит.

— Постойте… А это надежный человек?

— Он не шарлатан, если вы это имеете в виду. Его пациенты из лучших домов. Совершенно спокойно можете довериться ему.

— Ладно, — сказала со вздохом леди Аствелл. — Я не больно верю, но раз вы настаиваете… Попытка не пытка. По крайней мере, мы не упустим ни одной возможности помочь Чарльзу. Я ни в чем не хочу мешать вам.

— Тысяча благодарностей, мадам!

Пуаро шариком выкатился из будуара и вскоре возвратился в сопровождении полного человека в очках. Его круглое лицо и откровенно жизнерадостный вид никак не совпадали с представлением леди Аствелл о гипнотизерах.

— С чего начнем наш спектакль? — настроившись на веселый лад, спросила она.

— Никаких сложностей, леди Аствелл, все чрезвычайно просто, — охотно откликнулся доктор. — Подложите подушку под локоток, займите самое удобное положение, вот так. И ни о чем не тревожьтесь.

— С чего бы мне тревожиться? Посмотрела бы я на того, кто попробует усыпить меня или еще что-нибудь против моей воли!

— Совершенно справедливо. Но раз вы согласились на наш маленький сеанс, это уже не против воли, не правда ли? сказал доктор с приятной улыбкой. — Все прекрасно. Месье Пуаро, выключите верхний свет. Леди Аствелл, будьте добры прикрыть глаза, словно вам дремлется.

Он неслышно подошел к ней поближе.

— Уже поздно. Вам хочется спать. Веки тяжелеют. Они смыкаются, смыкаются… их уже не разлепить. Вы погружаетесь в сон. Вы спите.

Голос походил на умиротворяющее журчание, на тихое мурлыкание. Наконец, доктор наклонился и слегка приподнял правое веко леди Аствелл. С удовлетворенным видом он повернулся к Пуаро.

— Все в полном порядке, — сказал он. — Начинать?

— Да, пожалуйста.

Теперь доктор заговорил иначе: отчетливо и властно.

— Леди Аствелл, вы спите, но вы меня слышите? Способны ответить?

Не меняя положения, она отозвалась бесцветным монотонным голосом, который прозвучал очень слабо:

— Я слышу. Могу отвечать.

— Я хочу, чтобы вы вернулись в тот вечер, когда был убит ваш муж. Вы помните этот вечер? Хорошо помните?

— Да.

Легкая нервная дрожь передернула ее.

— Итак, вы за столом во время ужина. Что вы видите? Что чувствуете?

— Я расстроена, сокрушаюсь из-за Лили.

— Это мы знаем. Что вы видите вокруг себя?

— Виктор в неумеренном количестве поглощает соленый миндаль, он такой лакомка. Надо предупредить Парсонса, чтобы ставил блюдо с миндалем на другой конец стола.

— Отлично. Продолжайте.

— Рьюбен насуплен и подавлен. Едва ли это из-за одной Лили. Подозреваю, что у него деловые неприятности. Виктор то и дело бросает на него скрытые взгляды…

— Что вы можете сказать о мистере Трефузиусе?

— Его левая манжета пообтрепалась. Волосы обильно смазаны брильянтином… Скверная привычка у мужчин; обивка кресел всегда в жирных пятнах.

— А теперь, мадам, ужин окончен, — сказал доктор Казалет, выразительно взглянув на Пуаро. — Вы пьете кофе. Опишите все подробнее.

— Кофе сварен хорошо. Кухарке это удается далеко не каждый день, вообще ей нельзя ничего доверить… Лили часто поглядывает на окно. Не знаю, что ей там понадобилось? В гостиную входит Рьюбен. У него приступ мрачности, не знает на ком сорвать свой гнев и очень груб с Трефузиусом, беспрерывно осыпает его оскорблениями. У Трефузиуса в руке нож для разрезания бумаг с довольно острым лезвием. Как он его стиснул! Даже суставы пальцев побелели. Воткнул в стол с такой силой, что кончик отломился… Держит, словно кинжал, готовый вонзиться в спину… Они оба уходят. С беспокойством и нежностью смотрю на Лили. Как ей к лицу зеленый муслин! В своем платье она похожа на водяную лилию… Нет, чехлы от мебели придется отдать в стирку на следующей же неделе.

— Минутку, леди Аствелл, остановитесь.

Казалет снова повернулся к Пуаро.

— Кажется, наступает самое главное, — шепотом сказал он.

— Разрезательный нож, вот что первым запало в ее подсознание. Перейдем теперь в башню. — Он продолжал настойчиво и четко:

— Прошло некоторое время. Вы уже в кабинете у вашего мужа. Началась ссора, не так ли?

Она опять непроизвольно поежилась.

— Да, очень крупная ссора. Мы не сдерживаемся и говорим очень обидные вещи друг другу.

— Отвлекитесь от этого. Забудьте. Насколько ясно вы видите комнату? Она ярко освещена? Шторы задернуты?

— Нет, плафон потушен. Зажжена только настольная лампа.

— Вот вы уходите. Желаете ли вы мужу спокойной ночи?

— Нет. Я слишком рассержена.

— Вы видите его в эти минуты последний раз. Скоро он будет убит. Вы знаете его убийцу?

— Да. Это Трефузиус.

— Почему вы так говорите? Что вас натолкнуло на эту мысль?

— Горб. Горб на шторе. Она оттопыривалась.

— Вы видели достаточно ясно?

— Да. Я почти коснулась шторы.

— Вы подумали, что там спрятался человек? Трефузиус?

— Да.

— Почему вы уверены, что именно он?

Впервые в ее голосе прозвучала неуверенность, она заволновалась.

— Я… я… Из-за ножа для бумаг.

Пуаро и Казалет переглянулись.

— Леди Аствелл, вы говорите, что на шторе был выступ, словно кто-то прятался. А вы видели этого человека?

— Нет.

— Значит, вы заподозрили Трефузиуса, потому что незадолго перед тем он со злобой сжимал нож?

— Да.

— Разве Трефузиус не отправился к себе наверх спать?

— Да, он поднялся в свою комнату.

— Выходит, в оконном проеме он затаиться не мог?

— Не мог.

— Уходя, он пожелал сэру Рьюбену доброй ночи?

— Да.

— И больше вы его не видели в кабинете?

— Нет. — Она говорила все с большим колебанием, дыхание ее становилось прерывистым, она слегка застонала.

— Сейчас проснется, — сказал вполголоса доктор. — Думаю, что большего нам не добиться.

Пуаро кивнул. Доктор наклонился над леди Аствелл.

— Вы просыпаетесь. Надо проснуться, — мягко повторил он.

— Сейчас вы откроете глаза.

Несколько минут они ждали. Леди Аствелл приподнялась и поочередно обвела их взглядом.

— Я в самом деле спала?

— Совсем недолго, леди Аствелл, — ответил доктор.

— Значит, вы все-таки проделали свой фокус?

— Ну, вы ведь не ощущаете ничего плохого?

— Пожалуй, некоторую разбитость. Я устала.

Оба мужчины поднялись.

— Мы вас покинем и скажем, чтобы вам принесли крепкого кофе. Это вас подбодрит.

— А я что-нибудь говорила? — догнал их уже у дверей ее возглас.

— Право, ничего особенного. Кажется, вы беспокоились о том, чтобы отдать в стирку чехлы с кресел.

— Для этого не стоило меня гипнотизировать, — сказала она с улыбкой. — Это я сказала бы вам охотно и так. А еще что?

— Вы можете припомнить, как в гостиной, сидя за кофе, мистер Трефузиус вертел в руках разрезательный нож?

— Может, и вертел, но, честно говоря, я этого попросту не заметила.

— А оттопыренная занавеска? Это на что-нибудь наталкивает?

Леди Аствелл сосредоточенно нахмурилась.

— Словно что-то брезжит в памяти… — голос ее звучал нерешительно. — Но нет, ничего определенного… и все-таки…

— Не беспокойтесь, леди Аствелл, — живо произнес Пуаро.

— Нет смысла напрягаться. Это уже несущественно, абсолютно несущественно!

Доктор Казалет проводил Пуаро в его комнату.

— Теперь вы нашли объяснения многому, — сказал он. — Без сомнения, когда сэр Рьюбен напускался на своего секретаря, тому стоило неимоверных усилий сдерживать себя, поэтому он так сжимал нож и стискивал пальцы. Что касается леди Аствелл, то сознательная часть ее существа была полностью занята беспокойством о Лили Маргрейв и лишь подсознательная работа мозга зафиксировала многие другие факты. То, что она называет интуицией, есть их правильное или неправильное толкование. Теперь перейдем к шторе с горбом. Это весьма интересно. Из вашего рассказа я представляю себе, что письменный стол расположен на одной линии с окном. Окно, конечно, занавешено?

— Да, на нем шторы из черного бархата.

— И амбразура окна достаточно глубока, чтобы там мог спрятаться человек.

— Пожалуй так.

— Значит, это не исключено. Но был ли это секретарь? Ведь двое видели, как он покинул комнату. Виктора Аствелла встретил выходящим из кабинета в башне Трефузиус. Лили Маргрейв тоже отпадает. Кто же этот неизвестный? Ясно одно, он должен был проникнуть в кабинет еще до того, как сэр Рьюбен поднялся к себе в башню из гостиной. А если капитан Нэйлор? Не мог спрятаться он?

— Почему же нет? — протянул задумчиво Пуаро. — Он, видимо, отужинал в гостинице, но как установить момент, когда он оттуда вышел? Хотя возвратился более точно: полпервого.

— Выходит, убийство мог совершить он, — констатировал врач. — Повод имеется, оружие при нем… Но мне сдается, такое решение вас не привлекает?

— Вы угадали. В голове у меня вертится совсем другое, признался Пуаро. — Скажите-ка, доктор, а если на секундочку предположить, что мужа убила сама леди Аствелл, то выдала ли она бы себя во время гипнотического сеанса?

— Что? Леди Аствелл — убийца?! Вот уж никогда бы не подумал. Впрочем, и в этом есть вероятность: ведь она оставалась с сэром Рьюбеном последней и позже его уже никто живым не видел… Что касается вашего вопроса, то я склонен ответить «нет». Под гипнозом она бы выдала себя, если бы твердо решила скрыть собственную Вину, не тем, что созналась, но просто не смогла бы с такой искренней убежденностью обвинить другого…

— Понятно, — пробормотал Пуаро. — Я ведь и не сказал вам, что подозреваю леди Аствелл. Одна из версий, не более.

— Дело чертовски интересное, — произнес доктор после минутного размышления. — Подозрение падает на стольких людей! Хэмфри Нейлор, леди Аствелл и даже Лили Маргрейв!

— Вы пропустили Виктора Аствелла. Он утверждает, что оставался в своей комнате, приоткрыв дверь и поджидая Чарльза Леверсона. Но мы не обязаны верить ему на слово!

— Тип, про которого вы мне говорили? Этот невоздержанный скандалист?

— Вот именно.

Доктор с сожалением поднялся.

— Пора возвращаться в Лондон. Вы обещаете держать меня в курсе, чертовски занимательно, какой оборот примут эти странные события.

После отъезда друга Пуаро позвонил Джорджу:

— Чашку травяного настоя, пожалуйста. Я чувствую, что превращаюсь в комок нервов!

— Сию минуту подам, месье.

Вскоре он вернулся с дымящейся чашкой, налитой доверху. Пуаро с наслаждением вдохнул аромат.

— В этой истории, мой милый Джордж, нас должен вдохновлять пример кошки. Она проводит утомительные часы перед мышиной норкой, сидит не шевелясь и не покидая своего поста.

Пуаро с глубоким вздохом отставил пустую чашку.

— Я просил вас уложить чемодан с расчетом на три дня? Завтра вы отправитесь в Лондон и привезете вещи на две недели.

— Слушаюсь, месье, — отозвался невозмутимый слуга.

Назойливое присутствие детектива в вилле «Мой отдых», казалось, раздражало многих. Виктор Аствелл заявил невестке форменный протест.

— Вы его пригласили, Нэнси, прекрасно! Но вы не знаете, что это за беспардонные типы! Он прямо-таки присосался к нам, нашел даровое жилье, устроился с удобствами чуть ли не на месяц, а ваши денежки ему между тем идут и идут!

В ответ леди Аствелл с твердостью заявила, что способна сама заниматься своими делами.

Лили Маргрейв пыталась не показывать волнения. Поначалу ей казалось, что Пуаро ей верит, но теперь в нее закрадывались сомнения.

Свою игру маленький детектив вел так, чтобы нагнетать вокруг нервное напряжение. Спустя пять дней после своего водворения в «Моем отдыхе» он принес в гостиную — о, только для забавы! — маленький дактилоскопический альбом.

Довольно примитивный прием, чтобы снять у всех отпечатки пальцев. И никто не осмелился уклониться от этого! Едва коротышка бельгиец удалился со своим альбомчиком Виктор Аствелл вскипел:

— Теперь вам ясно? Наглец метит в одного из нас, Нэнси!

— Ах, не будьте идиотом, Виктор.

— Но какой еще смысл могла иметь его выходка?

— Месье Пуаро знает, что делает, — сказала леди Аствелл, метнув выразительный взгляд в сторону Трефузиуса.

В следующий раз Пуаро затеял получить ото всех следы подошв на белых листах бумаги. Когда затем он своей неслышной кошачьей походкой возник в библиотеке, Трефузиус так подпрыгнул на стуле от неожиданности, словно в него всадили заряд дроби.

— Простите, месье Пуаро, — сказал он с несколько вымученной улыбкой, — но боюсь, что из-за вас у нас всех начнется неврастения.

— С чего бы? — невинно спросил Пуаро.

— Улики против Леверсона казались неоспоримыми, а вы даете понять, что придерживаетесь иного мнения, не так ли?

Пуаро, который подошел к окну, теперь с живостью обернулся:

— Мистер Трефузиус, я решился открыться вам кое в чем. Но разумеется, строго конфиденциально.

— Да?

Пуаро, казалось, все-таки испытывал колебания и заговорил не сразу. Вышло так, что первые слова заглушил стук входной двери и Трефузиус не расслышал их. Тогда Пуаро повторил раздельно и четко:

— Дело в том, мистер Трефузиус, что появились новые данные. А именно: когда Чарльз Леверсон поднялся в кабинет в башне, сэр Рьюбен был уже мертв. Так-то.

Секретарь с трудом оторвал от него остекленевший взгляд.

— Но… какие данные? Почему о них никто не слыхал?

— Еще услышат, — таинственно проговорил маленький бельгиец. — А пока лишь мы с вами обладаем секретом.

Он стремительно выбежал из кабинета и почти налетел на Виктора Аствелла.

— Вы только что вернулись, мистер Аствелл?

— Да. Поистине собачья погода, сырость, холодище, ветер.

— Ну, тогда я остаюсь дома, без прогулки. Я, знаете, как кошка, люблю посидеть в тепле, у огонька…

Тем же вечером Пуаро сообщил своему преданному слуге:

— Дело движется, Джордж! Они все у меня вертятся на горячих углях. Хлопотно все-таки изображать из себя кошку у норы! Однако дело стоит того, результаты просто великолепны. А завтра мы попробуем еще один ход.

На следующий день и Трефузиусу и Виктору Аствеллу понадобилось отлучиться в Лондон. Они сели в один поезд.

Не успели оба выйти за дверь, как Пуаро развил лихорадочную деятельность.

— Скорее, Джордж, за работу. Зевать сейчас некогда! Если появится горничная, задержите ее в коридоре. Рассыпайтесь в любезностях, заговаривайте ей зубы как хотите, лишь бы задержать.

Сам он юркнул в комнату секретаря и провел там самый тщательный обыск, пересмотрел все ящики и полки. Затем водворил вещи по местам.

Джордж, стоявший на страже у дверей, позволил себе кашлянуть.

— Извините, месье, — почтительно произнес он.

— Да, Джордж?

— Это касается туфель, месье. Две пары коричневых находились на верхней полке, а черные кожаные под ними. Вы спутали их местами.

— Вы неподражаемы, — воскликнул Пуаро. — Впрочем, это мелочь. Мистер Трефузиус не обратит внимания на столь незначительный беспорядок.

— Как вам будет угодно, месье.

— Замечать подобные детали входит в вашу профессию и делает вам честь, милый Джордж, — с одобрением добавил Пуаро.

Слуга промолчал. И когда в комнате Виктора Аствелла его хозяин позволил себе подобную небрежность вновь, он воздержался от замечаний. Однако в этом случае Пуаро оказался решительно не прав. Виктор ворвался в гостиную подобно урагану.

— Признавайтесь, вы, чучело! Проклятый иностранишка! Кто вам разрешил рыться в моих вещах?! Что это значит? Что вы вынюхиваете? Я не потерплю этого, слышите? Вот что получается, когда в доме поселяется грязный шпион, который всюду сует свой нос!

Вытянув руки перед собою защитным и умоляющим жестом, Пуаро сыпал извинения, как из рога изобилия. Речь его не прерывалась ни на миг. Ах, он в отчаянии, проявив подобную нескромность, неловкое рвение, глупую старательность…

Сто, тысяча, миллион извинений! Он сконфужен, донельзя огорчен, умоляет простить неоправданную вольность… Под этим потоком слов Виктору Аствеллу поневоле пришлось умолкнуть самому, хотя едва ли его возмущение улеглось окончательно.

Поздно вечером, смакуя травяной чай, Пуаро повторил с удовольствием:

— Дело движется, мой добрый Джордж! Дело идет на лад.

— Пятница — удачнейший мой день! — объявил Пуаро на следующее утро.

— Правда, месье?

— А вы не подвержены суевериям, милый Джордж?

— Я предпочитаю, месье, чтобы за стол не садилось тринадцать человек и избегаю проходить под приставными лестницами. Пятница меня как-то мало волнует.

— Может быть, и так. Но, видите ли, сегодня грянет наша победа!

— Правда, месье?

— Вы даже не спрашиваете, как я собираюсь этого добиться?

— Как же именно, месье?

— Сегодня я осмотрю, не пропуская ни пяди, кабинет в башне.

И в самом деле, получив разрешение хозяйки дома, Пуаро после завтрака прошествовал к месту преступления.

Любопытные могли видеть, как он ползает на четвереньках по ковру, заглядывает под кресла, отодвигает картины и щупает занавески. Даже на леди Аствелл все эти манипуляции произвели тягостное впечатление.

— Сознаюсь, он мне тоже начинает действовать на нервы. Понимаю, что все это работает на его идею, но… на какую именно? У меня просто мурашки бегают, когда он так вынюхивает и выслеживает, будто ищейка! Лили, милочка, поднимитесь в башню, взгляните незаметно, чем он сейчас занят… Нет, пожалуй, не стоит. Останьтесь со мною.

— Не угодно ли, леди Аствелл, чтобы поручение выполнил я? — спросил Трефузиус, вставая.

— Если вам так хочется, мистер Трефузиус.

Оуэн Трефузиус тотчас поднялся в башню. Сначала ему показалось, что в кабинете никого нет. Присутствие Эркюля Пуаро им не было обнаружено. Он собирался удалиться, как вдруг услышал легкий шорох и увидел маленького бельгийца на середине винтовой лестницы, которая вела в спальню. Все так же на корточках он рассматривал в лупу нечто на ступеньке, сбоку от ковровой дорожки. Нечленораздельно бормоча себе под нос, он сунул лупу в карман, а это нечто держал двумя пальцами. Только сейчас он заметил секретаря.

— Ах, мистер Трефузиус! Представьте, я и не услышал вас.

Всю прежнюю озабоченность Пуаро словно рукою сняло. Это был совсем другой человек: он ликовал, он торжествовал!

— Что произошло, месье Пуаро? Вы так сияете, чувствовалось, что секретарь ошеломлен его переменой.

Коротышка детектив самодовольно выпятил грудь:

— Именно сияю. Я нашел то, что ищу с первого дня. В моих руках улика, которая разоблачает преступника!

— Надо ли понимать так, что это лицо не Чарльз Леверсон?

— Трефузиус скептически поднял брови.

— Разумеется, не он. Собственно, это я знал сразу, но сомнения в истинном имени убийцы оставались. Зато теперь все ясно.

Он весело сбежал по лестнице и от избытка чувств потрепал секретаря по плечу.

— Я тороплюсь в Лондон, а вы попросите от моего имени леди Аствелл, чтобы она пригласила всех собраться к девяти часам вечера сюда, в кабинет в башне. К этому времени я непременно вернусь и — конец всем недомолвкам! Истина будет установлена. Ах, я положительно счастлив!

Пуаро изобразил пируэт какого-то фантастического танца и стремительно исчез, оставив Трефузиуса в тягостном недоумении. Однако через несколько минут Пуаро вновь появился, на этот раз в библиотеке, и попросил поискать для него совсем крошечную картонную коробочку.

— У меня под руками не нашлось подходящей, а она мне крайне нужна, как хранилище для некой ценности.

Трефузиус порылся в ящиках письменного стола и подал то, что требовалось. Весьма довольный, Пуаро взбежал по лестнице на третий этаж, где отдал свое сокровище Джорджу.

— Имейте в виду, внутри находится предмет, не имеющий цены! Спрячьте коробочку в туалетный столик, рядом с футляром для моих жемчужных запонок.

— Все исполню, месье.

— Будьте чрезвычайно внимательны. То, что в коробочке, приведет на виселицу убийцу.

— Вот как, месье?!

Пуаро вприпрыжку сбежал по лестнице, схватил шляпу и ушел.

А вот возвращение его было не таким эффектным. Как было условлено с Джорджем, тот встретил его у боковой двери, незаметно отомкнув ее.

— Они в кабинете? Все?

— Да, месье.

Оба обменялись еще несколькими словами шепотом, после чего Пуаро с видом победителя направился в кабинет, где менее месяца назад было совершено убийство.

Он окинул собравшихся взглядом: здесь, были леди Аствелл, Виктор Аствелл, Лили Маргрейв, секретарь и дворецкий Парсонс. Последний неуверенно топтался у дверей.

— Месье Джордж сказал, что я понадоблюсь. Так ли это? — спросил он у Пуаро.

— Сущая правда. Прошу вас остаться.

Детектив вышел на середину комнаты. Он заговорил не спеша, взвешивая выражения.

— Это дело вызвало у меня особый интерес. Каждый из вас мог убить сэра Рьюбена Аствелла. Кто получает наследство? Леди Аствелл и Чарльз Леверсон. Кто оставался с ним позже всех в ту ночь? Леди Аствелл. С кем произошла крупная ссора? Опять же с леди Аствелл.

— Что вы плетете? — закричала она. — Я не понимаю… я…

— Но и еще один человек разбранился с сэром Рьюбеном, невозмутимо продолжал Пуаро. — Еще один человек ушел от него в ту ночь, трясясь от ярости. Если предположить, что леди Аствелл оставила своего мужа живым без четверти двенадцать, то до возвращения Чарльза Леверсона оставалось еще десять минут. За эти десять минут кто-то другой мог бесшумно и незаметно спуститься с третьего этажа, совершить убийство и также быстро и тихо возвратиться в свою спальню.

Виктор Аствелл подскочил с рычанием:

— Долго вы будете нас морочить, черт побери! — Он захлебнулся яростью и ему не хватило дыхания.

— Однако, мистер Аствелл, в Западной Африке вам случалось убить человека в припадке гнева, не так ли?

Раздалось внезапное восклицание Лили Маргрейв:

— Я не верю, не верю этому!

Она тоже вскочила с пылающими щеками, руки ее были стиснуты.

— Нет, не верю! — повторила она и решительно подошла к Виктору, чтобы встать с ним рядом.

— Это правда. Лили. Но кое о чем этот тип не знает. Я застрелил бесчеловечного фанатика, колдуна, который сам убил пятнадцать детей. Мой гнев был оправдан.

Лили сделала шаг к Пуаро.

— Месье Пуаро, вы не правы. Если человек вспыльчив и невоздержан на язык, если он способен взорваться и наговорить невесть что, это вовсе не означает, что он способен и на преступление. Я-то это знаю и убеждена, что мистер Аствелл на способен на бесчестный поступок.

Пуаро взглянул на нее очень ласково и даже слегка погладил протянутую ему руку.

— Оказывается, мадемуазель, и вы не чужды интуиции? Итак, вы полностью доверяете мистеру Аствеллу? Я не ошибся?

Лили уже овладела собою.

— Не ошиблись. Он честный, смелый человек и ничем не запятнал себя в афере с приисками Мпалы. Я верю каждому его слову и обещала стать его женой.

Виктор Аствелл с нежностью взял ее за другую руку.

— Месье Пуаро, — проникновенно сказал он. — Клянусь вам перед богом: я не убивал моего брата!

— Я это знаю, — ответил Пуаро.

Он вновь обвел всех присутствующих внимательным взглядом.

— Есть еще одно обстоятельство, друзья мои. В состоянии гипнотического транса леди Аствелл упомянула о странно оттопыренной шторе, которую видела в ту ночь.

Все взоры невольно приковались к окну.

— Вы хотите сказать, что там прятался грабитель? — с облегчением воскликнул Виктор Аствелл. — Поистине это лучшее решение!

— Но то была другая штора, — тихо возразил Пуаро и указал на портьеру, закрывавшую вход на маленькую лестницу. Предыдущую ночь сэр Рьюбен провел в верхней спаленке, завтракал в постели и там же давал мистеру Трефузиусу указания на день. Я не знаю, что именно мистер Трефузиус по рассеянности оставил в этой комнате, но вечером, покидая сэра Рьюбена, он решил на минуту подняться туда, чтобы захватить эту вещь. В какую дверь он вышел, ни муж, ни жена попросту не обратили внимания, так как между ними уже начиналась ссора. Единственно, что дошло до их сознания, это то, что они наконец наедине и могут не сдерживаться больше. Когда Трефузиус спускался обратно, ссора настолько углубилась, супруги бросали друг другу в лицо столь интимные обвинения, что показаться им на глаза, давая понять, что он все слышал, было просто немыслимо. Ведь они-то думали, что он давным-давно отправился спать! Опасаясь новых, еще более грубых оскорблений от своего хозяина, Трефузиус поневоле оставался в своем укрытии, надеясь улучить момент для незаметного исчезновения. Он стоял за шторой, и леди Аствелл, уходя, бессознательно запечатлела в памяти ее выпуклость. Мистер Трефузиус пытался выскользнуть вслед за леди Аствелл, но, на его беду, сэр Рьюбен обернулся и увидел его. Что только не посыпалось на его несчастную голову! Он подслушивает, он шпионит! Намеренно отирается под дверьми!.. Сознаюсь, что психология — моя страсть. Во время всего расследования я искал не того, кто легко теряет самообладание и для кого гнев, таким образом, служит предохранительным клапаном, но, напротив, человека, вынужденного затаивать обиды, переносить их молча, терпеть, не показывая вида, как глубоко он возмущен. Не та собака кусает, которая лает! Девять лет играть роль козла отпущения — какое длительное усилие. И как много накопилось злобы. Но неизбежно наступает момент, когда пружина не выдерживает, она лопается. Струну нельзя натягивать бесконечно. Это и происходит в ту злосчастную ночь.

Накричавшись вволю, сэр Рьюбен вернулся за стол, совершенно не интересуясь человеком, которого только что оскорбил без всякой. вины. Он убежден, что тот, как всегда, униженно ретировался. Но секретарь, охваченный бешенством, срывает со стены палицу и ударяет ею ненавистного ему человека.

Пуаро повернулся к Трефузиусу, который, словно в беспамятстве, безмолвно смотрел на него.

— Ваше алиби было таким несокрушимым! Мистер Виктор Аствелл считал, что вы у себя в комнате. Но ведь никто не видел, как вы туда вошли! На самом деле вы находились в башне еще довольно долго, не успев уйти до появления Чарльза Леверсона. Вы стояли за той же портьерой, когда в кабинет пришла Лили… В общем, вам удалось выбраться, лишь когда дом окончательно затих. Надеюсь, вы не станете отпираться?

— Я… я никогда…

— Ладно, покончим с этим, — сурово прервал Пуаро. — Вот уже две недели, как я разыгрываю комедию. Я дал вам возможность заметить сеть, которая затягивала вас. Отпечатки пальцев, следы подошв, небрежный обыск — все это нагнетало на вас ужас разоблачения. Вы проводили бессонные ночи, лихорадочно ища спасения, прикидывая вновь и вновь все мельчайшие улики. Не осталось ли ваших отпечатков в башне? Или следа ботинка на лестнице? Вы выдали себя, когда панически испугались: что именно я подобрал на ступенях, где вы так долго прятались? Я всячески раздумывал этот эпизод. У вас же попросил коробочку, наказывая своему слуге беречь ее пуще глаза… Джордж!

— Я здесь, месье.

— Прошу вас, повторите в присутствии леди и джентльменов, какие инструкции вам были оставлены.

— Вы мне велели, месье, спрятаться в стенном шкафу в вашей комнате и наблюдать оттуда за спрятанной коробкой. В четверть четвертого на цыпочках вошел мистер Трефузиус и полез в ящик туалетного стола. Он ее и взял.

— А в этой коробочке, — торжествуя, подхватил Пуаро, была всего лишь шпилька! Я действительно подобрал ее где-то на лестнице. Говорят, найти шпильку к удаче. Что ж, мне повезло, я обнаружил убийцу. Вот видите, — он обернулся к секретарю, — в сущности, вы выдали себя сами.

Как подкошенный Трефузиус упал на стул и отчаянно зарыдал.

— Я был безумен! — стонал он. — Я потерял в тот момент рассудок! Но… о, господи! Как он изводил меня, как мучил… все это было выше человеческих сил! Год за годом, день за днем… Я ненавидел его!

— Всегда чувствовала это, — прошептала леди Аствелл. Она выпрямилась. Лицо ее выражало нескрываемое торжество. — Я знала, кто убийца!

— Что ж, вы оказались правы, — подтвердил знаменитый детектив без особого энтузиазма. — Можно называть вещи разными именами, суть их не меняется. Ваша интуиция была верной. Поздравляю вас, мадам.

Цветы магнолии

Нетерпеливо поглядывая на часы, Винсент Истэн томился в ожидании на площади вокзала “Виктория”.

— Сколько же неудавшихся свиданий видели эти часы! — подумал он и тут же почувствовал, как защемило сердце.

А если Tea действительно не придет? Если она передумала? От женщины можно ждать чего угодно. Почему он так верит? Когда это началось? Он же о ней ровным счетом ничего не знает. Разве с самой их первой встречи она не стала для него неразрешимой загадкой? В ней как будто уживались два человека: легкомысленная красавица — жена Ричарда Даррела, и замкнутое таинственное существо, с которым он бродил по дорожкам Хеймерс-клоуз. Она казалась ему тогда цветком магнолии — может быть, потому, что именно эти цветы видели их первый, еще робкий поцелуй. Одуряющий аромат цветов, поднятое к нему милое лицо и несколько опавших бархатных лепестков, нежно его коснувшихся… Лепестков магнолии: загадочной, чужой, опьяняющей.

Это случилось две недели назад — на следующий день после того, как они познакомились. А сейчас он уже ждал ее, ждал, когда она придет и останется с ним навсегда. Снова заныло сердце. Да как он смеет на это надеяться? Конечно, она не придет. Как он мог в это поверить? Сделать это означало бы для нее отказаться слишком от многого. Зачем это прекрасной миссис Даррел? Публичный скандал, нескончаемые сплетни…

Можно было бы сделать все тихо и незаметно… Благопристойно, без лишней огласки развестись, но это попросту не приходило им в голову — по крайней мере, ему.

— Интересно, — неожиданно подумал он, — а ей… ей приходило?

Он ведь совершенно не представлял, о чем она думает, и до сих пор удивлялся, как вообще посмел предложить ей это: сбежать вместе. Кто он, в конце концов, такой? Ничтожество — обычный трансваальский фермер, каких тысячи. Куда он повезет ее из Лондона, что даст взамен теперешней роскоши? И все же он предложил ей это. Он просто не мог иначе.

И она совершенно спокойно, без малейших колебаний или сомнений согласилась, как будто он предложил ей вместе позавтракать.

— Тогда, стало быть, завтра? — потрясение выдавил он, не в силах поверить в случившееся.

И тихим голосом — так разительно отличавшемся от легкомысленного щебетания, к которому привык свет — она ответила ему “да”.

Когда он увидел ее впервые, она показалась ему бриллиантом, в холодных гранях которого играют тысячи отраженных огней. Но стоило ему коснуться ее, стоило только поцеловать, и она превратилась в нежную жемчужину, излучающую теплый и розовый, как лепестки магнолии, свет.

Да, она дала ему обещание. И теперь он стоял и ждал, когда она придет его выполнить.

Истэн снова посмотрел на часы. Еще немного, и они опоздают на поезд.

— Нет, не придет! — внезапно родилась в нем уверенность.

Конечно, не придет. Каким глупцом он был, что позволил себе поверить в это! Она обещала! Что ж с того? Дома его, наверное, уже ждет письмо. Где его просят простить, понять и сделать все то, что требуется от отвергнутого любовника.

Он почувствовал боль, злость и стыд.

И в этот момент он ее увидел. Она шла к нему по платформе, слегка улыбаясь, обычным своим шагом, как будто впереди у них была целая вечность. На ней было черное обтягивающее платье и черная шляпка, восхитительно оттеняющая нежный, как лепестки магнолии, цвет лица. Он схватил ее руки и в смятении выдавил:

— Вы все-таки пришли… Пришли!

— Конечно, пришла, — спокойно подтвердила она. Так спокойно!

— Я боялся, вы передумаете, — выдохнул он, отпуская ее руки.

Она удивленно, точно ребенок, взмахнула ресницами.

— Почему?

Чтобы не отвечать, он поспешно отвернулся и кликнул первого попавшегося носильщика. Времени оставалось совсем мало. Следующие несколько минут им было не до разговоров. Наконец они устроились в своем купе, и за окном потянулись унылые привокзальные здания.

Они сидели друг против друга. Наконец-то они были вместе! До самой последней минуты он не верил, что это случится. Он просто не решался в это поверить. Она была так далека, так загадочна… Она казалась совершенно недостижимой.

И вот с сомнениями покончено. Возврата нет. Она неподвижно сидела напротив него. Нежная линия щеки тронута едва заметной улыбкой, черные ресницы опущены…

— Как мне узнать, что творится у нее в душе? О чем она думает? Обо мне? О муже? Если так, то что же? Любила она его когда-нибудь или нет? Ненавидит или же презирает? Мне никогда не узнать этого, — с горечью думал он. — Я люблю ее, но что я о ней знаю? Что она думает, что чувствует?

Что он знал хотя бы о ее муже? Большинство знакомых ему женщин готовы были часами говорить о своих мужьях: об их черствости, тупости, эгоизме. К этому Винсент Истэн привык давно и цинично не обращал никакого внимания. Но Tea почти совсем не говорила о муже. О Ричарде Дарреле Истэн знал не больше других. Богатый и красивый мужчина, светский и обаятельный, Даррел нравился всем. В свете их с Tea брак считался на редкость счастливым и удачным.

— Что еще ни о чем не говорит, — поспешно перебил себя Винсент. — Tea слишком хорошо воспитана, чтобы выставлять на показ свои чувства.

В своих разговорах они еще ни разу не касались этой темы. Даже в тот, второй раз, когда они долго бродили по парку, и он чувствовал, как от его прикосновений по ее телу пробегает дрожь. Когда ничего уже не осталось от той холодной светской красавицы. Она так страстно отвечала на его поцелуи… И ни разу не заговорила о муже. Тогда Винсент был даже рад этому. Благодарен ей за то, что не приходится выслушивать вымученных оправданий.

Теперь же это молчание начинало тяготить его. Неожиданно он со страхом понял, что ничего не знает о непостижимом существе, с такой безмятежностью вверившем ему свою жизнь. Ему стало не по себе.

Пытаясь найти опору, он наклонился к ней и легонько коснулся обтянутого черной тканью колена. Ее плоть тут же отозвалась на его прикосновение трепетом. Он взял ее руку и стал нежно целовать пальцы, чувствуя, как они дрожат под его губами. Он откинулся назад и решился, наконец, посмотреть ей прямо в лицо. Он успокоился. Этого было достаточно. Она действительно была с ним. Принадлежала ему.

— Почему вы молчите? — с улыбкой спросил он.

— Молчу?

— Да.

Помолчав, он вдруг упавшим голосом спросил:

— Надеюсь, вы не жалеете?

Ее глаза распахнулись.

— Что вы! Нет, конечно.

В ее голосе не было и тени сомнения. Он прозвучал совершенно искренне и уверенно.

— Но о чем же вы тогда думаете? Мне бы хотелось знать это.

— Я боюсь, — тихо ответила она.

— Боитесь?

— Да. Боюсь счастья.

Он бросился к ней, обнял и стал осыпать поцелуями лицо, шею…

— Я люблю вас, — повторял он. — Люблю. Люблю. Она теснее прижалась к нему, вся отдавшись поцелуям. Потом он вернулся на свое место и взял журнал. Она тоже. Поднимая глаза от страницы, он всегда встречал устремленный на него взгляд. Тогда они улыбались.

Около пяти поезд прибыл в Дувр. Они собирались переночевать там, чтобы утром отплыть на континент.

Винсент вошел в номер вслед за Tea, держа в руке пару вечерних газет, которые тут же небрежно бросил на стол. Носильщики, получив чаевые, ушли.

Tea медленно подошла к окну, посмотрела на улицу и обернулась. Секундой позже они уже держали друг друга в объятиях.

В дверь постучали, и они отпрянули друг от друга.

— Черт бы их всех побрал, — задыхаясь, выдавил Винсент. — Нас что же, так никогда и не оставят в покое? Tea улыбнулась.

— Думаю, оставят, — нежно ответила она и, взяв одну из газет, опустилась на диван.

За дверью оказался бой[8]. С любопытством оглядываясь, он поставил поднос на столик и разлил чай. Поинтересовавшись, не нужно ли чего еще, он нехотя удалился.

Винсент, выходивший в смежную комнату, вернулся в гостиную, радостно потирая руки.

— Что ж, чай так чай! — бодро заявил он и замер на месте, потрясенный произошедшей переменой. — Что-то случилось?

Tea, выпрямившись, сидела на диване и невидяще смотрела перед собой. Ее лицо было смертельно бледным.

Винсент бросился к ней.

— Любовь моя, что с тобой?

Вместо ответа она протянула ему газету, указывая на какой-то заголовок.

Взяв у нее газету, Винсент прочел:

«Банкротство компании “Хобсон, Джекил и Лукас”.»

Это ровным счетом ничего ему не говорило, хоть он и понимал, что должно было бы что-то сказать. Он недоуменно взглянул на Tea.

— Там работает Ричард, — пояснила она.

— Ваш муж?

— Да.

Винсент вернулся к статье и внимательно ее прочел. В глаза бросались фразы “неожиданный крах”, “тяжелые последствия”, “обманутые вкладчики”.

Заметив краем глаза какое-то движение, он поднял голову. Tea стояла у зеркала и уже надевала шляпку. Повернувшись, она посмотрела ему прямо в глаза.

— Винсент, я должна вернуться к нему.

Он вздрогнул.

— Tea, о чем вы?

— Я должна вернуться к Ричарду, — безжизненным голосом повторила она.

— Но любовь моя…

Она указала на газету, упавшую на пол.

— Это означает разорение, крах и нищету. Я не могу оставить его в такую минуту.

— Любимая, но вы уже оставили его. Что вам до того, что случилось после? Будьте же благоразумны.

Она грустно покачала головой.

— Вы не понимаете. Я должна.

Большего он не смог от нее добиться. Казалось невероятным, что это мягкое и покорное существо может быть столь непреклонным. Она не спорила. Она просто от него уходила. Он мог говорить что угодно — это больше не действовало. Он обнимал ее, напоминал о ее чувствах и обещаниях, надеясь сломить эту невыносимую решимость… Ее уста по-прежнему отвечали на его поцелуи, но он чувствовал, как между ними стремительно растет стена.

Потом, обессилев, он отпустил ее. Мольбы сменились упреками.

— Ты никогда меня не любила! — бросил он ей в лицо.

Она приняла это молча, даже не пытаясь протестовать против очевидной лжи, только лицо ее стало еще более грустным.

Он уже не помнил себя. Он бросал ей все известные ему оскорбления, пытаясь сломать ее, надеясь, что вот сейчас она не выдержит и запросит пощады.

А потом наступила минута, когда слов не осталось. Говорить больше было не о чем. Он рухнул на ковер и, обхватив голову руками, тупо на него уставился: красный, в черную клеточку ковер.

Tea еще мгновение помедлила у дверей. Белое лицо, черные тени. Все было кончено.

— Прощай, Винсент, — тихо сказала она. Не дождавшись ответа, она вышла и закрыла за собой дверь.

Особняк Даррелов располагался в Челси. Это была старинная постройка причудливой архитектуры, окруженная небольшим садом. Там, возле самого парадного, росла магнолия — старая, почти засохшая, но все же — магнолия.

Тремя часами позже Tea уже поднималась по ступеням своего дома; ее губы кривились, словно от боли.

Она решительно прошла в кабинет, расположенный в задней части дома. Молодой человек с красивым, но осунувшимся лицом стремительно обернулся на ее шаги.

— Tea! Слава Богу, ты вернулась. Слуги сказали, ты уехала в деревню.

— Услышала, что произошло, и тут же вернулась, Ричард.

Даррел обнял ее за талию и повел к дивану. Они уселись бок о бок, и Tea непринужденно высвободилась из его объятий.

— Положение очень скверное, Ричард? — спокойно спросила она.

— Что скрывать? Хуже некуда.

— Рассказывай.

Он принялся говорить, все время расхаживая по комнате. Tea молча слушала его рассказ. Она никак не могла сосредоточиться. Перед глазами плыло, мелькали вокзал, гостиничный номер в Дувре, любимое лицо… Иногда голос мужа доносился словно издалека, иногда она просто его не слышала.

Все же она услышала достаточно, чтобы понять. Даррел умолк и снова опустился на диван рядом с нею.

— Хорошо хоть, — закончил он, — что до твоего имущества они не могут добраться. Да и дом записан на тебя. Tea задумчиво кивнула.

— Значит, это у нас осталось, — произнесла она. — Что ж, могло быть и хуже. Просто нам придется начать все с начала, вот и все.

— Да, да, разумеется, — подхватил он с наигранным оживлением.

— Значит, не все, — догадалась Tea. — Он рассказал мне не все.

— Что еще, Ричард? — мягко спросила она. — Что-то действительно серьезное?

Он замялся.

— Серьезное? Что же может быть серьезней?

— Тебе видней, Ричард.

— Да все будет в порядке, — отозвался тот, пытаясь успокоить то ли жену, то ли самого себя. — Обещаю: все будет в порядке.

Он порывисто обнял ее за плечи.

— Как же я рад, что ты здесь! Теперь все точно будет хорошо. Ведь у меня есть ты, правда?

— Да, Ричард, у тебя есть я, — тихо ответила она, уже не сбрасывая его руки.

Он притянул ее к себе и поцеловал, словно ее присутствие его успокаивало.

— У меня есть ты, — радостно повторил он, и она снова ответила:

— Да, Ричард.

Он опустился на колени у ее ног.

— Я так устал! — жалобно произнес он. — Боже, что за день! Какой-то кошмар! Не представляю, что бы я без тебя делал! Господи, какое счастье, когда у человека есть жена.

На этот раз она только молча наклонила голову. Он положил ей голову на колени и вздохнул, совершенно как усталый сонный ребенок.

— О чем же он умолчал? — снова подумала Tea, машинально гладя его волосы, точно мать, убаюкивающая сына.

— Ты приехала, и теперь все будет хорошо, — снова повторил Ричард. — С тобой я ничего не боюсь.

Его дыхание становилось все ровнее, все спокойнее… Вскоре он уснул, a Tea продолжала гладить его волосы, смотря перед собой невидящими глазами.

— Тебе не кажется, Ричард, — спросила Tea, — что будет лучше, если ты расскажешь мне все?

Этот разговор произошел тремя днями позже. Они сидели в гостиной и как раз собирались обедать.

Ричард вздрогнул и покраснел.

— Не понимаю о чем ты, — сказал тот, отводя глаза.

— Неужели?

Он бросил на нее быстрый взгляд:

— Нет, ну были кое-какие детали…

— Ты просишь у меня помощи, так расскажи мне все.

Он как-то странно посмотрел на нее:

— Разве прошу?

Она удивилась:

— Милый, я все же твоя жена.

Неожиданно на его лице появилась прежняя обаятельная лукавая улыбка.

— И удивительно красивая жена, Tea. Впрочем, на другой я бы и не женился.

Он стал расхаживать по комнате, что делал всегда, когда нервничал.

— Не скрою, в некотором смысле ты права, — решился наконец он. — Кое о чем я действительно умолчал.

Он запнулся.

— Я слушаю.

— Черт, так трудно объяснить это женщине… Вы же вечно все переворачиваете с ног на голову. Даете волю воображению и так далее.

Tea молча ждала.

— Понимаешь, — продолжал Ричард, — закон такая странная штука… В общем, он применим далеко не ко всем ситуациям. Я могу совершить поступок совершенно порядочный и честный, а закон будет рассматривать его как.., что-то иное. В девяти случаях из десяти он просто закроет глаза, а на десятый, ни с того ни с сего…

Tea постепенно начинала понимать.

— Почему же меня это не удивляет? — думала она. — Неужели я всегда знала, что вышла за бесчестного человека?

Ричард все говорил, приводил какие-то ненужные доводы, пытался что-то объяснить. Впрочем, Tea давно уже привыкла, что муж совершенно не способен говорить прямо даже о самых простых вещах. Речь шла о каких-то его операциях с недвижимостью компании в Южной Африке. В чем конкретно заключались эти операции, Ричард говорить не хотел, но уверял ее, что действовал исключительно честно и порядочно. Беда в том, что закон отнесся к его действиям с излишней суровостью. В конце концов ему пришлось все же признать, что по факту этих сделок против него возбуждено уголовное дело.

Объясняя все это, он то и дело украдкой бросал взгляд на жену. Ему никак не удавалось скрыть своего смущения и обрести обычную раскованность. Он все говорил и говорил, пытаясь изменить то, что изменить было уже поздно. Наконец, он не выдержал. Его сломило то, что он прочел в глазах жены. Оно мелькнуло и тут же исчезло, но он успел заметить: презрение.

Он рухнул в кресло и спрятал лицо в ладонях.

— Это все. Tea, — хрипло выговорил он. — И что же ты теперь намерена делать?

Она, не колеблясь, подошла к нему, опустилась рядом на колени и взглянула ему прямо в глаза.

— Ничего, Ричард.

Он робко ее обнял.

— Так ты не бросишь меня?

— Конечно, нет, милый. Конечно, нет. Этого он уже не выдержал.

— Но я же вор, Tea! Если отбросить все красивые слова, я самый обычный вор!

— Что ж, значит, я жена вора. Мы либо вместе справимся с этим, либо вместе опустимся на дно. Оба замолчали. Наконец Ричард произнес:

— Слушай, Tea, у меня есть один план, но о нем мы поговорим позже. Давай обедать. Сходи переоденься. В это мое любимое платье.., ты знаешь.., от Калло[9].

Она удивленно подняла брови:

— Но ведь мы обедаем дома?

— Да-да, конечно, но оно мне так нравится… Надень его, сделай мне приятное. Оно тебе так идет!

Tea вышла к обеду в платье от Калло. Сшитое из парчи теплого розового оттенка с тонким золотистым рисунком, с глубоким вырезом, обнажавшим ослепительные плечи и шею Tea, оно удивительно шло ей, придавая трогательное сходство с хрупким цветком магнолии.

Ричард восхищенно посмотрел на жену.

— Умница моя. Ты выглядишь просто потрясающе. Они прошли в столовую. В течение всего вечера Ричард был возбужден, непрерывно шутил и смеялся по любому поводу, точно стараясь забыть о какой-то неприятной мысли. Несколько раз Tea пыталась вернуться к неоконченному разговору, но он уходил от него.

И только когда она уже вставала из-за стола, он неожиданно перешел к делу.

— Подожди. Мне надо тебе кое-что сказать. Это касается моих неприятностей. Tea опустилась на стул.

— Если нам повезет, — скороговоркой заговорил Ричард, — дело можно будет замять. Вообще-то, я был довольно осторожен, так что им совершенно не за что зацепиться, кроме одного документа…

Он многозначительно замолчал.

— Документа? — непонимающе переспросила Tea. — Ты хочешь сказать, его нужно уничтожить?

Ричард поморщился.

— Мне бы только до него добраться. Но в этом-то и вся загвоздка.

— У кого же эти бумаги?

— Да ты его знаешь: Винсент Истэн.

Tea тихонько ахнула, и Ричард удивленно на нее взглянул.

— Понимаешь, я подозревал, что без него тут не обошлось, потому и приглашал к нам так часто. Помнишь, я еще просил тебя быть с ним полюбезнее?

— Помню.

— Странное дело: мне так и не удалось с ним подружиться. Не знаю уж почему. Но ты ему понравилась. Я бы даже сказал, слишком понравилась.

— Знаю, — спокойно ответила Tea.

— Да? — искоса взглянул на нее Ричард. — Вот и отлично. Тогда ты поймешь меня с полуслова. Сдается мне, что если к Винсенту Истэну поедешь ты, он не сможет отказать.., если ты попросишь его отдать эти бумаги. Ну, ты понимаешь: возвышенные чувства и все такое…

— Я не могу, — поспешно сказала Tea.

— Да брось ты.

— Об этом не может быть и речи.

По лицу Ричарда поползли красные пятна. Tea поняла, что он с трудом сдерживается.

— Милая моя, ты, кажется, чего-то не понимаешь. Этот документ означает для меня тюрьму, а тюрьма — крах, бесчестье и унижение.

— Ричард, Винсент Истэн не станет использовать эти бумаги против тебя, обещаю.

— Не в этом дело. Он может сделать это невольно. Он ведь даже не понимает, что они для меня значат. Они заговорят, только если сравнить их с моей отчетностью, а все эти цифры скоро станут известны. Я не могу сейчас вдаваться в детали, но пойми: он может уничтожить меня даже не подозревая об этом. Его следует предостеречь.

— Так сделай это. Напиши ему.

— Что ему до меня? Нет, Tea, другого выхода нет. Ты мой единственный козырь. Ты моя жена. В конце концов, это твой долг — помочь мне. Поезжай к нему сегодня же вечером…

— Только не сегодня! — вырвалось у Tea. — Хотя бы завтра.

— Господи Боже, Tea! Как ты не понимаешь? Завтра может быть уже поздно. А вот если ты поедешь к нему прямо сейчас, немедленно…

Он заметил, что она дрожит, и истолковал это по-своему.

— Знаю, милая моя девочка, знаю: все это жутко неприятно. Но речь идет о жизни и смерти. Tea, ты же не оставишь меня в такую минуту? Ты сама говорила, что пойдешь ради меня на все.

Tea услышала свой голос, резкий и неестественный:

— Нет, и на то есть причины.

— Пойми, речь идет о жизни и смерти. Я не шучу, Tea. Смотри.

Он рванул на себя ящик письменного стола и выхватил оттуда револьвер. Если он и играл, то играл слишком уж натурально.

— Если ты откажешься, я застрелюсь. Я не вынесу скандала, Tea. Скажи “нет”, и меня не станет. Клянусь честью, я это сделаю.

— О нет, Ричард, только не это, — выдохнула она.

— Так помоги же!

Он швырнул револьвер на стол и упал перед женой на колени.

— Tea.., если ты любишь меня, если когда-нибудь любила, сделай это, сделай ради меня. Ты моя жена, Tea. Мне больше не к кому обратиться.

Он продолжал ползать перед ней на коленях и умолять, пока Tea не услышала свой голос:

— Ну хорошо, хорошо. Да.

Ричард проводил ее до двери и поймал такси.

— Tea!

Не в силах скрыть радости, Винсент Истэн бросился ей навстречу. Она стояла в дверях его комнаты, кутаясь в накидку из белого горностая.

— Никогда, — подумал Истэн, — я не видел женщины прекрасней.

— Вы пришли!

Она отпрянула, вытянув вперед руки.

— Нет, Винсент, нет, это не то, что вы думаете. И торопливо заговорила сдавленным тихим голосом:

— Я приехала по просьбе моего мужа. Он считает, что существуют бумаги, способные причинить ему вред. Я приехала просить вас.., отдать их мне.

Винсент окаменел. На его лице застыла жалкая кривая улыбка.

— Вот как? А я уж было и забыл об этом деле. Даже странно: как это могло вылететь у меня из головы, что ваш муж там работает. Дела там и впрямь неважные. Знаете, когда мне поручили во всем разобраться, я и подумать не мог, что напал на след такой важной птицы. Думал, все дело в какой-нибудь мелкой сошке…

Tea молчала. Винсент с любопытством посмотрел на нее.

— Насколько я понимаю, вас это не волнует? — спросил он. — Я говорю, вам безразлично, что ваш муж мошенник?

Она качнула головой.

— Господи! — выдавил Винсент.

— Вам придется несколько минут подождать, — бросил он после паузы. — Мне еще нужно найти их.

Tea устало опустилась в кресло. Истэн вышел в другую комнату. Вскоре он вернулся и протянул ей небольшую связку бумаг.

— Благодарю вас, — произнесла Tea. — У вас есть спички?

Она взяла протянутый коробок и подошла к камину. Когда бумаги превратились в кучку пепла, она выпрямилась.

— Спасибо.

— Не стоит, — сухо ответил Истэн. — Я вызову вам такси. Он усадил ее в автомобиль и долго смотрел вслед, даже когда тот исчез из виду. Странное, почти враждебное свидание. Они едва осмеливались даже взглянуть друг на друга. Что ж, это конец. Остается только уехать за границу и попробовать все забыть.

Tea чувствовала, что не в силах сразу вернуться в Чел-си. Ей нужно было время, немного свежего воздуха. Встреча с Винсентом все перевернула в ней. Что если… Нет! Она справилась с минутной слабостью. Мужа она не любила — теперь она знала это точно, но оставался долг. Ричард пошатнулся — она должна поддержать его. Каков бы он ни был, он любит ее; он ненавидит всех и вся, но ее он любит.

Такси покружило по широким улицам Хэмпстеда, выехало к реке, и от влажного прохладного воздуха Tea постепенно пришла в себя. К ней вернулась прежняя уверенность. Она окликнула водителя и велела ему ехать в Челси.

Ричард ждал ее в холле.

— Ну? — нетерпеливо спросил он. — Тебя так долго не было!

— Разве?

— Да, страшно, безумно долго. Тебе это удалось? Он шел за ней по пятам. Его глаза жадно исследовали ее лицо в поисках ответа, руки тряслись.

— Все в порядке, да? — переспросил он.

— Я лично сожгла их.

— О-о!

Она прошла в кабинет и обессиленно рухнула в большое кресло. Ее лицо снова было мертвенно-белого оттенка.

— Господи! — подумала вдруг она. — Вот бы сейчас заснуть и больше никогда — никогда — не просыпаться.

Она не замечала, что Ричард пожирает ее глазами; ей было просто не до него.

— Так все в порядке, да?

— Я же сказала.

— Но ты уверена, что это были те самые бумаги? Ты их просмотрела?

— Нет.

— Но как же…

— Это были те самые бумаги, Ричард, говорю тебе. И, пожалуйста, оставь меня в покое. На сегодняшний вечер с меня достаточно.

Ее муж поспешно отсел с виноватым видом.

— Да-да, я понимаю.

Он нервно заходил по комнате. Потом подошел к жене и положил руку ей на плечо. Она сбросила ее.

— Не прикасайся ко мне! — вырвалось у нее. Она попыталась рассмеяться.

— Прости, дорогой, но мои нервы уже на пределе. Эти прикосновения…

— Конечно-конечно, я понимаю.

Он снова принялся Мерить комнату шагами.

— Tea! — неожиданно воскликнул он. — Ну прости меня!

— Что? — она недоумевающе подняла голову.

— Я не должен был отпускать тебя к нему в такое время. Но поверь, мне и в голову не приходило, что я подвергаю тебя опасности.

— Опасности? — рассмеялась она. Это слово, казалось, ее позабавило. — Что ты понимаешь? Ричард, ты даже представить себе не можешь…

— Что? Что такое?

Глядя прямо перед собой, она мрачно произнесла:

— Ты даже не представляешь, чего мне стоила эта ночь.

— О Господи, Tea! Я.., я не думал… И ты... пошла на это ради меня? Господи, какая же я скотина! Tea… Tea… Клянусь, если бы я хоть на секунду подумал…

Упав на колени, он обнял ее и принялся бормотать что-то, словно в бреду. Она опустила голову и с некоторым удивлением взглянула на него. До нее только сейчас начало доходить значение его слов.

— Я.., я никогда не думал…

— О чем ты никогда не думал, Ричард?

Он вздрогнул, услышав ее голос.

— Ответь же. О чем ты никогда не думал?

— Tea, давай просто забудем об этом. Я ничего не хочу знать. Не хочу даже думать об этом.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Ты.., никогда.., не думал, — раздельно произнесла она. — И что же, по твоему мнению, произошло?

— Ничего не произошло, Tea. Мы будем думать, что ничего не было.

Она не отрываясь смотрела на него, пока не уверилась, что действительно поняла его правильно.

— Так ты думаешь, что…

— Не надо!

Она не обратила на него никакого внимания.

— Ты думаешь, что Винсент Истэн потребовал платы за эти бумаги? И получил ее?

Очень тихо, почти неслышно Ричард выдавил:

— Я не верил, что он посмеет.

— Не верил?

Она изучающе рассматривала его, точно впервые видя, пока он не опустил глаза.

— И потому попросил надеть мое лучшее платье? Потому послал меня к нему ночью одну? Ты ведь знал, что я ему нравлюсь. Ты просто спасал свою шкуру, Ричард, спасал любой ценой.., даже ценой моей чести. Она поднялась.

— Теперь я тебя понимаю. Именно это ты и имел в виду с самого начала. Или, по крайней мере, не отбрасывал такой возможности. И.., и все равно отпустил меня.

— Tea!

— Не смей отрицать! Знаешь, Ричард, я думала, что узнала все о тебе еще много лет назад. Я всегда знала, что ты способен на бесчестные поступки, но до сегодняшнего вечера верила, что только не по отношению ко мне.

— Tea!

— Ты хочешь что-то возразить?

Он молчал.

— Ну так слушай, Ричард. Я хочу тебе кое-что сказать. Помнишь, три дня назад, когда все это началось, слуги сказали тебе, что я уехала в деревню? Так вот, Ричард, это не так. Я уехала с Винсентом Истэном.

Ричард издал невнятный горловой звук. Tea остановила его жестом.

— Подожди. Мы были уже в Дувре, когда я прочла в газете о том, что с тобой случилось. Тогда, как ты знаешь, я вернулась.

Она смолкла. Ричард схватил ее за руку и пристально посмотрел ей в глаза.

— Ты вернулась… вовремя.

Tea горько рассмеялась.

— Да, Ричард, для тебя да.

Он отпустил ее руку и, отойдя к камину, замер, гордо вскинув подбородок. В эту минуту он был действительно красив.

— Я, — медленно произнес он, — смогу простить тебе это.

— А я нет.

Это было как взрыв. Ричард, вздрогнув, непонимающе повернулся к ней. Его губы беззвучно шевелились.

— Ты… ты что, Tea?

— Я сказала, что не прощу тебя. Я сама согрешила, бросив тебя ради другого мужчины, хоть между нами ничего и не произошло — это не важно. Но я хоть согрешила ради любви. Я знаю, что ты никогда не был мне верен. Не спорь, я прекрасно знала это и прощала, поскольку верила, что ты меня все же любишь. Но то, что ты сделал сегодня, перечеркнуло все. Это омерзительно, Ричард. Этого не сможет простить ни одна женщина. Ты продал меня, продал свою собственную жену!

Она подхватила накидку и направилась к двери.

— Tea! — тревожно позвал ее муж. — Ты куда?

— За ошибки нужно платить, Ричард, — бросила она, обернувшись. — За свои я заплачу одиночеством. Что до тебя… Ты сделал ставкой в игре любимого человека… Что ж, ты его проиграл!

— Ты уходишь?

— Да, Ричард. Теперь я свободна. Здесь меня больше ничто не держит.

Хлопнула дверь. Прошла вечность или несколько секунд — он не знал. Едва слышный шелест заставил его очнуться. С магнолии за окном осыпались последние лепестки.

Дом грез

Это история Джона Сигрейва — история безответной любви, напрасных надежд и бессмысленной жизни. Возможно, впрочем, что не такой уж бессмысленной, поскольку все, что он не сумел получить от жизни, в конце концов ему дала смерть.

Род Сигрейвов — крупных землевладельцев во времена королевы Елизаветы — обеднел к концу прошлого века настолько, что, продав последний клочок земли, вынужден был отрядить одного из своих отпрысков на обучение презренному искусству делать деньги. По иронии судьбы эта участь выпала на долю человека, готового к ней меньше всех.

На алтарь финансов был принесен Джон Сигрейв, пухлыми чувственными губами и огромными чуть удивленными темно-синими глазами удивительно напоминавший сказочных эльфов, живущих в дремучих лесах. Как и настоящим эльфам, все, что ему было нужно, — это запах земли, бескрайнее небо над головой и вкус морской соли на губах. И все это у него отняли.

В восемнадцать он поступил на службу в солидный торговый дом простым клерком. Семь лет спустя он работал там же и в том же качестве. Как выяснилось, у него начисто отсутствовало честолюбие. Он был исполнителен, трудолюбив, пунктуален, он не чурался ни тяжелой, ни грязной работы, но не продвигался по служебной лестнице ни на шаг.

Впрочем, ничего удивительного в этом не было, поскольку даже он сам не знал бы, что ответить, спроси кто-нибудь у него, кем бы он мог или хотел стать. Он лишь смутно догадывался, что способен на многое, и чувствовал в себе некую странную силу и необыкновенные задатки. К чему — не знал ни он, ни его коллеги. На работе его любили за неизменные дружелюбие и простоту, даже не подозревая, что это лишь способ отгородить свой внутренний мир от назойливых чужих взглядов.

Однажды ему приснился сон — настоящий сон, а не те навязчивые детские фантазии, от которых невозможно избавиться годами. Он увидел его в одну из летних ночей — уже под утро — и, проснувшись в совершенном смятении, сел в кровати, пытаясь удержать увиденное в памяти и не дать ему ускользнуть по обыкновению всех снов.

Почему-то это казалось ему очень важным — не дать этому сну уйти. Он должен был запомнить, что видел во сне этот Дом! Он был уверен, что это тот самый Дом, который он хорошо знал и уже не раз видел раньше, вот только он не был уверен, во сне или наяву.

В комнату, наполненную звенящей тишиной, начинал понемногу просачиваться серый утренний свет. Было половина пятого утра — у Лондона оставались считанные часы, чтобы отдохнуть перед бурным днем, а Джон Сигрейв лежал в своей кровати с открытыми глазами, не в силах уснуть. Он был по-настоящему счастлив, что успел ухватить и запомнить свой сон, ведь сны так капризны и мимолетны и так ловко выскальзывают из медлительных пальцев только что проснувшегося сознания! А вот ему удалось схватить свой сон и сохранить его.

Сон и впрямь был изумительным по своей красоте.

Там был Дом, и странно, Джон ведь прекрасно знал, что в этом сне было много чего еще, но помнил он только Дом.

И, чем больше Джон приглядывался к нему, тем отчетливее понимал, что никак не может его знать. Да что там, он и мечтать о таком не мог.

Дом был ослепительно белый, он стоял на холме, окруженном могучими деревьями, а вдали синели холмы, но пейзаж не имел никакого отношения к красоте Дома, в этом были и странность и смысл всего сна. Дом был красив сам по себе. Необычайно красив. Настолько, что пульс Джона учащался, стоило ему представить себе этот Дом, Он, правда, немного жалел, что не успел заглянуть внутрь, где несомненно, было еще красивее, но в конце концов — утешал он себя — он и так увидел немало.

Постепенно, по мере того как из сумрака его спальни проявлялись истинные очертания наполнявших ее предметов стало рассеиваться и очарование сна. Джон уже не мог с уверенностью сказать, так ли уж он был прекрасен.

Может, воображение просто посмеялось над его жадной памятью? В конце концов, что он такого увидел? Какой-то белый дом на холме. Довольно, конечно, большой, со множеством темных окон (почему-то он был уверен, что дом обитаем, — просто, когда он его увидел, было слишком рано и никто еще не проснулся). И чего, в самом деле, он так разволновался? Он даже посмеялся над своей впечатлительностью, вспомнил, что приглашен на обед к мистеру Уоттермену, и выкинул сон из головы.

Мейзи, единственная дочь Рудольфа Уоттермена, привыкла всегда получать то, что ей нравится. И вот однажды, заглянув в кабинет к отцу, она решила, что ей нравится Джон Сигрейв, который оказался там только потому, что его попросили занести начальнику кое-какие письма.

Когда молодой клерк ушел, она принялась расспрашивать о нем у отца.

— Один из сыновей сэра Эдварда Сигрейва, — небрежно ответил тот. — Род древний, но вконец обедневший.

Хороший парень, хотя звезд с неба не хватает. Да и честолюбия никакого.

Но честолюбие, в отличие от отца, волновало Мейзи меньше всего, и через пару недель она упросила его пригласить Джона на семейный обед: только отец, она сама и гостившая у нее подруга.

Та не преминула заметить:

— Похоже, Мейзи, ты уже все решила? Папочке только и остается, что завернуть этого твоего Джона в подарочную упаковку, оплатить и преподнести любимой дочке на блюдечке.

— Аллегра! — вскипела Мейзи. — Это уже чересчур!

Аллегра Керр только рассмеялась.

— Не отпирайся, Мейзи. Ведь так оно все и есть. Если тебе понравится, например, шляпка, ты не успокоишься, пока ее не получишь. Ну, а если тебе понравится, например, клерк…

— Не говори ерунды! Мы с ним едва знакомы.

— И тем не менее. Чем он тебя так зацепил, Мейзи?

— Сама не знаю, — медленно проговорила та. — Он какой-то другой, понимаешь? Не такой, как все.

— Другой?

— Да. Не могу объяснить. Нет, я знаю, он симпатичный, но дело не в этом. В нем есть что-то необычное. Знаешь, он как будто не видит людей. Правда. Я даже сомневаюсь, заметил ли он меня тогда в офисе отца.

— Ну, это старый трюк, — рассмеялась Аллегра. — Сообразительный юноша.

— Аллегра! Ты просто завидуешь.

— Ну-ну, дорогая. Все будет хорошо. Разумеется, папочка сделает своей маленькой Мейзи такой подарок.

— Как раз это мне меньше всего нужно.

— Ах, вон оно что. Хочешь, чтобы все было по-честному?

— А почему бы и нет? Разве меня нельзя полюбить по-настоящему?

— Конечно, можно, дорогая. Думаю, в конце концов так и произойдет.

Аллегра с улыбкой оглядела подругу: миниатюрная и женственная. Темные блестящие глаза, чувственный рот.

Подбородок, пожалуй, немного тяжеловат, зато отличные зубы и прекрасная кожа. Модная короткая стрижка, отличная косметика и со вкусом подобранная одежда.

— Да, — заключила Аллегра. — Он просто обязан в тебя влюбиться. Ты изумительно выглядишь, Мейзи.

Ее подруга вздохнула.

— Правда-правда, — добавила Аллегра. — Но, допустим — чего не бывает, — он все же этого не сделает. Не влюбится. Или, скажем, будет испытывать к тебе нежные, но исключительно дружеские чувства. Что тогда?

— Во-первых, может, при ближайшем рассмотрении он мне еще и не понравится.

— Не исключено. Ну, а если?..

Мейзи пожала плечами:

— Думаю, у меня хватит гордости.

— Гордость хороша, чтобы скрывать чувства, а не бороться с ними, — перебила ее Аллегра.

— Ну… — Мейзи чуть покраснела. — Если начистоту…

Не думаю, что он откажется от такой партии. Положение в обществе, деньги и все такое.

— Ну да, — кивнула Аллегра. — Прямая дорожка в партнеры твоего отца. Все-таки, Мейзи, ты молодец. Можешь собой гордиться. Не каждая так сумеет.

Теперь Мейзи покраснела по-настоящему.

— Какая ты злая, Аллегра!

— Зато представь, как тебе было бы без меня скучно.

Вот поэтому ты меня и терпишь. Между прочим, я всегда задавалась вопросом: почему это придворным шутам всегда все прощалось? А сейчас, похоже, могу выяснить это на собственном опыте. И не говори, что это не так. У меня ведь все как в плохом любовном романе. Есть происхождение, гордости тоже хоть отбавляй, а вот с деньгами и образованием прямо беда. «Что делать?» — спросила бедняжка.

«Бог подаст», — был ответ. В таком положении особо щепетильничать не приходится. Делаешь, что скажут. Тем более что содержать бедную родственницу готовы обычно те, кто не может себе позволить держать слуг. Ну, соответственно и обращаются с ней, как с рабом на галере. Так что уж лучше я побуду шутом. По крайней мере, можно безнаказанно дерзить, острить и даже хамить (не слишком, конечно, потому что место потерять тоже не хочется). Постепенно становишься знатоком человеческой природы. Тебе, например, известно, что люди обожают выслушивать о себе гадости? Потому и валят толпами к проповедникам, чтобы те разделали их под орех. По той же самой причине и у меня никогда не будет недостатка в приглашениях. Самое приятное, что я могу пользоваться чужим гостеприимством, не чувствуя себя при этом ничем обязанной.

— Это не про тебя, Аллегра. Ты сама не знаешь, что говоришь.

— Ошибаешься, дорогая. Когда я говорю, то обдумываю каждое свое слово. И откровения мои тоже всегда очень хорошо продуманы. Когда знаешь, что до самой старости будешь зависеть от других людей, приходится быть осторожной.

— Не говори глупостей! Я ведь знаю, сколько молодых людей делали тебе предложения. Тебе нужно только выбрать.

Лицо Аллегры окаменело:

— Я никогда не выйду замуж.

— Из-за… — Мейзи посмотрела подруге прямо в глаза, и та коротко кивнула.

С лестницы донеслись шаги, дверь распахнулась, и дворецкий объявил:

— Мистер Сигрейв!

Появившийся мистер Сигрейв явно чувствовал себя не в своей тарелке. Этот дом подавлял его роскошью и толщиной ковров. Кроме того, он совершенно не понимал, зачем его сюда пригласили, и, если бы мог отказаться от приглашения, так бы и поступил. Он неловко пожал руку подошедшей к нему девушке и смутно припомнил, что где-то ее уже видел.

— Здравствуйте, мистер Сигрейв, — сказала Мейзи. — Позвольте представить вам мою подругу. Мистер Сигрейв — мисс Керр.

Джон с готовностью повернулся и окончательно потерял дар речи. Он увидел огненно-красное платье, белый бант на гордой греческой головке и существо настолько хрупкое и эфемерное, что оно, казалось, принадлежало иному миру.

Шурша на ходу белоснежной накрахмаленной манишкой, вошел Рудольф Уоттермен, и все общество спустилось в столовую.

Усевшись за стол, Джон поднял глаза, обнаружил, что сидит как раз напротив Аллегры Керр и уже не сводил с нее взгляда. Он прекрасно понимал, что вежливость обязывает его ухаживать за хозяйкой дома, но не мог с собой ничего поделать и просто сидел и любовался девушкой напротив. Она и впрямь была необычайно хороша какой-то странной внутренней красотой. В ее глазах словно мерцало бледное, капризное и неверное пламя, похожее на блуждающие огни, заманивающие путника в трясину.

Наконец Мейзи отвернулась к отцу и принялась рассказывать ему о приятеле, которого она в тот день встретила и о рассказанных им новостях. И тут, когда Джон получил наконец долгожданную возможность поговорить с Аллегрой, у него словно отнялся язык. Перехватив его умоляющий взгляд, девушка улыбнулась.

— О погоде, — подсказала она. — Еще можно обсудить последнюю театральную премьеру или заняться подбором общих интересов. Последнее — беспроигрышный вариант.

Джон рассмеялся.

— Не потому ли, что в крайнем случае всегда можно сойтись на том, что мы оба обожаем собак и не любим кошек?

— Разумеется, — серьезно ответила Аллегра.

— Я слышал, что очень удобная тема для разговора — катехизис[10].

— О да! Но, к сожалению, я в нем не сильна.

— Я тоже, — признался Джон.

— Лучше вам его подучить. Чтобы нарушать правила, нужно, как минимум, их знать.

— Ну что же, — улыбнулся Джон. — Давайте нарушать.

Боюсь только, как бы хозяева не приняли нас за сумасшедших.

Пальцы Аллегры, тянувшиеся в этот момент к бокалу, слепо ткнулись в хрусталь, и бокал, прокатившись по столу, со звоном разбился об пол. Мейзи с отцом как по команде повернули головы.

— Простите, мистер Уоттермен, я такая неловкая — Ну что вы, Аллегра, сущие пустяки, — замахал тот руками.

Джон наклонился к ней через стол.

— Плохая примета, — шепнул он. — Вы верите в приметы?

— Нет. Знаете, как говорится: «Хуже уже не будет».

Она снова повернулась к Уоттермену, и Джону ничего не оставалось, как завести разговор с Мейзи. Стараясь не упустить нить беседы, он пытался вспомнить, где он слышал эти слова раньше. Наконец его осенило. Ну конечно же: ответ Сигрдривы в Вальхаме, когда Сигурд предложил ей расстаться[11].

«Неужели она имела в виду?» — подумал он, но тут Мейзи спросила его о каком-то новом спектакле, разговор плавно перешел на музыку, и Джон признался, что обожает ее.

— После обеда попросим Аллегру сыграть нам Встав из-за стола, все отправились в гостиную — обычай, по мнению Уоттермена, предпочитавшего выпить вина и выкурить сигару, совершенно варварский.

На этот раз, впрочем, он нашел его даже полезным, поскольку абсолютно не представлял себе, о чем бы он стал говорить с юным Сигрейвом. Как выяснилось, юноша даже в бридж играть не умел. Поэтому игра Аллегры пришлась как нельзя более кстати.

«А все Мейзи, — вздыхал про себя Уоттермен. — Ох уж эти девичьи капризы! Стоит повстречать симпатичного парня, и начинается!»

Аллегра играла прекрасно, насколько это возможно для любителя. Она исполнила кое-что из современного, немного Дебюсси, Штрауса, Скрябина и, наконец, перешла к «Патетической» Бетховена. Музыка, исполненная безграничного величия и печали, разлилась по комнате, как могучая яростная лавина, и вдруг Аллегра сбилась. Ее пальцы соскользнули с клавиатуры, и она, повернувшись к Мейзи, натянуто рассмеялась:

— Видишь? Опять не дают.

И, не дожидаясь ответа, заиграла снова. На этот раз — странную причудливую мелодию, легкую и верткую, как полет птицы. Она кружилась и парила по комнате, пока, достигнув вершины, не рассыпалась вдруг на отдельные звуки и не исчезла. Ничего похожего Сигрейв никогда раньше не слышал. Аллегра рассмеялась и встала из-за рояля. Несмотря на улыбку, она выглядела испуганной и несчастной. Джон услышал, как Мейзи тихо сказала ей:

— Ну зачем? Ты ведь сама знаешь, что не надо было.

— А что вы играли? — с интересом спросил Джон.

— Так, — неохотно ответила Аллегра. — Кое-что собственного сочинения.

Вмешался Уоттермен, и разговор ушел в сторону.

А ночью Сигрейву снова приснился Дом.

Джон обнаружил, что он несчастен. Собственная жизнь более не казалась ему терпимой. До сих пор ко всему, что с ним происходило, он относился как к неизбежному. Но до сих пор ему не с чем было сравнивать. Теперь все вдруг изменилось. Его мир расширился, и он прекрасно понимал почему: в его жизни появилась Аллегра Керр.

Он полюбил ее с первого взгляда. И что же ему было теперь делать?

В тот вечер он был слишком возбужден и взволнован, чтобы думать о будущем. Он даже и не попытался назначить Аллегре свидание или договориться о встрече. Поэтому, получив от Мейзи приглашение отправиться с ней за город на уик-энд, пришел в самый настоящий восторг. Однако его ждало разочарование — Аллегры он не увидел. Мейзи упомянула вскользь, что подруга уехала погостить к кому-то в Шотландию, и Джон не решился даже спросить, когда она возвращается. Уик-энд был безнадежно испорчен. Джон, казалось, нарочно не замечал того, что бросалось в глаза, а Мейзи, обычно прямолинейная, так и не решилась прояснить ситуацию. В результате она вела себя настолько неестественно, что даже показалась Джону высокомерной.

Судьба, однако, распорядилась так, что Джон все же встретился с Аллегрой. Это произошло в городском парке.

Была суббота, около полудня. Джон увидел ее издали и был уверен, что его сердце не выдержит и разорвется на месте. Он боялся, что она его забыла. Как оказалось, боялся напрасно.

Она подождала его, и они бок о бок медленно двинулись по дорожке. Он чувствовал себя до смешного счастливым.

— Вы верите в сны? — неожиданно для себя спросил он.

— Только в кошмары, — мрачно ответила она.

— В кошмары, — тупо повторил Джон. — Но почему?

Аллегра внимательно на него посмотрела.

— Да, я вижу, — мягко проговорила она, — вас кошмары не мучают.

Немного волнуясь, он рассказал ей о своем сне. К тому времени Дом приснился ему уже шесть или семь раз. и с каждым разом он казался Джону все красивее.

— Понимаете, — сбивчиво объяснял Джон, — все это как-то связано с вами. Не смейтесь, это правда. В первый раз Дом приснился мне в ночь перед нашим знакомством, и потом.

— Со мной? — медленно повторила Аллегра. — О нет! Едва ли. Ведь насколько я поняла, ваш Дом был очень красив.

— Как и вы, — удивленно сказал Джон.

Аллегра покраснела.

— Ну вот, похоже, я напросилась на комплимент. Простите, я имела в виду не совсем это. Я прекрасно знаю, что со внешностью у меня все в порядке.

— Знаете, — продолжал Джон, — мне ведь, еще ни разу не удалось попасть внутрь этого Дома. И, тем не менее, я откуда-то твердо знаю, что внутри он даже красивее, чем снаружи.

Теперь он говорил медленно и серьезно, как бы подчеркивая важность того, что хотел сказать.

— Если бы вы согласились меня выслушать…

— Конечно, — легко ответила Аллегра.

— Так вот. Я оставляю службу. Собственно говоря, мне давно уже следовало это сделать. Нельзя день за днем просто плыть по течению, зная, что впереди ничего нет. Это недостойно мужчины. Я хочу найти что-то, в чем сумел бы добиться успеха. Что-нибудь совершенно другое. Я не знаю еще что. Может быть, поеду в Западную Африку. Не уверен. Но знаю, что хочу вернуться богатым.

— Деньги имеют для вас такое значение?

— Единственное, что имеет для меня значение, — это вы, — твердо сказал Джон. — Когда я вернусь.

Аллегра наклонила голову. Ее лицо заметно побледнело.

— Глупо было бы притворяться, будто я не замечаю, что между нами происходит. Простите меня, я должна была сказать это раньше. Дело в том, что я никогда не выйду замуж. Никогда.

Он помолчал, обдумывая ее слова, и тихо спросил:

— Вы не могли бы сказать почему?

— Могла бы, но, Бога ради, не заставляйте меня объяснять это вам.

Он опустил голову и долго молчал, а когда снова ее поднял, его лицо лесного эльфа осветилось наивной детской улыбкой.

— Выходит, — проговорил он, — я так и не попаду внутрь Дома? Шторы так и останутся опущенными?

Аллегра взяла его руки в свои и тихонько сжала.

— Поверьте мне, это и к лучшему. Потому что, если вам снится Дом, то я вижу только кошмары.

Она ушла, а он остался стоять на дорожке, растерянно глядя ей вслед.

Ночью ему снова приснился сон. На этот раз он увидел Дом при дневном освещении, и он был красив как никогда. Его белые стены сверкали на солнце, пейзаж дышал покоем и красотой. Больше того: когда порыв ветра чуть отодвинул занавеску, Джон успел заметить, что Дом обитаем, что кто-то стоит у окна, видимо, не решаясь выглянуть. Потом чья-то рука осторожно отодвинула занавеску, и Джон, замирая от радости, подался вперед.

Они не отрываясь смотрели друг на друга целую минуту.

Когда Джон проснулся, его трясло от ужаса и отвращения, а перед глазами все еще стояло Существо, смотревшее на него из окон Дома. Оно было настолько уродливо и омерзительно, что на лбу Джона выступал липкий холодный пот, стоило ему о нем вспомнить. Но самым невыносимым было то, что это Существо обитало в самом прекрасном на свете Доме. Джон знал, что никогда уже не сможет увидеть этот Дом без содрогания, зная, что именно таится внутри.

Никакая красота не смогла бы искупить того, что он увидел в окне. Джон понимал, что если когда-нибудь увидит этот Дом во сне снова, то проснется от ужаса.

На следующий вечер Джон прямо с работы отправился к Уоттерманам. Он должен был увидеть Аллегру Керр и надеялся, что Мейзи подскажет, где ее искать.

Лицо Мейзи осветилось при его появлении, но он этого как всегда не заметил. Схватив ее за руку, он сбивчиво объяснил ей цель своего визита.

— Понимаете, — говорил он, — я встретил ее вчера и забыл спросить, где она остановилась.

Он даже не почувствовал, как обмякла рука девушки.

— Аллегра остановилась у нас, — холодно сказала Мейзи, высвобождая руку. — Но, боюсь, вы не сможете ее увидеть.

— Но почему?

— Сегодня утром принесли телеграмму. У нее умерла мать.

Мейзи замялась, потом, не глядя на Джона, добавила:

— Умерла в сумасшедшем доме. Хуже другое. Это наследственная болезнь, Джон. Дедушка Аллегры застрелился, одна из ее теток сошла с ума, а другая утопилась.

Джон Сигрейв издал какой-то странный звук.

— Я должна была вам это сказать, — мягко продолжала Мейзи. — Мы ведь друзья, правда? А Аллегра… Я знаю, как она вам нравится, но здесь нельзя ничего поделать.

Она просто не может выйти замуж. Не может, понимаете?

— Но ведь она совершенно нормальна, — выдавил Джон. Его голос звучал хрипло и неестественно. — С ней все в порядке!

— Пока, — коротко ответила Мейзи. — В молодости с ее матерью все тоже было в порядке. Абсолютно никаких отклонений. А потом она просто сошла с ума. Я понимаю, как вам сейчас тяжело, Джон.

— Да, — кивнул тот.

Теперь он знал, что смотрело на него из окон Дома.

Мейзи продолжала что-то ему объяснять, но он уже не слушал.

— Чуть не забыл! — перебил он ее. — Я ведь зашел попрощаться и поблагодарить вас за вашу доброту, — Как? — поразилась Мейзи. — Вы уезжаете?

Джон выдавил из себя жалкую улыбку:

— Да, в Африку.

— В Африку? — потерянно повторила Мейзи, чувствуя, как ее щеки заливает предательский румянец.

И, прежде чем она успела сказать что-то еще, Джон поспешно сжал ее руку и вышел.

Уже спустившись с лестницы, он столкнулся в холле с Аллегрой. Она только что вернулась. Траур еще больше подчеркивал безжизненную белизну ее лица. Она пытливо заглянула Джону в глаза и увлекла его в небольшую комнату рядом с кухней.

— Мейзи сказала вам? Сказала?

Джон кивнул.

— Да. Но это не имеет никакого значения. Я же знаю, что вы абсолютно нормальны.

Она грустно на него взглянула.

— Вы абсолютно нормальны! — в отчаянии выкрикнул он.

— Не думаю, — тихо сказала Аллегра. — Я уже говорила вам о своих кошмарах. И потом, когда я играю, они — мне трудно объяснить — приходят и хватают меня за пальцы. Они не дают мне играть.

Джон вздрогнул, как от удара. Он не отрываясь смотрел в ее глаза, и в какой-то миг в них появилось то, что он уже однажды видел. Видел, когда отодвинулась штора в приснившемся ему Доме. Джон почувствовал, что на лбу у него выступает холодный и липкий пот. Это было выше его сил. Он едва заметно отпрянул. Едва, но этого оказалось достаточно.

— Вот видите? — Аллегра горько улыбнулась. — Мне очень жаль, Джон. Теперь у вас не осталось и этого.

— О чем вы?

— О Доме, Джон. Вы уже никогда не решитесь его увидеть. Даже во сне.

Африканское солнце беспощадно. Оно сушит землю и выжигает разум. Джон Сигрейв стонал все громче и громче:

— Я не могу найти его. Не могу!

Коротышка-врач — англичанин с волчьей челюстью и рыжей густой шевелюрой — склонился над своим пациентом.

— Опять бредит! — недовольно пробормотал он. — О чем, черт его побери, он говорит?

— Мне кажется, месье, он ищет какой-то дом, — тихо ответила стоявшая рядом сестра милосердия из соседней миссии.

— Ну, в общем так! — грубовато заявил врач. — Или он оставляет эти свои поиски, или я за него не ручаюсь, Сколько можно твердить об одном и том же! Сигрейв! Эй, Сигрейв, вы меня слышите?

Ему удалось ненадолго привлечь внимание больного.

Глаза Сигрейва медленно открылись и остановились на лице врача.

— Ну вот что, приятель. Возьмите себя в руки. Плюньте вы на этот дом, и я мигом вас вытащу. Никуда он от вас не денется. Вот выздоровеете и ищите его сколько душе угодно.

— Да, — покорно согласился Джон. — Не денется. Тем более что его никогда и не было.

— Вот и славно! — развеселился доктор. — Теперь вы быстро пойдете на поправку.

Он ушел, громогласно обсуждая что-то с сестрой, а Джон Сигрейв лежал и размышлял. Лихорадка на время отступила, и он мог наконец собраться с мыслями. Вскоре он уже точно знал, что ему нужно. Ему нужно найти Дом.

Целых десять лет он старался о нем не думать. Одна мысль, что он может увидеть его снова, повергала его в ужас. Это теперь он понял, что встреча все равно неизбежна, а тогда, десять лет назад…

Он лежал и вспоминал. Дом приснился ему только еще раз. Джон отлично помнил, какой панический ужас охватил его сначала, как медленно и осторожно он приближался к Дому и какое облегчение охватило его, когда он понял, что Дом опустел.

От него как раз медленно отъезжал большой мебельный фургон. Джон сразу догадался, что это последний жилец вывозит свои вещи. Он подошел к фургону и заговорил с возчиком. Тот был одет во все черное, и грузчики были в черном, и фургон, и лошади с пышными гривами — все было черным. Джон помнил, это произвело на него очень тягостное впечатление, и все пытался понять почему, но не смог. Так или иначе, он оказался прав. Возчик объяснил ему, что последний жилец выезжает, срок аренды кончился, и Дом будет стоять пустым, пока его владелец не вернется из-за границы. Кажется, он уехал куда-то в Африку.

Проснувшись, он понял, что снова может смотреть на Дом без содрогания. Месяцем позже пришло письмо от Мейзи (она упорно продолжала писать ему раз в месяц), в котором, среди прочего, сообщалось, что Аллегра Керр в точности повторила судьбу своей матери и что, хотя все это чудовищно несправедливо и очень грустно, возможно, смерть стала для нее избавлением. Это известие уже не застигло Джона врасплох. Сон с черным фургоном в какой-то мере подготовил его к этому. Но все это было странно.

Очень странно. Самое скверное, с тех пор он не мог больше отыскать этот Дом, как ни старался. Он не помнил к нему дорогу.

Лихорадка вернулась, снова погрузив Джона в липкий и нескончаемый кошмар, и он забился в постели, пытаясь отыскать свой Дом.

Как же он мог забыть: ведь Дом стоит на холме! Значит, придется подниматься. Вверх, вверх, все время вверх.

Но как тяжело! И главное, он снова сорвался, и который раз подъем приходится начинать сначала. Проходят дни, месяцы, может, годы — он не был уверен — а он все поднимается. Иногда откуда-то снизу доносится голос врача, но ему нельзя оглядываться, он слишком занят. И потом, этот голос запрещает ему искать Дом, как будто это возможно.

Нет, он должен успокоиться. Разве можно искать Дом в такой спешке? Нужно успокоиться и отдохнуть. Но до чего же жарко! Нет, что это он? Разве ему жарко? Ведь на самом деле ему холодно, очень холодно. Вокруг снег, и лед, и голубые громады айсбергов. Но как же он устал!

Нет, не стоит больше оборачиваться: на это уходит слишком много сил. А вот и лужайка. Какая удача! Зеленая тенистая лужайка прямо среди холода, снега и айсбергов. Как же ему повезло! А какие здесь деревья!

Хотя разве это деревья? Впрочем, не важно. А это что?

Наверное, цветы. Синие, золотые. Но как же здесь все знакомо! Ну конечно, он уже бывал здесь прежде. Вон там, сквозь ветви деревьев, уже виден Дом. И как же он прекрасен! Ничто не может затмить его красоты. Джон поднимается на ноги и спешит к Дому. Подумать только! Он еще ни разу не побывал внутри. Как глупо! Стоило столько времени носить в кармане ключ. Уж конечно внутри Дом еще красивее, чем снаружи, тем более сейчас, когда его подготовили к приезду хозяина, который наконец вернулся. Но чьи-то руки хватают его и оттаскивают назад, трясут в воздухе, как тряпку. Какой грубый голос: «Держись, парень! Не уходи! Ты ведь можешь, я знаю». Глаза Джона чуть приоткрылись и безразлично скользнули по перекошенному — словно от злобы — лицу врача. Рядом черной тенью стояла какая-то монахиня. «Кто эти люди? — удивился Джон. — И что им от меня нужно? Неужели нельзя просто побыть одному? Мне ведь больше ничего не нужно. Только вернуться к Дому. Какие грубые у этих людей руки!» Они тащат его, тащат все дальше от Дома. А у него совсем не осталось сил сопротивляться. Хотя нет, есть еще один способ. Нужно наконец проснуться, и тогда он просто ускользнет от них, как ускользают в момент пробуждения грезы. Он просто ускользнет от них.

Сигрейв прикрыл глаза и снова увидел вдали белые стены. Теперь голос врача доносился до него все слабее, и он почти не чувствовал на себе чужих рук. Он засмеялся и двинулся вперед.

Теперь он был уже у самых дверей, и ничто больше не нарушало царящих вокруг тишины и покоя. Джон порылся в кармане и, достав ключ, не спеша отпер дверь.

Подождал мгновение на пороге, наслаждаясь ощущением совершенного, невероятного счастья, вдохнул полной грудью и шагнул внутрь.

Актриса

В четвертом ряду партера мужчина в дешевом мятом костюме подался вперед и недоверчиво прищурился, глядя на сцену.

— Мать честная! — пробормотал он. — Нэнси Тейлор!

Богом клянусь: Нэнси Тейлор собственной персоной!

Он достал из кармана смятую программку, развернул ее и прочел имя, набранное самым крупным шрифтом.

«Ольга Стормер! Вот, стало быть, как ты теперь себя называешь? Звездой, значит, стала. Денег, понятно, куры не клюют. А настоящее свое имя, поди, уже и забыла? Ну ничего, Джейк Левитт тебе напомнит».

Первый акт закончился, занавес опустили, и зал разразился аплодисментами. Ольга Стормер, актриса, чья звезда взошла на театральной сцене несколько лет назад и чье имя было известно теперь каждому, в роли Коры из «Карающего ангела»[12] превзошла саму себя.

Джейк Левитт не аплодировал — он ухмылялся. Господи! Вот же повезло! А он-то еще голову ломал, где б раздобыть денег. Она, понятно, попробует выкрутиться, но не на того напала. Уж он обделает это дельце по высшему разряду. Это же настоящая золотая жила!

На следующее утро «золотая жила» Джейка Левитта сидела в своей гостиной, отделанной в красно-черных тонах, и в который раз перечитывала его письмо. Ее подвижное обычно лицо, казалось, застыло в бледную красивую маску, брови угрожающе сдвинулись, а живые серо-зеленые глаза рассматривали письмо так, словно это была ядовитая змея.

Своим изумительным голосом, способным передавать тончайшие оттенки эмоций, она позвала секретаршу:

— Мисс Джонс!

Из соседней комнаты тут же появилась аккуратная девушка с блокнотом и карандашом наготове.

— Позвоните, пожалуйста, мистеру Дэнхену. Он мне нужен немедленно.

Сид Дэнхен, ее импресарио, вошел в комнату, готовый к чему угодно. Вся его жизнь проходила в борьбе с бесчисленными капризами и слабостями великих актрис. Он в совершенстве умел льстить, смешить, развлекать, утешать или запугивать — в зависимости от ситуации. К его великому облегчению, Ольга выглядела совершенно спокойной. Она небрежно перебросила ему через стол записку:

— Прочтите.

Письмо было написано на дешевой бумаге и с ошибками.

«Дорогая мадам.

Я в восторге от вашего выступления в «Карающем ангеле» вчера вечером. Когда-то давно у меня была хорошая подруга в Чикаго. Нэнси Тейлор ее звали. Подумываю написать про нее статью. Если вас это интересует, готов заглянуть к вам в любое время дня или ночи.

С уважением Джейк Левитт».

Дэнхен озадаченно поднял брови.

— И что? Кто такая эта Нэнси Тейлор?

— Девушка, которой лучше было бы умереть, Дэнни. — В голосе Ольги звучали вся усталость и горечь, накопившиеся за тридцать четыре года ее жизни. — Да она, в сущности, и была мертва, пока этот стервятник ее не выкопал.

— Ого! Так, значит, это…

— Да, Дэнни, это я.

— Шантаж, разумеется?

Она кивнула.

— Да. И этот человек знает свое дело.

Дэнхен нахмурился. Ольга, прикрыв лицо длинными тонкими пальцами, спокойно его разглядывала.

— А если все отрицать? — спросил он. — Прошло столько времени. Как он может быть уверен, что это именно вы?

Ольга покачала головой.

— Левитт живет тем, что шантажирует женщин. Он никогда не ошибается.

— Полиция? — неуверенно предложил Дэнхен.

Ольга лишь улыбнулась, изо всех сил стараясь не выдать своей паники. На самом деле ей казалось, что земля уходит у нее из-под ног.

— А вы не думали.., э.., ну, рассказать обо всем сэру Ричарду? Это лишило бы шантаж всякого смысла.

О помолвке Ольги Стормер и члена парламента сэра Ричарда Эверарда было объявлено несколько недель назад.

— Уже. Как только он сделал мне предложение.

— Ну, значит, и дело с концом! — облегченно воскликнул Дэнхен.

Ольга насмешливо улыбнулась.

— Едва ли. Вы не понимаете, Дэнни. Все гораздо хуже.

Теперь, если Левитт выполнит свою угрозу, рухнет не только моя карьера, но еще и Ричарда. Насколько я понимаю, есть только два выхода.

— А именно?

— Платить, Платить ему без конца или исчезнуть и начать все сначала. — В ее голосе снова появилась усталость. — Самое смешное, Дэнни, что я ни о чем не жалею. Я была тогда голодной бродяжкой из трущоб, и мне очень хотелось оттуда выбраться. И еще я застрелила человека — правда, он больше напоминал скотину и вполне это заслужил. Тем более что случилось это при таких обстоятельствах, что ни один суд не признал бы меня виновной. Теперь-то я это знаю, но тогда, тогда я была глупой перепуганной девчонкой, и я просто сбежала.

Дэнхен кивнул.

— Полагаю, — медленно проговорил он, — самого Левитта прижать нечем?

Ольга покачала головой.

— Сомневаюсь. Он слишком труслив, чтобы пойти на что-то серьезное. — Она нахмурилась, словно прислушиваясь к собственным словам. — Труслив! Мне кажется, это можно использовать.

— Что, если сэр Ричард встретится с ним и припугнет? — предложил Дэнхен.

— У Ричарда для этого слишком тонкая натура. В белых перчатках такие дела не делают.

— Тогда позвольте мне…

— Простите, Дэнни, но вы подходите для этого еще меньше. Здесь нужно что-то среднее между силой и интеллектом. Здесь нужна хитрость. Иными словами, здесь нужна женщина. Причем женщина, которой не понаслышке знакомы темные стороны жизни. Думаю, Ольга Стормер подойдет как нельзя лучше. Помолчите, вы меня сбиваете.

Она подалась вперед и закрыла лицо руками. Неожиданно вскинув голову, она спросила:

— Как зовут эту девушку, которая хочет меня дублировать? Маргарет Райан, кажется? У нее еще очень похожие на мои волосы.

— Волосы у нее, конечно, что надо, — недовольно проговорил Дэнхен, глядя на пожар, полыхающий на голове Ольги. — Собственно говоря, они точная копия ваших, но на этом сходство и заканчивается. Собираюсь уволить ее на следующей неделе.

— Придется повременить, Дэнни, и, возможно, даже дать ей сыграть Кору. — Она одним жестом успокоила сорвавшегося с места импресарио. — Скажите мне честно, Дэнни: по-вашему, я умею играть? Я имею в виду действительно играть, а не красоваться в дорогих платьях.

— Играть? О Господи! Ольга, вы не просто актриса, вы — лучшая! Я не видел ничего подобного со времен Дузе[13]!

— Хорошо. Тогда все должно получиться. Если, конечно, я не ошибаюсь и Левитт трус. Нет, Дэнни, не спрашивайте меня ни о чем. Просто свяжитесь с этой девушкой, Райан, и скажите ей, что она меня заинтересовала. Пригласите ее от моего имени на обед. Не думаю, что она откажется.

— Да уж.

— Еще мне нужны какие-нибудь сильнодействующие таблетки. Такие, чтобы можно было усыпить человека на пару часов, не причинив ему особого вреда.

Дэнхен усмехнулся.

— Есть такие. Головная боль, правда, у нашего друга будет такая, что не позавидуешь, но и только.

— Хорошо. Ступайте, Дэнни. Остальное я возьму на себя. Мисс Джонс! — позвала она.

Мгновением позже карандаш уже парил над блокнотом, а Ольга, расхаживая по комнате, диктовала письма.

Она никогда не писала ответы своей рукой.

Вскрывая долгожданный конверт, Джейк Левитт широко ухмыльнулся.

«Дорогой сэр!

Боюсь, леди, о которой вы упомянули в письме, мне не знакома. Однако я встречаюсь со множеством людей и вполне могу ошибаться. Буду рада, если вы поможете мне исправить это недоразумение, заглянув сегодня в девять часов вечера.

С уважением Ольга Стормер».

Левитт понимающе кивнул. Умное письмо! Признаться, он был немного разочарован, что ему не удастся его использовать. С другой стороны, она согласилась с мим встретиться. Золотая жила заработала!

Ровно в девять часов он нажал на кнопку звонка. В квартире никто не откликнулся, и он уже собирался звонить снова, когда заметил, что дверь не заперта. Он толкнул ее и вошел в холл. Осмотревшись, он прошел направо и оказался в гостиной, отделанной в черно-красных тонах.

На столе, в круге света от лампы, лежала записка:

«Пожалуйста, подождите. Я скоро вернусь.

О. Стормер».

Левитт уселся. Терпения ему было не занимать, но, подождав немного, он вдруг почувствовал себя неуютно.

Что-то было не так. В квартире стояла абсолютная, мертвая тишина, и тем не менее его не оставляло совершенно отчетливое ощущение, что он здесь не один. Он поежился, вытер со лба пот и удивленно взглянул на руку.

Ощущение дискомфорта все усиливалось. Тихонько выругавшись, Левитт вскочил с места и заходил по комнате. Ну, она ему заплатит за это ожидание…

Он сдавленно вскрикнул, едва на наступив на руку, высовывающуюся из-под бархатной черной портьеры. Нагнувшись, он осторожно ее потрогал. Рука была холодная.

Очень холодная и мертвая. Он рывком отбросил портьеру.

За ней ничком лежала женщина, подломив под себя одну руку и вытянув в сторону другую. Вокруг ее головы раскинулся по полу нимб золотистых волос.

Ольга Стормер! Он дрожащими пальцами нащупал ее запястье. Пульса, как он и ожидал, не было. Вот черт! Девчонка избрала не лучший способ сбежать от него. Взгляд Левитта остановился на двух шелковых кисточках, лежавших на спине Ольги. Его глаза расширились: кисточками заканчивался красный шнур, уходивший под копну рыжих волос.

Левитт осторожно потянул за один кончик, и голова женщины неожиданно легко повернулась к нему лицом. Оно было трупного синеватого цвета. Левитт вскрикнул и отскочил назад. Что-то здесь было не так. Голова у него шла кругом, но две вещи он знал абсолютно точно: эта женщина убита, и это не Ольга Стормер!

Услышав позади шорох, он поспешно развернулся и встретился взглядом с горничной. Она стояла, прижавшись к стене, ее лицо было таким же белым, как наколка и фартук, а в глазах застыл самый настоящий ужас. Левитт успел еще удивиться, почему она смотрит так на него, и тут горничная простонала:

— Бог мой! Вы ее убили!

Он даже не сразу понял, что происходит, и поспешно возразил:

— Нет, нет, она уже была мертвой, когда я пришел.

— Я.., я все видела. Вы ее задушили.

На лбу Левитта выступил холодный пот. Должно быть, горничная появилась как раз в тот момент, когда он потянул за шнур. Он беспомощно огляделся. Горничная была перепугана до смерти. Можно было не сомневаться, что именно она расскажет в полиции. Все случилось на ее глазах, она будет твердить это под страхом смерти. И отнимет у него жизнь в полной уверенности, что говорит правду.

Господи! Ну надо же было так влипнуть! Даже не верится. Стоп! Может быть, и не нужно верить? Он пристально посмотрел на горничную.

— Вы отлично знаете, что это не ваша хозяйка.

— Конечно, — механически отозвалась девушка. — Это ее подруга. Но они обе здесь были и, как всегда, ругались.

Актрисы — они все такие.

Ловушка! Теперь он это понял.

— А где же тогда хозяйка?

— Ушла десять минут назад.

Ловушка! И он попался в нее, как кролик. Черт! Он же знал, что с этой стервой нужно быть осторожнее! И вот, пожалуйста: она разом избавилась и от соперницы, и от него. Господи, да его же повесят! Повесят за убийство, которое он не совершал!

Какое-то движение заставило его поднять глаза. Горничная осторожно пробиралась бочком к двери. Он лихорадочно соображал. Его взгляд метнулся к телефону и снова вернулся к девушке. Черт! Нужно любой ценой заставить ее молчать. Это единственный выход. Единственный способ избежать виселицы. Оружия у него нет, остается… Его глаза, ощупывавшие комнату, вдруг остановились и начали расширяться. На столике, совсем рядом с горничной, лежал маленький револьвер с инкрустированной рукояткой. Если бы только он успел добраться до него первым.

Девушка перехватила его взгляд, сделала всего один шаг и, схватив револьвер, направила ему в грудь. И, хотя его дуло тряслось и ходило из стороны в сторону, Левитт понимал, что с такого расстояния промахнуться просто немыслимо. А что револьвер, принадлежащий такой женщине, как Ольга Стормер, заряжен, сомневаться не приходилось.

Он застыл на месте, затравленно озираясь. Горничная держала его на мушке, но теперь она стояла в полуметре от двери, и проход был свободен. Левитт решил, что, если ее не трогать, она ни за что не решится выстрелить. Он глубоко вдохнул, рванулся к двери, промчался через холл и выскочил на улицу. Входная дверь захлопнулась за его спиной, обрезав слабый дрожащий крик:

— Полиция! Убийство!

Сбегая с крыльца, он подумал, что на месте горничной орал бы куда громче. Он огляделся по сторонам, быстро пересек улицу и, свернув за угол, перешел на торопливый шаг обычного горожанина. Он точно знал, что ему теперь делать. Сначала нужно как можно быстрее попасть в Грейвс-Энд, откуда корабли отправляются в самые отдаленные части мира. У него был знакомый капитан, который никогда не задавал лишних вопросов.

А оказавшись на борту и в открытом море, он будет в безопасности.

Через два часа в квартире Дэнхена зазвонил телефон:

— Дэнни, подготовьте, пожалуйста, контракт с мисс Райан. Завтра Кору будет играть она. Успокойтесь, Дэнни, вы же знаете, что со мной бесполезно спорить. Я в огромном долгу перед ней за сегодняшний вечер. Что? Да-да, думаю, все улажено. Кстати, если она будет уверять вас, что я прекрасный гипнотизер, особенно не удивляйтесь. Я действительно погрузила ее в транс. Ну как? Две таблетки в кофе и несколько пассов. Затем загримировала ее и наложила жгут на левую руку. Это чтобы пульс не прощупывался. Ну, не хотите — не верьте. Ладно. Завтра утром все расскажу. Сейчас мне нужно спешить. Скоро вернется из кино горничная, и совсем ни к чему, чтобы она увидела меня в своем фартуке. Ох, Дэнни, как жаль, что вы меня сегодня не видели! Этим вечером я сыграла лучшую свою роль. Я была права! Джейк Левитт и в самом деле оказался трусом. И… О, Дэнни, какая же я актриса!

На грани

Клэр Холивел вышла из своего дома и направилась к калитке, легонько помахивая корзиной, в которую были сложены фляга с супом, немного винограда и кастрюлька со студнем домашнего приготовления. Как ни мала была деревушка Дэймер-Энд, без нищих не обходилось и в ней, а Клэр была примерной христианкой.

В свои тридцать три года Клэр Холивел сохранила прекрасную осанку, здоровый цвет лица и живые карие глаза.

Вряд ли ее можно было назвать красивой, но она всегда выглядела бодрой, свежей и энергичной, как, в общем-то, и положено выглядеть настоящей англичанке. В деревне ее все любили, и никто никогда не сказал о ней дурного слова. С тех пор, как два года назад умерла ее мать, Клер жила в доме одна, но она не жаловалась. В конце концов, у нее был пес Ровер, небольшой курятник и масса работы на свежем воздухе.

Когда она отпирала калитку, мимо промчался двухместный автомобиль, и сидевшая за рулем женщина в красной шляпке небрежно помахала ей рукой. Клэр стиснула зубы и помахала в ответ. У нее тут же заныло сердце. Впрочем, это случалось всякий раз, как она видела Вивиан Ли.

Жену Джералда!

Меденхэм-Грэндж, родовое имение семьи Ли, располагалось в нескольких милях от деревни. Нынешним его владельцем был сэр Джералд Ли — мужчина пожилой и, как считалось в округе, весьма суровый. Суровость эта, правда, была большей частью напускной и, вдобавок, сочеталась с крайней застенчивостью. В детстве они с Клэр играли в одной песочнице, потом подружились, и с годами эта дружба становилась лишь крепче, обещая — Клэр, во всяком случае, в этом не сомневалась — со временем перейти в новое качество. В полной уверенности, что рано или поздно это случится, Клэр и не думала торопить события, и однажды…

Она прекрасно помнила тот день — почти уже год назад, — когда тихую деревушку потрясло известие, что сэр Джералд женится на какой-то мисс Харпер — особе, которую никто в глаза не видел и слыхом о ней не слыхивал!

Новую леди Ли в деревне невзлюбили сразу же. Она не проявляла ни малейшего интереса к приходским делам, на охоте скучала, презирала спорт и даже не думала скрывать, что ненавидит деревню. Все только головами качали, от души сочувствуя сэру Джералду, но прекрасно его при этом понимая. Вивиан Ли была настоящей красавицей, особенно в сравнении с Клэр Холивел: миниатюрная, грациозная, с копной вьющихся золотисто-рыжих волос и вызывающе огромными фиалковыми глазами.

Джералд Ли, по простоте душевной, решительно не видел препятствий к тому, чтобы его жена и Клэр стали лучшими подругами, и постоянно приглашал последнюю в Грэндж на обеды. Его жена, в свою очередь, старалась при каждой встрече выразить Клэр свое дружеское расположение — вот как сегодня утром, например.

Корзина с провизией предназначалась одной выжившей из ума старушке. Добравшись до места, Клэр обнаружила там викария Уилмота, и в обратный путь они двинулись уже вместе. На перекрестке, где им нужно было расходиться, они еще немного постояли, обсуждая приходские дела.

— Джонс снова запил, — печально сообщил викарий. — Странно. Он ведь добровольно принял обет трезвости.

— Мерзавец, — коротко сказала Клэр.

— Не судите его строго, — смиренно проговорил викарий. — Мы не можем понять его искушений, поскольку стремление к спиртному нам чуждо, но у каждого свои искушения, и, думаю, его нужно простить.

— Может быть, — неуверенно ответила Клэр.

Викарий искоса взглянул на нее.

— Некоторым посчастливилось избежать искушений, — мягко произнес он, — но это лишь до поры до времени.

Молитесь, дабы чаша сия вас минула.

Он попрощался и торопливо зашагал прочь. Клэр задумчиво кивнула и, повернувшись, нос к носу столкнулась с сэром Джералдом Ли.

— Привет, Клэр. Как хорошо, что я тебя встретил! Ты отлично выглядишь. Какой у тебя чудесный цвет лица, — продолжал он, не подозревая, что минутой раньше этого цвета еще не было. — Представляешь, у Вивиан заболела мать и она уезжает в Борнмут. Боюсь, сегодняшний обед отменяется. Может, во вторник?

— О да! Вторник мне вполне подходит.

— Отлично. Вот и договорились. Ну, мне нужно спешить.

И сэр Джералд удалился, жизнерадостно что-то насвистывая.

Подойдя к своему дому, Клэр увидела, что служанка ждет ее на пороге.

— Наконец-то вы пришли, мисс. Тут такое дело: Ровера принесли. Его машиной сбило. Утром еще.

Клэр склонилась над собакой. Она любили всех животных, но Ровера считала почти человеком. Она осторожно ощупала одну за другой его лапы и легонько провела рукой по бокам. Ровер рыкнул и лизнул ей руку.

— Слава Богу, кажется, ничего не сломано, — проговорила Клэр. — Разве что внутри повредилось.

— Может, позвать врача, мисс?

Клэр покачала головой. Она не очень-то доверяла местному ветеринару.

— Подождем до завтра. Ведет он себя спокойно, десны хорошего цвета, значит, внутреннего кровотечения нет.

Если завтра ему не станет лучше, съездим на машине в Скиппингтон к Ривзу. Тот и врач хороший, и человек замечательный.

На следующий день Роверу стало хуже, и Клэр отправилась в путь. Скиппингтон, хоть и считался ближайшим городом, находился от деревни чуть не в сорока милях, но дело того стоило: упомянутый Ривз был лучшим ветеринаром в округе. Осмотрев Ровера, он, правда, обнаружил небольшие внутренние повреждения, но выразил твердую уверенность, что пес поправится. Оставив Ровера под его присмотром, Клэр почувствовала себя намного спокойнее.

В единственной гостинице Скиппинггона останавливались обычно одни только коммивояжеры. Учитывая, что вокруг Скиппинггона не было охотничьих угодий, а сам городок стоял вдали от главных автомагистралей, ничего удивительного в этом не было. Ленч в гостинице подавали не раньше часа дня, и, чтобы скоротать время, Клэр принялась просматривать лежавшую на стойке книгу регистрации.

Неожиданно у нее вырвалось сдавленное восклицание.

Она определенно знала руку, которая вывела запись: «Мистер и миссис Сирил Браун. Лондон». Все эти петли, росчерки и завитушки трудно было с чем-нибудь спутать. Она готова была поклясться, что знает, кто сделал запись. И, однако, это было невозможно, поскольку Вивиан Ли находилась в этот момент в Борнмуте!

Однако сомнительная запись притягивала ее, как магнит, и неожиданно она услышала собственный голос:

— Миссис Сирил Браун! Да ведь я ее, кажется, знаю.

— Такая маленькая? — с готовностью отозвалась женщина за стойкой. — С рыжими вьющимися волосами?

Чудо какая хорошенькая. И автомобиль у нее красивый.

Красный двухместный — как его — «пежо», что ли?

Это была поистине невероятная удача. Клэр слушала женщину точно во сне.

— С месяц назад они уже приезжали сюда на выходные. Видать, понравилось. Молодожены, я так думаю.

Клэр услышала, как ее собственный и вместе с тем совершенно чужой голос произнес:

— Благодарю вас. Я, видимо, ошиблась.

Сидя в гостиничном ресторане и задумчиво ковыряя вилкой холодный ростбиф, она пыталась разобраться в своих чувствах, а чувств было порядочно.

Сомнений быть не могло. Особенно приятно было то, что она раскусила Вивиан с первого взгляда. Год назад, только ее увидев, она сказала себе, что эта дамочка способна на многое. Да, но с кем же она здесь? Наверняка с кем-нибудь из бывших ухажеров. Впрочем, какая разница? Бедный Джералд… Само собой, он должен об этом узнать.

Собственно говоря, это ее долг — открыть ему глаза. Она должна — нет, обязана, — не теряя времени, рассказать ему все. Да. Именно так и должен поступить настоящий друг. С другой стороны, ситуация была не совсем однозначна, а совесть Клэр — не вполне чиста. Разумеется, ее побуждения были совершенно искренними, но ей не нравилось то, что они слишком уж совпадали с ее желаниями. Во-первых, она не любила Вивиан. Во-вторых, развод сэра Джералда с женой — а при его книжных представлениях о чести развод был неизбежен — явился бы первым шагом к женитьбе на ней, Клэр. Она даже поежилась, настолько некрасивыми выглядели в этом свете ее предполагаемые действия.

В общем, Клэр запуталась и уже никак не могла разобраться, что же руководит ею в первую очередь. Врожденная же порядочность не разрешала ей предпринимать каких-либо действий до тех пор, пока она не поймет, в чем именно состоит ее долг и как будет правильнее поступить. Но вот что в данном случае было бы правильным, а что нет, она не знала.

Случай позволил ей узнать факты, способные в корне изменить жизнь любимого мужчины и ненавистной — о, как же она к ней ревновала! — женщины. Теперь она свободно могла вернуть себе первого и уничтожить вторую.

Только вот могла ли так поступить она?

Клэр никогда не участвовала в местных сплетнях и пересудах — неотъемлемой части деревенской жизни. Теперь получалось, что она ничем не лучше всех этих сварливых кумушек, которых она от души презирала. Ей вдруг вспомнились слова викария: «Молитесь, дабы чаша сия вас минула». Господи! Неужели это оно, искушение? Искушение, коварно принявшее обличье долга. Волк в овечьей шкуре. Но в таком случае… В таком случае она как христианка, живущая в любви и милосердии ко всему живому, не должна ничего говорить Джералду до тех самых пор, пока не будет твердо уверена в чистоте своих помыслов. Клэр решила подождать.

Она расплатилась, вышла из гостиницы и отправилась забирать Ровера, ощущая небывалый подъем. Ей казалось. никогда еще она не была так счастлива. В самом деле: ей удалось не только вовремя разглядеть искушение, но и найти в себе силы противостоять ему, удержавшись от гнусного и недостойного христианина поступка. У нее, правда, мелькнула мысль, что некоторая отсрочка может оказаться очень даже полезной, но она тут же с гадливостью ее отбросила.

К вечеру вторника, когда она должна была ехать на обед к чете Ли, она укрепилась в своем решении. Она будет хранить молчание. Она не осквернит своей любви к Джералду грязным доносом. Она будет делать вид, что ничего не знает. Вот.

Она приехала в Грэндж в своем маленьком автомобиле.

Вечер выдался очень сырой, и личный шофер сэра Джералда встретил ее у главного входа, чтобы поскорее поставить машину в гараж. Он уже отъехал, когда Клэр вспомнила, что забыла в машине книги, которые брала почитать. Она окликнула шофера, но тот не услышал. Стоявший в дверях дворецкий пришел ей на помощь и бросился вслед за машиной. На несколько минут Клэр оказалась в холле одна. Дверь в гостиную была приоткрыта, и оттуда доносился звонкий голос Вивиан:

— О, мы ждем только Клэр Холивел. Вы должны ее знать. Она живет в деревне. Считает себя редкой красавицей. В действительности, конечно, ужас до чего неприглядная особа. Одно время совершенно бессовестно увивалась за Джералдом.

— Ну что ты, дорогая, — послышался протестующий голос ее мужа. — Ничего подобного. Это все сплетни.

Лично я ничего такого не замечал. Старая добрая Клэр!

Такая милая и такая нудная!

Клэр побледнела и сжала кулаки с такой силой, что хрустнули пальцы. В этот момент она готова была убить Вивиан Ли. Невероятным усилием воли она взяла себя в руки. Но мысль — хоть и не оформилась еще окончательно — уже родилась: ее оскорбили, а значит, дали право на месть.

Наконец вернулся дворецкий с книгами и объявил о приходе Клэр. Когда она входила в гостиную, на ее лице играла обычная дружелюбная улыбка.

В темно-вишневом платье, выгодно подчеркивающем ее хрупкую талию, Вивиан выглядела потрясающе. Клэр на ее фоне казалась просто-напросто замухрышкой. Она нахмурилась, вспомнив, что в скором времени они собирались вместе учиться гольфу. На поле, подумала Клэр, контраст будет еще резче.

Джералд был очень добр и внимателен, подсознательно стараясь сгладить слова жены. Он благодарил Бога за то, что Клэр их не слышала. Он всегда к ней очень хорошо относился и предпочел бы, чтобы Вивиан не говорила тех слов вовсе. Он привык считать Клэр своим другом, и, даже если заявление жены и заронило в его душу сомнение, он с легким сердцем выкинул его из головы.

После обеда разговор зашел о собаках, и Клэр рассказала о несчастном случае с Ровером. Выждав очередной паузы в разговоре, она добавила:

— …так что пришлось отвезти его в субботу в Скиппингтон.

Кофейная чашка в руке Вивиан Ли звякнула о блюдце, но Клэр даже и не взглянула в ту сторону — пока.

— К Ривзу, естественно?

— Да. Он сказал: ничего страшного. Но до чего ж скучный городок! Позавтракать негде. Единственная гостиница, «Каунти армс», и та больше смахивает на харчевню. — Она повернулась к Вивиан:

— Знаете такую?

Если у Клэр и были какие-то сомнения, теперь они исчезли полностью.

— Я? — растерянно переспросила та и, запинаясь, выдавила:

— Н-нет, нет, что вы!

Ее глаза широко открылись и даже потемнели от ужаса.

Клэр смотрела на нее спокойно и вежливо. Никто на свете не догадался бы о том удовольствии, которое ей доставил «испуг Вивиан. В этот момент она была почти готова простить сопернице ее жестокие слова. Она вдруг ощутила над ней такую власть, что почувствовала легкое головокружение. Теперь жизнь Вивиан Ли целиком и полностью зависела от нее одной.

На следующий день Клэр получила письмо. Вивиан Ли приглашала ее вечером на чашечку чаю. Клэр ответила вежливым отказом. Как она и ожидала, вскоре Вивиан явилась сама. Она приходила дважды, каждый раз выбирая время, когда Клэр почти наверняка должна была быть дома, но так и не застала ее. Потому что, если в первом случае Клэр действительно выходила, то во второй, увидев идущую по дорожке Вивиан, она просто выскользнула через заднюю дверь.

«Она не уверена, что именно я знаю, — говорила себе Клэр, — и хочет это выяснить. Ничего у нее не выйдет.

Пока я не буду готова».

К чему именно, Клэр не знала и сама, поскольку твердо решила пройти по избранному пути — пути молчания — до конца. Стоило ей вспомнить об искушении, и она тут же чувствовала огромный прилив нравственных сил. Искушение было тем сильнее, что слова Вивиан никак не выходили у нее из головы.

В воскресенье она дважды ходила в церковь: сначала — к ранней литургии[14], откуда вышла очищенная помыслами и возвышенная духовно, а затем на утреннюю службу — послушать проповедь мистера Уилмота о фарисее[15]. Это была одна из лучших проповедей викария. Фарисей представал перед слушателями будто живой: сначала добрый прихожанин и опора церкви, потом — все более и более разъедаемый невыносимой гордыней, и в конце концов — окончательно ею погубленный.

На этот раз, правда, Клэр слушала не очень внимательно, потому постоянно чувствовала на себе напряженный взгляд Вивиан, сидевшей на отведенном для семьи Ли месте. Когда проповедь закончилась, Вивиан подошла к Клэр и они вместе дошли до ее дома. Немного замявшись, Вивиан спросила, не может ли она войти. Клэр, разумеется, не видела к этому никаких препятствий и провела гостью в свою маленькую гостиную, отделанную старомодным мебельным ситцем. Вивиан откровенно нервничала.

— Знаете, а я на прошлый уик-энд ездила в Борнмут, — первым делом сообщила она.

— Джералд мне так и сказал, — ответила Клэр.

Они внимательно посмотрели друг на друга. Сегодня Вивиан выглядела куда хуже, чем обычно. Даже обычное очарование как будто ей изменило.

— Когда вы были в Скиппингтоне… — начала она.

— Когда я была в Скиппингтоне?.. — вежливо повторила Клэр.

— Вы говорили о какой-то гостинице.

— Да, о «Каунти армс». Но ведь вы сказали, что такой не знаете?

— Просто забыла. Я... я там останавливалась однажды.

— О!

Молчание затягивалось. Клэр спокойно ждала. Наконец нервы у Вивиан не выдержали. Она резко подалась вперед и выкрикнула:

— За что вы меня ненавидите? Не спорьте, я знаю. Всегда знала. Вы с самого начала меня невзлюбили. А теперь наслаждаетесь своей властью, играете со мной как кошка с мышью. Вы жестоки.., жестоки! Вы.., вы страшный человек!

— Да что вы такое говорите, Вивиан? — искренне удивилась Клэр.

— Вы ведь все знаете, верно? Вижу. Вижу, что знаете.

Я это еще вчера поняла. Все-таки вынюхали. Ну, и что вы намерены теперь делать? Что вы будете делать, я вас спрашиваю?

С минуту напрасно подождав ответа, Вивиан вскочила на ноги.

— Что вы намерены делать? Я должна знать. Вы же не будете отрицать, что вам все известно?

— Не буду, — холодно ответила Клэр.

— Значит, вы все-таки меня видели?

— Нет. Я видела вашу запись в книге регистрации.

«Мистер и миссис Сирил Браун».

Вивиан густо покраснела.

— И еще, — спокойно продолжала Клэр, — я навела кое-какие справки. Как мне удалось выяснить, в Борнмут вы в тот уик-энд не ездили, да и мать за вами не посылала. Как и шестью неделями раньше.

Вивиан тяжело опустилась на софу и расплакалась, точно маленькая девочка.

— Что же теперь будет? — проговорила наконец она. — Вы все расскажете Джералду?

— Еще не знаю, — холодно ответила Клэр, чувствуя себя поистине всемогущей.

Вивиан выпрямилась и откинула со лба рыжие кудри.

— Хотите знать остальное?

— Думаю, было бы неплохо.

И Вивиан рассказала ей остальное. Когда-то она была обручена с молодым инженером по имени Сирил Хэвилейд.

Потом его здоровье вдруг пошатнулось, он потерял работу и сбережения, а заодно — но это уже по собственному желанию — и Вивиан, у которой тоже не было тогда ни пенни. Он разорвал помолвку и женился на богатой вдове, много его старше. Вскоре после этого Вивиан вышла замуж за Джералда Ли. Прошло какое-то время, и они случайно встретились снова. К этому времени Сирил с помощью денег своей жены сделал неплохую карьеру и стал известной фигурой. Остальное можно было не объяснять. В общем, это была обычная довольно неприглядная история тайных встреч, лжи и интрижек.

— Я так его люблю, — повторяла Вивиан снова и снова, Наконец — к великому облегчению Клэр — поток бессовестных излияний иссяк, и Вивиан стыдливо пробормотала:

— Ну?

— Вы имеете в виду, что я намерена делать? — спросила Клэр. — Еще не знаю. Мне нужно подумать.

— Но вы ведь не выдадите меня Джералду?

— Думаю, мой долг состоит именно в этом.

— Нет, нет, нет! — истерично взвизгнула Вивиан. — Он придет в бешенство. Он разведется со мной. Он погубит Сирила, Погибнет все — его карьера, здоровье, семья, наконец! Он снова останется без гроша и никогда мне этого не простит. Никогда!

— Прошу прощения, — сказала Клэр, — но мне нет никакого дела до вашего Сирила.

Вивиан как будто ее не слышала.

— Говорю вам: он мне этого не простит. Он возненавидит меня! Возненавидит! О! Я этого не вынесу. Ради Бога, не говорите Джералду. Я сделаю все, что вы захотите, только не говорите Джералду.

— Мне нужно время, чтобы все обдумать, — твердо сказала Клэр. — Я ничего не могу обещать заранее. Есть условие: вы с Сирилом пока не должны встречаться.

— Нет, нет, мы не будем. Клянусь!

— Когда я приму решение, то дам вам знать, — заключила Клэр, поднимаясь.

Вивиан выскользнула из дома и, пошатываясь, побрела прочь, то и дело оглядываясь.

Клэр поморщилась. Мерзость какая! Интересно, сдержит ли Вивиан свое обещание не видеться с Сирилом?

Скорее всего, нет. Слишком уж она слаба и порочна!

Во второй половине дня Клэр отправилась прогуляться. Пологие зеленые холмы осторожно опускались к морю, а петляющая тропинка дерзко стремилась вверх.

Местные жители называли это место Гранью. Совершенно безобидное, если держаться тропинки, оно становилось смертельно опасным, стоило от нее отклониться. Коварные пологие склоны таили страшную угрозу. Когда-то Клэр лишилась здесь одной из своих собак. Та слишком увлеклась игрой и просто не заметила, что мшистая зеленая поверхность кончилась. Перескочив через край обрыва, она разбилась о скалы.

Стоял прекрасный солнечный день. Снизу доносился сонный шелест прибоя. Присев на склоне холма, Клэр смотрела на море и размышляла. Вивиан вызывала у нее теперь лишь отвращение. Ее падение казалось теперь просто жалким. Эта женщина не стоила мести. Вот презрение было для нее в самый раз. Обдумав все еще раз, она решила пока пощадить Вивиан и, вернувшись домой, написала письмо, в котором обещала хранить молчание. Подумав немного, она приписала, что в любой момент может изменить это решение.

Некоторое время жизнь в Дэймер-Энд шла своим чередом, иными словами, не происходило ровным счетом ничего, разве что леди Ли заметно осунулась, а Клэр Хопивел, наоборот, расцвела. Ее глаза блестели ярче, чем прежде держалась она не в пример более самоуверенно и даже начала поглядывать на некоторых прежних подруг свысока. Теперь ее часто видели в обществе леди Ли, причем молодая дама, казалось, с жадностью ловила каждое ее слово.

Кроме того, у мисс Холивел появилась привычка невпопад вставлять в разговор странные и загадочные фразы, приводившие собеседников в полное недоумение. Она могла вдруг сказать, например, что в последнее время изменила свой взгляд на вещи, и даже странно, как, казалось бы, совершенный пустяк способен повлиять на человека. Или вдруг заявить, что не дело поддаваться ложной жалости. Обычно после этого она весьма мило улыбалась леди Ли, которая тут же бледнела и в разговоре уже не участвовала.

Прошел год. Клэр продолжала ронять свои странные замечания, но, казалось, они уже почти не беспокоили леди Ли. Она стала выглядеть гораздо лучше; к ней даже вернулись ее обычная беспечность и легкомысленность.

Как-то утром, выгуливая Ровера, Клэр встретила сэра Ли, который вышел пройтись со своим спаниелем. Пока собаки налаживали отношения, они разговорились.

— Вы уже слышали? — бодро спросил сэр Ли. — Наверняка Вивиан успела проговориться.

— О чем это? — насторожилась Клэр.

— Мы уезжаем. За границу. Пока на год, а там как получится. Вивиан говорит, что сыта деревней по горло. Вы же знаете, ей здесь никогда особо не нравилось. — Сэр Ли, страшно гордившийся своим домом, тяжело вздохнул. — Так или иначе, я обещал ей перемену. Уже снял виллу в Алжире.

Чудесное место. — Он самодовольно рассмеялся. — Устроим себе второй медовый месяц.

Клэр осторожно сглотнула. Казалось, что-то подкатило к самому ее горлу и не дает вымолвить ни слова. Перед ее глазами проплыла белая вилла и апельсиновые деревья, в лицо повеяло ароматным дыханием юга.

Второй медовый месяц! Нет, это называется иначе. Это самый настоящий побег. Вивиан хочет сбежать от нее.

Сбежать и жить в Алжире с Джералдом: беззаботная, веселая и счастливая. Потом она услышала собственный — чуть охрипший — голос. Он сказал все что нужно. Сказал, что это чудесно и что им можно только позавидовать.

На ее счастье, в этот самый момент Ровер вцепился спаниелю сэра Ли в бок и началась такая свалка, что ни о какой беседе не шло больше и речи.

Вечером Клэр написала Вивиан письмо и назначила ей встречу на Грани. Еще она написала, что должна сообщить ей нечто важное.

Утро выдалось ясным и безоблачным. Клэр весело шагала вверх по тропинке, радуясь, что назначила эту встречу на открытом воздухе, а не в душной тесной гостиной. Так всем будет проще. Ей, конечно, было немного жаль Вивиан, но — говорила она себе — тут уж ничего не поделаешь.

Она еще издали» увидела на вершине холма желтую точку, похожую на выросший у края тропы цветок. Постепенно точка выросла и превратилась в желтое платье Вивиан. Она сидела на траве, скрестив ноги и положив ладони на колени.

— Доброе утро, — поздоровалась Клэр. — Прекрасный денек, не правда ли?

— В самом деле? — безразлично ответила Вивиан. — А я и не заметила. Так что вы хотели мне сообщить?

Клэр опустилась рядом с ней на траву.

— Совсем задохнулась, — извиняющимся тоном проговорила она. — Такой крутой подъем — Вы что, издеваетесь? — взорвалась вдруг Вивиан. — Да говорите уже что хотели, черт бы вас побрал!

Клэр опешила, но Вивиан уже взяла себя в руки и поспешно сказала:

— Простите меня, Клэр. Сама не знаю, как это вырвалось. Я действительно сожалею. Это все нервы. Когда вы начали говорить о погоде, я просто не выдержала. Простите.

— Не нужно так волноваться, милочка, — сухо ответила Клэр. — Вы доведете себя до нервного срыва.

Вивиан коротко рассмеялась:

— Не волнуйтесь. Мне это не грозит. Так что же вы хотели мне сообщить?

Помолчав, Клэр заговорила, мечтательно глядя на море:

— Я решила, что будет честнее предупредить вас. В общем, я не могу больше замалчивать то, что случилось в прошлом году.

— Иными словами, вы хотите все рассказать Джералду?

— Да. Но лучше, если вы сделаете это сами. Так будет гораздо лучше.

Вивиан усмехнулась.

— Вы отлично знаете, что я никогда не решусь на это.

Клэр помолчала. Она действительно это знала.

— И все же так было бы лучше, — упрямо повторила она.

Неожиданно Вивиан издала короткий неприятный смешок.

— Насколько я понимаю, к этому поступку вас принуждает совесть? — презрительно усмехнулась она.

— Осмелюсь заметить, есть еще люди, для которых это слово не пустой звук, — спокойно ответила Клэр.

Вивиан подняла к ней белое застывшее лицо.

— Бог мой! И вы действительно в это верите?

— Разумеется.

— Будь это так, вы давно бы уже все рассказали. Вы, однако, этого не сделали, и знаете почему? Нет, молчите, я сама отвечу. Вам нравилось чувствовать свою власть надо мной — вот почему. Нравилось, что вас кто-то боится, Нравилось мучить меня и держать в постоянном напряжении своими намеками. Господи, я только недавно научилась не обращать на это внимания.

— Да, я заметила, что последнее время вы как будто почувствовали себя в безопасности, — кивнула Клэр. — Заметили? Поэтому ваша совесть и решила проснуться? Как раз в тот момент, когда мы решили уехать?

Когда вы вот-вот должны были утратить свою власть надо мной?

Она задохнулась.

— Уверяю вас, это совершенно не так, — спокойно сказала Клэр. — Вы говорите глупости, дорогая.

Вивиан неожиданно повернулась и схватила ее за руку:

— Клэр, ради Бога! Я вела себя честно. Я делала все, что вы говорили. Я даже не виделась с Сирилом, клянусь вам.

— Это ничего не меняет.

— Клэр, у вас есть хоть капля жалости? Ну хотите, я стану сейчас на колени?

— Лучше признайтесь во всем Джералду. Возможно, он вас и простит.

Вивиан презрительно рассмеялась:

— Вы же знаете Джералда. Знаете, как он злопамятен.

Он будет мстить. И мне, и Сирилу. Я никогда себе этого не прощу. Понимаете. Клэр, Сирил недавно изобрел что-то страшно полезное. Я ничего в этом не понимаю, но он говорит, это революция в технике. Ему осталось совсем немного. Но без денег жены ничего не получится, а она страшно ревнива. Если она узнает — а она обязательно узнает, когда Джералд начнет развод, — все пойдет прахом.

Сирил лишится работы, денег — всего. Он будет раздавлен.

— Мне абсолютно все равно, что станется с вашим Сирилом, — возразила Клэр. — Меня волнует исключительно Джералд. Почему бы вам тоже о нем не подумать?

— Джералд! — Вивиан прищелкнула пальцами. — Мне нет никакого дела до Джералда. Слава Богу, теперь уже можно не притворяться. Я думаю только о Сириле. Только о нем. Я дрянь, знаю, и Сирил такой же, но любим-то мы друг друга искренне. Я готова умереть за него. Слышите? Умереть!

— Это легче сказать, чем сделать, — усмехнулась Клэр.

— Вы мне не верите? Так слушайте: если вы донесете, я убью себя раньше, чем во все это окажется вовлечен Сирил.

Клэр оставалась невозмутимой.

— Вы не верите? — задыхаясь, повторила Вивиан.

— У вас духа не хватит.

Вивиан отшатнулась.

— Да, вы правы. Этого мне всегда недоставало. Вот если бы существовал легкий способ…

— А вот он, перед вами, — небрежно махнула рукой Клэр. — Достаточно пробежать по этому зеленому откосу.

Всего несколько секунд. Помните, в прошлом году здесь разбился ребенок?

— Да, — медленно проговорила Вивиан, — это и впрямь легко.

Клэр насмешливо рассмеялась, и Вивиан вздрогнула, словно очнувшись.

— Клэр, прошу вас, подумайте еще раз. Неужели вы не донимаете, что просто не имеете права делать это со мной после всего, что я пережила. Поверьте мне, я не буду пытаться увидеть Сирила. Я стану хорошей женой Джералду, клянусь вам. Или хотите, я уйду от него? Сама потребую развода? Все, что вы захотите, Клэр. Все что скажете…

Клэр поднялась.

— Советую вам, — проговорила она, — поскорее поговорить с мужем. Пока этого не сделала я.

— Ясно, — тихо проговорила Вивиан. — Но я никак не могу замешивать в это Сирила…

Она тоже поднялась и легко зашагала к тропинке. Дойдя до нее, она на секунду остановилась, словно в раздумье потом обернулась к Клэр и, помахав рукой, бросилась бежать вниз по откосу. Клэр, окаменев, смотрела, как она бежит: радостно, легко и свободно, словно ребенок.

Потом она исчезла, и снизу донеслись крики и истеричный визг какой-то женщины. А потом наступила тишина.

Клэр постояла еще немного и неуверенными шагами двинулась к тропе. В сотне ярдов дальше стояла группа людей. Все они смотрели вниз. Клэр сорвалась с места и подбежала к ним.

— Да, мисс, кто-то упал с обрыва. Двое мужчин спустились вниз... посмотреть.

Они молча ждали. Час или вечность? Клэр этого не знала. Потом на тропинке появился викарий. Он был в одной рубашке. Пальто он снял, чтобы прикрыть то, что лежало внизу.

— Ужасно, — сказал он. — Но, по крайней мере, она умерла мгновенно. Легкая смерть.

Он заметил Клэр и подошел к ней.

— С вами все хорошо, моя дорогая? Я понимаю, какой это для вас шок. Вы ведь только что с ней разговаривали?

Клэр услышала свой голос, и опять он говорил все совершенно правильно.

Да. Они вместе гуляли. Нет, леди Ли вела себя совершенно нормально. Кто-то из свидетелей подтвердил, что женщина смеялась и даже махала кому-то рукой. Такое опасное место. Давно уже пора поставить перила.

— Какая нелепость, какая нелепость, — потерянно повторял викарий.

Она хрипло расхохоталась, и смех эхом прокатился над скалами.

— Чушь! — твердо сказала Клэр. — Это я ее убила.

Кто-то похлопал ее по плечу, и чей-то голос успокаивающе произнес:

— Ну-ну, все будет в порядке. Сейчас вы придете в себя.

Но Клэр не пришла в себя. Ни в тот день, ни после — никогда. Она продолжала настаивать, что убила Вивиан Ли, хотя все свидетели как один утверждали, что этого не было. Клэр настаивала. Она рыдала и билась в истерике до тех самых пор, пока в дело не вмешалась сестра Лорристон. Сестра Лорристон умела ладить с душевнобольными.

— Соглашайтесь, — сказала она врачу.

Тот подумал и согласился. Палату, в которую поместили Клэр, обставили как тюремную камеру. Ей сказали, что она приговорена к пожизненному заключению, и сестра Лорристон — надзирательница тюрьмы в Пентонвилле[16]. И Клэр успокоилась.

— Думаю, — сказала сестра Лорристон врачу, — волноваться теперь не о чем. Да, доктор, я считаю, ножи ей можно оставить. Ни малейшей опасности самоубийства.

Да, уверена. Не тот тип. Слишком зациклена на себе.

Странно, но именно такие люди чаще всего теряют ощущение реальности и переступают грань.

Золото острова Мэн

Старик Милечаран жил на самом верху,

Где Джарби и море цветов.

И красавица дочь сказала ему,

Хмурясь на бедный кров:

— Отец, говорят, у тебя денег полно,

Но я богатства не вижу.

Почему ты скрываешь, где спрятал его,

Разве есть у тебя кто ближе?

— Я сложил свое золото в прочный баул

И бросил в пучину морскую.

Он покоится там под прилива гул

И дразнит жадность людскую.

— Мне нравится, — сказал я, когда Фенелла умолкла.

— Еще бы Это ведь о нашем с тобой предке. Если быть точной, то о дедушке дяди Майлза. Он сколотил на контрабанде целое состояние и где-то спрятал, а вот где — неизвестно.

Фенелла была просто помешана на своих предках.

Интерес, который она к ним питала, всегда казался мне как минимум нездоровым. Лично меня куда больше интересуют насущные проблемы, как то: отсутствие денег в настоящем и сомнительность их появления в будущем.

Но старинные баллады Фенелла поет изумительно, этого у нее не отнимешь.

Фенелла — это моя кузина и время от времени невеста. Очень хороша собой. В периоды финансового подъема мы обычно помолвлены. Когда наступает спад, приходится разрывать помолвку до лучших времен.

— И никто не пытался отыскать эти сокровища? — поинтересовался я.

— Ясно, пытались. Только никто пока не нашел.

— Значит, плохо искали.

— Дядюшка Майлз тоже так говорит, — заметила Фенелла. — Мол, человек с мозгами решит эту загадку в два счета.

Да, в этом был весь дядюшка Майлз, эксцентричный, нудный и нравоучительный. И — бывают же такие совпадения — минутой позже почтальон принес нам письмо.

— Свят-свят-свят! — вскричала Фенелла, пробежав глазами первые строчки. — Вот черт! Я хотела сказать:

Боже мой! В общем, дядюшка Майлз умер!

Поскольку оба мы видели нашего эксцентричного родственника всего пару раз, можно было не притворяться, будто мы охвачены горем. Письмо, составленное адвокатской конторой в Дугласе, доводило до нашего сведения, что по воле покойного мистера Майлза Милечарана мы с Фенеллой являемся совместными наследниками его достояния, которое состоит и? дома близ Дугласа и некоторого дохода, оценить который не представляется возможным ввиду его малости. Во вложенном конверте прилагалось завещание, которое мистер Милечаран распорядился переслать Фенелле после своей смерти. Содержимое этого своеобразного документа я привожу полностью:

«Дорогие Фенелла и Джуан (потому что, если верить слухам, где один из вас, там и другой, а значит, это письмо вы тоже прочтете вместе)!

Возможно, вы помните мои слова, что каждый, у кого есть хоть капля мозгов, с легкостью отыщет сокровище, спрятанное моим дедом — тем еще, должен сказать, мерзавцем. Ну, и малость пошевелив этой самой каплей, я нашел-таки сокровище: четыре ящика чистого золота. Прямо как в сказке, верно?

Из моих родственников живы на данный момент четверо: вы двое, племянник Юан Коридж, о котором я слышал только плохое, и кузен — доктор Фэйл, о котором я не слышал ничего хорошего.

Поместье свое я безусловно оставляю вам, что же касается «сокровища», которое свалилось на меня исключительно благодаря избытку моего ума, то просто так передать его по наследству я не могу. Сильно подозреваю, что это изрядно бы оскорбило моего покойного предка. Поэтому я придумал маленькую хитрость.

В настоящий момент существуют четыре «сундука» с сокровищем (заметьте, это давно уже не золото, а куда более современный его эквивалент) и четыре претендента на них — все мои ныне здравствующие родственники. Проще всего, разумеется было бы отказать каждому из них по «сундуку», но мир, дети мои, еще не настолько совершенен. В наши дни выигрывает сильнейший. Хитрейший. Или подлейший. Да будет так! Я не хочу идти против природы. Сражайтесь и выигрывайте. Боюсь только, шансов у вас маловато, ибо доброта и простодушие редко вознаграждаются в этом мире. Прекрасно все это понимая, я пошел на небольшую сделку со своей совестью. Это письмо придет к вам ровно на сутки раньше, чем к тем двоим. Таким образом, у вас есть все шансы получить первое «сокровище» Двадцати четырех часов для этого более чем достаточно. Если, конечно, у вас есть хоть какие-нибудь мозги.

Некоторые сведения о том, как разыскать сокровище, можно найти у меня дома, в Дугласе. Ключ ко второму «сокровищу» вы получите, только когда будет найдено первое. Следовательно, со вторым и последующими сундуками ваши шансы уравниваются. От всей души желаю успеха и буду искренне рад, если все четыре «сундука» достанутся вам, в чем я очень и очень сомневаюсь. Помните, что наш милый Юан не привык останавливаться ни перед чем. Ни в коем случае не доверяйте ему. Про доктора Ричарда Фэйла ничего плохого, к сожалению, сказать не могу. Темная лошадка.

Успеха вам, как ни слабо мне в это верится.

Ваш любящий дядя Майлз Милечаран».

Едва дочитав письмо, Фенелла опрометью кинулась к книжным полкам.

— Ты куда? — окрикнул ее я.

Фенелла уже лихорадочно листала железнодорожный справочник.

— Мы должны как можно скорее попасть на остров Мэн! — воскликнула она. — Как там написано: «Доброта и простодушие»? Иными словами, глупость. Ну, я ему покажу простодушие! Джуан, мы отыщем все четыре «сундука», поженимся и заживем счастливо. С «роллс-ройсами», лакеями и мраморной ванной. Но сначала нужно поскорее попасть на Мэн.

Прошли сутки. Добравшись до Дугласа, мы побеседовали с адвокатами и сидели теперь в гостиной Маухолд-хаус напротив миссис Скилликорн, последней экономки дядюшки Майлза, дамы суровой, но отходчивой.

— Странные у него были привычки, — говорила она. — Вечно всех ставил в тупик своими дурацкими загадками.

— А ключи-то где? — вскричала Фенелла. — Ключи?

Миссис Скилликорн неспешно — а иначе она, похоже, и не умела — поднялась и вышла из комнаты. Через несколько минут она вернулась и протянула нам сложенный лист бумаги.

Торопливо его развернув, мы обнаружили на нем прескверные стишки и самый неразборчивый почерк, какой я только видел в своей жизни:

На компас? есть четыре деления

Юг, Запад, Север, Восток.

Восточные ветры вредны для здоровья,

Так что идите куда хотите,

Но только не на восток.

— Ox! — разочарованно протянула Фенелла.

— Ox! — повторил я.

Миссис Скилликорн мрачно усмехнулась.

— Какие-то проблемы? — участливо поинтересовалась она.

— Но.., но с чего же начать? — жалобно проговорила Фенелла.

— Начинать, — бодро ответил я, — следует с начала. И раз уж мы…

Но тут озарение меня покинуло, и миссис Скилликорн ехидно улыбнулась. Вредная все-таки была женщина.

— Не могли бы вы нам помочь? — заискивающим тоном попросила Феналла.

— Не-а. При всем желании. Ваш дядюшка ничего мне не говорил и никогда меня не слушал. Я советовала ему положить деньги в банк, да куда там! Он всегда все делал по-своему.

— Может, вы видели, как он вытаскивал из дому сундуки или что-то в таком роде?

— Нет, не видела.

— И не знаете, когда именно он все это спрятал? Я имею в виду: давно или недавно?

Миссис Скилликорн покачала головой.

— Ну ладно, — сказал я, решительно беря дело в свои руки. — Существует две возможности. Сокровище спрятано или в доме, или где-то на острове. В зависимости от размеров.

И тут Фенеллу осенило:

— Скажите, миссис Скилликорн, а ничего не пропадало из дома за последнее время? Я имею в виду, из дядиных вещей?

— Странно, что вы об этом спросили.

— Значит, вы что-то заметили?

— Да нет. Просто странно, что вы об этом заговорили.

Я никак не могу найти его табакерки — а их было штуки четыре как минимум.

— Четыре! — вскричала Фенелла. — Как раз то, что надо! Мы напали на след. Наверняка он зарыл их в саду.

— Это вряд ли, — охладила ее пыл миссис Скилликорн. — Будь они там, я бы знала. Никто не сможет закопать что-то в моем саду так, чтобы я это не увидела.

— В стихах говорится о делениях на компасе, — заметил я. — У вас есть карта острова, миссис Скилликорн?

— Вон, на письменном столе лежит.

Фенелла принялась торопливо разворачивать карту, и из нее тут же выпал какой-то листок.

— Ого! — воскликнул я, подхватывая его на лету. — Похоже, еще ключ.

Мы нетерпеливо склонились над клочком бумаги. Это оказалась нарисованная от руки карта. Художник из дяди Майлза был явно неважный, и единственное, что отчетливо выделялось из хаоса линий, это крест, круг и стрелка.

Мы мрачно уставились на это творение.

— Э-э? — выдавила Фенелла.

— Да уж, — согласился я. — А никто и не говорил, что будет просто.

Но тут миссис Скилликорн позвала нас ужинать, к мы с радостью сделали перерыв.

— А вы не могли бы сварить нам кофе? — попросила Фенелла. — Только побольше и покрепче.

Ужин оказался прекрасным. Поблагодарив миссис Скилликорн и прихватив с собой огромный кофейник, мы вернулись к карте.

— Главное здесь — направление, — заявил я. — Похоже, стрелка указывает точно на северо-восток.

— Похоже на то.

Мы задумчиво рассматривали карту.

— В таких делах очень важен подход, — сказала Фенелла. — Вот, например, что означает этот крест? Сокровище или церковь? Должны же быть какие-то правила!

— Сомневаюсь. Тогда все было бы слишком просто.

— Думаю, это и должно быть просто. Вот что это за черточки на одной стороне круга? На другой их нет.

— Понятия не имею.

— Здесь есть еще карты?

Поскольку мы сидели в библиотеке, недостатка в картах, путеводителях и книгах по фольклору и истории острова у нас не было. Просмотрев их все, мы выработали план действий.

— Думаю, должно получиться, — решила Фенелла.. — Я имею в виду, это единственный, случай, когда совпадает два признака.

— Что ж, проверим, — согласился я. — Сегодня уже поздно, значит, завтра утром возьмем напрокат машину и попытаем счастья.

— Сегодня утром, — поправила меня Фенелла. — Уже половина третьего! Ничего себе!

Утро застало нас в дороге. Оставляя позади милю за милю, мы мчались навстречу приключениям. Настроение у нас было просто великолепное. Машину удалось найти сравнительно легко, и мы арендовали ее на неделю.

— Если бы не конкуренты, все было бы совсем замечательно, — говорила Фенелла. — Кстати, это ведь здесь проходили дерби до того, как их перенесли в Эпсом?

Я показал ей на фермерский дом у дороги:

— Отсюда, по слухам, начинается тайный ход, который ведет под морем вон к тому острову.

— Здорово! Обожаю потайные ходы! А ты? Ох, Джуан, мы почти приехали! Я так волнуюсь! Надеюсь только, мы не ошиблись.

Через пять минут мы прибыли на место.

— Все сходится, — с дрожью в голосе проговорила Фенелла.

— Похоже на то. Все шесть на месте. Нам нужны эти две. У тебя есть компас?

Пятью минутами позже на моей ладони лежала старинная табакерка. Мы не верили собственным глазам. У нас получилось!

Вернувшись в Маухолд-хаус, мы узнали от миссис Скилликорн, что за время нашего отсутствия прибыли два джентльмена. Один из них тут же куда-то ушел, а второй до сих пор сидит в библиотеке.

Там мы его и нашли. Джентльмен, оказавшийся высоким румяным блондином, улыбаясь, поднялся нам навстречу.

— Мистер Фарекер и мисс Милечаран? Рад познакомиться. Я ваш троюродный брат, доктор Фэйл. Занятная игра, не правда ли?

Несмотря на вежливый тон и приятные манеры, я мгновенно проникся к этому типу неприязнью. Слишком уж приятными были у него манеры. А еще он не смотрел в глаза.

— Боюсь вас огорчить, — сообщил я, — Но мисс Милечаран и я уже нашли первое «сокровище».

Он воспринял это очень спокойно:

— Ну что ж, нашли так нашли. Вообще-то странно.

Мы с Кориджем отправились сразу же, как получили свои письма. Вероятно, они задержались на почте.

Мы не стали его в этом разубеждать.

— Во всяком случае, во втором туре у нас будут равные шансы, — утешила его Фенелла.

— Замечательно. Ну что ж, приступим? Полагаю, ключи к разгадке находятся у нашей достойной миссис.., э-ээ… Скилликорн?

— А мистер Коридж? — возразила Фенелла. — Наверное, стоит его дождаться?

— Ах да, мистер Коридж. Совсем забыл. Что ж, нужно поскорее его найти. Я этим займусь. Вы, вероятно, устали с дороги и хотите отдохнуть.

Он удалился.

Судя по всему, поскорее Юана Кориджа найти не удалось, поскольку доктор Фэйл позвонил только в одиннадцатом часу вечера. Он сообщил, что они с Юаном приедут в Маухолд-хаус к десяти утра, и выразил надежду, что к тому времени миссис Скилликорн уже вручит нам все необходимые ключи.

— Договорились, — сказала Фенелла. — Завтра в десять.

Мы легли спать усталые, но счастливые. Утром, ни свет ни заря, нас разбудила миссис Скилликорн. От ее обычной невозмутимости не осталось и следа.

— Нет, вы можете себе такое представить? — задыхаясь от возмущения, говорила она. — Кто-то проник ночью в дом!

— Грабители? И что пропало? — деловито спросил я.

— В том-то и дело, что ничего! Даже серебро не тронули.

Мы с Фенеллой проследовали за ней на место происшествия, которым оказалась гостиная миссис Скилликорн.

Окно было взломано и распахнуто настежь, но в гостиной царил абсолютный порядок.

— Не пойму, зачем же они сюда залезали? — удивилась Фенелла.

— Не иначе, за «сокровищами», — усмехнулся я и как ужаленный повернулся к миссис Скилликорн:

— А ключи?

Ключи к разгадке! Те, что вы собирались передать нам сегодня утром?

— А что им сделается? Лежат себе в верхнем ящике. — Она подошла к шкафу и открыла его. — О! Точнее сказать, лежали. Теперь их нет.

— Ну, какие же это воры? — укоризненно сказал я. — Это наши обожаемые родственники!

Мне отчетливо — хотя и несколько запоздало — припомнилось предупреждение дядюшки Майлза. Да уж, старик знал, что говорил. Эти люди способны на все!

— Тихо! — вдруг сказала Фенелла, подняв палец. — Слышите?

— Мы прислушались. Откуда-то снаружи доносились слабые жалобные стоны. Выглянув в окно, мы увидели лишь густой кустарник. В одном месте, правда, кусты были поломаны, и, похоже, стоны доносились именно оттуда.

Мы поспешили вниз и обежали дом. Первое, что бросалось в глаза, была лежащая на земле лестница. Очевидно, та самая, по которой воры забрались в окно. В нескольких шагах от нее лежал мужчина.

Это был смуглый и довольно молодой еще человек, но, судя по тому, сколько крови собралось вокруг его головы, шансов постареть у него не было. Я опустился возле него на колени.

— Нужно немедленно послать за доктором. Боюсь, он умирает.

Садовник немедленно отправился за врачом, а я сунул руку во внутренний карман молодого человека и вытащил записную книжку. На ней значились инициалы «Ю.К.».

— Юан Коридж, — сказала Фенелла.

Мужчина приоткрыл глаза, прошептал: «Я упал» — и снова потерял сознание. Возле его головы лежал большой угловатый камень, запачканный кровью.

— Не повезло бедняге, — заметил я. — Не упади он прямо на этот камень, скорее всего, все обошлось бы.

— Ты думаешь? — странным тоном спросила Фенелла.

Появившийся доктор осмотрел раненого и сокрушенно покачал головой. Сделать было уже ничего нельзя. Юану Кориджу оставалось жить от силы пару часов. Его осторожно перенесли в дом и приставили к нему сиделку. Мы все собрались у его кровати. Наконец глаза умирающего открылись и остановились на нас. В них мелькнуло что-то похожее на насмешку.

— Мы — ваши двоюродные брат и сестра, — сказал я, — Джуан и Фенелла. Мы можем что-нибудь для вас сделать?

Он едва заметно покачал головой и попытался что-то сказать. Мне пришлось наклониться, чтобы его расслышать.

— Вам нужны ключи к разгадке? — с трудом прошептал он. — Забирайте. Со мной все кончено. Опасайтесь Фэйла.

— Да, нам нужны ключи, — сказал я.

Его губы растянулись в ухмылке:

— Знаете ли…

Его голова упала на подушку. Юан Коридж умер.

— Мне это не нравится, — заявила Фенелла.

— Да? И что именно?

— Подумай, Джуан. Если Коридж украл ключи, то где же они теперь? В карманах у него ничего нет. А между тем миссис Скилликорн говорит, что было три запечатанных конверта. И где же они?

— А ты как думаешь?

— Думаю, этой ночью здесь был кто-то еще. И этот кто-то сначала выбил из-под Кориджа лестницу, а потом…

Ты знаешь, этот камень не всегда здесь лежал. Его сюда принесли — и я нашла даже откуда. И в общем, это не Юан Коридж об него ударился. Все было совсем даже наоборот.

— Но тогда, Фенелла, ты хочешь сказать, что это убийство?

— Ну да, — подтвердила она, бледнея. — Самое настоящее убийство. Между прочим, доктор Фэйл обещал быть сегодня к десяти. И где же он?

— Думаешь, он и есть убийца?

— Уверена. Ты же знаешь, Джуан, чего стоит это сокровище.

— Знаю. Только вот как мы его теперь найдем? Коридж знал что-то, да только не успел сказать.

— Есть одна зацепка. Смотри. Это было у него в руке.

Фенелла протянула мне оторванную половину фотокарточки.

— Хм. Ну хорошо, допустим, это и есть ключ. Будем считать, убийца выхватил у Юана снимок, не заметив, что разорвал его. Боюсь только, без второй его половины…

— Нужно попытаться.

— Нужно, — фыркнул я, разглядывая снимок. — Не много же здесь осталось. Какая-то башня, какой-то круг…

Найти это на местности практически нереально.

Фенелла кивнула.

— Знаю. Нужна вторая половина. Иными словами, Джуан, нам нужен доктор Фэйл. Мы должны найти его и проследить. И, разумеется, так, чтобы он этого не заметил.

— И где прикажешь его искать? Эх, вот если бы Коридж успел рассказать нам.

Мои мысли снова вернулись к умершему. И тут меня осенило:

— Фенелла, Коридж не был шотландцем?

— Конечно нет.

— Но тогда… Понимаешь? Ты понимаешь, что он хотел нам сказать?

— Нет.

Я написал на клочке бумага несколько слов и показал ей.

— И что это такое?

— Название фирмы, которая нам поможет.

— «Беллмен и Тру». Адвокаты?

— Нет, они что-то вроде частных детективов.

И я принялся объяснять.

— К вам доктор Фэйл, — объявила миссис Скилликорн.

Мы с Фенеллой переглянулись. За прошедшие двадцать четыре часа мы успели предпринять еще одну поездку, и тоже успешно. Не желая привлекать внимания, на этот раз мы ездили на конной упряжке. Теперь у нас было две табакерки.

— Как думаешь, он догадывается, что за ним следят? — спросила Фенелла.

— Вряд ли. Если бы не та фотография, которая дала нам нить…

— Тс-с-с.., осторожнее, Джуан. Он придет в ярость, если догадается, что мы его перехитрили.

Однако, если доктор и был в ярости, на его манерах это никак не отразилось. Он вошел в комнату, корректный и приветливый как всегда — живое опровержение теории Фенеллы.

— Какая ужасная трагедия! — воскликнул он. — Бедный Коридж. Думаю, он хотел нас опередить. И опередил бы, если бы его не настигло возмездие. Ужасно. Впрочем, я почти не знал беднягу. Ну да ладно. Вы, наверное, удивились, что я не пришел утром, как было условлено? Дело в том, что кто-то — очевидно, Коридж — направил меня по ложному следу. Так что весь день я провел на дальней стороне острова, пугая диких гусей. А вас, как я слышал, можно поздравить с очередной удачей? Как вам это удалось?

Что интересно, в его голосе звучало неподдельное любопытство.

— Кузен Юан успел нам кое-что сказать перед смертью.

Я готов был поклясться, что при этих словах в глазах Фэйла промелькнула тревога.

— Э-э… И что именно, если не секрет?

— Ключ к поиску сокровищ, разумеется, — дружелюбно сообщила Фенелла.

— О! Понимаю… Представьте, я ведь тоже оказался сегодня в той части острова, причем совершенно случайно.

Возможно, вы даже видели, как я там прогуливался.

— К сожалению, мы были слишком заняты, чтобы смотреть по сторонам, — любезно ответила Фенелла.

— Ну, конечно, конечно. Сокровища. И разумеется, вы наткнулись на них совершенно случайно? Я так и думал. Скажите, какое везение! Ну, и какова же дальнейшая программа? Снова к миссис Скилликорн? За новыми указаниями?

Оказалось, однако, что третья часть указаний хранится в адвокатской конторе. Прибыв туда и выполнив все формальности, мы получили по запечатанному конверту. Содержание всех трех оказалось одинаковым: это была карта с приложенными к ней указаниями:

В 85-м году здесь творилась история,

Десять шагов от старинного дома иди

На восток, и второй раз по десять

На север. Встань и смотри

На восток. Узришь ты два древа.

Лишь от того одного, самого

Здесь священного,

Вдоль круга пять футов иди от каштановой

Ветви испанской. Условие есть: не

Поднимай головы и смотри хорошенько. Найдешь.

— Похоже, сегодня мы весь день будем дышать друг другу в затылок, — заметил доктор.

Стараясь поддерживать видимость дружелюбия, я предложил ему место в машине, и доктор — видимо, из тех же соображений — согласился. Позавтракав в Порт-Айрин, мы тронулись в путь.

По дороге я размышлял, почему эту часть подсказок дядюшка оставил на сохранение адвокатам. Неужели он предвидел случившуюся кражу и хотел уберечь от воров хотя бы оставшиеся ключи?

Совместный поиск сокровищ оказался на редкость занятным мероприятием. Стараясь не слишком отдаляться друг от друга, все то и дело испытующе поглядывали на противника, стараясь определить, не посетила ли уже того счастливая догадка.

— Думаю, за сегодняшние мучения мы смело можем благодарить дядюшку Майлза, — мрачно заметила Фенелла. — Наверняка ведь он все это нарочно придумал.

— Не горячись, — сказал я, — здесь нужен научный подход. Давай начнем с самого начала. «В 85-м здесь творилась история». Загляни в справочник — он в бардачке, — может, там что-то есть? Потому что, если…

— Тес! — зашипела на меня Фенелла. — Он опять подслушивает. Вон, полюбуйся, спрятался за живой изгородью. Я этого больше не вынесу.

— Забудь про него, — твердо сказал я. — Есть только один способ добиться успеха — точно следовать указаниям.

— А не проще будет отыскать каштановое дерево? — предложила Фенелла. — Не так уж их и много на острове.

Пошел второй час поисков. Мы взмокли и окончательно пали духом. Мысль, что Фэйл может найти клад первым, была настоящей пыткой.

— Помню, я читал в каком-то рассказе, — сообщил я, — о невидимых чернилах. Нужно сунуть письмо в склянку с кислотой, и все сразу проявится.

— У нас нет с собой кислоты! — огрызнулась Фенелла.

— У меня создалось впечатление, что дядюшка Майлз был не особенно высокого мнения о наших умственных способностях. Он бы выдумал чего попроще. Давай попробуем подержать его над костром…

Оглядевшись, нет ли поблизости Фэйла, мы скользнули за угол живой изгороди и принялись поджигать какую-то сухую веточку. Подержав листок бумаги над огнем, я обнаружил, что на нем и в самом деле проявляются буквы. Всего два слова.

— «Станция Киркхилл», — прочитала Фенелла, и почти в то же мгновение над изгородью появилась голова Фэйла.

Понять по его лицу, слышал он что-нибудь или нет, не представлялось возможным, и мы просто таращились на него до тех пор, пока он не ушел.

— Послушай, Джуан, — сказала Фенелла, когда он отошел подальше, — здесь нет никакой станции Киркхилл! — Она протянула мне карту.

— Нет, — сказал я, рассматривая ее, — но посмотри-ка сюда.

Я взял карандаш и прочертил на карте линию.

— Ну конечно! И где-то на этой линии…

— Вот именно.

— А как бы узнать поточнее?

Я задумался, и меня осенило снова. В тот день я был положительно в ударе.

— А вот как! — заорал я, хватая карандаш. — Смотри!

Фенелла испустила победный клич.

— Вот здорово! Как все, оказывается, просто! Самое настоящее надувательство! Дядюшка Майлз и в самом деле был очень необычным человеком!

Пришло время и для последней подсказки. Адвокат сообщил нам, что это обычная открытка, которую он уже отправил нам по почте. Больше он ничего сообщить не мог.

Наступило утро, а открытки все не было. Мы с Фенеллой начали подозревать уже, что Фэйл каким-то немыслимым способом ухитрился перехватить ее, но на следующий день наши страхи рассеялись, а тайна разъяснилась.

«Сэр (мадам), — гласила открытка.

Извините за задержку. Дело в том, что я перепутала, шестого или седьмого числа должна была отослать вам эту открытку. Теперь я в точности выполняю инструкции мистера Милечарана и посылаю вам бумагу, хранившуюся в моей семье много лет. Зачем — и сама не знаю.

С уважением, Мэри Керруиш».

— Прислано из Брайда, — отметил я, разглядывая штемпель. — Ну, и что за бумага «хранилась в ее семье много лет»?

Фенелла вслух прочитала:

За старой пустошью, на скале, вам нужно увидеть знак,

Этот знак подскажет вам, где найти мыс, и, главное, как.

Этот мыс будет первой точкой: «Э». Возле наверняка

Найдется вторая точка: «В», у самого маяка.

Там есть тростниковый домик, рядом стоит стена,

За нею вьется дорожка. Считайте, подсказка дана.

— Неужели нельзя было выразиться яснее? — проворчала Фенелла. — Здесь повсюду скалы. Найдешь тут, на какой из них знак, как же!

— Сначала нужно определиться с районом поисков, — авторитетно заявил я. — Потом найти скалу и знак. Знак задаст нам направление, в котором следует искать точку «Э».

— А дальше? — заинтересовалась Фенелла.

— Точка «Э» выведет нас на точку «В» и тростниковый домик со стеной и тропинкой. Думаю, где-нибудь под тропинкой сокровище и зарыто. Но начинать, ясно, придется со скалы.

Именно благодаря этой злосчастной скале последняя задача дядюшки Майлза оказалась настоящей головоломкой. Вскоре разгадать ее стало для нас делом принципа.

Нам с Фенеллой было уже абсолютно все равно, займут поиски неделю, год или всю жизнь. Время от времени мы натыкались на доктора Фэйла; похоже, ему везло не больше нашего.

Наконец мы нашли то, что искали. Была уже почти ночь, и я предложил отложить дальнейшие поиски до утра. Фенелла запротестовала:

— А если Фэйл тоже его найдет? Уж он-то утра точно дожидаться не будет, можешь мне поверить. Представляешь, как мы потом будем себя проклинать?

Надо признать, я задумался. А потом меня осенило, — Фенелла, — сказал я. — Ты все так же уверена, что Юана Кориджа убил Фэйл?

— Больше чем когда бы то ни было.

— Тогда, думаю, у нас есть шанс его посадить.

— И как, интересно, ты собираешься это сделать? Предупреждаю: меня от этого типа в дрожь бросает. Я к нему и на пушечный выстрел не подойду.

— И не надо. Мы просто притворимся, что нашли «Э» и отправимся в путь. Держу пари, он последует за нами. А места там, сама знаешь, глухие — как раз то, что ему надо.

А когда мы сделаем вид, будто что-то нашли, он точно не выдержит.

— А потом?

— А потом, — ответил я, — его ждет сюрприз.

Было около полуночи. Немного не доехав до места, мы вышли из автомобиля и стали осторожно продвигаться вдоль стены. У Фенеллы в руке был фонарик, у меня — револьвер. Мы были готовы ко всему.

Неожиданно Фенелла остановилась и вскрикнула:

— Смотри, Джуан, вот оно!

Я, конечно, знал, что она играет, но это прозвучало так убедительно. В общем, я как последний идиот вытянул шею в том направлении, куда она ткнула пальцем, а когда обернулся, доктор Фэйл уже держал нас на мушке.

— Добрый вечер, — сказал он. — Будем считать, что эту часть клада нашел я. Будьте любезны, передайте ее сюда.

— Может быть, заодно передать вам и вторую половину фотографии? — осведомился я. — Которая осталась у мертвеца в руке? Первая, я надеюсь, при вас?

Рука Фэйла дрогнула.

— О чем это вы? — глухо спросил он.

— Да все о том же, — безмятежно сказал я. — О том, что вы убили Кориджа. Выбили из-под него лестницу и пробили голову камнем. Полиция, кстати, уже в курсе.

— Ах вот как? Ну, если меня все равно повесят, клянусь Богом, лучше висеть за три убийства, чем за одно!

— Ложись! — заорал я, поворачиваясь к Фенелле, и в этот момент прогремел выстрел.

Мы с Фенеллой повалились в вереск, но полицейские, прятавшиеся за стеной, уже опомнились. Второй раз Фэйлу выстрелить не удалось. Когда на него надели наручники и увели, я обнял Фенеллу.

— Я знала, что это он! — сказала она, стуча зубами.

— И не ошиблась, — мягко сказал я. — Только это было очень рискованно. Он ведь мог попасть в тебя.

— Но не попал же, — возразила Фенелла. — Зато теперь я знаю, где спрятано сокровище.

— Знаешь?

— Конечно. Вот, смотри. — Она написала на клочке бумаги слово и показала его мне. — Но искать его мы отправимся уже завтра. Надо тебе сказать, здесь не так уж и много мест, где его можно спрятать.

Было уже около полудня, когда Фенелла воскликнула:

— Есть! Вот она, четвертая табакерка. Теперь они все у нас. Дядя Майлз мог бы нами гордиться. А теперь…

— А теперь, — перебил ее я, — мы поженимся и будем жить долго и счастливо.

— Жить на острове Мэн, — уточнила Фенелла.

— И на золото острова Мэн, — добавил я, рассмеявшись.

Ради самого дорогого

Служащая бюро по трудоустройству, больше напоминавшая настоящую светскую даму, деликатно откашлялась и удивленно посмотрела на девушку.

— Стало быть, вы отказываетесь? Это предложение, к слову сказать, поступило к нам только сегодня утром. Мне это место представляется крайне выигрышным. Подумайте: Италия, вдовец с трехлетним малышом на руках и пожилая дама — мать или дальняя родственница, не помню точно.

Джойс Ламберт снова покачала головой.

— Есть причины, по которым я не могу покинуть Англии, — повторила она устало. — Вот приходящей прислугой я бы устроилась с удовольствием. Если можно.

Она изо всех силах старалась держать себя в руках, но ее голос все же немного дрогнул. Она умоляюще подняла на даму свои темно-синие глаза.

— Весьма проблематично, мисс Ламберт, весьма. Сейчас даже к приходящей прислуге выдвигаются исключительные требования, а у вас нет даже элементарного опыта. И потом, такие места идут нарасхват, на них выстраиваются целые очереди. Поверьте мне, буквально очереди: сотни, ну просто сотни желающих.

Она сочувствующе помолчала.

— Вероятно, у вас иждивенец на попечении?

Джойс кивнула.

— Ребенок?

— Почти, — согласилась она с едва заметной улыбкой.

— Печально, крайне печально. Разумеется, я постараюсь сделать для вас все что можно, но повторяю…

Она пожала плечами. Разговор явно закончился, и Джойс поднялась. Когда она выходила из неприветливого здания на улицу, ей пришлось прикусить губу, чтобы не расплакаться.

«Не смей! — строго сказала она себе. — Не смей реветь, словно сопливая девчонка. Знаешь что? Ты просто сдалась. Никогда нельзя сдаваться. Впереди еще целый день — столько всего может случиться! И потом, что-то подкинет тетя Мэри, так что на пару недель хватит. Вперед, Джойс, вперед, или ты забыла, что богатые родственники ждать не любят?»

Пройдя по Эджвер-роуд, она торопливо пересекла парк и, дойдя до Виктории-стрит, зашла в универмаг. Отыскав там комнату отдыха, она уселась на диван и принялась ждать. Не прошло и пяти минут, как в комнату вошла нагруженная покупками дама.

— А, ты уже здесь, Джойс? Я, кажется, чуточку опоздала? Обслуживание в кафе оставляет желать лучшего. Не то что в былые времена. Ты, надеюсь, уже завтракала?

— Да, конечно, — весело ответила Джойс после короткой внутренней борьбы.

— Лучше всего здесь завтракать в половине первого, — наставительно заметила тетя Мэри, устраивая на диване свои бесчисленные пакеты. — В это время меньше всего народу. Кстати, особенно рекомендую яичницу с карри!

— Непременно попробую, — чуть слышно прошептала Джойс, пытаясь избавиться от невесть откуда взявшегося чудесного запаха еды.

— Ты что-то исхудала, дитя мое, — жизнерадостно констатировала тетя Мэри. — Надеюсь, ты не забиваешь себе голову всей этой новомодной вегетарианской ерундой? Побольше мяса, дитя мое, вот что я тебе скажу. Мясо еще никому не вредило.

Джойс стоило огромного труда не выкрикнуть, что ей оно сейчас просто необходимо.

Она молила Бога, чтобы тетя Мэри перестала говорить о еде. Столько надежд возлагала она на эту встречу… И вместо этого слушать про яичницу с карри и мясо… Это было слишком. Действительно слишком!

— Так вот, милочка, — беззаботно щебетала тетя Мэри, — письмо твое я получила и очень рада, что ты наконец объявилась. Я же говорила, что в любой момент приму тебя с распростертыми объятиями, и это действительно так, только представь: как нарочно, на днях мне предложили сдать комнаты на очень выгодных условиях. Ну настолько выгодных, что просто глупо было бы упустить такую возможность. Снимают весь дом на пять месяцев. Мебель, белье, посуда — все везут с собой. Так что во вторник они переезжают ко мне, а я — в Хэррогейт. Может, и ревматизм заодно подлечу.

— Понятно, — выдавила Джойс. — Напрасно я вас вытащила.

— Глупости. Просто приедешь как-нибудь в другой раз. Всегда тебе рада, моя милая, ты же знаешь.

— Спасибо, тетя Мэри.

— Нет, ты определенно выглядишь какой-то замученной, — недовольно повторила тетя Мэри, без тени смущения разглядывая девушку. — Похудела, осунулась. Сплошные кости да кожа. И что это за цвет лица? Ты же всегда была у нас кровь с молоком. Нет, эта учеба тебя до добра не доведет.

— Пожалуй, на сегодня с меня действительно хватит, — устало усмехнулась Джойс и поднялась. — Ну, тетя Мэри, мне пора.

Она пошла прямо домой. Прямо — это пешком через Сент-Джеймский парк, потом через всю Беркли-сквер и Оксфорд-стрит, затем вверх по Эджвер-роуд до того места, где улица, кажется, и рада была бы продолжаться, да вдруг возьми и кончись, растворившись в путанице узких грязных проулков. В одном из них и стоял старый невзрачный дом, где жила Джойс.

Она отперла дверь, вошла в тесную грязную прихожую и по лестнице поднялась на самый верх. Еще даже не открыв дверь своей квартиры, она услышала за ней довольное сопение и тявканье.

— Да, Терри, милый, хозяйка вернулась, — ласково сказала она.

Как только дверь открылась, в ноги Джойс бросился спутанный комок белой шерсти. При ближайшем рассмотрении комок оказался старым дряхлым терьером с умными, но уже мутнеющими глазами. Джойс подхватила его на руки и присела на корточки.

— Милый-милый-милый Терри! Покажи, как ты любишь свою хозяйку! Ей это сейчас так нужно!

Терри, изо всех сил виляя обрубком хвоста, с готовностью принялся вылизывать ее лицо, уши и шею.

— Терри, милый, что же нам с тобой делать? Что с нами будет? Ох, Терри, как я устала!

— Ну вот что, мисс, — раздался за ее спиной скрипучий голос. — Когда вам надоест сюсюкаться с этим животным, не откажитесь выпить чашку прекрасного крепкого чая.

— Ох, миссис Барнесс, вы так добры!

Джойс с трудом поднялась на ноги. Миссис Барнесс была крупной и сильной женщиной, под мрачной и решительной внешностью которой скрывалось удивительно доброе сердце.

— Чашка горячего чая никому еще не вредила, — уверенно заявила она, выражая единодушное мнение представителей среднего класса.

Джойс благодарно приняла чашку и немножко отпила. Миссис Барнесс подозрительно за ней наблюдала.

— Можно полюбопытствовать, мисс? Как все прошло?

Джойс отрицательно покачала головой. Лицо ее снова помрачнело.

— Что ж, — вздохнула миссис Барнесс, — видать, сегодня, как вы говорите, просто не наш день.

Джойс вскинула на нее глаза.

— Ох, неужели…

Ее хозяйка мрачно кивнула.

— Да. Ох уж мне этот Барнесс! Его снова выгнали с работы, и хотела бы я знать, что нам теперь делать.

— О, миссис Барнесс, вы не подумайте… Я знаю, и должна…

— Бросьте вы это, моя милая. Спорить не буду, всем было бы лучше, найди вы работу, но нет так нет. Просто сегодня не наш день. Вы допили? Я отнесу чашку.

— Нет еще.

— Ага! — обличающе заявила миссис Барнесс. — Так и знала, что вы собираетесь все отдать этому мерзкому животному. Меня не проведешь, милочка.

— Ну пожалуйста, миссис Барнесс! Самую капельку! Вы же на самом деле не против, правда?

— Сомневаюсь, что это что-то изменит. Ни для кого не секрет, что вы без ума от этого чудовища. Чудовища-чудовища, не спорьте. Сегодня утром оно пыталось меня укусить.

— Не может быть, миссис Барнесс. Терри на такое не способен.

— Как же! Зарычал, оскалил все какие там у него остались зубы, а я только и хотела глянуть, можно ли починить ваши туфли.

— Просто ему не нравится, когда трогают мои вещи. Он думает, что должен их охранять.

— Думает? Скажите, какой мыслитель! Собаке ни к чему думать. Она должна знать свое место и охранять двор от грабителей — вот и все, что она должна. И вообще, противно смотреть на эти нежности! Знаете, что я вам скажу, мисс? Усыпить его давно пора, вот что.

— Нет, нет, нет! Никогда!

— Да полно, полно, ваше дело, — примирительно сказала миссис Барнесс.

Она взяла со стола чашку, вытащила из-под морды у Терри стремительно опустевшее блюдце и вышла из комнаты.

— Терри, — тихо позвала Джойс. — Иди сюда, поговорим. Что же нам с тобой, милый, делать?

Она присела на шаткий стул и усадила собаку на колени. Потом сняла шляпку, откинулась на спинку стула и, вытянув передние лапы Терри кверху, принялась целовать его в мордочку. Почесывая его за ушами, она тихо заговорила:

— Ну вот что нам, например, делать с миссис Барнесс, а, Терри? Мы задолжали ей за целый месяц! Она слишком добрая, Терри, слишком. Она нас не выгонит, но ведь это не выход. Не можем же мы жить за ее счет, правда? Так делать нехорошо. И почему этот Барнесс вечно сидит без работы? Терпеть его не можем, правда, Терри? Такой всегда пьяный… А когда кто-то вечно пьяный, то, уж поверь мне на слово, он вечно и без работы. Очень все это странно. Я вот не пьянствую, а работы у меня тоже нет. Но я тебя не брошу, милый, не бойся. Как же я могу бросить своего Терри? И оставить с кем-то тоже не могу. Кто же будет тебя любить так, как я? Ты ведь уже старичок, Терри. Да-да, двенадцать лет для собаки не шутка. А старики никому не нужны. Вдобавок мы плохо видим, почти ничего не слышим, и характер у нас, ты уж извини, отвратительный. Ты ведь только меня и любишь. А на остальных мы рычим, правда? Потому что они нас не понимают и не любят, и мы это чувствуем. Никого у нас в этом мире нет кроме друг друга. Правда, милый?

В ответ Терри нежно лизнул ее в щеку.

— Ну скажи мне что-нибудь, милый. Терри тяжело вздохнул, заскулил и полез носом хозяйке куда-то за ухо.

— Мне-то ты веришь, правда, ангел мой? Ты же знаешь: я тебя никому не отдам. Только что же нам все-таки делать? Дальше просто некуда, Терри.

Она поуютнее устроилась на стуле и мечтательно прикрыла глаза.

— А помнишь, как мы все были счастливы? Ты, я, Майкл и папа. Майкл! У него был тогда первый отпуск, и перед возвращением во Францию он хотел подарить мне что-нибудь. А я все просила его не слишком тратиться, а потом мы поехали в деревню, и там меня уже ждал сюрприз. Майкл попросил меня выглянуть в окно, и на дорожке я увидела тебя. Ты был на длинном поводке, и с тобой шел такой смешной человечек, насквозь пропахший собаками. Он еще так смешно разговаривал: «Это же не щенок, мадам, это чистое сокровище. Только взгляните! Ну разве не красавец? Я себе так и сказал: „Как только молодые господа его увидят, они обязательно скажут: „Что вы натворили, сэр? Мы же просили у вас щенка, а вы принесли сокровище!“ Он все повторял это и повторял, и мы еще долго потом называли тебя „сокровищем“. Знаешь, Терри, ты был чудесным щенком! Так смешно наклонял головку и все вилял хвостом, а его и видно-то почти не было! А потом Майкл уехал во Францию, а мы с тобой остались. Я и самая лучшая собака в мире. Помнишь, все письма от Майкла мы читали вместе! Ну скажи, что помнишь. Ты еще обнюхивал их, а я говорила: «Это от хозяина“, а ты ведь и так знал. Мы были так счастливы, так счастливы. Ты, Майкл и я. А теперь и Майкла нет, и ты совсем постарел, а я.., я устала притворяться храброй.

Терри лизнул хозяйку.

— Ты же был со мной, когда пришла та телеграмма. Если б не ты, Терри, если б тогда не ты…

Она надолго смолкла.

— После этого мы уже никогда не расставались. Ни в радости, ни в печали, а ведь много было печали, верно? А теперь все и вовсе скверно. Есть, конечно, еще тетки Майкла, но они ведь думают, у нас все в порядке. Откуда же им знать, что он проиграл все деньги? Мы ведь им об этом ни за что не расскажем! Я тратила деньги, он тратил… Он, конечно, больше, но у каждого свои недостатки. Он ведь любил нас, Терри, обоих любил, а это главное. Остальное ерунда. И потом, родственники всегда его недолюбливали, вечно старались наговорить мне про него каких-нибудь гадостей. Так что не дождутся такого: узнать, что Майкл проиграл все наши деньги. Как бы мне хотелось иметь своих собственных родственников! Очень странно, что у меня их нет. Я так устала, Терри, и так хочется есть! Даже не верится, что мне только двадцать девять. Я себя чувствую на семьдесят. Я ведь совсем не храбрая, Терри, я только притворяюсь. Знаешь, такие странные мысли лезут последнее время в голову… Вчера потащилась пешком чуть не через весь Лондон, чтобы повидаться с кузиной Шарлоттой Грин. Мне почему-то казалось, что стоит мне заглянуть к ней в половине первого, и она обязательно предложит мне позавтракать. Дошла уже до самого ее дома и вдруг поняла, что просто не могу вот так вот прийти специально, чтобы поесть, и пошла назад. Глупость какая! Столько людей совершенно спокойно живет за чужой счет и думать об этом не думает! Наверное, мне не хватает силы воли.

Терри протестующе зарычал и уткнулся носом в уголок ее глаза.

— Какой у тебя славный нос, Терри. Такой холодный, совсем как мороженое. Обожаю тебя! Ни за что с тобой не расстанусь. «Усыпить!» Ты не слушай меня, милый. Не могу.., не могу.., не могу…

Шершавый язык принялся энергично вылизывать ее лицо.

— Все-то ты понимаешь, мой хороший. И ничего не боишься. И хочешь помочь мне, правда?

Терри сполз с коленей и заковылял в свой угол. Повозившись там, он вернулся, неся в зубах старую треснувшую чашку.

Джойс хотела было рассмеяться, но на глазах у нее выступили слезы.

— Милый, и это все, чем ты можешь помочь своей хозяйке? Ох, Терри, Терри… Ну не бойся, я что-нибудь придумаю. Только что? Легко сказать. Что же нам с тобой делать?

Она прилегла возле собаки на пол.

— Понимаешь, милый, в чем дело… Почему-то ни гувернанткам, ни сиделкам, ни даже компаньонкам не положено иметь собак. Вот замужним женщинам это можно, да и то лучше дорогих комнатных песиков, которых можно взять под мышку и пройтись с ними по магазинам. Хотя, конечно, можно и старых слепых терьеров — кто ж им запретит?

Она нахмурилась и замолчала. В эту минуту внизу дважды позвонили.

— Похоже, почта, Терри.

Джойс вскочила и сбежала по лестнице. Вскоре она вернулась с письмом в руке.

— Если только… А вдруг…

Она вскрыла конверт.

«Уважаемая мадам!

Тщательно осмотрев картину, мы пришли к единодушному мнению, что о ее принадлежности кисти Квиппа не может идти и речи, как, соответственно, и о ее приобретении.

С уважением,

Слоун и Райдер».

Джойс молча смотрела на листок.

— Вот, похоже, и все, — наконец произнесла она дрогнувшим голосом, — Это, Терри, была наша последняя надежда. Но ты не волнуйся. Я знаю выход, и это все же лучше, чем просить милостыню.. Обожди меня, милый, я скоро.

Она быстро спустилась по лестнице в темный холл, подошла к телефону и набрала номер. Голос ответившего мужчины изменился, едва она назвалась.

— Джойс, девочка моя! Позволь вытащить тебя вечерком на танцы.

— Не могу, — беззаботным тоном отозвалась Джойс. — Слишком сложно решить, что именно надеть.

Она улыбнулась, представив пустые вешалки в своем шкафу.

— А что, если я сейчас к тебе заскочу? У тебя какой адрес? Господи! Это еще где? Я так понимаю, и в твою жизнь ворвалась грубая реальность?

— Точно.

— Рад, что ты этого не скрываешь. Скоро буду.

Через сорок пять минут машина Артура Холлидея уже стояла у ее подъезда. Онемевшая миссис Барнесс проводила посетителя наверх.

Оглядевшись, Артур присвистнул.

— Ничего себе! Девочка моя, и что же привело тебя в эту дыру?

— Гордость и некоторые другие, столь же непрактичные чувства, — весело ответила она, насмешливо оглядывая гостя.

Артур Холлидей считался красивым мужчиной. Светловолосый, рослый, широкоплечий, с бледно-голубыми глазами и тяжелым квадратным подбородком.

Он осторожно присел на предложенный ему хлипкий стул.

— Что ж, — не спеша проговорил он. — Похоже, ты свой урок получила. Между прочим, это животное кусается?

— Нет-нет. Он прекрасно воспитан.

Холлидей не спеша обвел ее взглядом.

— Ты, никак, спустилась с небес, Джойс? Я прав?

Она кивнула.

— Милая моя, я же говорил, что всегда получаю, что мне нужно. Так что я просто набрался терпения и подождал, когда же ты наконец разберешься что к чему в этом мире.

— Рада, что ты не передумал…

Он подозрительно взглянул на нее и резко спросил:

— Так ты выйдешь за меня замуж?

Она кивнула.

— Хоть сейчас.

— Тогда не будем тянуть. — Он снова обвел взглядом комнату и рассмеялся.

— Только, — выдавила Джойс, краснея, — есть одно условие.

— Условие?

В нем, похоже, снова проснулись подозрения.

— Да, условие. Собака. Она поедет со мной.

— Эта? Да она на ладан дышит. Купишь себе новую. Денег я не пожалею.

— Мне нужен Терри.

— Ладно, как хочешь.

Джойс посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты ведь знаешь, что я тебя не люблю? Совсем не люблю.

— А ты знаешь, что меня это ни капельки не волнует. Только, чур, без обмана. Со мной лучше играть по-честному!

Джойс покраснела.

— Ты не пожалеешь о своих расходах.

— Тогда, наверное, самое время поцеловаться? — ухмыльнулся он, приближаясь.

Она с улыбкой ждала. Он притянул ее к себе и стал целовать лицо, губы, шею… Она никак не реагировала. Наконец он ее отпустил.

— Завтра куплю тебе кольцо, — сказал он. — Какое хочешь? С бриллиантом? С жемчугом?

— С рубином, — ответила Джойс. — Самым большим, какой только найдешь, и обязательно, чтобы цвета крови.

— Забавная мысль.

— Просто хочу, чтобы оно как можно меньше походило на то, которое мне подарил Майкл.

— Да, теперь ты вытащила билет получше.

— Как ты тонко все подмечаешь, Артур.

Холлидей с хохотом вышел из комнаты.

— Терри, лизать! — приказала Джойс. — Давай, оближи меня… Сильнее… Лицо, шею.., особенно шею.

Терри радостно бросился выполнять. Задумчиво поглаживая его мягкую шерстку, Джойс объясняла:

— Главное тут: заставить себя хорошенько думать о чем-то другом. Иначе никак. Знаешь, о чем я думала? О варенье! О варенье, которое можно будет купить завтра. О клубничном, черносмородиновом, малиновом и черносливовом. А может быть, Терри, я ему скоро надоем. Ты как думаешь? Я так на это надеюсь! Говорят, мужчинам быстро надоедают их жены. А вот Майклу я бы никогда не надоела.., никогда.., никогда… Ох, Майкл!

На следующее утро Джойс проснулась с тяжелым сердцем. Она грустно вздохнула, разбудив спавшего рядом с ней на постели Терри, и тот немедленно принялся радостно ее облизывать.

— Ох, милый ты мой. Придется нам пройти через все это. Если только не случится чуда. Терри, милый, ты не можешь сделать для меня чуда? Знаю-знаю: сделал бы, если б мог.

Миссис Барнесс принесла чай с бутербродами. Она искренне радовалась за Джойс.

— Так славно, что вы решились выйти за этого господина. Представляете? Он приехал на «роллс-ройсе»! На самом настоящем «роллс-ройсе»! От такого зрелища даже Барнесс протрезвел. Глядите-ка, ваша псина взгромоздилась на подоконник.

— Он любит греться на солнышке, — объяснила Джойс, — только я ему не разрешаю. Слишком высоко. Терри, марш в комнату!

— На вашем месте, — заметила миссис Барнесс, — я бы его все-таки усыпила. Что у него за жизнь? Одно мучение. А этот господин купит вам какую-нибудь модную собачку — знаете, которых можно носить в муфте.

Улыбнувшись, Джойс снова позвала Терри, и тот принялся уже осторожно сползать на пол, но тут с улицы донеслось рычание дерущихся собак. Терри передумал слезать и заинтересованно уставился в окно, выражая свое отношение к происходящему сдержанным ворчанием. Он слишком увлекся, слишком подался вперед и, когда под его лапами подался гнилой карниз, не смог удержать равновесия.

Отчаянно вскрикнув, Джойс бросилась вниз по лестнице. Через несколько секунд она уже стояла на коленях на тротуаре возле Терри. Он тихонько скулил и подергивался. Было видно, что он сильно расшибся. Джойс наклонилась к нему.

— Терри… Терри, маленький…

Обрубок хвоста слабо шевельнулся.

— Терри, мальчик. Я здесь, я помогу. Маленький мой…

Вокруг уже собиралась толпа, в основном — мальчишки.

— Вывалился из окна. Дрянь дело. Похоже, сломал позвоночник…

Джойс их даже не замечала.

— Миссис Барнесс, где ближайшая ветлечебница?

— Ну, на углу Мэре-стрит есть одна. Только как вы туда доберетесь?

— Возьму такси.

— Позвольте мне.

Эти слова принадлежали пожилому мужчине, только что вышедшему из такси. Он наклонился к Терри, приподнял его верхнюю губу, затем подсунул руку под тельце.

— Боюсь, у него сильное внутреннее кровотечение, — сказал он. — Хотя кости, по-моему, целы. Давайте-ка отвезем беднягу к врачу.

Вместе с Джойс они начали осторожно поднимать собаку. Терри взвизгнул от боли и вцепился в руку девушки.

— Терри, старичок мой, все будет хорошо, ты, главное, не бойся.

Они устроили Терри на заднем сиденье, и машина тронулась. Джойс рассеянно обмотала укушенную руку носовым платком. Несчастный Терри попытался дотянуться и лизнуть ее.

— Знаю, милый, знаю. Конечно, ты не хотел. Все в порядке, Терри, все в порядке.

Она гладила собаку по голове. Мужчина, сидевший рядом, молча наблюдал за ними.

Вскоре они были на месте. В вестибюле их встретил крупный грубоватый мужчина с красным лицом.

Пока он осматривал Терри, Джойс беспомощно стояла рядом, не замечая катившихся по щекам слез.

— Все хорошо, милый, все будет хорошо, — тихонько повторяла она.

Наконец ветеринар выпрямился.

— Не могу сказать ничего определенного. Собака нуждается в тщательном осмотре. Придется вам оставить ее пока здесь.

— Но я не могу!

— Надо. Мы о нем позаботимся. Да не волнуйтесь вы так. Через — ну, скажем — полчасика я вам позвоню.

С тяжелым сердцем Джойс пришлось уступить. На прощание она поцеловала Терри в теплый нос и, ничего не видя от слез, спотыкаясь, спустилась по лестнице. Мужчина, который привез ее на такси, все еще ждал внизу. Джойс успела совершенно о нем забыть.

— Такси еще здесь. Позвольте, я отвезу вас домой.

Она покачала головой.

— Я лучше пройдусь.

— Тогда я пойду с вами.

Он расплатился с таксистом, догнал Джойс, и мы молча пошли рядом. Она совершенно не замечала его присутствия.

Когда они дошли до ее дома, незнакомец сказал:

— Не забудьте позаботиться о руке.

Джойс удивленно взглянула на свою руку.

— О, все в порядке.

— Все равно нужно как следует промыть и перевязать рану. Позвольте…

Он поднялся вслед за ней, и Джойс равнодушно позволила ему вымыть ей руку и перевязать чистым платком.

— Терри не хотел сделать мне больно, — зачем-то объяснила она. — Он никогда, понимаете, никогда бы не сделал мне больно. Он просто не понимал, что это я. Наверное, ему было очень больно.

— Боюсь, что да.

— И сейчас…

— Поверьте: в лечебнице ему помогут, а когда ветеринар позвонит, вы просто заедете за своей собачкой, заберете домой и будете лечить здесь.

— Да-да, конечно.

Мужчина помолчал и двинулся к двери.

— Надеюсь, все будет в порядке, — неуверенно произнес он.

— Всего вам доброго.

— До свидания.

Только через несколько минут Джойс вдруг вспомнила, что забыла даже поблагодарить этого человека, который так ей помог.

С неизменной чашкой в руке появилась миссис Барнесс.

— Выпейте, моя бедняжка, немного горячего чая. Я же вижу, вы буквально валитесь с ног.

— Спасибо, миссис Барнесс, мне не хочется.

— Вам сразу станет лучше, моя дорогая, поверьте. И не убивайтесь вы так. Поправится ваш песик, куда ж он денется! А нет, так муж купит вам нового, еще лучше…

— Нет, миссис Барнесс, нет. Нет. Прошу вас, пожалуйста, оставьте меня.

— Да я же только…. Это что? Кажется, телефон?

Миссис Барнесс сумела догнать Джойс уже только у телефона.

— Да… Говорите… Что? Хорошо. Да-да, благодарю вас.

Джойс опустила трубку и повернулась к миссис Барнесс. Ее лицо было совершенно безжизненным.

— Он умер, миссис Барнесс, — сказала Джойс. — И он был там совсем один, без меня.

Она молча поднялась к себе в комнату и плотно прикрыла за собой дверь.

— Нет, мне этого, видно, не понять, — вздохнула миссис Барнесс, глядя на закрытую дверь.

Через пять минут она нерешительно зашла в комнату Джойс. Та, выпрямившись, сидела на стуле. Слез в ее глазах больше не было.

— Пришел ваш жених, мисс. Пустить?

Глаза Джойс заблестели.

— Да-да, пустите. Мне нужно его видеть.

Холлидей шумно ворвался в комнату.

— А вот и я! Надеюсь, не слишком долго? Готов немедленно увезти тебя из этого кошмара. Тебе просто нельзя здесь оставаться. Собирай вещички, и едем.

— Не надо, Артур.

— Что не надо? Ты о чем?

— Терри умер. И мне больше не надо выходить за тебя замуж.

— Да о чем ты?

— О Терри. Он умер. Я согласилась выйти за тебя замуж, только чтобы не расставаться с ним.

Холлидей, не веря, уставился на нее. По его лицу поползли красные пятна.

— Ты что, рехнулась?

— Наверное, каждый, кто полюбил собаку, в какой-то мере рехнулся.

— Ты что же, хочешь сказать, что согласилась выйти за меня только потому… Господи Боже!

— А зачем же еще? Ты прекрасно знаешь, что я тебя ненавижу.

— Затем, что я мог.., могу тебя обеспечить.

— По-моему, это еще даже хуже. Впрочем, это уже в прошлом. Я не выйду за тебя замуж.

— Тебе не кажется, что ты поступаешь со мной чертовски несправедливо?

Джойс посмотрела на него с такой ненавистью, что он невольно попятился.

— Не кажется. Прекрасно помню твои слова, что жизнь должна приносить удовольствие. Только для этого я тебе и была нужна. И за это я возненавидела тебя еще больше. Ты ведь знал, что я тебя ненавижу, это-то тебе и нравилось. Я же видела, как ты был разочарован вчера, когда я дала поцеловать себя и не отшатнулась, не вздрогнула. Ты ведь садист, Артур. Тебе нравится причинять людям боль. Так что, как бы плохо к тебе ни относиться, этого все равно будет мало. А теперь, будь добр, оставь меня. Я хочу побыть одна.

Артур Холлидей выругался.

— И что же ты будешь делать? Денег-то у тебя нет.

— Это уже мое дело. Пожалуйста, уходи.

— Дура. Безмозглая дура. Только не думай, будто тебе удалось меня обмануть.

Джойс расхохоталась. Если Холлидей чего и ждал, то только не этого. Он резко повернулся и молча вышел. Вскоре с улицы послышался затихающий шум его автомобиля.

Немного подождав, Джойс надела свою старую фетровую шляпку и тоже вышла из дома. Словно мертвая, она механически шла по улицам, ни о чем не думая, ничего не чувствуя… Где-то очень глубоко в ней притаилась боль. Джойс понимала, что боль рядом, она не ушла, а только дала ей немного передохнуть, чтобы рано или поздно вернуться.

Джойс обнаружила, что только что прошла мимо бюро по трудоустройству, и в нерешительности остановилась.

— Но надо ведь что-то делать. Конечно, есть река. Старая знакомая… Разом покончить со всем… Но так холодно и мокро! Боюсь, у меня не хватит смелости. Да, точно не хватит.

Она повернула назад, к бюро по трудоустройству.

— Доброе утро, мисс Ламберт. К сожалению, для вас ничего нового.

— Не важно. Теперь я согласна на любую работу. Тот, о ком я заботилась, уехал.

— Тогда как насчет той вакансии за границей?

Джойс кивнула.

— Да, и как можно дальше.

— Отлично. Мистер Аллебай сейчас как раз беседует с претендентками. Я направлю вас прямо к нему.

Через минуту Джойс уже сидела в небольшом кабинете и старательно отвечала на вопросы. Наниматель показался ей смутно знакомым, но она никак не могла вспомнить, где видела его раньше. Услышав очередной вопрос, она начала догадываться.

— Вы хорошо ладите со стариками?

Она не сдержала улыбки.

— Думаю, да.

— Видите ли, с годами у тети сильно испортился характер. Она очень меня любит и, в сущности, она прекрасный человек, но, боюсь, молодой девушке придется с ней нелегко.

— Терпения мне не занимать, — ответила Джойс, — а стариков я всегда любила.

— Кое в чем вам придется помогать моей тете, но главным образом вы будете заниматься моим сынишкой. Ему всего три. Его мать умерла год назад.

— Сожалею.

Последовала пауза.

— Если это место вас устраивает, будем считать, что с формальностями покончено. Мы уезжаем на следующей неделе. Точную дату я вам сообщу. Полагаю, небольшой аванс вам не помешает?

— Огромное спасибо. Это очень любезно с вашей стороны.

Они встали. Мистер Аллебай замялся и неожиданно спросил:

— Не в моих привычках совать нос в чужие дела, но.., скажите, с вашей собачкой все в порядке?

Джойс впервые подняла на него глаза и мучительно покраснела. При первой встрече он показался ей пожилым — теперь выяснилось, что он вовсе не так уж стар. Старыми были только его грустные карие глаза, добрые и доверчивые, как у собаки. Глядя на его рано поседевшие волосы, обветренное лицо и сутулые плечи, Джойс внезапно подумала, что и сам он похож на большую грустную собаку.

— О, это вы! — воскликнула она. — А я все жалела, что не успела вас поблагодарить.

— Не стоит. Я этого и не ждал. Прекрасно вас понимаю. Так как поживает ваш старичок?

На ее глаза тут же навернулись слезы. Они медленно покатились по щекам, и ничто на свете не смогло бы их удержать.

— Он умер.

— Ох.

Он больше ничего не сказал, но его восклицание явилось для Джойс самым большим утешением. В нем было все то, чего нельзя выразить словами.

Помолчав, он отрывисто произнес:

— Знаете, у меня ведь тоже была собака. Умерла два года назад. Вокруг было столько людей, и они никак не могли понять, что со мной происходит, и все делали вид, будто ничего страшного не случилось.

Джойс кивнула.

— Я знаю…

Он молча пожал ей руку и вышел из комнаты. Несколькими минутами позже Джойс сообщили, что она принята на работу.

Когда она вернулась домой, ее ждала миссис Барнесс.

— Они привезли бедного песика, — сказала она, старательно пряча глаза, в которых что-то подозрительно блестело. — Я попросила оставить его в вашей комнате. Барнесс вырыл в саду ямку…

notes

1

Плутократия — политическое господство богачей, государственный строй, при котором власть принадлежит богатой верхушке господствующего класса.

2

Абстракционизм — возникшее в начале XX века течение в европейской живописи, скульптуре, графике, представители которого отказывались от изображения предметного мира и искали новые формы, экспериментируя с цветом, линиями, объемом и т.д.

3

Пикет — старинная карточная игра, в которой два партнера разыгрывают 32 карты.

4

Имеется в виду стиль мебели XVIII века, характеризующийся обилием декоративных деталей и тонкой резьбой (по имени краснодеревщика Томаса Чиппендейла, 1718—1779).

5

Имеется в виду тяжелая массивная мебель с богатой резьбой и дорогой обивкой, вошедшая в моду в эпоху правления королевы Виктории (1837—1901).

6

Хламида — широкая накидка, первоначально мужская верхняя одежда древних греков и римлян, род плаща с застежкой на правом плече или на груди.

7

Мадленит — псевдомедицинский термин, образованный по модели названий болезней от собственного имени Мадлен и означающий “болезненное влечение к Мадлен”.

8

Имеется в виду слуга (англ.)

9

Калло — модельная мастерская в Лондоне, очень популярная в 50-е годы, название по фамилии владельца и кутюрье.

10

Катехизис — краткое изложение христианского вероучения в форме вопросов и ответов.

11

Здесь дается ссылка на диалог Сигрдривы (Бруигильды) и Снгурда (Зигфрида) из «Саги о Вельсунгах».

12

Имеется в виду популярная в 20-е годы пьеса английского драматурга Майкла Голдинга (1867—1934).

13

Дузе Элеонора (1858—1924) — итальянская актриса, выступавшая с огромным успехом на подмостках многих известных театров, в том числе в пьесах Г. Д'Аннунцио, М. Метерлинка, А. Дюма-сына.

14

Литургия — главное христианское церковное богослужение.

15

Фapиceи — представитель общественно-религиозного течения в Иудее во II в до н.э., отличавшийся фанатизмом и лицемерным исполнением правил благочестия.

16

Пентонвилл — одна из старейших тюрем в Лондоне, существует с 1842 года.

Table of Contents

Агата Кристи «Хлопоты в Польенсе»

Хлопоты в Польенсе

Майор Уилбрехем ищет опасностей

Любовный детектив

Собака, которая не лает

Цветы магнолии

Дом грез

Актриса

На грани

Золото острова Мэн

Ради самого дорогого

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16