Annotation

В сборник известной американской писательницы Элен Макклой (настоящее имя Уоррелла Кларксон; 1904–1975), творчество которой пользуется успехом у знатоков и любителей психологического, интеллектуального детектива, вошли два романа, объединенные общим персонажем, ведущим расследование. Его имя — Базиль Уиллинг. Он — специалист по психологии, врач-психиатр, которого природа наделила также редкой наблюдательностью и необычайной способностью к дедукции.

- Элен Макклой

- ЭЛЕН МАККЛОЙ И ЕЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ДЕТЕКТИВНЫЕ РОМАНЫ

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

Элен Макклой

Шаг в четвертое измерение

ЭЛЕН МАККЛОЙ И ЕЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ДЕТЕКТИВНЫЕ РОМАНЫ

Творчество этой талантливой американской писательницы относится к «золотой эре» детективного жанра, которая, по мнению многих специалистов, охватывает три десятилетия — с 1920 по 1950-е годы.

В этот период особенно стало заметно, что, в отличие от расхожего мнения, детективная литература — это искусство интеллектуальное, предназначенное для интеллектуалов. Этот жанр стал «резервацией» для «высоколобых», высокоразвитых в интеллектуальном отношении людей, он стал не только отдохновением, упорядоченным расслаблением для большинства читателей, а стимулом для дальнейшего развития интеллекта, его отточенности, что позволяло им глубже проникнуть в хитросплетения подчас запутанной, не поддающейся анализу с первого взгляда, фабулы. Они глубоко чувствовали захватывающее, изысканное удовольствие, получаемое от чтения детективной литературы самой высокой пробы. Ведь не зря тема уголовного расследования захватывала воображение таких великих писателей как Вольтер, Пьер Бомарше, Оноре де Бальзак, Фенимор Купер, Александр Дюма, Эдгар По, Чарльз Диккенс, Федор Достоевский, Марк Твен, Генри Джеймс, Джордж Элиот.

Со времен Эдгара По интерес читателей в основном был сконцентрирован на интеллекте — как криминалиста, ведущего расследование, так и самого преступника, а не на внутренних эмоциях, которые долгое время считались чем-то второстепенным, хотя, как впоследствии доказали Зигмунд Фрейд и целая плеяда психологов и психоаналитиков, эмоциональности, эмоциям принадлежит далеко не последнее место и при совершении преступления, и при распутывании самых сложных уголовных дел.

Еще Паскаль указывал, что разум человека тоже может быть эмоцией, и миллионы читателей с тех пор убедились в его правоте.

Детективный «разум» действует, отражая повседневную жизнь во всех ее аспектах — материальных, социальных и прежде всего психологических. Особое внимание привлекает решительный настрой автора-детективщика отыскать какое-то скрытое значение, смысл в любом проявлении, в любом факте: в физической внешности героя, его скрытых и явных поступках, выявить какую-то неожиданную, резко бьющую в глаза деталь в обычных, привычных для нас вещах. Наблюдая за своими персонажами, подвергая тщательному анализу их поступки, действия, реакцию на то или иное явление, случай, знающий автор как бы черпает из глубин их души, обнажая психологические тайны перед взором пытливого читателя.

Душа, как известно, по-гречески Психея, отсюда и психика, и изучающая ее наука психология. Вот почему Элен Макклой поставила в центре своих романов специалиста по психологии, врача-психиатра Базиля Уиллинга.

Вот как он сам объясняет роль психиатрии при ее применении в криминалистике в романе «Шаг в четвертое измерение»:

«Современная психиатрия — это определенная форма криминального расследования, только вместо поисков преступника вы стремитесь найти какую-то глубоко запрятанную эмоцию, вызывающую заражение бессознательного слоя мозга, точно так, как физическая инфекция вызывает общее заражение крови».

В такой психологической области, как это ни странно, на всем протяжении «золотого века» детективов первое место уверенно удерживали представительницы слабого пола, и я бы сказал, более утонченного ума. Ни у кого не вызывает сомнения, что в тридцатые — сороковые годы в жанре детективной литературы бал правили женщины, — А. Кристи, Д. Сейерс, Л. Аллингхэм, Мэри Райнхарт и, конечно, Элен Макклой. Они добились истинного триумфа феминизма в детективе и по праву заслужили рукоплескания читателей обоих полов.

Они писали настоящие, «крутые» детективы, они продемонстрировали такие образцы, которые остались непревзойденными. И этого они достигли с помощью особых методов, так как из типичных жизненных обстоятельств женщине не составить хорошей, увлекательной детективной истории, добавив лишь к ней преступление, полицейского и следователя.

Одним из таких методов, скорее самым главным, стало обращение к психологии, то есть к попытке определить движение мысли и мотивы человека, не имея для этого надежной почвы под ногами или неопровержимых доказательств. Не напрасно ведь многие критики требовали переписать все написанное Шерлоком Холмсом с «психологической точки зрения». Правда, психология, интуиция, «какое-то чувство», — это еще не доказательство, а именно его добивается каждый сыщик в любом деле. Выражения типа «этот человек не мог так поступить» годятся лишь для членов его семьи, — их не примет к сведению ни судья, ни присяжные, а читая детективы, мы сами становимся и судьей, и присяжными заседателями. Поэтому мы тоже должны положиться на психологические перцепции автора, истинного мастера своего дела. А им, на наш взгляд, безусловно является американская писательница Элен Макклой…

Уоррелла Кларксон родилась в Нью-Йорке в 1904 году. Она получила свой первый гонорар за рассказ в четырнадцатилетнем возрасте и с тех пор посвятила себя литературе, работая в разных жанрах. Закончив школу, она поступила в Парижской университет и, получив диплом искусствоведа, осталась в столице Франции, где провела около десяти лет, работая нештатным критиком

а и кино в различных парижских изданиях. Потом она переехала в Лондон, где ей предложили место редактора отдела искусства в престижной в то время газете «Морнинг пост». Там она познакомилась с Дэвисом Дрессером, известным в то время автором детективных романов, и вскоре вышла за него замуж.

Почувствовав у Элен незаурядный талант к детективному жанру он посоветовал ей начать писать детективы. Она последовала его совету, и вот в 1933 году вышел ее первый детективный роман под псевдонимом Элен Макклой — «…Иначе называемый Базиль Уиллинг», где впервые в общих чертах набросала портрет будущего главного героя своих многочисленных романов, врача-психиатра.

Ее первый опыт в этом жанре был благосклонно воспринят как в Англии, так и во Франции. В 1939 году, когда началась вторая мировая война, она с мужем вернулась в Америку, где вскоре один за другим начали выходить ее детективы, не похожие на все то, что в этом жанре занимало прежде американскую публику. Пресса Соединенных Штатов восторженно приветствовала появление оригинальной писательницы. Так, журнал «Нью-Йорк таймс бук ревю» писал в этой связи:

«Г-жа Макклой обладает самым ясным, самым проникающим в сущность вещей воображением, что позволяет ей отыскивать самые заумные "ключи" при расследовании преступлений. Она умеет соединить цивилизованную комедию нравов с самой строгой этической дедукцией. Элен Макклой разочаровала нас всех только в одном, — пока она еще недостаточно написала».

За свою жизнь, которая оборвалась в 1975 году, Элен Макклой написала 31 детектив, была удостоена нескольких литературных премий, в частности такой престижной, как премия Букера. Среди ее детективов, кроме представленных в этом сборнике, назовем еще следующие — «Смертельная истина», «Рынок для карликов», «Паника», «Пляска смерти», «Просьба не беспокоить», «По другую сторону шторы», «Поющие бриллианты». Кроме того, она писала и недетективные психологические драмы («Убийца и убийство»), регулярно выступала с рецензиями на новые театральные постановки и кинопремьеры.

В предлагаемом читателю сборнике ее детективных романов, объединенных общим персонажем, ведущим расследование Базилем Уиллингом, поражает удивительная эрудиция автора, охватывающая множество самых разнообразных тем, — от истории, географии, политики, литературы, науки, истории театра, сценографии до последних достижений в области медицины, особенно психологии, психиатрии и психоанализа. Таким образом, чтение ее романов — это не только удовольствие, вызываемое тонко выстроенным расследованием преступления, но еще и обогащение всевозможными знаниями, которые, конечно, никак не обременят любознательного читателя.

Что, например, известно широкому кругу читателей о Шотландии, где происходит действие ее первого романа «Шаг в четвертое измерение»? Об этой древней, далекой стране, которая у нас постоянно ассоциируется с Англией? О ее древнем народе — пиктах, дом, убежище которых становится местом совершения Преступления и скрывает убийцу?

Хотелось бы привести небольшую историческую справку — в надежде, что она поможет лучшему пониманию романа.

Первое упоминание о северной части Британии — Шотландии (пл. 78 000 кв. километров) мы находим у Плиния. В Риме она была известна под названием Каледония. Начиная с первого столетия, римляне постоянно предпринимали попытки ее завоевать, но все они неизменно завершались провалом. Мужественные горцы оказывали упорное сопротивление захватчикам, и те были вынуждены в конечном счете ретироваться. Жителей этой страны римляне вначале называли каледонцами, а затем они получили наименование «пиктов» (от лат. pictus), что означает раскрашенные, то есть татуированные люди. По мнению ученых, это были древние кельтские племена. (Кельт — «топор», племя индоевропейского происхождения, раньше других арийцев появившееся в Западной Европе.) Видимо, в V — начале VI веков в Шотландию из Ирландии стали переселяться скотты, от имени которых и произошло название страны — (Scotland).

В период англо-саксонского завоевания Британии в Шотландию была оттеснена значительная часть бриттов. В VII веке на территорию Шотландии вторглись англы, поселившиеся на юге страны. Полное слияние между победителями и побежденными пиктами произошло очень поздно, значительно позже, чем слияние англосаксов с норманнами. Еще в XIV веке в Шотландии существовало четыре различных языка.

В XI веке, наконец, оформилось Шотландское королевство. В XII усилились попытки английских феодалов подчинить Шотландию. В 1296 году английский король Эдуард I объявил себя сюзереном Шотландии, что вызвало восстание в стране, переросшее в борьбу за независимость (1296–1314). Королевская власть в стране постоянно ослабевала и своего самого низкого уровня достигла в XIV веке при первых королях династии Стюартов, которая вышла из знатного шотландского рода, закрепившего за собой в XII веке должность королевского управляющего — Стюарта. Отсюда и пошло ее название.

Шотландский король Яков IV породнился с английской династией Тюдоров. Отец Марии Стюарт Яков V умер в 1542 году, оставив престол только что родившейся дочери. Регентом стал граф Арран. Английский король Генрих VIII предложил ему заключить брак между Марией Стюарт и своим сыном, наследником престола Эдуардом (будущей королеве в это время было всего два года!)

В 1548 году вдова Якова V Мария Гиз увезла свою дочь Марию Стюарт во Францию, где она и осталась, получая воспитание при французском дворе, а в 1558 году вышла замуж за дофина, который через год занял французский престол под именем короля Франциска II. Он вскоре умер; юная Мария овдовела.

В 1554 году место регента заняла сама Мария Гиз. Она умерла в 1560 году, и тогда по приглашению шотландского парламента Мария Стюарт прибыла на родину и вступила в управление королевством.

С 1565 года Мария Стюарт начала насаждать в протестантской стране католическую веру, что привело ее к вынужденному отречению. Шотландский престол занял ее годовалый сын Яков VI Как видим, в Шотландии правили одни малолетки!

Положение в стране ухудшалось, и в результате крупного восстания Мария Стюарт была вынуждена в 1568 году бежать в Англию. По приказу английской королевы Елизаветы она была заключена в тюрьму по обвинению в соучастии в убийстве своего второго мужа лорда Дарнела. В Англии Мария Стюарт фактически стала центром притяжения для наиболее реакционных сил английской феодальной знати в их борьбе с правительством Елизаветы. После раскрытия целой серии католических заговоров, направленных против власти Елизаветы, в которых Мария Стюарт оказалась замешанной, она была предана суду и казнена (1587).

По завещанию Елизаветы, которая умерла в 1603 году, английский престол передавался сыну Марии Стюарт, шотландскому королю Якову VI, который и занял его под именем Якова I (1603–1625).

С утверждением шотландской династии Стюартов на английском престоле Шотландия была фактически объединена личной Унией с Англией…

Таковы лишь несколько страниц из богатой истории небольшой страны, где разворачивается действие первого в сборнике детектива. Причем нужно отметить, что преступление совершается в древнем доме пиктов, что связывает настоящее с далеким кровавым прошлым.

В романе «Удар из Зазеркалья» действие происходит в средней школе с театральным уклоном. Неспроста ученицы в школе Бреретон готовят постановку трагедии Эсхила «Медея», нагнетая тем самым атмосферу для грядущего убийства их преподавательницы.

Как и большинство современных психиатров, Базиль Уиллинг верит, что человек не может совершить какой-то поступок, не имея при этом мотива, либо сознательного, либо бессознательного. Немотивированный акт — это такой же миф, как миф о единороге или морском змее. Все поступки коренятся в человеческой природе. Одно дело, когда преступление совершают отпетые убийцы, насильники, закоренелые злодеи, ослепленные жаждой власти правители — но убийство, хладнокровно совершаемое интеллигентным человеком, любителем или поклонником искусства, — это совершенно другое, и здесь нужно искать причину в психологическом складе его личности. И Элен Макклой предлагает нам в этом плане обширное поле для исследования.

В детективе «Удар из Зазеркалья» Элен Макклой обращается к одной из самых таинственных в современной психологии теме, — теме двойников, которая уже не одно столетие будоражит умы многих людей. Существует обширная научная литература, где многие авторы пытаются выяснить причину появления двойника, которая зачастую тесно переплетается с суеверием, подсознательными страхами и мистикой. Какова же природа двойника человека? Что это такое — призрак, привидение, рефлекторное отражение, сгусток освобожденной человеком энергии, игра больного воображения? До сих пор на эти тревожные вопросы нет четких, вразумительных ответов, хотя поверья о двойнике, являющемся человеку, как правило, перед его смертью, живы до сих пор. Они обладают удивительной стойкостью. Представление о двойнике существует в фольклоре почти всех народов мира. Говорят, что охотнее всего двойник посещает великих мира сего. По преданию, Байрон видел своего двойника перед смертью в Миссалунги, Наполеон тоже имел честь встретиться с ним перед своей кончиной на Эльбе, Гёте видел своего двойника, разговаривал с ним и даже написал об этом. Правда, судьба уберегла его от немедленной смерти, так как он после опасной конфронтации прожил еще довольно долго — до 83 лет! Утверждают, что в 1923 году двойник В. И. Ленина появился в Смольном и заглядывал в кабинеты, приводя в ужас сотрудников, которые знали, что в это время он лежит, парализованный, без движения, в Горках…

Как бы то ни было, но такая проблема существует, и ей пока нет приемлемого рационального объяснения. Недаром убийца Фостины Крайль в романе «Удар из Зазеркалья», умело воспользовавшись атмосферой подозрительности, суеверия и психоза, добивается своей цели и, вызвав нужный психологический эффект у своей жертвы, доводит ее до смерти. Сам он остается чист, — ведь физически он никого не убивал. Он избрал другое орудие убийства, — психологический шок, который обычно охватывает человека при встрече со своим двойником. Он уверен в своей безнаказанности и, понимая, что ничего доказать нельзя даже такому опытному человеку, как Базиль Уиллинг, он нагло признается ему, когда тот припер его к стене:

«Ни вы, ни я, ни кто-либо другой так никогда и не узнает всей правды об этом или о другом. Все — это глубокая тайна. Еще одна небольшая загадка ничего не прибавит и не убавит… Только одному Богу известно, там, наверху…»

Доказать факт совершения преднамеренного убийства практически невозможно, если смерть наступила в результате сильного испуга.

По-моему, это один из редких детективов, где расправа происходит без физического контакта убийцы со своей жертвой. Этот интеллектуальный выродок нашел иной способ и добился своего. В тонком психологическом противостоянии убийцы и доктора Уиллинга сказывается большое мастерство писательницы.

Следует отметить у Элен Макклой поразительную любовь к неприметной, на первый взгляд незначительной детали, которая в результате оказывается чуть ли не главной уликой в разгадке преступления. В детективе «Шаг в четвертое измерение» — это обычная пчела, которая наводит Базиля на мысль о малолетнем преступнике, в «Ударе из Зазеркалья» — это слабый запах вербены…

Если бы Базиль Уиллинг не обладал редкой наблюдательностью и громадной способностью к дедукции, то все его знания психологии и психиатрии ни к чему бы не привели.

Не было бы и этих замечательных детективов если бы теми же качествами не обладала Элен Макклой. Не сомневаюсь, что ее детективы, также глубокие и неординарные, вызовут большой интерес читателей.

Л. Каневский

Глава первая

Я проснулся от тишины. Наш самолет — бомбардировщик, приспособленный после победы над Германией для перевозки грузов и пассажиров, опять приземлился. Кроме меня, в нем никого не было. Я сел в Асперне, который можно сравнить с Ле-Бурже или с Кройтоном, — все зависит от времени суток. Меня охватила дрема, и я не мог открыть глаза, чтобы взглянуть на стрелки часов. Из иллюминатора взлетная полоса казалась бесконечным туннелем, стенами и крышей которого служила плотная темнота, слегка подсвечиваемая желтоватыми огнями. Я сильнее сжал веки.

Раздались гулкие шаги. Взвизгнула дверь, и послышался чей-то низкий голос:

— Здесь кто-то еще. В форме офицера американских ВМС. Он спит.

Какой-то тяжелый предмет упал на пол салона. Я открыл глаза. Чемодан. Стоявший за ним человек был похож скорее на собственную тень. Новый пассажир, высунувшись в дверь, сказал, обращаясь к кому-то:

— Да, конечно, я мог бы так поступить. Если бы такое произошло один раз. Но это случилось трижды за четыре недели.

В голосе его чувствовалась неуверенность — вероятно, эта проблема его сильно тревожила.

Ответа снаружи я не услышал — он потонул в грохоте. Спутник нового пассажира отошел от самолета, шаги его Удалялись. Вновь ожившие двигатели взревели. Весь корпус самолета задрожал. Огни взлетно-посадочной полосы вытянулись в одну линию и через несколько секунд остались позади. Мы взлетели.

Вошедший пассажир устроился в кресле напротив, через проход. Он сразу же задремал. Под козырьком его фуражки глаз не было видно, — лишь слабо различимый белый треугольник лица.

Как бы он отреагировал, если бы я неожиданно поинтересовался у него: кто он — Несс или Инвер? Еще в Асперне я заметил на этих двух сиденьях табличку, на которой торопливым почерком было нацарапано: «Зарезервировано за Нессом и Инвером». Несс — мог быть англичанином, а Инвер, скорее всего, — шотландец. Несс должен быть плотным прилизанным коротышкой, а Инвер — сухопарый, высокий и косматый. Я был несколько разочарован, что второй пассажир так и не явился на посадку в Асперне, и подумал, что либо тот, либо другой могли сесть при следующей посадке. Я решил, что передо мною Несс, так как у него был чисто английский выговор. Но что же случилось с Инвером?

Львиное рычание двигателя действовало на меня, как наркотик. Мне казалось — что я вслушиваюсь в мелодию колыбельной. Я снова закрыл глаза…

Когда я проснулся, за окном был день. Самолет все еще вибрировал, но казалось, мы не летели, а стояли на месте в плотных серых, похожих на грязную вату облаках.

— Доброе утро!

Я оглянулся на приветствие. Пассажир в кресле напротив оказался удивительно щуплым. Его узкое лицо удлиняла серая заостренная бородка. Кто он? Генерал Грант? Нет, скорее всего, Дон-Кихот. В его коричневых, глубоко запавших глазах, казалось, бродили сны. Нос был скорее курносый, чем вздернутый. Улыбка — дружеская, пытливая. Его матерчатая фуражка и пальто с капюшоном, сшитое из пастушьего пледа, в Америке выглядели бы несколько эксцентрично. Из-под распахнутого пальто виднелся костюм из грубого твида тусклого темно-фиолетового цвета. Кое-где ворс протерся, проглядывала тканая основа. Да, в Европе такой ткани еще долго не найти, как, впрочем, и кожи. Грубой выделки башмаки были тоже изрядно поношенные, но сияли глянцем. Несколько эксцентричная внешность, задумчивость, аккуратная, хотя и потрепанная одежда, выдавали в нем интеллектуала, которому явно не доплачивали в мирное время, как, впрочем, и мне самому. Мне показалось, что он химик, работающий в промышленности, или профессор университета. Может, и писатель, который не умеет создавать бестселлеры.

— Надеюсь, я не разбудил вас, — произнес он приятным извиняющимся голосом.

— Нет, но вы развеяли одну иллюзию. В Америке мы убеждены, что англичанин никогда не заговорит с незнакомцем, даже если после кораблекрушения они оба попадут на необитаемый остров.

— Я не англичанин, шотландец.

Хотя мы говорили с ним уже полчаса, мне так и не удалось узнать, кто он, пока ваш самолет не сел в Кройдоне.

Он опустил стекло иллюминатора и окликнул проходившего мимо носильщика.

— Не могли бы вы зайти в офис и разузнать, нет ли там для меня телеграммы? Я…

Носильщик прервал его.

— Никакой телеграммы для вас нет, сэр. Я только что был в офисе. Там лежит единственная телеграмма. Но она адресована лорду Нессу.

— Может, вы все же принесете ее мне? Очень прошу вас, — сказал он чуть слышно, очень робко. — Видите ли… я… ну… Я и есть лорд Несс. Я сейчас покажу вам свой паспорт.

Я удивился больше, чем носильщик. Не потому, что этот застенчивый человек оказался британским пэром. Нет, мне часто приходилось бывать в Англии, и я хорошо знал, что у современного пэра может быть любая внешность. Но этот инцидент заставил меня мысленно обратиться к истории. Я знал, что шотландские графы из рода Нессов не получили дворянство во время предпоследней войны, и они не были родственниками даже внебрачного отпрыска королевского рода Стюартов. Но они все же родовитые люди, вожди клана Торкхиллов, которые ведут свою легендарную родословную от одного из семи «мормайров» Шотландии. Они явились из древней истории и убийствами, насилиями и грабежами проложили себе путь к графскому титулу. Это были люди, которые сумели сами всего добиться, их политическая карьера началась в XIII веке.

Я представлял их длинными, не менее семи футов, сухопарыми яркими людьми в разноцветных накидках, широкоплечими, способными по крайней мере размахивать над головой тяжелыми палашами шотландских горцев, издавая при этом воинственный кельтский крик, подобный резкому воплю волынки. Неужели эти богатые пылкие и горячие люди перелили свою жаркую кровь в холодные вены вот этого человека, похожего на потерпевшего жизненное фиаско интеллектуала?

— Мне всегда трудно называть себя, — задумчиво произнес лорд Несс. — Кажется, я совсем не соответствую собственной личности.

— Хотелось бы знать, — сказал я, — что произошло с мистером Инвером? Или речь идет о лорде Инвере?

В его глазах загорелись озорные огоньки.

— В этом заключается еще одна трудность. По сути дела я являюсь и лордом Нессом и лордом Инвером. Мне часто присылают из американских корпораций письма, надписанные так: «Нессу, Инверу и компании». К счастью, когда я жил в Америке, то был просто Аленом Торкхиллом и не рассчитывал стать кем-либо другим.

Когда мы вновь поднялись в воздух, я поинтересовался:

— Где вы жили в Америке?

— В Чикаго. Преподавал там в университете, когда еще был совсем молодым человеком. Потом уехал в Голливуд, где работал техническим консультантом на съемках одного шотландского фильма. Я убеждал их, что Ботуэлл не мог носить юбку, так как он выходец из более низменной, южной части страны, но они меня не слушали, — все утверждали, что «юбка отлично смотрится на экране». Вам приходилось бывать в Голливуде?

— Нет. Я из Нью-Йорка. Меня зовут Данбар.

— Отличная шотландская фамилия.

Он бросил взгляд на золотую нашивку на рукаве.

— У вас звание лейтенанта?

— Только резерва.

Он начал задавать вопросы, которые обычно задают людям в военной форме.

— Чем вы занимались до войны?

Обычно я придумывал самые невероятные ответы. То я был бедным рабовладельцем, то агентом гестапо… Первое, что приходило в голову в эту минуту. Но на сей раз его вопрос не отличался настырностью, я не почувствовал желания «покопаться в моем прошлом», поэтому откровенно ответил:

— Я был психиатром.

— Вы направляетесь на военно-морскую базу в Далриаде?

Что происходит? Неужели меня допрашивают? В любом случае это было сделано мягко, без нажима. У меня не было никаких причин подозревать в чем-нибудь лорда Несса, но я не забывал приказа моего командира. Он любил повторять: «Чем меньше людей знают, кто вы, тем лучше». Поэтому с самым невинным видом солгал:

— Я получил недельный отпуск и хочу провести его в горах Шотландии.

Несс, казалось, что-то пытался припомнить.

— Скажите, не тот ли вы Питер Данбар, автор нескольких книг по психологии малолетних преступников?

— Тот самый, — улыбнулся я в ответ. — На ваш взгляд, я тоже не соответствую собственной личности?

В таком предположении была большая доля истины. Мне постоянно говорили, что я похож на кого угодно — на футболиста, портового грузчика, но только не на психиатра. Люди просто не в состоянии ассоциировать человека под два метра ростом с сидячим образом жизни, особенно, если у него при этом широкие плечи, рыжеватые волосы, а лицо усеяно веснушками.

— Гораздо важнее не внешность, а способность играть свою роль и перевоплощаться, — прокомментировал Несс. — Я удивился потому, что прочитал одну из ваших книг буквально несколько дней назад.

— Это на самом деле вас удивило, лорд Несс?

Его глаза посерьезнели. Теперь я видел перед собой человека, склонного к игре воображения. Я увидел, что ему не занимать прозорливости и твердости.

— Вы мистер Данбар, очень наблюдательный человек, — сказал он сухо. — Я действительно немало удивлен тем, что Провидению было угодно познакомить меня с большим авторитетом в области детской преступности, причем сделать это в такой момент, когда я проявляю особый интерес к этому предмету. Мне хотелось бы задать вам один вопрос… само собой разумеется — гипотетический. Но…

— Что же вас удерживает?

— Мне не хотелось бы повторить ту сценку с доктором медицины, когда его в праздник встречает пациент и спрашивает, как лечить ангину.

Я рассмеялся.

— Чисто психологический вопрос, который не имеет никакого отношения к войне, может стать для меня маленьким праздником.

— Тем лучше. Я попытаюсь изложить его попроще. Он явно колебался, старательно подбирая нужные слова.

— Можете ли вы мне объяснить, почему ребенок, живущий в состоятельной, счастливой семье, постоянно убегает из дома? И делает это не раз, не два, а три раза за последние четыре недели?

Гипотетический вопрос? Вновь я увидел перед собой в темноте фигуру, слабо освещенную синей лампочкой; вновь услышал расстроенный, озадаченный голос: третий раз за последние четыре недели… Конечно, он не догадывался, что я тогда слышал его слова. А может, все же догадался?

— К сожалению, я не располагаю на этот счет достаточной информацией, — осторожно ответил я.

Он назвал меня «авторитетом», и это заставило меня смутиться. Мои книги неплохо принимались научной общественностью, но пока что никто не величал меня авторитетом.

— Если не углубляться в тему, то любого ребенка, постоянно убегающего из дому, нельзя назвать нормальным.

— А если вы убеждены в том, что это вполне нормальный ребенок?

— Тогда он живет в ненормальном окружении.

— Ну а если окружение тоже, судя по всему, вполне нормальное?

— Судя по всему? — переспросил я его с улыбкой. — Взрослые способны контролировать свои чувства. Дети же нет. Предположим, что в семье происходит что-то ненормальное. Какие-нибудь эмоциональные срывы или нечто похуже. Взрослые способны скрыть это от всех людей за пределами семейного круга, а ребенок при этом может проявить свой характер как-нибудь иначе, — может убежать из дома. В таком случае побег ребенка окажется единственным свидетельством неблагополучной обстановки в семье. Ведь все уверены в том, что он воспитывается в нормальном окружении.

Несс тяжело вздохнул.

— Мистер Данбар, этого вывода я пытался всячески избежать. Происходит что-то зловещее.

— Значит, это далеко не гипотетический вопрос? — спросил я.

— Очень хочется, чтобы это было так! Вдруг он резко переменил тему разговора.

— Мы пересекли границу горной Шотландии.

Я посмотрел в иллюминатор. Облака остались позади. Мы вылетели на чистое пространство, облитое лимонно-желтым солнечным светом. Далеко впереди сероватое море лениво взбивало пену на волнах, разбивающихся о набережную такого же серовато-угрюмого города. — Далриада, — сказал Несс.

Река, словно серебряная лента, змеилась по шахматным квадратам полей самых разнообразных зеленых оттенков. Город, река, прибрежная долина, — их размеры скрадывались благодаря внушительному крепостному валу, образованному горами: они громоздились друг над дружкой, устремляясь вершинами к сиреневому небу и отливая всеми цветами удивительной гаммы, — от сине-красного до сливово-голубого. Эта естественная природная крепость не позволяла мятежникам и налетчикам проникать в плодородную низменную часть Шотландии в течение многих поколений. Переведя взгляд с угрюмого серого города на яркую зелень гор, я чуть слышно пробормотал про себя: «Город ведьм на фоне рыцарского пейзажа!»

Но Несс услыхал мои слова.

— На самом деле Далриада была оплотом рыцарей. Хроники утверждают, что мятежников «умеренно пытали», а город «грабили без особого размаха».

— Далеко ли это от долины Тор?

Мои слова его удивили. Правда, я так и не понял почему.

— В какую часть долины вы направляетесь? — поинтересовался он.

— Я еду на овцеводческую ферму Ардриг. Я снял там коттедж с помощью агента по недвижимости в Далриаде.

— В таком случае будем соседями. Ардриг принадлежит мне.

— Насколько я знаю, он принадлежал писателю по имени Эрик Стоктон.

— Стоктон арендовал у меня часть долины Тор, но только не Ардриг. Меня в аэропорту будет ожидать автомобиль. Если вы ни с кем не условились о встрече, то могу довезти вас до Ардрига. Это по пути.

— Благодарю вас. Но я хотел взять такси в Далриаде.

— Никакое такси не поедет так далеко. Туда более сорока миль, а бензин в этих местах все еще очень дорог.

Самолет, закладывая широкий вираж, начал снижаться. Зеленые поля устремились нам навстречу. Мы видели дороги, деревья, акры спелого овса и мягкого сена, ангары, взлетные полосы.

Мы вздрогнули от несильного удара. Самолет покатился по взлетной полосе к стоянке. Я с трудом поднялся. Все тело одеревенело и ужасно ныло.

Крепкий краснолицый человек в фирменной фуражке авиалинии подошел, улыбаясь, к нам.

— А, добрый день, мистер Страт! Моя машина готова?

Здесь, на родной земле, Несс заметно оживился. Казалось, он всех здесь знал, и все знали его.

Через ивовую калитку мы подошли к «роллсу» довоенной марки. Его длинный черный корпус был старательно покрашен, а медь на радиаторе блестела, словно золото.

На заднем сиденье я увидел небольшую фигурку и развевающиеся ленточки шляпки от Гленгэрри.

— Мистер Данбар, — сказал Несс, — прошу познакомиться, — моя дочь Маргарет.

Ее коротко постриженные черные волосы выбивались из-под шляпки без полей. Густые черные брови и мохнатые ресницы делали ее глаза глазами настоящей газели. Мне показалось, что ей не больше шестнадцати лет, а на ее круглом детском личике я заметил слабый румянец, который часто встречается в странах с влажным климатом. На ней был темно-зеленый пиджак с серебряными пуговицами, зеленая юбка и голубой капюшон пледа. Позже я узнал, что такой наряд называют охотничьим тартаном[1] Торкхилла.

— Мистер Данбар намерен остановиться в Ардриге, — продолжал Несс. — Думаю, может, его подбросить по пути в Инвертор?

— Влезайте, мистер Данбар! — воскликнула она своим отрочески звенящим голосом. — Миссис Грэм будет рада вам.

Автомобиль мягко тронулся с места. Вероятно, за его двигателем тщательно ухаживали все военные годы. По дороге в город я пережил разноречивые впечатления, — меня овеял запах с прекрасных заливных лугов, а затем наплыла каменная серая улица, типичная для Долриады, лишенная деревьев и мрачная, словно тюремный двор.

— Вы сказали — миссис Грэм? — повторил я ее слова.

— Это ваша хозяйка в Ардриге. Ей не хотелось сегодня оставаться там с малолетними детьми. Ее муж, видите ли, умер. Она со своим старшим сыном Рэбби выполняют на ферме всю работу.

— А где будет сегодня вечером Рэбби? — поинтересовался Несс.

— Вместе с остальными, со всеми, кто отправляется на поиски Джонни Стоктона.

— Опять исчез! — воскликнул он и тут же бросил на меня взгляд, как бы давая понять, что лучше бы ему об этом не сообщали.

— Да, наш драгоценный Джонни опять в бегах. Его уже нет двое суток, — бросила Маргарет, повернув ко мне свои газельи глаза. — Отец рассказывал вам о нашем вечном беглеце, мистер Данбар? Он сын вашего ближайшего соседа в Ардриге, — Эрика Стоктона.

«Происходит что-то зловещее», — вспомнил я слова Несса.

Итак, я направляюсь в Ардриг, где Стоктоны будут моими ближайшими соседями.

Глава вторая

Машина мчалась по дороге, мелькали поля и пастбища. Повернувшись к дочери, Несс спросил:

— Так что же все-таки произошло?

Девушка не спускала глаз с бегущей навстречу асфальтовой ленты дороги.

— Джонни с отцом и мистером Шарпантье вышел из дома. Взрослые начали удить рыбу, сидя на разных берегах речки Тор там, возле верхнего моста. Джонни, вероятно, это занятие надоело и он пошел к болоту, лежащему позади. Вы знаете это место — открытое со всех сторон болото, на котором не растут деревья, — и здесь начинается самое поразительное… Шарпантье все время видел Джонни, но вдруг он внезапно исчез.

— Это невозможно, — заметил Несс. — Здесь, вероятно, произошла ошибка.

— Не знаю. Я просто привожу слова мистера Шарпантье. А он утверждает, что наблюдал за Джонни. Он видел мальчика приблизительно на расстоянии полумили, а затем вдруг Джонни исчез, словно сквозь землю провалился.

— Шарпантье — француз, — сказал Несс таким тоном, словно это все объясняло. — Обыскали ли они это место?

— Да, обыскали. Шарпантье рассказал Стоктону обо всем, что видел, и они сразу же направились к болоту в сопровождении старика Ангуса Макхета. Они пошли к тому месту, где стоял Джонни. Но его нигде не было.

— Они нашли следы?

— Они не смогли их отыскать. В том месте очень густой вереск.

— Но ведь следы должны были остаться, — упорствовал Несс. — Сломанные ветки, поврежденные листья, упавшие на землю колокольчики вереска.

— Старик Ангус, правда, нашел кое-какие следы, но они кончались как раз посреди болота, на том самом месте, на котором стоял Джонни. Ангус сказал, что это «далеко не смешно». Ему все это сильно не понравилось.

— Если ему не удалось найти следы, то значит, их там не было, — сказал Несс, поворачиваясь ко мне. — Ангус — лучший охотник во всей долине, а люди не ступают по земле с такой легкостью, как звери.

— Если бы Джонни был моим сыном, я бы заставила его рассказать, что заставляет его постоянно убегать, — произнес твердый девичий голос.

— Это каким же образом? — с вызовом спросил Несс.

— Не знаю, как именно, но нашла бы метод, — задорно отозвалась она. — Стоктоны ужасно портят этого несчастного ребенка.

— Вероятно, для этого существует причина, — мягко сказал Несс.

Мне оставалось только гадать, в чем она состоит.

— Испорченные или неиспорченные дети, — продолжал Несс, — неважно. Важно знать мотив, который заставляет его убегать. У него в доме есть все, что может только пожелать мальчик его возраста.

— Все, кроме дисциплины, — она снова бросила острый взгляд через плечо на меня. — Мы надоедаем вам, мистер Данбар, своими разговорами. Не думаю, что вам это интересно.

— Напротив, мисс Маргарет, меня это очень интересует, — решительно запротестовал я.

— Мистеру Данбару приходилось иметь дело с такими же случаями, — объяснил ей Несс. — До войны он был психиатром в клинике для малолетних преступников в Нью-Йорке. Он автор нескольких интересных книг по этому предмету.

Из-под черных ресниц она взглянула на меня насмешливо.

— Какая необычная профессия для молодого человека!

Может, она считала эту профессию недостойной мужчины, чисто женской? Не мог же я сказать своенравной юной леди, что решил специализироваться в области детской преступности после того как прочитал рассказ Оскара Уайльда о детях, сидевших рядом с ним в Редингтонской тюрьме. Дети, проводившие по двадцать четыре часа в сутки в одиночном заключении, непрерывно плакали, скучая по родителям. Они страдали от рвоты и дизентерии, вызванных убийственной тюремной диетой того времени. Один из заключенных был настолько маленький, что для него не нашлось тюремной одежды, и его бледное, искаженное страданием лицо долго преследовало Уайльда даже после того как он вышел на свободу. Я часто задавал себе вопрос, за какие такие «преступления» отправляли детей в одиночную камеру, и что с ними станется в загробной жизни. Я часто вспоминал одного надзирателя, которого уволили только за то, что он передал им несколько сладких галет. Конечно, все это происходило более пятидесяти лет назад. Сегодня как в Англии, так и в Америке дети-преступники обучаются с помощью научно-разработанных методов в клиниках и особых исправительных школах. И все же… Я узнал, что в тот самый день, когда я отправился на военную службу, в тюрьму Тумс в одиночные камеры были определены дети только потому, что в ней не нашлось для них другого места…

Помня все это, я все же постарался ответить как можно более спокойно.

— Я начал заниматься этой работой давно. Обычная работа — не хуже и не лучше другой. Полиция не отвечает за детей, но ведь кто-то должен этим заниматься!

— Осмелюсь сказать, что полиция Нью-Йорка не приспособлена для работы с детьми и плохо экипирована. — Она сделала нажим на слово Нью-Йорк. Несомненно, она представляла себе мою работу по фильмам сомнительного содержания. И я не пытался ее разубедить.

— Мой отец тоже отчасти полицейский, — продолжала она.

— Полицейский?

Снова мне приходится менять все свои представления о лорде Нессе. Он на самом деле был похож на ученого, я мог поверить, что он пэр и когда-то работал «техническим консультантом» по шотландской истории в Голливуде. Но полицейский? Нет, это было уже слишком.

— Отчасти полицейским, — поправила она меня. — Во время войны он занял должность главного констебля[2] нашей страны, и лишь потому, что больше не оказалось никого, кто мог бы выполнять такую работу. Вот почему он так обеспокоен этим делом с Джонни Стоктоном.

Весь ее тон указывал, что окажись она на месте главного констебля страны, она бы вовсе не стала «беспокоиться» о судьбе Джонни.

Все, что я знал об Эрике Стоктоне, я почерпнул из его книг, которые были опубликованы как в Америке, так и в его родной Англии. Большинство современных писателей пишут, обращаясь к нутру человека: он писал, обращаясь к коре головного мозга. Он написал всего пять романов. Его сочинения не отличались яркостью и не стали популярными. Он исследовал цивилизованное человечество столь же объективно, как и антрополог, изучающий уклад жизни якутов или зулусов. Он писал о людях, о мужчинах и женщинах, словно пришелец с Марса, — увлеченно, проявляя к ним любопытство, с чувством юмора и даже жалостью, но у него никогда не было никакой симпатии к своему соплеменнику. В своей писательской технике он не делал никаких уступок всевозможным условным выдумкам, которые перекочевали из журнальных серий и телевизионных сценариев в романы. Его действующие лица были всегда индивидуальностями, не типажами; их проблемы и их достойное сочувствия решение проблем всегда соотносились с самой жизнью, не подгонялись ни под какую формулу. Поэтому читающая публика отворачивалась от него: он заставлял своих читателей ощущать дискомфорт. Те немногие умы, которые преодолели стадию развития амебы и дошли до уровня многоклеточных организмов, читали его, получая интеллектуальное удовольствие, хотя и ощущали некоторый атавистический трепет отчаяния.

Все последние годы я получал наслаждение от его книг, но мне никогда не приходила мысль уточнить, что он за человек, я никогда не рассчитывал на встречу с ним. Теперь я начал задавать себе этот вопрос. Что за человек этот писатель и каким отцом он мог быть…

За поворотом перед нами оказался бурный поток пенящейся воды, несущийся вперед между берегами, усеянными крупной галькой.

— Это — река Тор, — пояснил Несс.

Дорога шла вдоль реки, змеясь между двумя холмами, которые образовывали длинную узкую долину. То здесь, то там мы замечали в серебристой мгле зажженное окошко. Маленькие каменные домики были похожи на горящие фонарики, рассыпанные по дну долины. Над нами возвышался горный хребет, тот самый, который я увидел еще из самолета. Он казался особенно зловещим на фоне догорающего дня: массивный безжизненный гребень застывшей земли, который, казалось, мог обрушиться на нас и раздавить в любую минуту. Мы пронеслись по пустынной деревенской улице и взобрались на дорогу, похожую на шельф, пролегший с одной стороны покрытой лесом горы. Как только мы выехали из леса, верхушки деревьев тут же закрыли от взора и долину, и реку. Теперь перед нами простиралась холмистая земля, покрытая малорослыми кустами, которые казались почти черными в посеревшем дневном свете. Ничего подобного мне прежде не приходилось видеть.

— Неужели здесь сумерки никогда не кончаются? — с удивлением воскликнул я.

— Не забывайте, это — север, — откликнулся Несс. — А это время суток мы называем «преддверие ночи», когда можно увидеть все, что душе угодно, включая души умерших и живых, если только вы истинный житель горной Шотландии. Когда я был мальчиком, одна мать, уроженка этой местности, говорила сыну, отправлявшемуся на поиски счастья: «Не слишком часто вспоминай о нас, иначе я увижу твою душу в сумерках».

— Не хотите ли вы тем самым сказать, что Джонни Стоктон исчез в сумерках? — воскликнул я.

— Нет, это случилось при ярком солнце, — ответила Маргарет Торкхилл. — А вот, мистер Данбар, и ваш Ардриг.

С вершины горы я с трудом различил пару дымоходов на фоне бледного неба.

С асфальта мы свернули на сельскую травянистую дорогу и наконец остановились во дворе фермы, вокруг которой сгрудилось несколько каменных строений.

Вдруг резко растворилась дверь, и полоска яркого света пронзила темноту. Вышла какая-то женщина с двумя ребятишками, цепляющимися за ее длинную юбку.

Она была высокой худенькой черноглазой и радушно улыбалась, — нарушив все мои представления о том, какой должна быть хозяйка фермы. Я вспомнил Трилби, — эту «знатную даму, представляющую себя в роли гризетки». Может, такое впечатление складывалось из-за ее гибкой талии, которую охватывал пояс длинной юбки с длинным белым фартуком. А может, из-за ее изящной шеи и шапки густых черных волос. Они были убраны в гладкие локоны на лбу и собраны в узелок на затылке. Ни ее губы, ни ногти рук никогда не знали косметики, и все же она казалась не старомодной; а скорее женщиной, которая не подвластна течению времени. В мире бывали женщины, похожие на нее, и всегда будут.

— Добрый вечер, миссис Грэм, — поздоровался с ней Несс. — Вот доставил вашего квартиранта.

Он наклонился к детишкам, поздоровался с ними, но они до того оробели, что не могли вымолвить ни слова, — только молча улыбались.

Когда миссис Грэм предприняла отважную попытку поприветствовать Несса, представиться мне и пожурить детей, и все сделать одновременно, я вспомнил то, что давно забыл. Оказывается, что шотландский язык — это не живописный язык, созданный в литературных целях Бёрнсом, Скоттом и Стивенсоном, а живой, на котором до сих пор говорят фермеры и пастухи в этих далеких горах. Нужно, однако, признать, что даже в Далриаде я не слышал таких звуков на французский и немецкий лад, которые в изобилии уснащали речь миссис Грэм, не говоря уже о ее раскатистом «р».

— После того как устроитесь, мы хотели бы видеть вас у нас, в Инвентаре, — сказал Несс. — А сейчас я покидаю вас, оставляю в надежных руках.

Он улыбнулся миссис Грэм.

— Вы не получали никаких свежих новостей о Джонни Стоктоне? — добавил он.

Она отрицательно покачала головой.

— Только что к ужину вернулся Рэбби. Он говорит, что они не нашли никаких следов.

Ее манера держаться являла собой смесь куртуазности и независимости. Шотландцы, судя по всему, более скупы в употреблении бесконечных «сэр» и «милорд» в отличие от англичан, да и вообще вся их речь обычно сводится к необходимому минимуму.

После того как огни старого «роллса» растворились в темноте, миссис Грэм повела меня через калитку в частоколе в небольшой садик перед коттеджем, который тыльной стороной соприкасался с жилым домом фермы. Выстроившиеся в ряд сосны и сам коттедж защищали садик от бурь с двух сторон, а с двух других стоял лишь небольшой частокол, отделявший садовые клумбы от бескрайнего болота, по которому гуляли сильные ветры. В гостиной, расположенной слева от главного холла, на круглом столике, покрытом свежей белой скатертью, стояла зажженная лампа. Все было готово к ужину. В черном камине красные языки пламени жадно лизали темную вязкую массу, которая наполняла всю комнату каким-то необычайно ароматным, смешанным с дымком запахом. Я с интересом наблюдал за первым в моей жизни торфяным костром. За камином приоткрытая дверь вела на кухню.

— Горячая вода наверху, сэр, — сказала миссис Грэм. — Рэбби, покажи американскому джентльмену его комнату, а я займусь ужином для него.

Я не слышал, как кто-то вошел в комнату. Обернувшись, я увидел у себя за спиной, совсем рядом, мальчика лет шестнадцати — семнадцати. Вероятно, он был похож на своего покойного отца. Во всяком случае у него не было никакого сходства с матерью. Ее черты отличались изяществом и утонченностью; у него они были крупными и грубоватыми. Волосы и глаза у нее были почти черные; у него волосы были песочно-рыжего цвета, а глаза гранитно-серые. Контраст был настолько разительный, что, вероятно, мать с сыном принадлежали к двум различным расовым типам, которые существовали в шотландской истории, — черным, которых кельты называли «ду», и рыжим, получившим название «рой». Похоже, что отличались они и темпераментом — мать постоянно улыбалась, а сын хранил важную серьезность.

Не говоря ни слова, парень понес мою сумку наверх, вскарабкавшись по крутой и узкой лестнице. На ней было крошечное, размером с почтовую марку пространство для лестничной площадки. Здесь все отличалось миниатюрностью, но и абсолютной завершенностью, — словно этот коттедж архитектор создал в качестве модели для большого дома. Это был настоящий коттедж — двухэтажный, с двумя комнатами на каждом этаже и холлом между ними. На противоположной стороне нижнего холла через открытую дверь я увидел гостиную, — безукоризненно чистую, но темную, холодную и пустую, — вероятно, она предназначалась для каких-то особых случаев. Дверь слева была заперта.

Я, конечно, слышал о шотландской немногословности. У меня в этом отношении есть кое-какой опыт, так как мне приходилось общаться с менее англизированными, чем Несс, шотландцами. Но мне никогда не приходилось встречать человека вроде Рэбби Грэма. Слова нужно было вытаскивать из него клещами, словно сама человеческая речь была для него чем-то болезненным или даже неприличным.

Я последовал за ним через открытую дверь в спальню, расположенную над гостиной. Я почти касался головой низкого наклонного потолка, какие бывают на чердаках. Оштукатуренные стены были покрыты бледно-голубой краской. В сумерках, просачивающихся в комнату через два слуховых оконца, вся она, казалось, покачивается и плывет, как будто лежит под водой на дне холодного голубого озера. Проемы окошек свидетельствовали об удивительной толщине стен. Эти маленькие домики из гранитных блоков должны выдерживать почти сибирскую по жестокости зиму. Даже в этот августовский вечер, когда скрылось солнце, воздух в комнате был довольно холодный, как в Канаде в сентябре. Но вентилятор из гофрированной плотной белой бумаги, стоявший на каминной плите, вежливо намекал, что даже американец, испорченный центральным отоплением у себя дома, не смеет надеяться, что скупая шотландка, хозяйка фермы, разведет для него огонь в период, который официально называется «летом».

— Поставьте сумку, где хотите, — сказал я и протянул Рэбби шиллинг, чувствуя при этом свою вину, так как Несс в таком случае разорился бы не больше, чем на шесть пенсов. «Здесь, мне кажется, будет весьма удобно». Рядом с умывальником я обнаружил медный кувшин с горячей водой, накрытый белым чистым полотенцем. Я умылся, и моим озябшим рукам и лицу сразу стало легче. У меня возникло такое чувство, что я, по мнению Рэбби, болтаю неудержимо, но, как это ни странно, остановиться я не мог. Его молчаливость, казалось, раззадоривала меня.

— Я никогда прежде не видел, чтобы два дома были построены таким образом. Судя по всему, единственная дверь, соединяющая оба, находится внизу, на кухне?

Рэбби молча кивнул.

— Почему же их так построили?

Его плотно сжатые губы неохотно раскрылись, и он сказал:

— Не знаю.

Моя руки, я украдкой поглядывал на мальчика. Его лицо оставалось таким же непроницаемым, как и гранитные стены дома. Может, все объяснялось застенчивостью? Или природной флегматичностью? Но в таком случае, чего он здесь ожидал? Почему не ушел из моего жилища, получив свой шиллинг?

Внизу меня ждала по-прежнему милая и радушная миссис Грэм.

— Если вам что-нибудь понадобится, сэр, вот звонок! Рэбби, прошу тебя, не раздражай своей болтовней джентльмена!

Она отправила мальчика на кухню и плотно закрыла дверь. Я, конечно, не мог сдержать улыбки при слове «болтовня».

В военное время приходилось встречать места похуже, чем ферма. Но и сейчас, после победы над немцами, продовольствия в городах Европы не хватало, и оно выдавалось строго по карточкам. Но в тот вечер в Ардриге на столе у меня стояла такая нежная, восхитительная форель, что, казалось, она еще несколько часов тому назад плавала в реке Тор; рядом с ней — салат и фрукты из собственного сада миссис Грэм, даже приличный по размерам кусок несоленого масла домашнего приготовления и немного сливок для чая. Когда вошла миссис Грэм, чтобы убрать со стола, я сказал ей, что никогда ничего более вкусного не ел, и вышел в сад, чтобы затянуться сигаретой. Я уже не чувствовал пронизывающего холода.

Ночь казалась какой-то чужой, незнакомой. Сама форма созвездий предстала в другом ракурсе, измененном широтой, которая поместила их под разными, неизвестными мне, углами, а темные провалы между ними были похожи на вершины гор, отделявших долину Тор от Далриады и моря. Звезды стали маленькими, но упругими, и блестели, словно драгоценные камешки. Даже Млечный Путь казался полоской из алмазной пыли или измельченного стекла, которое тем не менее могло поранить до крови. Жемчужный свет заиграл на вершинах восточных гор. Прозрачная белая луна, скользнув над самой большой вершиной, украдкой уставилась на меня своим единственным подозрительным глазом. Свет ее серебрил вершины гор и бросал громадную тень на болото за домом. Внезапно на память пришли слова старинной детской песенки:

Мальчики и девочки, поиграть в садик пойдем,

Луна отчаянно светит, и стало светло, как днем.

Я не видел никаких огней, не слышал голосов. Но где-то под покровом этой темной ночи люди ищут Джонни Стоктона. Может, сейчас он бредет через болото, через горы по направлению к Далриаде? Может, прячется в узкой долине или глухой лесной чаще, напряженно всматриваясь в темноту, опасаясь погони? Может, он убежал из дома из-за изматывающей, царящей там глухой вражды или скандала в семье, которая, как утверждают, «испортила его»?

Вдруг мне в голову пришла странная мысль. Лорд Несс и его дочь, говоря о Джонни, все время подчеркивали, что он постоянно бежал из… Почему? Была ли у них разгадка семейных неурядиц, о которой они не хотели рассказывать чужому человеку? Почему они ни разу не спросили себя о том, что мальчик мог бежать и к чему-то или кому-то? Может ли такой подход к проблеме бросить свет на причины его странного поведения. Где он был, когда несколько раз убегал из дома? Знали ли они об этом? Или здесь речь шла о чем-то другом, о чем они не желали говорить?

Я вернулся в коттедж и закрыл за собой дверь. Там не оказалось ни запора, ни ключа, поэтому я был вынужден оставить ее незапертой.

В гостиной я прикрыл экраном огонь в камине, выключил свет и зажег свечу, оставленную для меня миссис Грэм. Окна выходили на восток, лунный свет заливал комнату. Я снял пиджак, галстук, сбросил ботинки. И услыхал какой-то слабый звук. Он был похож на поскрипывание провисшей половицы, на которую осторожно наступила чья-то легкая нога.

До войны это, вероятно, не привлекло бы моего внимания. Естественное похрустывание деревянных перекрытий и балок, когда садится солнце и спадает жара, — только и всего. Но целых два года я жил в состоянии постоянной тревоги. Война окончилась, но я не мог расстаться с привычкой — быть всегда начеку. Моя реакция подчинялась выработанному рефлексу. Выхватив из сумки электрический фонарик, я бесшумно вышел в маленький верхний холл. Снова послышалось слабое поскрипывание. Оно доносилось из закрытой комнаты напротив.

Я резко распахнул дверь и нажал на кнопку фонарика.

Стены здесь были не голубые, а желтые. Такая же, как у меня, широкая, выкрашенная в белый цвет кровать, такой же стол, умывальник и стул. Но перед кроватью лежал, скорчившись, словно маленький загнанный зверь, мальчик четырнадцати или пятнадцати лет. Его бледно-голубые блестящие, словно стекло, глаза слепо уставились на луч яркого света, они были полны ужаса.

Глава третья

Прошло целых пять секунд, прежде чем я, сообразив, что происходит, спросил:

— Что ты здесь делаешь?

Мальчик вскочил на ноги. От резкого, неожиданного удара моя правая рука тут же занемела, а фонарь полетел через всю комнату. Здесь он допустил ошибку. Еще до войны моя работа требовала начальных знаний приемов самообороны, и я получил дополнительную подготовку, освоив новые методы, когда поступил на службу в разведотдел военно-морского флота. Моей первой мыслью было не нанести увечья мальчишке. Я схватил его руку и сильно вывернул ладонь в запястье. Такой захват мог бы заставить и взрослого отказаться от своих злокозненных намерений. Но мальчишка снова зло ударил меня ногой, целясь носком башмака в коленку. Если бы он не промахнулся, то рассек бы кожу на ноге от коленки до лодыжки. Где же он научился приемам драки уличных хулиганов?

Я сильнее надавил на запястье. «Успокойся! Давай поговорим!»

С его губ сорвался странный звук, напоминающий недовольное ворчание и одновременно рыдание. Резко наклонив голову, он зубами впился в мою ладонь. Показалась кровь.

— Ты дерешься, как дикий зверь! — сказал я, отпуская его руку.

От неожиданности он упал. И снова съежился на полу, словно хотел повторить нападение. Я слегка шлепнул его по щеке. Я считаю, что всякое рыцарство — это лишь высшая форма презрения, — вот почему оно редко заслуживает благодарности. Он понял, что я мог причинить ему боль, но не сделал этого. Это подавило его дух, чего не смогла сделать боль. Он бросился на кровать и зарыдал. Да, он еще был ребенком. Во время схватки мой фонарик лежал на том месте, где упал, освещая половицы. Подняв его, я сел на кровать.

— Ты Джонни Стоктон?

— Да, — ответил он, не поднимая головы.

— В комнате рядом стоит кувшин с теплой водой. Пойди и умойся.

Он, прихрамывая, поплелся за мной. Казалось, вся его строптивость иссякла. И теперь покорность выглядела столь же преувеличенной, как и ярость несколько минут назад.

— Возле умывальника лежит мыло, — сказал я, подвинув свечу, чтобы лучше его рассмотреть. Он казался довольно высоким для своего возраста мальчиком, тощим, но крепким и жилистым. У него был неправильной формы упрямый подбородок и надутая нижняя губа, что лишало его лицо привлекательности. Цвет кожи был утонченным, как и на миниатюрах восемнадцатого столетия, — розовато-белый, золотистый. Его красивые щеки были упругими и покатыми и смахивали на мякоть белого персика. Легкое прикосновение моей руки оставило красный отпечаток на правой щеке. Но его почти девичья утонченность была обманчива. Во время нашей короткой схватки я почувствовал, что у него крепкие, гибкие, словно натянутая струна мышцы, он продемонстрировал свою врожденную свирепость, что меня несколько удивило.

Свет от свечи упал на его усталое, со следами грязи лицо. Его маленькие тупоносые башмаки растрескались и запылились. Один из серых носков ручной работы разорвался. Обе голые коленки были в ссадинах и в грязи, как будто он поцарапал их, упав на каменную тропинку, грязные пятна были видны на серых фланелевых шортах и куртке.

— Представляешь, сколько беспокойства ты причинил?

Появившиеся у верхнего края полотенца глаза были круглыми, слегка навыкате, — это были глаза, отличавшиеся особой синевой, и они никогда не могли изменить свой цвет на серый, зеленый или фиолетовый, при любом освещении. Сейчас в них сквозили усталость и расчет.

— Почему ты убежал? — продолжал я расспрашивать.

— Я хотел… убежать, — пробормотал он. — Я убежал бы и на сей раз, если бы вы не помешали…

Я снова вздрогнул от удивления, почувствовав слабый американский акцент его речи. Он даже употребил архаичную форму глагола «бежать», которая до сих пор в ходу у американцев, но в современной Англии не употребляется.

Под моим напряженным взглядом его светлая кожа вдруг покраснела, словно его внезапно охватил приступ лихорадки. Он постоянно отводил от меня глаза, озираясь вокруг. Его голос зазвучал более громко.

— Я не могу больше этого выносить!

— Этого? Что ты имеешь в виду?

— Ах… да все.

Он снова опустил ресницы и выдвинул вперед нижнюю челюсть.

— А вам какое до этого дело?

На такой вопрос нельзя было дать ответ. Я, конечно, мог задать ему сотню вопросов, но у меня не было никакого права этого делать. На несколько минут я просто забыл, что уже не психиатр, занимающийся изучением проблем детской преступности.

Мальчик сразу же воспользовался полученным преимуществом. Когда я надел ботинки и пиджак, он с удивлением увидел, что на мне военная форма. В его глазах отразилось любопытство и одновременно опасение.

— Кто вы? Американский военный моряк? Офицер? Что вы здесь делаете?

Голос его изменился, и вдруг с дисканта перешел на бас.

— Я снимаю этот коттедж.

Ответ был кратким, чтобы отвести остальные вопросы. Детское любопытство может воспрепятствовать достижению моей истинной цели гораздо в большей степени, чем любопытство взрослого человека.

— Здесь нет телефона, — продолжал я. — Кто-то должен проводить тебя домой. Ты можешь показать мне дорогу? Или разбудить Грэмов? Я, правда, не стал бы их беспокоить в столь поздний час.

— Я покажу вам дорогу… если это необходимо.

Я взял фонарь и задул свечу. Мы спустились по узкой лестнице и пошли по маленькому садику. Луна светила так ярко, что я выключил фонарик. Джонни провел меня через небольшие ворота, и мы стали подниматься вверх по крутому предгорью заболоченной местности. Приблизительно через десять минут мы вышли к низине, где он резко повернул в сторону, чтобы миновать россыпь камней. Они были выложены в форме четырехугольников, и в каждом из них находилось от десяти до двенадцати камней, которые огораживали площадь приблизительно в двадцать квадратных футов, заросшую сорняками и лишайником.

— Почему эти камни уложены квадратами? — поинтересовался я у Джонни.

Он бросил на меня хитрый, понимающий взгляд.

— Раньше это были дома. Это покинутая деревня.

Налетевший внезапно бриз заставил сорняки очнуться и снова зажить иллюзорной жизнью. На облитых лунным светом камнях играли тени. Казалось, это место облюбовали для себя призраки.

— Люди ушли отсюда из-за воздушных бомбардировок?

— Нет. Это случилось очень давно.

— А что случилось?

— Не знаю. Большинство из тех, кто живет в долине, уже забыли, что здесь, на болоте, когда-то стояла деревня.

Мы спустились с узкой расщелины между двумя холмами. Березы закрыли луну. Ручей журчал по камешкам в темноте, скатываясь с пологого холма по направлению к Тору, чтобы слиться с рекой в конце долины. Мы перешли через пешеходный мостик и начали взбираться по крутому склону. На вершине Джонни остановился. Здесь, казалось, кончалась Шотландия и начиналась Англия, так как вересковая пустыня заканчивалась, появились статные деревья и участки, где добывали торф. Чуть подальше в окне большого современного дома горел свет.

— Это Крэддох-хауз, где я живу, — сказал Джонни. — Можете дальше не провожать.

И не мог не улыбнуться. Я ожидал большей находчивости в его попытках поскорее избавиться от меня.

— Ну раз я дошел до этого места, то могу проделать и остаток пути.

С торфяного поля мы вступили на покрытую гравием дорожку.

— Крэддох-хауз принадлежит лорду Нессу, не правда ли? — продолжал я его расспрашивать.

— Да. Ему принадлежит вся долина. Мой отец арендует у него этот дом. Он жил здесь во время войны. Тогда все было гораздо веселей.

Джонни, казалось, на самом деле тосковал о «веселье».

— Знаете ли вы, что однажды Далриада подверглась воздушной бомбардировке? Конечно, они метили в военно-морскую базу, но разбомбили дом для эвакуированных детей и лагерь для военнопленных. Правда, смешно? Боши сбрасывают бомбы на своих же солдат в лагере для военнопленных?

— Ну теперь, слава Богу, все кончилось… — начал было я.

— Нет, не кончилось! — страстно, с надрывом воскликнул он.

— Что ты имеешь в виду? — я повернулся к нему. Он отвел свои глаза от моих.

— Начнется еще одна война.

Он сказал это деловым тоном, но была в нем какая-то догматическая убежденность. Голос нового поколения? Или же просто повторение того, что слышано от старших? Всегда трудно установить, когда мальчик начинает думать самостоятельно.

Снова я забыл, что уже больше не психиатр.

— Так поэтому ты постоянно убегаешь из дома?

— Нет, не поэтому.

Он отмахнулся от моего вопроса.

— Какой смысл беспокоиться о том, что от тебя не зависит? Пытаться остановить войну — это все равно что пытаться остановить ветер, не так ли? Zeitgeist?

Джонни бросил на меня подозрительный взгляд.

— Что это такое?

— Немецкое слово, означающее германскую идею.

— Я не слишком знаю немецкий.

Я попытался дать перевод, который был бы понятен четырнадцатилетнему мальчику, «Zeit», или «время», должно обладать своим «Geist», или духом, независимым от разума каждого человека, каждого индивидуума. Войны и другие великие массовые движения в истории, катаклизмы являются проявлением этого всемирного ума. Это освобождает как народы, так и отдельных людей от нравственной ответственности. И в этом, судя по всему, заключается твоя идея.

— Этого не может быть, — резко возразил он, — так как я никогда не слыхал о «Zeit» — или как вы это там называете.

Мы подошли к дому. Он был кирпичный, с арками из местного гранита перед входом и французскими окнами, расположенными по обе стороны от него. На верхнем этаже еще один ряд окон выходил на низкие каменные балконы, расположенные по всему красивому фасаду.

Джонни поднял руку, чтобы нажать кнопку звонка, затем вдруг передумал.

— Что с тобой? — спросил я его. Он умоляюще поглядел на меня.

— Я так устал… от вопросов.

Я завершил дискуссию, позвонив собственноручно в дверь.

Глава четвертая

Едва я надавил на кнопку звонка, как послышались чьи-то шаги. Вероятно, в этот момент кто-то проходил через холл. Дверь отворилась. Под тенью широкой арки появилась девушка, ее силуэт выделялся на фоне яркого света единственной лампы, стоявшей на перилах широкой лестницы позади меня. Силуэт был легкий, воздушный, она была довольно высока, с небольшой, вскинутой кверху головой, классические линии которой не нарушались кудряшками.

— Джонни… — Она не произнесла, а скорее выдохнула это имя.

Внезапно явившееся видение блудного сына, казалось, лишило ее всех сил. Она дотронулась рукой до рукава его куртки, словно нужно было пощупать его, чтобы убедиться, что перед ней — реальный человек, а не плод се галлюцинаций.

Мальчик, отдернув руку, проскользнул мимо нее в холл. Когда он вошел в круг света, отбрасываемый лампой, то метнул в ее сторону косой, сердитый взгляд; его глаза сузились, а детские губы искривились в вызывающей, мятежной улыбке.

— Алиса, что случилось?

Голос раздался откуда-то сверху. Лампа отбрасывала свет на пол из черно-белого мрамора, на котором обувь обитателей отполировала узенькую тропинку от лестницы до двери. Но наверху царил сумрак. В нем, на лестничной площадке, вспышкой промелькнуло что-то белое.

— Джонни! — это был крик, вырвавшийся из глубины души, вопль свидетельствующий о нескрываемом чувстве, вопль пронзительный, вибрирующий. Белое пятно закружилось в вихре, и чьи-то легкие ноги побежали по лестнице. Это была женщина, и она тоже была высокой, а лицо такое же белое, как и свободная ночная рубашка. Ее потемневшие то ли от усталости, то ли от волнений веки оттенили глубину черных, трагических глаз. У нее было скорее красивое, чем миловидное лицо, и она могла бы показаться более молодой, если бы не седина на висках и припорошенные, словно древесной золой, темные волосы.

— Джонни, мой самый дорогой сын, как ты только мог!

Чуть преклонив колени, она заключила его в объятия. Он подчинился без особой любезности. Даже по затылку можно было судить о его упрямом сопротивлении. Я отвернул в сторону глаза, словно передо мной происходило то, на что мне нельзя было смотреть. Ни одна трагедия в мире не может быть такой саднящей и непристойной, как трагедия ненужной любви, и особенно, любви матери. Подчиняясь инстинкту, я хотел предположить, что этой трагедии здесь не было. Но было уже поздно. Я уже мог заключить, что Джонни Стоктон свою мать не любит. Это не было смущение подрастающего мальчика, который, начиная чувствовать себя мужчиной, стремится уклониться от всяких проявлений чувств на людях. Нет, его неприязнь проявилась немедленно, и она была глубокой.

И это тревожило меня больше, чем все остальное. Моя работа научила меня по достоинству оценить утверждение Ферриани, что наиболее безнадежные случаи преступлений среди несовершеннолетних наблюдаются у детей, не испытывающих никакой любви к матери. Кроме того, в Европе наименьший психологический урон от бомбардировок получили тс дети, которых связывали самые счастливые отношения с матерями…

— Не хотите ли войти?

Я совсем забыл о присутствии девушки. Я видел только блеск ее глаз, там, в тени, где она стояла. Я не знал, что ответить, опасаясь, как бы не досадить хозяевам. Но она продолжала низким торопливым голосом:

— Проходите, пожалуйста!

Когда я вошел в холл, Джонни удалось выскользнуть из объятий матери. Она выпрямилась и смотрела на него сверху своими темными, бесконечно грустными глазами. Но он на нее не глядел. Опустив голову, он вперился в пол.

— Где ты был?

— А… здесь, неподалеку.

Голос у него был совершенно безжизненным, в нем чувствовалось глубокое отчаяние.

— Ты устал… — сказала она, положив ему руку на плечо. — Вначале поешь что-нибудь и отправляйся в кровать.

За лестницей вдруг отворилась дверь, и в холл вошла сухопарая седовласая женщина. Руки она держала за спиной, так как пыталась завязать тесемки белого фартука на черном платье. Вероятно, это была горничная, которая хотела открыть нам дверь. Когда она увидела Джонни, то у нее отпала нижняя челюсть. Ее бескровные губы на какое-то мгновение раскрылись, а затем снова плотно сжались. Если бы Джонни был оставлен на ее попечение, то он, вероятно, смог бы избежать унижающих его достоинство объятий на виду у всех. Он глядел на нее, не скрывая ненависти. Она ответила ему взглядом, в котором попыталась выразить свое праведное негодование. Выражать гнев и не терять при этом своей высокой морали — это всегда изысканное наслаждение, это — эмоциональное роскошество, которому мало кто из нас способен сопротивляться.

Судя по всему, миссис Стоктон не заметила, что за выражение было на лице горничной. Сама она вся сияла от счастья. «Он вернулся, Дженнингс, вернулся домой!» Ее рука все еще покоилась на плече сына, словно она боялась, что он уйдет.

— Прежде всего его нужно накормить и дать отдохнуть. Пожалуйста, принесите ему что-нибудь поесть, в его комнату. Пошли, Джонни, дорогой, пошли наверх.

Поразительный факт возвращения Джонни затмил для нее все на свете. Она не спрашивала, каким образом и почему он вернулся. Он вернулся — и это было все, что в Данный момент имело значение для нее. Кажется, она не Видела меня, так как я стоял в тени. Как только она увидела Джонни, то тут же забыла и про девушку, которую назвала Алисой.

Но та сама обратилась к ней.

— Тетушка Франсес, люди до сих пор ищут Джонни. Нужно сообщить им, что он вернулся…

— Ах да, — она остановилась на лестнице и потерла лоб рукой. — Пожалуйста, займись этим сама, Алиса, — сказала она нетерпеливо. — Лучше всего, — мне кажется, сообщить лорду Нессу.

Девушка грустно мне улыбалась.

— Моя тетя отблагодарит вас позже. Она так переживала два последних дня. Мне нужно позвонить. Прошу вас меня извинить, мистер…

— Данбар.

— Меня зовут Алиса Стоктон, я — кузина Джонни. Я вернусь через минуту. — Она подошла к маленькому столику, стоявшему в ярком кругу отбрасываемого лампой света, и я получил возможность впервые как следует рассмотреть ее.

Волосы у нее были яркого цвета очищенной бронзы, а кожа кремовая с золотистыми полутонами. На ней был бархатный костюм цвета желтой кости, который женщины называют бежевым. Глубокий вырез открывал ее шею, а короткие рукава — руки. Юбка спадала длинными прямыми складками до самых лодыжек. Синеватый отлив в верхней части талии гармонировал с ее глазами.

Давно уже мне не приходилось видеть женщин не в военной форме или в простой каждодневной одежде. Боюсь, что я взирал на нее с благоговейным страхом, который испытывает школьник на своем первом балу. Ее яркие прямые волосы резко разделял пробор посередине, они были стянуты на затылке в виде толстой косы. Ей совершенно не нужны были кудряшки. Все ее лицо состояло из плавных линий и выпуклых планов, — там не было ни одной прямой линии или острого угла. Из-за этого все время казалось, что она улыбается, даже тогда, когда ее лицо находилось в полном покое.

Она разговаривала по телефону.

— Это лорд Несс?.. Говорит Алиса Стоктон… Да, он вернулся. Какой-то мистер Данбар… Не знаю… Я спрошу у него…

Повернувшись ко мне, она сказала:

— Где вы обнаружили Джонни?

— В Ардриге. В комнате, соседней с моей. Она повторила мои слова по телефону.

— Сообщите об этом как можно скорее дяде Эрику и Морису. И прошу вас, передайте всем, что мы ужасно сожалеем о том, что доставили им столько беспокойства.

Наступила продолжительная пауза. Потом она сказала:

— Да… да… Да, я сделаю. Благодарю вас. Спокойной ночи!

Она постояла молча с минуту, собираясь с мыслями. Затем, наполовину повернувшись ко мне, сказала:

— Я на самом деле не знаю, как благодарить вас за то, что вы доставили домой Джонни, моя тетка была просто вне себя, а дядя чуть не сошел с ума. Они с лордом Нессом вскоре будут здесь. Они хотели бы поговорить с вами, если вы не против и подождете их.

— Я не против, — ответил я и многозначительно посмотрел на нее. — Я только надеюсь, что они не станут торопиться с возвращением домой.

Мои слова вызвали у нее улыбку, которая, казалось, всегда не покидала восхитительного изгиба ее губ.

— Разве американцы говорят подобные вещи? Не лучше ли пройти в кабинет? Там теплее.

Она встала и пошла через холл. Я последовал за ней.

— Не нужно быть американцем, чтобы…

Я протянул руку к дверной ручке. Она, затаив дыхание, спросила, указывая на мою ладонь:

— О! это сделал Джонни?

Засохшая кровь обрамляла следы его зубов. Я давно об этом забыл.

— Ничего серьезного, — сказал я и распахнул перед ней дверь. Слабое красное свечение от потухающего огня наполняло темную комнату чем-то таинственным.

— Но все равно нельзя этого так оставлять! Погодите…

Она быстро спустилась вниз в холл через заднюю дверь, и вскоре вернулась с небольшой аптечкой в руках.

— Что вы могли подумать о нем! И о нас тоже!

Она нажала плашку включателя на стене. Вспыхнули Две лампочки и загорелись рассеянным желтоватым светом.

Кабинет был небольшой, стены его были выкрашены в белый цвет и отделаны панелями старого красного дерева, сильно почерневшего от времени. Парчовая золотистая штора закрывала единственное французское окно. Такой же была обивка стульев. Березовая головешка тлела в жаровне под белой каминной доской. Вероятно, этот кабинет принадлежал Эрику Стоктону. На его рабочем столе у окна в живописном беспорядке лежали записи и рукописи. На полках против камина стояли всевозможные книги, иные были в дорогих кожаных или сафьяновых переплетах, иные в броских бумажных обложках, — это были полки преданного литературе человека, которого больше интересовало содержание книг, чем их переплеты. Может, именно здесь он написал горькую повесть о любви «Кончается музыка»? Или этот превосходный анализ бизнеса под названием «Грязное дело»?

Имена некоторых из авторов книг на полках меня удивили. В частности Марджори Блисс. В литературном мире она была тем, чем не был Эрик Стоктон, — уныло сентиментальной, с припадками дурманящего оптимизма, показной скромностью и глупостью. Она не писала книги, — она сюсюкала, как это делают некоторые писатели-женщины, и публика все это проглатывает. И та же публика позволяет книгам Эрика Стоктона, отличающимся проникновением в самую суть предмета, легкой ироничностью, невостребованно пылиться на полках.

— Садитесь, пожалуйста. И дайте мне вашу руку.

Прикосновение руки Алисы было нежным и приятным, но раствор йода ожег ранку, что навело меня на мысль о тех настоящих ранах, которые мне приходилось видеть в жизни. Теперь установился мир, и мы уже не можем принимать все это так близко к сердцу.

— Джонни с каждым днем становится все хуже, — сказала она, тяжело вздохнув. — Он никогда себе прежде ничего подобного не позволял!

Когда она склонилась над бинтом, перевязывая мне руку, пламя камина позолотило волоски, выбившиеся из ее прически, линию щеки и подбородка. Боже, как давно я не сидел, так уютно устроившись у камина, с девушкой, держащей мою руку в своей…

Но ее мысли были далеки от моей персоны.

— Вы, если можно, не говорите об этом дяде Эрику. Он ужасно рассердится на Джонни, и это расстроит тетушку Франсес. Ей и так пришлось немало пережить.

Пальцы ее, завязывающие бинт, дрожали. Только сейчас я осознал, какое нервное напряжение ей приходится испытывать. Но она не выдавала себя ни голосом, ни выражением лица.

Она отпустила мою руку, и уютная иллюзия интимности улетучилась.

— Благодарю вас. Конечно, я ни слова не скажу об этом вашему дяде, если вы этого хотите. Но вы уверены, что для Джонни будет лучше, если его родителям станет известно все о нем? Ведь ему нужна помощь, от кого бы она ни исходила.

Она медленно, не спуская глаз с огня в камине, ответила:

— Значит, вы считаете, что мы к нему дурно относимся?

Я удивленно посмотрел на нее.

— Вы полагаете, — сказала она, принимаясь внимательно изучать мое лицо, — что мы ничего не знаем обо всех тех сплетнях, которые о нас здесь распространяют? То, о чем многие думают, когда мальчик убегает из дома три раза за четыре недели? Теперь уже четыре… Что-то здесь не так либо с ним, либо с нами. Вы видели Джонни. Не вызывает сомнения, что он вполне нормальный мальчик, но, вероятно, он чего-то… боится. Чего же? Чего он опасается? Кого? Кроме нас, членов его собственной семьи? А все вокруг уверены в одном: будто мы его терроризируем.

Я собрался с мыслями.

— Я так не думаю. Как, впрочем, и лорд Несс. Я случайно оказался вместе с ним на борту самолета, и он рассказал мне кое-что о Джонни.

— Ах сколько людей считают, что мы его портим. Я уверена, что такова точка зрения лорда Несса и его дочери. Все это ужасно скверно, не так ли? Нас хотят представить глупыми, жестокосердными людьми. Но что бы они о нас ни думали, портим мы его или терроризируем, — все они уверены, что мы виноваты в его побегах. Но только это не так. Мы к нему относимся совершенно нормально… Мы так же сбиты с толку, как и все прочие. Чего же он может бояться?

— Он признается, что чего-то боится?

— Нет, не признается. Но это не меняет сути дела. Он проявляет все симптомы человека, переживающего страх, причем постоянно.

Я кивнул. Я тоже видел страх в его глазах, когда он увидел, что на него направлен луч фонарика. Страх проявился и в его нападении на взрослого человека, и даже в том, что он не сразу решился позвонить в дверь. Побег — это всегда выражение страха в той или иной форме. Но что же перед нами в этом случае?

— Мистер Данбар, лорд Несс сообщил мне кое-что о вас только что при разговоре по телефону. Он сказал, что вы занимались проблемой детской преступности и написали несколько книг на эту тему. Скажите мне, пожалуйста, среди ваших пациентов не встречались мальчики, похожие на Джонни?

— Когда я работал в Нью-Йорке, более шестисот мальчиков, убегающих из дома, прошли через клиники, — ответил я. — Но все они не похожи на Джонни. Они были городские. Большинство из них — это жители трущоб.

— Почему же они убегали?

— Для этого было столько же причин, сколько и самих мальчиков: невнимание со стороны родителей, жестокое обращение, бедность, богатство, ревность со стороны младших братьев, постоянные ссоры между родителями. Известный писатель капитан Марриат в детстве убегал из дома несколько раз, — в результате отец отправил его странствовать по морям.

— Ни одна из этих причин не объясняет поведение Джонни, — с самым серьезным видом заверила она меня. — У него нет младших братьев. Дядя Эрик и тетушка Франсес никогда не ссорятся. Мы не богаты, но и не бедны. И Джонни не может пожаловаться на невнимание со стороны родителей или на жестокое с ним обращение.

Мне показалось, что такая идиллическая картина жизни Джонни в семье говорила о многом. Если чета Стоктонов никогда не ссорилась, то это — уникальный случай среди всех супружеских пар. Сама Алиса Стоктон намекнула о сути разногласий между матерью и отцом в отношении мальчика: дядя Эрик ужасно рассердится на Джонни, и это, конечно, расстроит тетушку Франсес.

Я решил задать вопрос, который давно меня беспокоил.

— Ходит ли Джонни в школу?

— Ходил, — ответила она, поглядев на свои руки, сцепленные на коленях. Я почти чувствовал, как у нее в голове зреет решение доверить мне что-то важное.

— Этим летом с ним занимается домашний учитель, — продолжала она. — Это француз, его зовут Морис Шарпантье. Видите ли, весной Джонни исключили.

Такое признание сильно усложнило дело. Частные школы не исключают учеников по пустякам и недостаточно веским причинам…

Может быть, выражение моего лица выдало мои мысли, так как она поспешила добавить:

— Его не исключили за серьезный проступок. Все за то же — за постоянное стремление убежать.

— Я знаю, что директора школ далеко не всегда называют родителям истинную причину исключения их чада. По крайней мере, такова практика в Америке, и мне кажется, что она существует и здесь, в Шотландии. Но если Джонни стремится убежать прочь из двух различных мест — дома и школы, — то этот факт лишь подтверждает мою гипотезу, что он бежал не от чего-то, а к чему-то… Сколько лет вашему мальчику?

— Четырнадцать. Он выглядит значительно старше.

— Не можете ли вы сказать, где он выучил приемы уличных драк?

Ее глаза расширились от удивления.

— Неужели он дрался с вами… таким образом?

— Судя по всему, он весьма искусен в кикбоксинге, да и кусаться здоров, — был вынужден я признать. — Таким трюкам не научиться за пределами районов трущоб. Крайне редкий случай.

Она наморщила лоб.

— Прошу вас, расскажите мне, что произошло.

Я кратко изложил ей суть происшествия. Она была ужасно расстроена.

— Значит, он проник в коттедж в Ардриге? Но ведь это называется на языке закона ночная кража со взломом? Или это взлом с целью вторжения?

— Не думаю, чтобы он что-либо взламывал, — постарался я ее успокоить. — Дверь была открыта. Там не было ни ключа, ни задвижки. Может быть, его впустил Рэбби Грэм. Они сверстники, и мальчики в таком возрасте тянутся друг к другу. Насколько я знаю, коттедж этот пустует, когда в Ардриге нет постояльцев. Несомненно, ни тот, ни другой не знали о моем приезде, и у Рэбби, вероятно, не было времени, чтобы предупредить об этом Джонни. А пустующий коттедж — идеальное укрытие.

— Но… от кого же он скрывался?

На этот вопрос у меня не было ответа. Алиса не отрывала глаз от тлеющих углей, словно видела в камине призраков.

— Вы помните книгу «Поворот винта»? Как ужасно это предположение о преждевременном развитии этих двух детишек, и это чувство, что им известно что-то жуткое, что недоступно для понимания взрослых! Точно такое же чувство я испытываю по отношению к Джонни: он знает что-то такое, что нам не дано понять. И в каком-то смысле его случай гораздо серьезнее, так как в отличие от тех детей в книжке он опасается того, что знает.

Может, из-за умирающего пламени в камине, движущихся теней в углах комнаты и над нашими головами, нервно сцепленных рук и дрожи в ее голосе, — но вдруг от нее ко мне передалось чувство чего-то зловещего. Было очень неприятно, что четырнадцатилетний мальчик знает о чем-то, боится чего-то, о чем мы, взрослые, даже не подозреваем. Единственное различие между невротическим и нормальным страхом кроется в причине, его вызывающей. Если причина, вызывающая страх у Джонни, была субъективной, то тогда он — невротик. Но если его страхи носили объективный характер, если он чувствовал реальную угрозу, исходившую от какого-то неизвестного источника, — тогда он — нормальный ребенок и нуждается в защите.

Эта идея не отличается новизной. Вновь я слышал внутри спокойный неодобрительный голос лорда Несса: «Здесь происходит что-то зловещее».

Но какое зло может грозить четырнадцатилетнему мальчику? Разве мог он нажить врагов в таком возрасте? Но даже если это и так, являются ли они почти наверняка членами его семьи? Кому еще есть дело до этого четырнадцатилетнего ребенка, чтобы ненавидеть его и постоянно ему угрожать?

Я украдкой бросил взгляд на сидящую рядом девушку. Оперев подбородок на руку, она по-прежнему всматривалась в огонь, а глаза ее были прикрыты длинными, легкими, как у Джонни, ресницами. Линия профиля от лба до подбородка была твердой, а цвет щек напоминал цвет спелого персика, — как у Джонни. Губы ее теперь были строгими, неулыбчивыми. Она была частью семейного круга Джонни, но я никак не мог ассоциировать с ней идею зла.

Да… предположение о том, что Джонни скорее жертва, чем агрессор, открывало новые горизонты…

Алиса вдруг сказала:

— Вы о чем-то думаете. О чем же?

Я попытался отмахнуться от ее вопроса.

— Так, ни о чем. Неважно.

— Прошу вас, мистер Данбар, скажите мне. — Бессознательно она сложила ладони вместе, и я увидел существующий с незапамятных времен жест, сопровождающий молитву: — Это может быть гораздо важнее, чем вы себе представляете. Вы же видите, все мы просто с ума сходим из-за Джонни. Что мы можем предпринять, чтобы удержать его дома, не позволить ему убегать? Только подумайте, если он убежит снова, то вас уже не будет рядом, — тогда кто же нам приведет его обратно? Предположим, он просто… исчезнет. Моя тетушка тут же умрет.

Сопротивляться этому умоляющему жесту было выше моих сил.

— Вы сами навели меня на мысль о том, что страх, испытываемый Джонни, может оказаться реальным, а не невротическим. Тогда я начал размышлять, чего же мальчик его возраста может бояться, какая ситуация может ему угрожать.

— Ну и что?

— И тогда меня осенило. Если он — единственный ребенок в семье, значит, он, вероятно, является наследником всего состояния своего отца.

— Да, это так. Ну и что?

«Как это она сама не сделала вполне очевидный вывод?» — в замешательстве подумал я.

— Возможно, я начитался детективов, — неловко продолжал я. — Но я не мог избавиться от мысли, — кто унаследует собственность в случае, если… что-нибудь произойдет с Джонни?

Персиковый цвет ее щек, вызывавший у меня восхищение, вдруг поблек, и лицо стало каким-то бледным, холодным, мраморным, сосредоточенным. Она опустила глаза, и ее овальной формы веки казались четко высеченными, как на пустых загадочных глазах древней статуи.

Вскинув голову, она в упор посмотрела на меня.

— Я являюсь прямой наследницей после Джонни, мистер Данбар. — Сладостный изгиб ее губ стал горьким. — Неужели вы предполагаете, что моя тетка и дядя об этом не думали?

Глава пятая

Когда после короткого сна я спустился вниз, в гостиную, был уже полдень. Через открытую дверь была видна часть окружающего ландшафта, — розовые и зеленые ухоженные клумбы на фоне пурпурных гор, очертания которых особенно подчеркивались холодным чистым небом. Эта четкая линия меня озадачивала, пока я не вспомнил, что поверхность каждой горной вершины — это безжизненные болота без Деревьев; они были пурпурными потому, что наступил август, а в это время обычно буйно зацветает вереск.

Вероятно, миссис Грэм слышала, как я вхожу в гостиную, так как тут же появилась, через дверь кухни. Она отмахнулась от моих извинений за опоздание. Она уже знала о нашем ночном путешествии с Джонни Стоктоном и Решила не будить меня, подождать, покуда я сам не проснусь. Принесла свежих яиц к завтраку. На мое бодрое приветствие: «Какой прекрасный сегодня день!» — кисло ответила: «Если солнце так ярко светит, это к дождю, сэр…»

На небе не было ни облачка, и поэтому я, отнеся ее к числу неисправимых пессимистов, вышел в сад и направился к болоту, не удосужившись прихватить с собой ни шляпы, ни плаща.

Вчера поздно ночью мне все же пришлось покинуть Крэддох-хауз, так и не повидавшись ни со Стоктоном, ни с Шарпантье, так как на сбор членов поисковой партии у полиции ушло значительно больше времени, чем предполагала Алиса Стоктон. Я пообещал ей вернуться утром, но сейчас был уже готов пожалеть об этом обещании. В такой прохладный тихий, умиротворенный день выходка Джонни Стоктона казалась мне лишь нарушением обычной дисциплины, и с этим, на мой взгляд, должны были разобраться члены его семьи либо полиция. Какое это все имело отношение ко мне? Ради чего я возвращался туда? Может, я цеплялся за любой предлог, каким бы неловким он ни был, только чтобы вновь повидать Алису Стоктон?

Хотя уже наступил полдень, тени на бледном солнцепеке были такими же длинными, как на родине вечером, — еще одно напоминание, что я нахожусь гораздо ближе к северу, чем обычно. Даже воздух здесь был каким-то чужим, — его мягкость и влажность ощущали мои щеки, но в нем не было звенящей упругости, электрических разрядов, свойственных более сухому и горячему воздуху Нью-Йорка. Мне казалось, что поколения людей здесь исчерпали своим дыханием жизненную силу окружающей атмосферы, сделав ее мягкой и тягучей.

Преодолев выступ первого холма, я наткнулся на стадо овец особой высокогорной породы, черномордых, маленьких, крепко сбитых. Шерсть у них была не белой, а скорее цвета сероватой устрицы, и лишь самцы носили черные маски, а их острые рога и беспокойные, бегающие глаза заставляли вспомнить детское представление о дьяволе. У овец были томные глаза и маленькие белые мордашки, а их жующие рты с какой-то сексуальной ухмылкой напоминали мне придворных жеманниц на полотнах Фрагонара и Буше. Я услыхал короткий энергичный лай и увидел, как черная собака, больше похожая на сеттера, чем на колли, выскочила из-за вершины. Вот сверкнули ее клыки, и она куснула за ногу ближайшую овцу. Все стадо устремилось вперед, словно какая-то сероватая река, с избытком блеяния в минорном ключе. Я пошел за ними и вдруг наткнулся на Рэбби Грэма.

— Доброе утро!

Мальчик проворчал что-то невразумительное в ответ и уткнул лицо в шерсть собаки, делая вид, что ласкает ей голову.

— Рэбби, зачем ты спрятал в другой комнате вчера вечером Джонни Стоктона?

Он, вероятно, вздрогнул от неожиданности, но его лицо оставалось таким же безжизненно твердым, как гранит, хотя оно и было зрелым не по годам. Та ответственность, которую нес Рэбби за ферму, мать и трех младших сестер и братьев, накладывала на него свой отпечаток. Именно она, а не преждевременное половое развитие, заставляет бедных детей созревать скорее, чем детей богатых. Хотя Джонни был всего на два или три года младше его, он никогда не нес ни за кого ответственности, кроме как за самого себя, а поэтому до сих пор оставался ребенком. Рэбби был уже мужчиной. Ему не было необходимости куда-то убегать.

Как всегда, слова с трудом выходили изо рта Рэбби, словно это была для него болезненная, неприятная процедура.

— Вы не скажете об этом моей матери?

Это не был голос ребенка, опасающегося, что кто-то донесет на него матери, нет, это был голос взрослого человека, не желавшего причинять беспокойство тому, кто зависит от его защиты.

— Зачем же ее беспокоить? — ответил я. — Но мне бы хотелось получить от тебя ответ, для чего ты прячешь там этого мальчишку?

— Он дал мне за это фунт, — сказал Рэбби, и лицо его залила легкая краска.

Понятно, ведь в таком хозяйстве, как у Грэмов, умеют считать каждое пенни. Заработанный таким легким путем фунт для них, конечно, был маленьким состоянием. Фунт стерлингов равнялся четырем долларам и четырем центам, — довольно крупная сумма для такого мальчика, как Джонни. Может, ко всем его «художествам» можно добавить и кражи?

— Где проводил ночь Джонни в предыдущий раз?

— Не знаю.

— Не рассказывал ли тебе Джонни, как ему удалось исчезнуть неизвестно куда на глазах человека, наблюдавшего за ним? Причем посередине болота?

— Нет, не говорил.

— Не знаешь ли ты, почему он все время убегает?

— Не знаю.

— У тебя не возникло никакой идеи?

С сосредоточенным видом, с упрямо сжатыми губами Рэбби всматривался в бесплодные холмы перед собой с таким видом, словно моя болтовня была грубым нарушением тишины, сохраняющейся здесь с незапамятных времен. Если вы оказываетесь в Шотландии, то англичане предстают здесь самыми болтливыми и оживленными людьми во всем мире.

— Ну ведь у тебя должно сложиться какое-то мнение? — упрямо гнул я, отдавая себе при этом отчет, насколько трудна в Шотландии профессия юриста или психиатра. Только представьте себе процедуру перекрестного допроса или же психоанализа, когда вам на все вопросы отвечают односложной, лаконичной фразой: «Не знаю».

Рэбби тяжело вздохнул.

Иностранцам, конечно, можно простить их навязчивое желание все время беседовать, тем более, если они снимают у вас комнату.

Он усилием воли сложил губы, чтобы произнести под давлением извне еще одну фразу, но вдруг перешел на чистый шотландский:

— Если вы хотите знать мое мнение, то это, вероятно, рехнувшаяся женщина. Ее у нас называют «фей».

Я попытался припомнить точное значение этого древнего слова из фольклора. Было ли это интуитивное восприятие надвигающейся судьбы, подобно греческим представлениям о фатуме? Мне было неприятно думать, что такой мальчишка, как Джонни, чувствовал себя обреченным из-за своей горькой судьбы. Обреченным на что?..

Мы проходили мимо покрытых мхом камней брошенной деревни.

— Ты знаешь, кто здесь жил?

— Не знаю.

— Они снялись отсюда все одновременно?

Рэбби утвердительно кивнул.

— Почему?

Этот вопрос привел к настоящему взрыву красноречия у Рэбби.

— Нужно было разворошить это гнездо воров, вот почему. Все они были такими. Торкхиллы и все прочие, — все воры. Все Торкхиллы — воры. И убийцы.

Такое поголовное обвинение всего клана меня потрясло.

— Торкхилл — это родовое имя лорда Несса. Но его-то нельзя назвать вором?

Рэбби смутился. Несомненно, он никогда не предполагал, что Несс является членом семейства Торкхиллов, но он был слишком упрям, чтобы изменить однажды занятую позицию. Для таких случаев, несомненно, лучше всего подходил его излюбленный ответ.

— Я не знаю, — невозмутимо сказал он, относя честность Несса к традиционному шотландскому вердикту: «Виновность не доказана».

Стадо вместе с собакой ушло далеко вперед. Негромко выругавшись, Рэбби ускорил шаг, оставив меня в одиночестве.

«Гей дафт», — довольно безумный… Такой ответ, конечно, не мог меня удовлетворить. Любое безумие — это своеобразная форма заболевания, заставляющая человека бежать. Взрослый человек убегает физически либо от шока, либо от стресса, либо укрывается в своем прошлом, либо утрачивает память, либо меняет свою личность. Менее сложная, менее подавляемая природа ребенка реагирует на шок или на стресс иначе. Он убегает куда-нибудь в укромное место. В то время как мечты мальчика — это в буквальном смысле представления об исполнении его желаний, то мечты взрослого человека — это скорее осуществление тех же желаний, но в тщательно разработанной, художественно-совершенной символической форме. Взрослый сходит с ума от того, что не может просто, физически убежать. Сам факт, что побег Джонни был физическим, исключает идею того психического побега, самоустранения, которое мы называем безумием.

Когда я снова подошел к миниатюрному, разбитому вокруг Крэддох-хауза парку, окружающий мир мне казался еще более бесцветным по сравнению с Ардригом. Миссис Грэм оказалась права: в условиях такого капризного климата ярко светящее солнце — явный признак близкого дождя. Уже набегали на небо облака, и неяркий лимонно-желтый солнечный свет постепенно уступал место надвигающимся отовсюду серым сумеркам.

На сей раз на мой звонок вышла горничная. Я назвал себя, и она повела меня в глубь дома, куда-то за лестницу. Французские окна, широко раскрытые в сад, казалось, вбирали в себя весь воздух снаружи. На противоположной стене висели портреты в дубовых рамах. Время приглушило тона человеческой плоти, еще больше затемнило фон, за исключением тех, где яркость шотландской накидки Торкхиллов вносила новую ноту, напоминала, что этот дом принадлежал Нессу. То же можно сказать о птицах, — оперение самцов всегда ярче, чем у самок. Женщины на портретах были одеты в простые, темные платья, но большинство мужчин как-то по-варварски сверкали в своих ярких нарядных желтых, красных, черных юбках, драгоценные камни поблескивали на пальцах рук, которые поддерживали на плечах пледы, а шляпы залихватски украшали роскошные орлиные перья.

— Похожи на дерущихся петухов? Все в пледах и перьях.

Глубокий, чисто английский голос. Из-за длинного, накрытого для завтрака стола овальной формы поднимался Эрик Стоктон.

Несс казался мне автором книг, которым не суждено стать бестселлерами. Теперь, если вспомнить мягкую иронию, сопутствующую всю жизнь Стоктону, и забыть, что он англичанин, то, пожалуй, можно признать, что он соответствует моему представлению о шотландском пэре. Если бы на нем сейчас был плед, он запросто мог занять свое место на одном из этих висящих на стене портретов. Даже в своем помятом твиде он производил сильное впечатление. Он был крепко, основательно сбит, у него было уродливое лицо, которое становилось удивительно приятным, когда к нему попривыкнешь. Его пушистые каштановые волосы начинали редеть на высоком лбу. Глаза казались небольшими из-за тяжести век, но это были необычные глаза, — быстрые, подвижные, постоянно что-то высматривающие. Большой прямой нос, выпирающий подбородок. Рот с тонкими губами не был ни широким, ни узким, но каким-то глубоко провалившимся в уголках, а верхняя губа была слегка вздернута кверху. Эта деталь указывала на его гордыню, может быть, на оттенок жестокости в его характере. Но она ничего не говорила о том, что такой отец способен «испортить» своего сына.

Манера его поведения выдавала здоровую веселость человека, умевшего ладить с жизнью, что являло разительный контраст с горькой, трагической тональностью его романов. Быть может, он переложил груз разочарований, который мы обычно накапливаем к сорока пяти, на плечи своих читателей. В определенном смысле в таком случае его романы были «прибежищем», но не для читателей, конечно, а для самого автора. Закончив книгу, он, вероятно, продолжал свой путь уже облегченным и относительно легкомысленным, в то время как его несчастные читатели спотыкались под бременем разочарований другого человека, которое лишь усиливало их собственное.

Я отказался от завтрака, но с благодарностью принял чашку кофе, так как миссис Грэм меня поила только чаем, Стоктон продолжал завтракать, увлеченно сообщая мне вполне банальные вещи. Он очень сожалел, что выходка Джонни причинила мне беспокойство. Он был благодарен не за то, что я его вчера привел домой. Он слышал от Несса, что мне приходилось как профессионалу работать с мальчиками такого возраста. Что, наконец, я, в частности, думаю о Джонни?

— Я не располагаю достаточными данными о нем, чтобы иметь собственное суждение, — объяснил я. — Когда я работал дома, в Америке, то мы проводили клинические заведования каждого ребенка, а также собирали сведения социологического характера о его окружении.

— Понятно…

Стоктон, протянув мне сигарету, и сам закурил.

— Не будете ли настолько любезны — не расскажете ли, как именно вы обнаружили Джонни сегодня ночью?

Я все передал ему, умолчав лишь о том, как яростно Джонни на меня напал, как и просила Алиса.

— Вы считаете, что мы портим Джонни?

Первой реакцией Алисы Стоктон было избавиться от обвинений в том, что с Джонни «дурно обращаются». Первой реакцией Стоктона было избавиться от обвинений в том, что Джонни «испорчен».

— По сути дела… — начал было я. Он резко прервал меня.

— Я должен сообщить вам кое-что, во-первых, так как лорд Несс высоко отзывался о вашей работе с мальчиками в Нью-Йорке, а во-вторых, потому что вы невольно оказались втянутыми в это дело самим Джонни.

Глаза под набрякшими веками внимательно изучали Меня. Затем он спокойно произнес слова, которые для меня прозвучали громом среди ясного неба.

— Джонни — не мой ребенок.

Вначале я схватился за спасительную мысль, что Джонни был его незаконнорожденным сыном, но Стоктон, как в чем не бывало, не меняя спокойного тона, продолжал:

— Его родители — и мать, и отец — умерли в 1942 году Гонконге — их захватили в плен японцы. Он — мой племянник и приемный сын. Он родился там, в тех краях у моего брата была юридическая практика. В 1940 году, когда в Азии начали собираться грозовые тучи, его родители отправили мальчика сюда, в эту часть Шотландии. Кто-то из родственников матери жил в Далриаде, и она считала, что мальчик будет находиться здесь в большей безопасности, чем с нами в Лондоне. Она, вероятно, не знала, что в доме уже жило около дюжины мальчиков из числа эвакуированных из Лондона, поэтому Джонни не мог рассчитывать на персональное к себе внимание. К тому же она, скорее всего, не знала, что в Далриаде расположена военно-морская база. По прихоти судьбы, как это часто бывает, воздушный рейд состоялся, и одна из бомб угодила в дом, где жил Джонни.

Он остановился, чтобы закурить новую сигарету. Его глубокие затяжки очень быстро прикончили первую, но руки у него были спокойны и не дрожали. А я вспоминал слова Джонни, произнесенные сегодня ночью: «Тогда все было гораздо веселее… Они попали только в дом для эвакуированных детей…» Он не сказал ни слова о том, что и он был среди них.

Стоктон продолжал тем же бесстрастным голосом:

— Джонни оказался единственным, кто остался тогда в живых. Этот дом не был расположен вблизи военной базы или рядом с каким-то иным военным объектом. Нет никакого сомнения в том, что все было довольно прозаично: бомбардировщика отогнали от цели зенитные установки, и он сбросил бомбу наугад, возвращаясь домой. Мне казалось вполне естественным мое намерение усыновить Джонни и сделать своим наследником. Оба моих сына погибли во второй год войны.

Только теперь я понял, что веселость Стоктона была, по сути дела, наигранной. Ну что я мог теперь сказать? Он встал и начал ходить взад и вперед по комнате.

— Может быть, теперь вы понимаете, почему мы испортили Джонни, если только это на самом деле так. Теоретически все должно быть так, как если бы он был моим родным сыном. Но это не получается. Я не могу наказать его, как наказал бы родного сына. Я не могу смотреть на него, как смотрел бы на любого мальчика, которому не пришлось пережить бомбардировку. Он живет у нас уже более полутора лет, и моя жена к нему очень привязалась. По правде говоря, только ради него мы сняли этот большой дом на лето. Я считал, что это позволит ему вернуться на место бомбардировки при более умиротворенных обстоятельствах… Само собой разумеется, я не вправе докучать вам всеми этими делами…

Теперь я в свою очередь перебил его:

— Сейчас, когда я знаю историю Джонни, мне бы хотелось оказать ему посильную помощь.

— Может быть, вы сумеете ответить на один вопрос: можно ли считать, что Джонни страдает от какой-то формы бомбового шока или как там это теперь называется у вас?

В его глазах было столько страдания, что я был вынужден глянуть в окно. Даже при таком тусклом свете торфяник благодаря влажному воздуху оставался ярко-зеленым. Шотландский садик был довольно экзотическим и копировал итальянский образец. Невысокие каменные ступени сбегали вниз к играющему струей фонтану. Ничто здесь и близко не напоминало о войне, и все же, как и повсюду в Европе, здесь были искореженные жизни, пораженное сознание на фоне внешнего спокойствия, которое станет истинным, быть может, лишь через поколение.

— Шок или травма могли ослабить нервную систему Джонни, — сказал я. — Не осмелюсь высказать предположение, что должны существовать более специфические причины для его побегов, которые происходят столько времени спустя после того памятного события.

Стоктон решительно замотал головой.

— Мне неизвестны никакие специфические причины.

— Знает ли об этой истории лорд Несс? — поинтересовался я.

— Да. Но он — единственный человек вне семейного круга, который знает об этом. Мы сами ему об этом сказали.

Такое признание объясняло, почему отношение дочери лорда к Джонни было гораздо более суровым, чем самого Несса.

— Во всяком случае прояснилось одно, — начал я размышлять вслух. — Джонни мог усвоить приемы уличных драк, позаимствовав их в Далриаде у эвакуированных детей, своих сверстников. Были среди них такие, кто жил прежде в трущобах?

— Уличные драки? — переспросил Стоктон, нахмурившись. Его взгляд стал напряженнее. — Что вы имеете в виду?

Джинн теперь был выпущен из бутылки. Мне пришлось Рассказать ему о моей стычке с Джонни.

— Понятно, — протянул он. Мысль о том, что Джонни был подвержен влиянию улицы, о котором в семье ничего не было известно, конечно, была для него отвратительной, но с этим все же приходилось мириться.

— Был ли Джонни когда-нибудь в Америке? — продолжал я. — У него в речи проскальзывают американские словечки.

— Он приехал в Шотландию из Китая через Америку и доехал до Нью-Йорка с какими-то американскими миссионерами, которые возвращались домой, в Новую Англию.

Я решил изменить направление расспросов.

— Где он был, когда убежал из дома в предыдущий раз?

— Дважды он убегал в сторону Далриады. Дважды в верхнюю часть долины, к озеру. Ардриг, где вы в настоящий момент остановились, как раз расположен на пути к нему.

— А что лежит дальше, за озером? Стоктон улыбнулся.

— Другие озера. Другие горы, много гор, покуда вы не доберетесь до берега моря.

— Но Далриада тоже расположена на морском берегу. Стоктон, прекратив ходить взад и вперед, задумался.

— Вы хотите сказать, что независимо от выбираемого им направления, он всегда идет к морю, но его никогда не влечет английская граница? Но это может быть простым совпадением.

— Обычно все мальчики убегают к морю.

— Но он никогда не проявлял особого интереса к морю. Но, чтобы добраться до него через озеро, ему пришлось бы преодолеть Бен Тор, эту первую или вторую по высоте вершину в гористой Шотландии. Вот забыл, какая именно. Мне рассказывали, что нужно затратить тридцать шесть часов, чтобы взрослому человеку преодолеть этот горный кряж с помощью опытного проводника. Не думаю, чтобы мальчишка рискнул на такое дело.

— Не живут ли в этой местности какие-нибудь иностранцы?

Стоктон снова улыбнулся.

— Единственные иностранцы здесь — это мы. И вы тоже. Да, как мне говорил Макхет, есть еще один, который живет на небольшой ферме возле озера.

Под словом «иностранец» он, вероятно, подразумевал какого-то англичанина.

Мне не приходилось слышать имя этого человека.

— Здесь нет ни шайки воров, ни цыганского табора?

— Я ничего об этом не слыхал. На что вы намекаете?

— Ключ к пониманию поведения Джонни, может быть, кроется в другом. Не в том, от чего он бежит, а в том, куда и к чему он бежит.

— Бежит к чему-то? — повторил Стоктон мягким многозначительным тоном. — Представьте, я и не подумал об этом. Это — вполне здравая мысль. Как же нам это выяснить?

— Существует один очевидный и довольно простой метод.

Он сразу же уловил мою мысль.

— Вы хотите сказать, что вместо того чтобы ловить его, что мы прежде делали, нужно выследить, куда он направляется и сделать это в следующий раз?

— Совершенно точно.

— Это можно сделать, — сказал он, мысленно выверяя вероятность такого шага. — Нас здесь четверо — жена, племянница, Шарпантье и я сам. Можно распределить между собой часы слежки. Вряд ли Джонни догадается, что за ним более внимательно, чем прежде, следят… Это очень интересное предложение, мистер Данбар. В любом случае речь идет о каком-то конкретном действии, а не о пустых разговорах.

— Конечно, — подхватил я, слегка улыбаясь, — довольно трудно уследить за мальчиком, который способен исчезнуть на глазах у всех посередине болота.

Стоктон опять принялся расхаживать взад и вперед.

— Вот это больше всего меня беспокоит во всем этом странном деле. Здесь мы не находим никакого объяснения. Его видел Шарпантье. Я в эту минуту смотрел в другую сторону.

— С момента возвращения объяснял ли Джонни каким-либо образом свое поведение?

— Мне ничего не удалось из него выудить, — ответил Стоктон. Затем, остановившись на несколько секунд, он сказал, глядя мне прямо в лицо: — Почему бы вам не спросить об этом у него самого? Прямо сейчас?

Глава шестая

Комната Джонни находилась наверху, над гостиной, а е окна выходили на маленький парк. Все в ней имело старый, изношенный вид — потертый коврик для молитвы, хрупкий комод на длинных ножках из красного дерева, втягивающий мебель ситец, ставший белесым от стирок какой-то чересчур старательной прачки. О том, что это жилище мальчика, напоминали лишь разбросанные на столе учебники и удочка, стоявшая в углу.

Джонни сидел в кровати. В руках он держал карандаш, а на колени положил альбом для рисования, страницы которого усеял изображениями различных фигур. Сегодня утром я понял, почему Несс называл его ребенком, а не мальчиком. Ночной сон восстановил пластичность его незрелого лица, которое накануне ночью казалось напряженным и жестким. Даже голос его сегодня утром отличался меньшим дискантом и совсем не ломался.

Брошенный на меня взгляд вряд ли можно было назвать любезным, но в нем не было той надутой враждебности, которую он проявлял по отношению к Франсес Стоктон вчера. Казалось, что он смотрел на Стоктона с каким-то сдержанным уважением, а сам Стоктон не терял перед ним своего отличного, веселого настроения.

— Я все знаю о том, что произошло ночью, Джонни, — сказал он. — Мне кажется, нам следует принести мистеру Данбару извинения.

— Простите меня, — произнес Джонни, слегка покраснев и не глядя на меня. — Мне не стоило вести себя столь агрессивно и набрасываться на вас.

— Но ведь ты испугался. — Я присел на край кровати. — Ничего серьезного, так, пустяки.

Стоктон открыл дверь.

— Я подожду вас в кабинете, — сказал он и оставил нас наедине с Джонни.

— Твой отец рассказал мне, что ты во время войны был в Далриаде.

— Да, был.

Карандаш в его руке продолжал двигаться, рисуя на бумаге круги. Он решал какую-то задачу с десятичными дробями. Вместо американской точки, которая ставится на линии, или английской наверху ее, он использовал принятую на континенте запятую для десятичного знака, — что говорило о неудобстве привлечения французского преподавателя к обучению мальчика-англичанина.

— А что случилось в ту ночь, когда упала бомба?

Вздрогнув, он поглядел вверх, в потолок. Его глаза расширились и потускнели, как сегодня ночью.

— Ничего не случилось. Ну, я имею в виду, ничего необычного. Вам приходилось когда-нибудь видеть, как падает бомба? Вот так это и было.

— А где ты находился в ту минуту?

— В кровати.

— Ты был один в комнате?

— Нет, нас было двое. Второй мальчик был убит.

— Расскажи мне об этом.

— Да не о чем рассказывать. Я проснулся от сильного шума, — взрывы снарядов зенитных установок, вой сирены и все такое. Но я не испугался. И прежде бывало такое, но ничего не происходило. Фред, мой приятель, спал. И храпел. Окно было открыто, в комнате было темно. Я видел лучи прожекторов в небе. Притаившись в постели, я молча наблюдал за их пересечениями. Затем я услыхал гул моторов совсем близко от себя. Раздался ужасный свист, но я слышал это и прежде, и никогда ничего не происходило, даже когда этот пронзительный свист казался совсем рядом. Поэтому я не беспокоился. А затем все разлетелось на куски. Все вокруг. Я потерял сознание. Я ничего не помнил до того момента, когда пожарники извлекли меня из-под обломков. Они сказали, что я единственный, кто уцелел. После бомбежки начался пожар. Некоторые дети так обгорели, что их трудно было опознать. Мне просто повезло, иначе я бы оказался среди остальных.

— И это все?

— Конечно.

Вновь у него появился тусклый, напряженный взгляд. Следующие слова резко сорвались у него с губ:

— Ну а что еще должно было произойти?

При работе с детьми-преступниками главное — определить незаметные симптомы лжи, когда мальчик как бы говорит правду. Это намеренная невинность взгляда, когда не опускаются вниз глаза. Легкая, едва уловимая мускульная напряженность. Лгать — это не такое простое дело, как считает большинство людей, потому что до того, как человек научился говорить, весь его организм был настроен на самовыражение, а не на подавление своих чувств. Я чувствовал, что сейчас Джонни лгал. Во всяком случае он Не сказал мне всей правды, так как я заметил физические симптомы, которые свидетельствуют о подавлении истинных чувств.

Я попытался мысленно восстановить эту сцену: темнота, неразбериха, незнакомые люди вокруг, его товарищи умирают или уже умерли… Может быть, ему следовало что-то сделать, но что он, однако, не сделал? Или же сделал то, чего не следовало делать? Может быть, он мог спасти какого-то мальчика, но бросил его на произвол судьбы, оставил умирать? Может быть, он посветил фонариком, и вражеский пилот, заметив сигнал, сбросил бомбу?

Я попытался задать ему несколько вопросов в такой плоскости. Не читал ли он при лампе и при открытом окне? Нет, такого не было. Не курил ли он украдкой не задернув на окне штору? Конечно, нет. Были ли все мальчики убиты одновременно?

Откуда он мог знать? Он сам потерял сознание.

Теперь я чувствовал, что он говорит правду. Я почти зрительно ощущал, как напряженность покидает его. Даже его руки обмякли и прекратили суетливые движения. Это было похоже на детскую игру в догадки. Когда я спросил, что произошло в ту ночь, было «тепло», так как он испугался. Когда я расспрашивал его о возможном зажженном свете или окне, которое он забыл закрыть, — было «холодно», — как говорят детишки. Никаких признаков страха я у Джонни не заметил. Что бы ни случилось, но это не касалось ни света, ни окон. Но что же все-таки произошло?

Я постарался облечь следующий вопрос в самую небрежную форму.

— В тот день, когда ты убежал от отца и мистера Шарпантье и оказался на болоте, в каком направлении ты пошел дальше?

Немедленно мальчик вновь весь напрягся, его веки опустились, он принял защитную позу.

— Я не знаю.

— Мистер Шарпантье говорит, что ты исчез прямо у него на глазах.

Джонни упрямо выставил вперед нижнюю челюсть.

— Вероятно, он ошибся. Я просто шел вперед, пока не исчез из вида.

В качестве последнего козыря я попытался вызвать у него слабую симпатию к родителям. Но все было напрасно. Дети всегда немного жестоки как психологически, так и физически. Но безразличие Джонни к любому аргументу, основанному на долге или жалости, было сродни циничному нигилизму потерпевшего поражение сорокалетнего взрослого человека. Было странно выслушивать такие ответы от этого худенького мальчика, по существу еще ребенка. Где он набрался всего этого?

Его карандаш все еще вычерчивал круги в тетрадке по арифметике. Разговаривая со мной, он провел в круге две линии и нарисовал три буквы — Е, I, R.

— Что это за буквы?

Карандаш упал.

— Не знаю. Просто я хотел чем-нибудь заполнить пространство. — Он не поднимал карандаш, оставив его лежать на месте.

Поднимаясь, я бросил взгляд на книжки, разбросанные на столе. Это были учебники, — за исключением одного потрепанного тома, который назывался «Иллюзия правосудия» Уго Блейна.

— Ты что, читаешь эту книгу?

— Я нашел ее внизу, в библиотеке.

— И она настолько тебе понравилась, что ты принес ее сюда, в свою комнату?

Джонни кивнул.

— Ну а что ты думаешь о Блейне?

Он вновь насторожился. Затем осторожно ответил:

— Не думаю, чтобы я его до конца понял, но он… он… но в нем есть кайф.

«Да, в нем есть кайф, — добавил я про себя. — Как от кокаина или удара в нижнюю часть живота…»

Стоктон ожидал меня в кабинете. На подоконнике сидел молодой человек с превосходной застывшей улыбкой, которая выгодно обнажала белые зубы на фоне кожи оливкового цвета.

Стоктон коротко представил нас друг другу.

— Мистер Данбар, мистер Шарпантье, учитель Джонни.

Морис Шарпантье слез с подоконника и, семеня, подошел ко мне.

Он был похож на провансальца со своими густыми темно-каштановыми волосами, завитки которых скрывали кривизну его черепа, и карими глазами, в которых озорные огоньки пускались в пляс по малейшему поводу.

— Мне кажется, вы удивлены, почему у Джонни оказался учитель-француз? — спросил он, медленно растягивая слова, демонстрируя теплые полутона приятного, окрашенного милым тембром голоса. Он произносил, конечно, английские слова, но его плаксивый, носовой акцент и все согласные были несомненно французскими.

— Сейчас так много мужчин занято на военных работах, что нам просто повезло с Морисом, — сказал Стоктон. — Он — внук одного моего парижского приятеля, и мне хотелось, чтобы он услышал ваш вердикт в отношении Джонни.

— Боюсь, никакого вердикта не будет, — ответил я и сел в кресло возле камина. — У меня сложилось впечатление, что во время ночной бомбардировки что-то произошло, но Джонни не хочет мне рассказать, что именно, что там было — понятия не имею, и кто вообще может знать об этом, если Джонни — единственный оставшийся в живых.

— Вы правы.

Стоктон пустил по кругу свой портсигар.

— Я разговаривал с пожарными, которые вытащили его из-под обломков. Они не заметили ничего необычного.

Повернувшись к Шарпантье, я спросил:

— А каковы успехи Джонни в учебе? Он быстро соображает?

— Средний уровень. Особые способности проявляет во французском, латинском языках, математике. Труднее с немецким. Вот все, чему я его обучаю. Может, у него выработалась безотчетная неприязнь к немецкому, языку нацистов?

— Вы, по сути дела, были единственным, кто видел, как Джонни растворился в воздухе у вас на глазах. Как это произошло?

Пухлые губы Шарпантье медленно растянулись в безжизненной улыбке.

— Звучит, как колдовство, не правда ли? Кажется, старик Ангус Макхет, наш помощник по охоте и рыбной ловле, придерживается такого мнения. В странах кельтов, как известно, горы полые, и в них могут обитать эльфы и лешие. Если на склоне кто-то пропадает, особенно ребенок, то несомненно он отправляется в эти пустоты. Разве Пьер Пайпер не водил детей Гамлина в гору, полую внутри? Она открывалась и закрывалась, хотя там не было видно никаких следов ни входа ни выхода.

— Это — тевтонское, а не кельтское сказание, — вставил Стоктон. — И эти заколдованные дети никогда больше домой не возвращались, не так ли?

— Нет, по словам Ангуса Макхета, они возвращаются. Но становятся после этого… совсем другими. Вот почему их называют «подменками». Считается, это — дети, подкинутые эльфами взамен похищенных.

Шарпантье бросил многозначительный взгляд на Стоктона.

— Изменился ли Джонни? — задал я вопрос. На него мне ответил Шарпантье:

— Да, мистер Данбар, он становится все более возбужденным и раздраженным всякий раз, когда пытается совершить побег. Что касается его последней выходки, то вот факты: это произошло в один из тех дней, когда светит солнце, дует ветер, облака несутся, как шальные, по небу, а их постоянно меняющиеся тени порождают на земле рябь, словно на море. Мы сидели на берегу реки, а склон позади нас — это сплошное болото. Джонни находился от нас на расстоянии приблизительно четверти мили, — его маленькая фигурка медленно продвигалась вперед по болоту. Я бросил на него взгляд, пытаясь определить, долетит ли до него мой голос, но, прежде чем я открыл рот, он вдруг исчез, его не было на прежнем месте… Однажды я обедал с магом в Париже. Он умел удалять фалангу пальца. Я пристально в нее вглядывался, она все время была на месте, и вдруг — бац — больше ее там не было. Вот Джонни провалился точно так же.

— Вы уверены, что бегущие облака в эту минуту не нарушили вашей способности видеть, не исказили зрительную картину?

— Я был готов к этому вопросу. Поэтому счел делом чести рассказать об облаках. Даю вам слово, что в этот момент облаков на небе не было. Вы знаете, каким бесцветным и безжизненным предстает пейзаж, когда они проплывают над головой, и как все оживляется и озаряется, когда они уплывают прочь? Я ведь тоже не мог этого не заметить.

— И что же затем произошло?

— Я сообщил об этом другим. Они тоже его не видели. Мы пошли вверх по склону. Когда подошли к тому месту, где я в последний раз видел Джонни, его там не оказалось, никаких следов, — только солнце, ветер и вереск под ногами. Да тетерев в пустынном небе, которого мы невзначай вспугнули.

— Все это место казалось удивительно… пустынным, — добавил Стоктон. — Джонни мог сделать шаг в четвертое измерение. Его возвращение без всяких объяснений на сей счет все, на мой взгляд, проясняет. Вероятно, он сам не отдавал себе отчета в том, что с ним произошло.

— Джонни не вернулся сам, — заметил я. — Его принесли.

— Может, вы узнали нечто большее во время разговора с ним? — спросил с отчаянием в глазах Стоктон.

Я не мог ему откровенно рассказать о жестоком цинизме Джонни. Поэтому я попытался объяснить ему все косвенным путем.

— У мальчика довольно своеобразные для его возраста литературные вкусы. Он читает Уго Блейна.

— Уго Блейна?! — воскликнул Стоктон. — Я уже позабыл о его существовании, ведь он вышел из моды окончательно. Мне всегда казалось невероятным, чтобы невежественный человек занимался серьезными проблемами с таким апломбом и успешно все сумел провернуть.

— Если вы называете себя философом, то можете провернуть все, что душе угодно, — возразил я. — Но все же я был страшно удивлен, обнаружив в комнате Джонни книгу Блейна. Это слишком неудобоваримая пища для его желудка.

— Думаю, что за это несу ответственность я, — произнес Шарпантье. — В Лондоне у букиниста я купил потрепанный том. Наверное, Джонни взял мою книгу.

— Значит, это вы читаете Блейна! — воскликнул Стоктон, которого это открытие скорее позабавило, чем удивило. — Ради чего, черт подери?

— Потому что я случайно встретился с ним около года назад.

— Я думал, он давно умер, — сказал Стоктон с явно возрастающим интересом. — Где же это было? Чем он занимается?

— Это произошло в Риме, и он — вы не поверите — обследовал содержимое мусорной кучи в надежде отыскать в ней что-нибудь съедобное.

Таким образом, Уго Блейн, чья философия с презрением отвергала экономическое толкование истории, в конечном итоге убедился, что он не прав. Для того чтобы это случилось, потребовался всемирный катаклизм. И я получил определенное удовлетворение, что такие отвратительные претензии в стиле барокко потерпели крах.

— Надеюсь, он теперь вернется в Америку? — спросил Стоктон.

Я отрицательно покачал головой.

— Он не может вернуться.

— Разве он американец? — выразил свое удивление Шарпантье. — Я всегда считал его англичанином, живущим на Европейском континенте.

— Он родился в штате Небраска, — пояснил я. — Он никогда не рекламировал этот факт, а в настоящее время мы испытываем гораздо больший стыд из-за него, чем он когда-то из-за нас.

— Кажется, он был кем-то вроде американского вишиста[3]? — спросил Шарпантье.

— Называйте его как угодно, но никаких обвинений на законном основании против него все равно выдвинуто не будет. Он был для этого слишком умен.

Когда я направился к двери, за мной увязался Шарпантье. Теперь, казалось, все вокруг исчезло, — и небо, и горы. Даже деревья были закрыты от взора летучим туманом, белым, как пар.

— При такой погоде и заблудиться недолго, — сказал Шарпантье. — Я провожу вас. Я знаю эту местность как свои пять пальцев.

Во время этой странной прогулки мы, по сути дела, были отрезаны от мира. Впереди не было видно горизонта, который наполнял бы нас чувством протяженного пространства, не было вместе с ним и чувства глубины, никаких наземных вех, чтобы указать нам направление. Во всей Вселенной, казалось, были только мы двое и узкая полоска земли под ногами.

— Я рад, что вы заметили книгу Блейна, — сказал Шарпантье. — Конечно, не такую книгу мне следовало выбрать для чтения Джонни.

— Я всегда замечаю все книги, — сухо ответил я, спотыкаясь, так как внезапно мы вступили на пригорок. — Как это ни странно, но всегда очень трудно предсказать заранее, что будут читать люди. Я думал, что Марджори Блисс привлечет к себе внимание Стоктона в последнюю очередь, однако увидел одну из ее книг у него на столе в кабинете.

Шарпантье с любопытством посмотрел на меня.

— Может быть, он ее и не читает. Но он на ней женат.

Я остановился, не скрывая искреннего изумления.

— Разве вы не знали? — продолжал Шарпантье. — Франсес Стоктон — это и есть Марджори Блисс, это ее литературный псевдоним.

— Нет, этого я не знал, — сказал я, медленно шагая вперед.

— Она не была Марджори Блисс, когда он на ней женился. Это произошло позже. Я не был в то время знаком со Стоктонами. Они жили в Париже, а мое детство прошло в Гренобле. Я впервые встретился с ними несколько месяцев назад, когда приехал в Англию. Но я слышал об этой истории от своего деда, профессора Сорбонны, который жил в Париже в то же время, что и они, и хорошо их знал.

Они поженились после того как Стоктон опубликовал свою первую книгу, ту, в которой рассказывается о газетах, «Сегодня, здесь». Она не принесла ему денег, — слишком велика была конкуренция. Кто может прислушиваться к нежному треньканью клавикорда, когда гремит духовой оркестр? Стоктоны продолжали жить в Париже, так как даже их небольших доходов им там хватало на жизнь, хотя, конечно, для них это были трудные времена. Особенно после того как у них родились два мальчика. В момент финансового кризиса Франсес Стоктон решила попробовать свое перо и попытать счастья на ниве литературного творчества. Она выбросила на рынок свое первое творение. К великому удивлению как ее самой, так и мужа, книга имела успех, и после этого вся жизнь семьи резко переменилась. Она неплохо зарабатывает литературным трудом, но критики едва удостаивают ее внимания. Стоктону посвящаются полноценные, длинные страницы критических обзоров, но популярность не приносит ему денег. «Марджори Блисс» сделала возможным существование писателя Эрика Стоктона с финансовой точки зрения. Без нее ему пришлось бы заниматься перепиской с читателями в газетах. Некоторые вправе назвать эту пару идеальным решением как для одного, так и для другой, но все же… — Он опять медленно улыбнулся. — Но иногда мне ужасно жаль Франсес Стоктон…

Мы перешли через пешеходный мостик и взошли на противоположный берег реки. Под ногами стелился плотный туман. Еще несколько секунд назад солнца не было видно, оно спряталось за тучами, и вот вдруг — мгновение, и я вновь увидел огонек, просачивающийся через белую занавеску. Можно было даже различить камни покинутой деревни и за ней дымовые трубы Ардрига.

— Туман рассеялся, — сказал я. — Думаю, дальше я сам найду дорогу.

Шарпантье любезно воспринял свою «отставку», но его карие глаза явно посмеивались надо мной. Он догадался, что я был не прочь обсудить дела Стоктонов за их спиной и, насколько я понял, считал мою холодность с ним излишней.

— До скорого, — сказал он по-французски, улыбаясь. — Ибо я уверен, что мы скоро обязательно встретимся… скоро.

Что он подразумевал под этим?

Повернувшись, он исчез в тумане, который все еще закрывал гребень горы. Я пошел вниз по склону, пытаясь не думать о Стоктонах.

Но они никак не желали выйти у меня из головы.

Обычно мужчина теряет иллюзии, питаемые в отношении к женщине, либо с физической, либо с психологической точки зрения. Но в случае с четой Стоктонов этот процесс мог носить чисто интеллектуальный характер. Он женился на ней до того как она начала писать всю эту ужасную дребедень, — значит, это был брак по любви. Ведь оба они были бедные люди. Если бы он был биржевым брокером, владельцем бакалейной лавки или врачом, он, вероятно, не понял бы, насколько плохи ее сочинения. Но, к несчастью, он сам был писатель, человек, обладавший литературным вкусом и определенными достижениями, от которого, конечно, нельзя было скрыть ни малейшей небрежности в композиции или ложного пафоса, пропитавшего все ее творения. Он, конечно, мог вытерпеть отсутствие интеллекта, но присутствие интеллекта столь низкой пробы было, несомненно, мучительным испытанием для такой личности, как он. Тот факт, что он экономически был зависим от производства всей этой белиберды, еще больше осложняло всю ситуацию и добавляло ему страданий. Независимо от того, насколько они были терпеливы, предупредительны друг к другу, даже, если никогда не заводили речи о его или ее работе, все это, несомненно, постоянно порождало между ними напряженность. Трагическая смерть двоих сыновей могла, конечно, их временно сблизить, и каждый из них мог проявлять колебания в отношении бракоразводного процесса. Но даже общая печаль не в силах объединить навсегда разъединенное. И вот теперь еще беда с этим приемышем.

Почему Шарпантье чувствовал «жалость» к миссис Стоктон? Была ли такая жалость абсолютно искренней, незаинтересованной, или же речь здесь шла об обычном «треугольнике»? Стоктон произвел на меня сильное впечатление, но я не знал, как он ведет себя с женщинами, нравится ли он им. Шарпантье был моложе его, у него было больше жизненной энергии, у него были приятные Манеры, обхождение. Франсес все еще сохраняла былую Красоту. Если литературная карьера сделала их чужими, то супруга Стоктона вполне могла отозваться на оказываемые ей Шарпантье знаки внимания.

Могла ли эта ситуация вызвать такое отвращение у юноши, что он решил убежать из дома? Воспитанные в строгости дети обычно проявляют склонность к притворной стыдливости, особенно если это касается их родителей. Но ведь они не были родителями Джонни, а простая стыдливость никак не может объяснить причину того страха, который я увидел в его глазах. К тому же она не вяжется и с той нравственной нечувствительностью, которую Джонни продемонстрировал в разговоре со мной…

Я подошел к покинутой деревне. Остановился, бросил взгляд назад. Отсюда дом не был виден, — его целиком закрывали деревья маленького парка. Если бы я пришел сюда впервые, то никогда бы не догадался, что там, впереди, стоит дом. Вокруг меня, под влажным темным небом, расстилалось угрюмое болото без тропок. Взгляд мой упал на кустик вереска с маленькими цветочками, которые были не пурпурные, а белые. Я сломал веточку, поднес ее поближе к глазам, чтобы убедиться, что передо мной, может быть, какая-то особая разновидность.

Вдруг, чей-то голос произнес:

— Белый вереск приносит счастье!

Я повернулся. На низенькой, развалившейся каменной стенке в нескольких шагах от меня сидела Франсес Стоктон. Она, казалось, была неотъемлемой частью этого угрюмого серого мира, так как ее костюм был серым, серым был и тонкий шарфик, концы которого трепыхались на ветру у нее на шее. Только лицо было гораздо более бледного оттенка. Ее черные волосы и глаза создавали ярчайший контраст с этой серебряной бледностью. На ней не было ни шляпки, ни перчаток, и она, казалось, тяжело дышала после продолжительной прогулки.

— Шотландские невесты всегда собирают целые букеты белого вереска, — сказала она с улыбкой, и я увидел, что она умеет быть обворожительной. — Я так и не поблагодарила вас должным образом за то, что вы привели ночью Джонни домой. Я настолько вам благодарна, что даже не могу выразить словами.

Тут же я испытал острый стыд за те непрошеные мысли, которые только что роились у меня в голове. Я слишком далеко отпустил поводья своего воображения. Стоктоны были такими, какими они казались, — нормальные, превосходные люди. Особенно их племянница Алиса. И Шарпантье был настоящим французом, сочетавшим в себе скромность, умеренность, жизнерадостность и интеллектуальную напряженность, которую можно встретить только в квартале Сорбонны. В них нет ничего такого, что могло подтолкнуть Джонни удрать поздно ночью в высокие горы, что могло вызвать этот дикий, застывший в его глазах страх. Затем она испортила все впечатление.

— Я шла за вами следом, мистер Данбар, — мне хотелось поговорить с вами наедине.

Рукой она отбросила выбившуюся прядь, которая из-за влажности воздуха уже чуть завилась.

— Я имею в виду Джонни. Вы разговаривали с ним сегодня утром. Каково ваше мнение? Я должна знать об этом. Прошу вас, не нужно жалеть меня и щадить мои чувства.

Я молча стоял перед ней и крутил в руках веточку вереска, не зная, что сказать.

— Я и сам в полной растерянности, миссис Стоктон, — признался наконец я. — Мне кажется, с ним что-то произошло во время бомбардировки, но я понятия не имею, что именно, а он мне об этом ничего не говорит.

— Может быть, это какая-то форма шока?

— Это лишь слово, а не объяснение. Почему шок принимает форму побега, когда у мальчика здесь есть все, что требуется для полного счастья? Во всяком случае, мне так кажется.

— Кажется? — быстро откликнулась она. — Значит, вы считаете, что это не только шок. Здесь что-то связано с нами?

— Я не знаю. Только пытаюсь догадаться. Я ведь во всем этом деле лишь посторонний зритель.

Она наклонилась немного вперед, не спуская взгляда с моих глаз.

Ну и что они собираются предпринять? На такой вопрос нельзя было дать вразумительного ответа. Кого она имела под местоимением «они»? Мужа и эрпантье? Или полицию? В этом случае гораздо больше подошли бы местоимения «мы» или «вы». Считала ли она, что другие настроены против нее и Джонни? Само собой разумеется, Джонни не питал особого желания заключить с ней союз.

— Я предложил вашему мужу проследить за Джонни, когда он убежит в следующий раз. В таком случае можно узнать о его цели, если только таковая у него есть. Это будет для вас более поучительным, чем все попытки перехватить его, что вы делали последнее время.

Мне казалось, что лицо у нее не может быть бледнее, но теперь оно стало смертельно бледным.

— Нет, нет! — торопливо запричитала она. — За ним нельзя следить. — Выражение ее глаз говорило о внутренней боли.

— Есть ли какая-нибудь причина… — начал было я. Она встала.

— Мне кажется, этого делать не стоит. Я сейчас же поговорю об этом с мужем. Он не понимает Джонни. Никто его не понимает.

Она по-прежнему смотрела на меня глазами раненого животного.

— Мистер Данбар, у меня к вам довольно странная просьба. Не встречайтесь больше с Джонни. Не вмешивайтесь больше в это дело. Вы не так стары, как я, но вы достаточно пожили, чтобы понять: в этой жизни существуют странные вещи. Вещи, в которые лучше не заглядывать слишком глубоко. Перед вами одно из подобных явлений. Оставьте все, как есть. Ради собственного и моего спокойствия. Я не знаю, что случится со мной, если я еще потеряю и Джонни. Я утратила так много, я не могу себе позволить потерять и его…

Я внимательно посмотрел на нее и подумал: «Вы уже его потеряли. Ему плевать на вас, он ни о ком, кроме себя, не заботится…»

— Не знаю, что и делать, — медленно повторила она. — Благодарю за все, что вы мне рассказали. А теперь, прощайте…

Повернувшись, она медленно зашагала прочь. Через несколько мгновений она исчезла, и мне показалось, что я сам придумал весь этот инцидент, так как от него не осталось ни одного осязаемого свидетельства.

Вряд ли она могла больше расстроить меня. Размышляя по дороге домой, я все больше убеждался в том, что она либо что-то знала о Джонни, либо о чем-то подозревала. Но нам об этом ничего не было известно, мы даже об этом не догадывались.

Вечером я прошагал три мили до маленькой деревушки Страттор, чтобы отправить телеграмму своему командиру. Ее невинный текст не вызывал любопытства. Но при расшифровке се содержание отнюдь не было столь безобидным:

ЗДЕСЬ СУЩЕСТВУЮТ ДВЕ ВОЗМОЖНОСТИ ФРАНЦУЗ ПО ИМЕНИ МОРИС ШАРПАНТЬЕ ЖИВУЩИЙ В КАЧЕСТВЕ УЧИТЕЛЯ В АНГЛИЙСКОМ ДОМЕ И НЕИЗВЕСТНЫЙ ИНОСТРАНЕЦ ЖИВУЩИЙ В ОДИНОЧЕСТВЕ В ОТДЕЛЬНОМ КОТТЕДЖЕ. ПРОДОЛЖАЮ РАССЛЕДОВАНИЕ.

Глава седьмая

На следующее утро сплошь покрытое облаками небо низко висело над голой землей. Морось, которую и дождем не назовешь, этот скорее невидимый туман, просачивалась через пористый потолок и придавала воздуху в комнате перламутровый оттенок. Но когда я заглянул в сад, то увидел, что миссис Грэм стоит на грязном дворе, и на ней нет ни шляпки, ни плаща. Последовав ее примеру, я отказался от плаща и зонта.

— Далеко ли до озера? — поинтересовался я.

— Около шести миль, — сказала она, с недоумением взглянув в мою сторону. — Но там нет ничего интересного — большой резервуар воды да горный хребет Бен Тор.

— Где проходит туда прямая дорога?

Она махнула рукой через пастбище, указав на окружавший его сосновый бор.

— Там, в чаще, вы найдете тропинку. Затем выйдете на болото. Пойдете по берегу реки Тор и, миновав долину, дойдете до озера. Не положить ли вам в сумку завтрак?

— Нет, благодарю вас. Еще рано. Думаю, что вернусь Домой около часа дня.

Она проводила меня скептическим взглядом. Я зашлепал по болотистым зеленым пригоркам пастбища.

«Тропинкой» оказалась оленья тропа. Я сильно подозревал, что ею стали пользоваться люди, после того как ее проложил бойкий олень. Вскоре я на самом деле увидел его следы. Других признаков животного мира там не было. Чем дальше я уходил в лесную чащу, тем слабее доносились с фермы привычные домашние звуки, мычание коров и блеяние овец, — и вскоре со всех сторон подступила тишина, словно в пустом соборе. Слабое пошаркивание подошв о скользкий ковер из опавших сосновых иголок было единственным звуком, и даже он казался грубым нарушением тишины, — неслыханное вторжение туриста, который бесцеремонно и напористо продвигается в проходе между скамьями в храме без всяких коленопреклонений. Смолистые колоннады стройных деревьев бесконечными рядами высились передо мной, они росли среди толстого слоя слежавшихся иголок, стремительному вытягиванию кверху не мог препятствовать густой подлесок. Над головой зеленые ветки переплелись и образовали толстую и надежную крышу, которая не пропускала и капли дождя, и я таким образом все это время оставался сухим.

Ни птица, ни порыв ветра не тревожили эту благоговейную тишину. У меня складывалось впечатление, что я вступил в вакуум, в котором движение отличается быстротой и бесшумностью, так как ему не препятствует воздух, в вакуум, в котором жизнь приостанавливается, как и смерть. От этой сказочной иллюзии не осталось и следа, когда я вдруг наткнулся на следы человека, ясно отпечатанные на влажной сырой земле. Две — три пары следов человеческих ног, отличавшиеся друг от друга по форме и по размерам. Их оставили здесь совсем недавно. Вначале, вероятно, шел ребенок, а за ним мужчина с женщиной. Я ускорил шаг.

Полоска опалового неба, просквозившая между колоннами стройных деревьев, подсказала, что я нахожусь на лесной опушке. С левой стороны до самого горизонта простиралось болото, застывшее словно ледяная штормовая волна. Справа оно постепенно уходило ко дну долины, где стремительные воды реки облизывали валуны, сжимавшие русло. Там, где долина сужалась, через реку был переброшен на большой высоте узенький мостик, и я увидел противоположный берег, скрытый за густой завесой листвы растущих на склоне берез. Прямо впереди меня была величественная, похожая на палатку, гора, возвышавшаяся над другими, меньшими вершинами, — это и был горный хребет Бен Тор.

Мое внимание вдруг привлек мост. Вероятно, это и есть «верхний мост», а посему эта местность была тем открытым болотом, где Джонни Стоктон исчез перед изумленным взором Мориса Шарпантье. Я обвел медленно взглядом голый склон, протянувшийся от линии горизонта к реке, — и задержался где-то посередине. Там, на расстоянии около мили, за рекой, что-то двигалось.

Это, конечно, не пастух, решил я, так как поблизости не было видно ни собак, ни овец. Может, это егерь. Или самка оленя, отбившаяся от стада. Или… в голове против воли промелькнуло воспоминание о человеческих следах, оставленных на тропинке позади. Я пошел вперед прямо по болоту.

Я находился приблизительно на расстоянии около полумили от движущейся фигуры, когда вдруг увидел то, что принял за пригорок, — что-то вроде бородавки на гладкой поверхности болота, образованной, несомненно, либо кучей сросшихся под землей корней, либо скрытым под почвой валуном. Этот предмет был такого же цвета, что и окружающий его вереск, и, подойдя поближе, я увидел, что на нем растут сорняки и кустарники. Только приблизившись вплотную, я понял, что это — творение рук человеческих, — тут возвышались стены определенной высоты, и все сооружение занимало около пяти квадратных футов. Оно было круглым, грубой формы, без крыши и с отверстием в одной из стен. Прильнув к отверстию, я услыхал чей-то ленивый голос, который насмешливо меня поприветствовал.

— Доброе утро! Вы рано встаете. Я же говорил, что мы скоро встретимся.

Это был Шарпантье. Он стоял в этом загоне, небрежно опираясь на дальнюю от меня стенку. Я не удостоил его взглядом. Все внимание я сосредоточил на высокой, хрупкой фигурке женщины, стоявшей рядом с ним в куртке и охотничьей юбке домашнего вязания. На голове у нее не было шляпки, и эта миленькая, правильной формы головка с венцом блестящих заплетенных лентами волос, привлекла бы к себе мой взор в любой точке земли.

Она резко повернулась.

— Ах мистер Данбар, как я рада, что вы оказались здесь. Нам как раз необходима помощь.

— Что случилось? — спросил я, ступив на круг утоптанной земли.

— Вон, посмотрите!

Встав между ними, я последовал за ее взором, брошенным через крутой склон к реке. С этой командной высоты я хорошо видел маленькую фигурку, двигавшуюся по колено в вереске. Как я и думал, она была слишком невелика для егеря. И на ней была куртка того же сливово-коричневого цвета, что и вереск, и я вообще мог бы ее не заметить, Даже в движении, если бы не непокрытая голова, золотимые волосы, сиявшие даже в пепельной мгле перегруженного облаками неба.

— Это Джонни, — мягко выдохнула Алиса.

Я взглянул на Шарпантье, и наши глаза встретились. У него на губах блуждала слабая улыбка.

— Почему вы были настолько уверены, что мы скоро встретимся?

Он пожал своими грациозными плечами.

— Вы живете в настоящее время в Ардриге, а Ардриг находится на пути к тому месту, где Джонни исчез в последний раз. Было вполне логично предположить, что он вернется к этому месту по этой дороге, если ему взбредет в голову… снова убежать, что вполне вероятно, так как он был доставлен домой против своей воли. А так как мы намеревались следить за ним во время следующей авантюры, возникала вероятность встречи с вами по соседству с Ардригом. Трудно себе представить, что вы несколько дней будете сидеть взаперти в своем коттедже. По правде сказать, меня вообще удивляет ваше решение провести отпуск в этой дыре.

Я снова повернулся к Алисе.

— Это то самое место?

Она кивнула.

— Вот перед вами внизу берег реки под верхним мостом, где дядя Эрик и Морис удили в тот день рыбу. А вот — болото, где гулял Джонни. Поэтому меня и охватило беспокойство. Морис хочет отправиться на то самое место на болоте, где он исчез в прошлый раз. Но мы не можем подойти к нему ближе, иначе он либо заметит нас, либо услышит. Что нам делать, как вы думаете?

— Если бы рядом был Ангус Макхет! — воскликнул Шарпантье. — Только он, этот добряк Ангус, мог бы незаметно подползти поближе к Джонни, и сделать это так, чтобы тот даже не догадался, что за ним шпионят.

— Знает Джонни, что вы следите за ним?

— Нет, не знает. Я встала сегодня утром очень рано. Все в доме еще спали. Я даже не думала о Джонни, так как дядя Эрик запер на ключ дверь в его комнату после того как мальчик заснул. До завтрака еще было далеко и я, одевшись, спустилась по лестнице в кабинет, где оставила накануне одну книгу.

— Чтение перед завтраком! — пробормотал сквозь зубы Шарпантье. — Это куда вреднее, чем курение перед приемом пищи!

— Я хотела как-то отвлечься. С помощью книги. Вдруг я услыхала шум за окном. Я взглянула и увидела Джонни, который спускался по балкону своей комнаты. Я затаила дыхание, опасаясь, как бы он, заметив меня, не упал, но он проявил незаурядную ловкость и действовал уверенно, словно акробат или обезьяна. На высоте приблизительно десяти футов от земли он разжал руки и спрыгнул. Он мягко приземлился, лишь слегка согнув колени, и, вероятно, не причинил себе никакого вреда.

— В это время я спустился с лестницы, — вставил Шарпантье. — К счастью, должен сказать. В противном случае Алиса отправилась бы за ним в одиночку.

— Почему бы и нет? — воскликнула Алиса. — Какая могла мне грозить опасность?

— Думаете, никакой?

Одна из трудностей при беседе с французами заключается в изрядной доле иронии, которой они без всякой меры нагружают обычные слова: «Вы так думаете?» При этом их тон ясно говорит приблизительно следующее: «Вы, конечно, можете об этом думать, дорогая, но все ваши мысли ничтожны и, скорее всего, ошибочны».

Шарпантье, конечно, сглаживал смысл, когда говорил по-английски.

Алиса его проигнорировала.

— Морис подошел к окну кабинета, в котором я стояла. Мы оба видели, как Джонни немного помедлил, а затем бросил долгий взгляд на дом. Он, наверное, думал, что все еще спят.

— Он как-то странно оглядывался вокруг себя, — продолжал Шарпантье. — Думаю, слово «вороватый» в данном случае подходит как нельзя лучше. Даже если бы он был сбежавшим из тюрьмы преступником, он не мог бы вести себя более беспокойно и подозрительно.

— Мы стояли тихо, едва дыша, — добавила Алиса. — На окнах висят плотные шторы, поэтому он вряд ли нас заметил. Оглядевшись, он, видимо, решил, что путь открыт, и быстро зашагал по направлению к Ардригу.

— И вы пошли за ним?

— А что нам оставалось делать?

— Ведь это было ваше предложение, — следовать за ним, выслеживать, но не перехватывать, не так ли? Дядя Эрик считает, что это — превосходная идея. У нас не было времени, чтобы оставить ему записку, даже пару строк. Джонни очень быстро удалялся. Нам повезло, что в кабинете не простое, а французское окно. Мы его просто растворили и вышли из дома.

— Не позавтракав? — спросил я.

Я был ужасно расстроен, что моя идея заставила ее совершить такое длительное, утомительное путешествие на голодный желудок.

— Это неважно, — бодро ответила она. — Самое главное теперь — это Джонни.

— Я просил Алису остаться, чтобы рассказать обо всем дяде, — торопливо добавил Шарпантье. — Я ведь мог и один выследить Джонни. Но она настояла на своем. Может быть, она мне не доверяла, считала, что я не смогу преследовать ее родственника до конца, не проглотив предварительно тост и не выпив чашку кофе!

— Довольно глупо! — сказала она, улыбнувшись. — Конечно, я вам доверяю. Только я считала, что выслеживать кого-то всегда легче вдвоем.

— Значит, никто в Крэддохе не знает, что вы с Джонни ушли из дома и находитесь здесь, на болоте? — уточнил я.

— Когда они увидят открытое французское окно и не досчитаются нас троих, то, конечно, поймут, что мы с Морисом выслеживаем Джонни. Но в таком случае они не будут так сильно беспокоиться, как тогда, когда пропал только один Джонни.

— Должен признать, я был ужасно рад компании мадемуазель, ну а кто не был бы рад на моем месте? — балагурил Шарпантье, не спуская с меня глаз. Тон его явно смягчился, когда он обратился к Алисе.

В его взгляде читалась не только галантность, но и что-то иное, скорее всего, нежность. И это обстоятельство разрушило все мои тщательно выстроенные теории о треугольнике, включающем старого Стоктона и Шарпантье, превратив их в груду камней. Каким я был глупцом! Да захочет ли любой молодой человек взглянуть второй раз на Франсес Стоктон в доме, в котором жила Алиса? Разве я сам не почувствовал гипнотическое притяжение к ней в первую же минуту, когда ее увидел? Шарпантье не назовешь непривлекательным мужчиной, к тому же он, как мне сказали, был внуком старого друга семьи. Несомненно, старик Стоктон с супругой вряд ли будут возражать против такого брака для Алисы. Насколько я понимал теперь, он был ее официальным поклонником.

Если размышлять логично, то у меня не было оснований для ревности. У меня самого не было никаких притязаний на Алису, и я не располагал свидетельствами о том, что он ее любит, за исключением, пожалуй, вот этого случайного единственного взгляда. Но, судя по всему, логика покидала мой рассудок.

Подогреваемый абсолютно безосновательной ревностью, я в своем воображении довольно быстро разработал возможную ситуацию, хотя все ее подробности оставались догадками чистой воды. Можно ли совместить все это с ноткой личного интереса, прозвучавшей в голосе Шарпантье, когда он говорил о своем «сожалении» в отношении Франсес Стоктон? Может, Шарпантье встретил Франсес на несколько недель или месяцев раньше, чем Алису? В таком случае он мог просто флиртовать с Франсес, чувствуя, как ею пренебрегает, явно недооценивая, ее супруг, а когда встретил Алису, то без памяти влюбился в более молодую и красивую женщину. Это — достаточно опасная ситуация, и она вполне может объяснить царящую в доме напряженность: треугольник, включающий двух женщин и Шарпантье, а старый Стоктон обретается где-то вдали, как дополнительный загадочный фактор. Фактически получается не треугольник, а четырехугольник. Но такое в жизни случается. Я знал об одном отвратительном случае, когда мужчина женился на дочери замужней женщины средних лет, которая была его любовницей все те годы, когда ее дочь подрастала.

Нужно ли говорить, что такая идея казалась мне тошнотворной, если только ее ассоциировать с Алисой Стоктон. Мне никогда бы и в голову не пришло связывать что-либо недостойное с ней или членами ее семьи — даже с Шарпантье, который все же, против моей воли, мне нравился. А необычное поведение Джонни и признаки подспудного зла в этом доме я ощущал столь же остро, как и лорд Несс.

Все это пронеслось у меня в мозгу за несколько секунд, цепочка, сбиваемых, словно масло, невольных спекуляций, словно нагретый до высокой температуры пар, вырвавшийся из грубых подсознательных его слоев. Но, вероятно, им все же удалось раствориться в сознательном, так как я мыслил вполне рационально: давала ли моя новая теория ответ на загадку Джонни? Алиса сама признала, что она следующая наследница состояния Стоктонов, — она таким образом единственный человек, способный получить какую-то выгоду, случись с Джонни что-то непредвиденное. Но если Шарпантье имеет на нее виды, то, вероятно, и он мог что-то получить в результате устранения Джонни? В таком случае У него появился бы неплохой шанс жениться на наследнице или, по крайней мере, на девушке, располагающей вполне реальной перспективой на получение солидного наследства, а такое никогда не было слишком чуждым для французов.

Я готов был поставить на карту собственную жизнь, так как, по моему искреннему убеждению, Алиса не способна Преследовать этого мальчика ради получения наследства. Но что мне известно о самом Шарпантье, о его истинном характере? Впрочем, я сам знал о себе очень мало, так как всегда предполагал, что не способен к ревности… Чтобы устранить, вовсе не обязательно брать Джонни в заложники или убить его. Достаточно заставить его стать чужим в собственной семье. Достаточно представить его неисправимым невротиком, неспособным вступить в наследство. А это, по сути дела, уже достигнуто. Стоктон, несомненно, начинал думать о Джонни как о человеке неуравновешенном, тем более что мальчик не был его сыном, а лишь племянником, и по степени родства никак не был ближе самой Алисы. Шарпантье утверждал, что большая часть состояния Стоктонов складывалась из гонораров Франсес за книги, написанные ею под псевдонимом Марджори Блисс, — но у меня, кроме слов самого Шарпантье, никаких доказательств тому не было. Может быть, он намеренно вводил меня в заблуждение. Являясь учителем и воспитателем мальчика, Шарпантье имел немало возможностей воздействовать на его сознание, оказывать влияние на его чувства. И ведь Шарпантье сам привез в дом книгу по особой философии Уго Блейна, книгу, которая, несомненно, оказала сильное воздействие на Джонни и стала источником, питающим его цинизм и нигилизм.

Я решил получше присмотреться к личности Шарпантье.

— Приходилось ли вам встречаться с Уго Блейном еще, кроме той встречи в Риме?

— Одной вполне достаточно, — ответил он, немало удивившись резкой смене темы беседы. Но отвечал с прежней любезностью: — Все это дело было похоже на сон. Мне посчастливилось войти в Рим одному из первых. В то время я был офицером связи при американской армии. Была ночь, и я ухитрился заблудиться. Я очутился на одной из узеньких улочек в Трастевере, где, как утверждают, еще сохранились несколько капель старинной римской крови. Помню стены, ступени на улице, какую-то арку. Вдруг я услыхал шум и испугался, думая, что может подвернуться партизан-фашист. Я включил фонарик, и вдруг из темноты проступило тонкое, впалое лицо с циничным, презрительным выражением. Мне почудилось, что прошли многие годы. Это было равносильно встрече с тем, кого вы знали с детства, тогда, когда вы уже пожилой человек. Блейн был заметной фигурой во Франции в конце двадцатых — начале тридцатых годов. Хотя я никогда особенно им не восхищался, но все же воспринимал его довольно серьезно.

— Вы хорошо его знали, Морис? — поинтересовалась Алиса.

— Нет. Я до этого встречался с ним только раз. Несмотря на свой признанный авторитет ученого, он никогда не выражал никакого желания встречаться с коллегами, так как они обычно были менее кредитоспособными, чем он. Он не бывал со своими причудами ни на Монпарнасе, ни на Монмартре, не было видно его и в Сорбонском квартале, где мы занимались изучением философии в кафе со стаканчиком мороженого на столике. Но появлялся он со своими соотечественниками в баре отеля Ритц. По словам моего отца, Блейн постоянно посещал посольства на улице Сент-Доминик и частные отели на авеню Фош. Впервые я встретился с ним в Монте-Карло, на обеде, на который были приглашены несколько таких бедолаг, как я, чтобы придать застольной атмосфере какой-то литературный колорит. Большинство гостей составляли представители биржи и сената, а также нескольких наполеоновских герцогств — этой наиболее отвратительной части Франции, — что-то от Пруста вперемешку с Бальзаком. Но Блейну это нравилось. Он на самом деле верил, что это и есть элита, сливки цивилизованного общества. Но их ничто не отличало от банды головорезов или шайки проституток, кроме значительных денежных средств. Там бывал Стависки[4]. И Чиаппе [5]. Уже одно это говорит о многом. В какой-то степени все это такое же вырождение, как и нацизм.

Все это мгновенно пришло мне на память, когда я смотрел на это слабое, злое лицо, освещенное лучом электрического фонарика. И я неожиданно выпалил:

— Вы — Уго Блейн!

Он был страшно доволен тем, что его узнали. Я долго с ним беседовал. Он не изменился. Он был настроен ревниво, в скандальной манере по отношению к войне, он считал, что она лишила его огней рампы. У меня не хватило духа сказать ему, что мир начал утрачивать интерес к его личности еще в 1929 году. Его идеи забыты во времена депрессии, не говоря уже о войне. Он этого никак не мог понять. Он на самом деле верил, что его идеи обладают вечной ценностью. Он надеялся издать новую книгу в Америке. Он признавался в великом своем восхищении личностью Муссолини. Но старика не поняли. Я осознал это вскоре после вторжения итальянцев на Лазурный берег, поэтому я не предложил ему плитку шоколада, лежавшую у меня в кармане, как намеревался сделать перед этим, когда увидал его. Он дал мне свой адрес — убогое пристанище неподалеку, — и попросил меня помочь ему связаться с его издателем в Америке. Я честно проинформировал американские власти о его существовании, так как он все еще оставался американским гражданином, но мне очень хотелось, чтобы он узнал о том интересе, который они к нему проявили. Американский майор из администрации, к которому я обратился, просто сказал: «Кто, черт возьми, этот Уго Блейн? В настоящий момент меня больше волнует проблема водоснабжения!» Однажды, когда мне нечего было делать, я снова отправился к его убогому жилищу, но его уже там не было. Он уехал. Никто из соседей не знал, что с ним сталось, а я не испытывал особого интереса к дальнейшим расследованиям. Но теперь мне хотелось бы знать, что с ним произошло…

Я внимательно выслушал эту любопытную историю, у меня на то было несколько причин, но Алиса в это время не спускала глаз с далекой фигурки Джонни. Вдруг она нетерпеливо воскликнула: «Да наблюдайте же за Джонни, Морис! Что он там делает?»

— Кажется, он что-то там ищет, — ответил Шарпантье.

Мальчик теперь находился на расстоянии более полумили, за рекой. Опустив голову, он передвигался взад и вперед, словно ищейка, пытающаяся взять след.

— Если бы подойти к нему поближе! — вырвалось у Алисы.

— Вам повезло, вы нашли чудный пост наблюдения, — сказал я. — Для чего нужно это сооружение?

— Укрытие для отстрела тетеревов, — объяснил Шарпантье. — Его стены снаружи покрыты торфом, поэтому птицы и не подозревают, что это убежище построено человеком. Правда, здесь со времен войны не организовывалась охота, но, насколько мне известно, Ангус Макхет дополняет скудные пайки в Инвенторе любой живностью, которую здесь подстрелит.

— Но что же ищет там Джонни? — чуть слышно пробормотала Алиса.

— Если то место, с которого он исчез в прошлый раз, — уточнил Шарпантье, — то напрасно старается. Это произошло гораздо восточнее.

Шарпантье не спускал глаз с Алисы. Такое подчеркнутое к ней внимание казалось мне излишним.

— Я могу точно показать ему это место.

— Каким образом? — строго спросил я.

— Видите вон то высохшее дерево на этой стороне реки? Прямо от него проведите прямую и вы упретесь в большой, похожий на яйцо, валун. Видите? Теперь представьте, что камень — это циферблат, минутная стрелка второго указывает на двадцать минут второго. Следуйте за воображаемой стрелкой на расстоянии приблизительно пятидесяти метров, и вы попадете точно на это место. Я его отыскал. На нем ничего особенного не было.

— Значит, ту картину, которую вы видели при исчезновении Джонни, профессиональный фотограф назвал бы «перевернутым изображением»?

— Да. Тогда я находился ниже его, на берегу реки.

— Не замечаете ли вы чего-нибудь нового с этого угла, чего не заметили, когда находились внизу?

— Н-е-е-т.

Он как-то странно растянул это слово. Может быть, он все же что-то заметил? Если это так, то значит, он не хотел мне об этом говорить. Достаточно было одного взгляда на его плотно стиснутые губы и непроницаемые глаза, чтобы в этом убедиться.

— Нужно что-то предпринять! — закричала Алиса. — Джонни подходит все ближе к этому месту!.. А если что-нибудь произойдет?

— Ну, Данбар? — обратился ко мне Шарпантье. В то глазах заплясали озорные искорки. — Ведь вы автор этой стратегии — выследить Джонни, наблюдать за ним издалека. Не принадлежите ли вы к когорте тех полководцев, которые слепо цепляются за свой план военных действий независимо от того, что предпринимает противник?

— Я дала обещание дяде Эрику, что буду следовать за Джонни и не мешать ему, — сказала Алиса. — Вы, кстати, тоже, Морис. Теперь нельзя идти на попятный.

Шарпантье пожал плечами.

— Как вам будет угодно.

— Но что-то все же следует предпринять, — вмешался я. — Один из нас может незаметно подкрасться к Джонни, а двое других в это время будут продолжать наблюдение с этой точки. Вряд ли он сможет «провалиться», когда за ним ведется наблюдение с двух разных точек.

— Один из нас? — переспросил Шарпантье. Его глаза с пляшущими искорками приобрели особенное выражение. — О ком речь? Само собой разумеется, не об Алисе. Я сам в охотники, выслеживающего зверя, не гожусь. Значит, один из нас — это вы, мистер Данбар.

Мне вовсе не нравилась эта идея — оставить Шарпантье наедине с Алисой. Но мне не нравилась и другая — позволить ему преследовать Джонни в одиночку.

— Я ведь меньше вас обоих, — сказала Алиса. — Если я притаюсь и начну медленно двигаться вперед…

Но мы с Шарпантье бурно отвергли ее предложение, единодушно наложив на него вето.

— Особой опасности здесь, конечно, нет, — добавил Шарпантье, — но идти туда должен либо Данбар, либо я, — на всякий случай, если вскроется что-то более важное в этом «деле Джонни», чем мы подозреваем.

— Что, черт возьми, вы имеете в виду? — с негодованием уставилась на него Алиса.

Он притворился, что не слышит ее.

— Бросим жребий, — сказал он, вытаскивая из кармана полукрону. — Если решка, иду я.

— А не поручить ли бросить жребий мисс Стоктон? — предложил я.

Шарпантье рассмеялся.

— Однако, мой друг, вы суеверны!

С чисто галльским поклоном он передал монету Алисе.

Она приступила к выполнению обязанностей сибиллы весьма серьезно. Перед тем как испросить совета у богини, она сняла перчатки. Монета, величиной с наш пятидесяти-центовик, взлетела в воздух и упала ей на ладонь, и она мгновенно сжала ее в кулаке. Затем, разжав пальцы, она протянула ее мне. Решка!

Шарпантье не на шутку огорчился.

— Везет вам, Данбар. Вы только генерируете идеи, а осуществлять их должен кто-то другой. Если Джонни разоблачит меня, то, надеюсь, вы объясните мистеру Стоктону, что именно вы настояли на перехвате мальчика.

— Беру всю ответственность на себя, — решительно сказала Алиса. — Я бы не пошла на это, если бы Джонни не оказался в опасной близости от того места, где он исчез в прошлый раз. Все это мне очень не нравится.

— Отлично. Ну тогда «Au revoir!»

Шарпантье отдал рукой воинский салют. Выскользнув через брешь в земляной стене, он, низко наклонившись, начал продираться через кусты. Ничего не было видно, даже его головы. Вероятно, Шарпантье, говоря о своих качествах охотника, выслеживающего зверя, сильно поскромничал. Он легко нес вперед свое тело, бесшумно ступая по земле. Почти совсем не слышался треск ломаемых веток. Любой порыв ветра наделал бы гораздо больше шума. Очень искусно, вдумчиво, выбирал он самые густые делянки среди вересковых зарослей, самые густые поросли. Он либо брал уроки по выслеживанию зверя у Ангуса Макхета, либо прошел курс тренировок «коммандос» во французской армии, где его научили бесшумно подкрадываться к вражескому часовому. Вскоре мы уже не видели никаких признаков его продвижения с того места, где остались вдвоем с Алисой.

— Нужно было пойти вместе с ним, — сказала она, с тревогой всматриваясь туда, где скрылся Шарпантье.

— Нам лучше следить отсюда за передвижениями Джонни, — возразил я.

Мальчик, по-прежнему низко опустив голову, что-то выискивал на земле.

— Что он там ищет? Стал бы он выбираться из запертой комнаты до завтрака, чтобы отыскать то, что потерял там накануне?

— Только в том случае, если это — нечто весьма для него важное, — ответил я. — А то, что важно для ребенка, для нас может не иметь никакого значения.

— Вы считаете Джонни ребенком? — Ее глаза посерьезнели. — Ему четырнадцать. А в таком возрасте мальчик уже не совсем ребенок.

Хотя я убеждал ее не спускать глаз с Джонни, сам не мог оторваться от ее лица. Мягкая зелень домотканого платья так шла к ее нежной коже и яркому, почти бронзовому цвету каштановых волос. Стоя рядом с ней в этом чистом, лишенном теней сером пространстве, я четко видел текстуру ее кожи, нежную, словно самый изысканный и тонкий китайский шелк. Я краснел, чувствуя, как неровно бьется у меня сердце. Боже, и это всего вторая наша встреча!

Вдруг моя память унеслась на десятилетие назад, к лекции в одной аудитории, в которой угрюмый профессор новейшей психологии нудно вбивал нам в головы одну из своих любимых догм:

«Не существует такого понятия, как любовь с первого взгляда. Грубое половое влечение может возникнуть с первого взгляда, но оно не имеет ничего общего с любовью, о чем вам может убедительно рассказать любой зоолог. Комплекс человеческих чувств, вульгарно называемый "любовью", — это, по сути, конечный продукт многолетнего совместного опыта и общих воспоминаний. У любви нет других более вразумительных определений. Если говорить с научной точки зрения, то невозможно любить кого-то в точном смысле этого глагола, если только вы не общались на постоянной основе с этим человеком по крайней мере лет пять, хотя десять или даже двадцать приводят к лучшему результату».

К несчастью для науки, у меня не было ничего грубого в чувствах к Алисе Стоктон. Они не могли бы стать более сложными, более нежными или тревожащими, знай я ее пятьдесят или даже сто лет. Она вдруг пробудила все мои пять чувств, и они получили легкие стимулы от почти болезненной ее яркости, что бывает с человеком в момент физической опасности. В то же время ее присутствие рядом затуманивало, смущало мое сознание, словно я выпил на один коктейль больше, чем требовалось.

И нужно сказать, что она лишь осложнила ситуацию — в тот момент, когда сжала мою руку в своей. Я не ношу перчатки, а свои она сняла, когда подбрасывала монету. Пронзивший меня электрошок от ее теплых пальцев лишил меня на несколько секунд дара речи и способности двигаться.

— Ах! — она сильно сжимала мою руку, но я понял, что этот жест не свидетельствовал о ее нежных чувствах ко мне. Лицо ее побледнело. Она напряженно всматривалась в болото, и глаза ее расширились от ужаса. Ее рука могла бы сжать любой предмет, оказавшийся в этот момент рядом.

Я с трудом приходил в себя.

— Что случилось?

— Разве вы не видели? — резко сказала она, убрав свою руку. — Где Джонни?

Ее слова, произнесенные с укором, тут же разрушили все очарование, которому я бессознательно поддался. Я начал напряженно всматриваться в предгорный скат под нами. Там не было никаких признаков фигуры со склоненной головой, которая шныряла между кустов несколько секунд назад. Я повернулся к ней.

— Где вы в последний раз видели его?

Она дала тот ответ, который я ожидал и которого очень боялся.

— На том самом месте, где он, по словам Мориса, исчез в предыдущий раз.

В дальнейшем укрытии не было смысла. Мы побежали вниз по склону. Я все увеличивал шаг, и она с трудом поспевала за мной.

— Все произошло так, как описывал Морис, — доносился ее голос из-за спины. — Только что он был там, и вдруг — исчез!

Я сбавил шаг, чтобы она меня догнала.

— На нем была куртка верескового цвета, и она сливалась с этим болотом, — сказал я. — Если бы он не двигался, то мы наверняка бы его потеряли раньше. Может, он сейчас просто остановился, может, притаился, притворился, что спит.

— Но и в этом случае я бы увидела его волосы, — тяжело вздохнула она. — Они у него такие яркие, блестящие…

Мы подошли к этому злосчастному месту. Высохшее дерево и громадный валун, на которые указал Шарпантье, стали для нас довольно точными координатами. Мы старательно, шаг за шагом, обошли весь участок, точно так, как это делал сам Джонни несколько минут назад. Мы ничего не обнаружили, кроме зарослей крапивы и вереска, а также одного колючего куста, который впился мне в руку, словно рассерженная кошка. Не было никаких следов, так как земля там была усеяна пробивавшимися на землю корнями и густыми сорняками. Я поднял голову, чтобы еще раз оглядеть весь окружающий пейзаж. Как говорил Стоктон, он был удивительно, необычайно пустынным. На сей раз не было ни солнца, ни ветра, на тетерева, — одно голое болото, простирающееся от реки до длинного четко очерченного хребта, возвышающегося под низким бледным небосводом. Трудно было себе представить более пустынное, более заброшенное место. Здесь слышался единственный звук — сдавленное пофыркивание быстрого течения реки Тор у подножия горы, которое в этой горловине пыталось перепрыгнуть через самое себя в торопливом стремлении поскорее Добраться до Далриады и соединиться с морской пучиной.

Вдруг лицо Алисы еще больше побледнело.

— А где Морис?

Я-то совсем о нем забыл. Вновь я начал шарить взглядом по склону. День был безветренный, кусты стояли неподвижно. Набрав полные легкие воздуха, я закричал: «Шар-пан-тье!! Где вы?» Но мне не ответило даже передразнивающее обычно всех эхо.

Теперь уже я взял руки Алисы в свои. Они были холодные и сильно дрожали. Ее глаза были похожи на глаза

Джонни, когда он пристально глядел на луч от моего фонарика, — бледные и блестящие, похожие на стекло, в которых царил страх на грани истерики.

— Но вы же понимаете, что всему этому должно быть какое-то простое и резонное объяснение, не правда ли? — попытался утешить ее я.

Она молча кивнула, но страх не покидал ее.

— Всегда для любого явления имеется свое объяснение, — продолжал я. — Внешние проявления могут озадачивать, даже пугать, но ведь это только внешние проявления. Они не в счет.

С облегчением увидел я, что на ее бледные щеки постепенно вернулся румянец. Высвободив руки из моих, она улыбнулась:

— Знаете, мне кажется, что вы гораздо больше похожи на шотландца, хотя вы и американец.

— Почему?

— Вы так логичны! Когда шотландцы не находятся в плену мистики, они — самые рационально мыслящие люди в мире.

Может, ей не нравились рационально мыслящие люди? Она продолжала, по-прежнему мягко улыбаясь:

— У вас шотландское имя, не так ли?

— Да. Был когда-то в пятнадцатом веке поэт, которого так звали. Я всегда тайно надеялся, что он — мой далекий родственник, но это имя настолько широко распространено, что я отказался от всякой мысли о родстве с ним.

— Вы имеете в виду автора «Плача по создателям»? Да, было бы приятно оказаться его родственником. Шотландия — маленькая страна, может быть, вы на самом деле кем-то ему приходитесь, не зная ничего об этом? Надеюсь, вы не обиделись на меня за то, что я назвала вас рационально мыслящим человеком?

Я вновь заметил страх у нее в глазах, и ее голос стал еще тише.

— Приятно, когда именно такой человек находится с тобой рядом в такой момент. Ну, что мы намерены предпринять?

И я, и она, оба мы оказались совершенно беспомощными. Но ведь нужно что-то делать! Я решил ухватиться за соломинку.

— В каком направлении шел Джонни, когда вы видели его в последний момент?

— На запад, по направлению к озеру.

— Ну тогда я отправляюсь на озеро в поисках Джонни. Но вначале я отведу вас домой, в Крэддох.

— Озеро? Вы думаете, он пошел туда? Но каким образом?

— Крадучись, через кустарник вереска, как Морис.

— Но я бы непременно заметила движение веток, даже если бы и не видела самого Джонни!

— Не знаю, как и что он сделал. Но единственный «ключ», которым мы располагаем, — это то направление, в котором он шел до исчезновения. Поэтому я намерен пойти за ним.

— Почему бы мне не пойти вместе с вами?

— Кто-то же должен сообщить вашим дяде и тете о том, что произошло?

— Итак, вы предлагаете мне более трудную роль, — вздохнула она. — Мне ужасно неприятно говорить об этом с дядей Эриком, он всегда такой чувствительный… Как и вы. Но тетя Франсес… — Ее голос вдруг стал каким-то далеким, еле слышным.

Перед моими глазами вдруг предстал образ этой женщины с большими глазами, в которых отражались невыносимые страдания, которая, сидя на камнях в этой покинутой деревне, с отчаянием в голосе говорила: «Не знаю, что я буду делать… если потеряю Джонни».

— Но ваша тетка нуждается в вашей поддержке. Ваш Дядя, вероятно, сможет организовать поиски Джонни.

Я намеренно старался быть «чувствительным», так как иного выхода не было.

— В таком случае почему я не могу вернуться домой одна? Если вы меня проводите, то потеряете уйму времени. А сейчас важна каждая минута.

Бросив взгляд на сливово-коричневое болото под тяжелым серым небом, я сказал:

— Одна? Здесь? Ни за что! И вы задерживаете меня своими спорами…

Но когда перед нами открылся Крэддох-хауз, она тут же оживилась и начала настаивать, чтобы я здесь ее оставил. Я не мог не уступить. Стоя неподалеку от маленького парка, я следил за ее удалявшейся фигуркой до тех пор, пока она благополучно не исчезла за массивными дверями. Потом я вернулся туда, откуда пришел. Вся дорога туда и обратно заняла не больше получаса. Несомненно, след Джонни был еще теплый…

Путь через лосиный лес мне показался короче после того как я его проделал в третий раз. Когда я дошел до болота за ним, то окружившая меня пустота, казалось, надсмехалась надо мной, как и Шарпантье с его неизменной улыбочкой. Вновь я громко позвал его по имени. Мой крик показался мне писком в этом необозримом пространстве тишины, вереска и застывших гор. Я спустился к берегу реки с глубоким чувством неудовлетворенности. Во мне бунтовал американец. Все это шотландское высокогорье наводнено призраками. Здесь скопилось слишком много истории! Интересно, есть ли у этого болота собственная история…

Я быстро зашагал вдоль берега реки. Постепенно долина сужалась; ее края становились все более покатыми и высокими, переходя в отвесные горы, но все же узенькая тропинка упорно вилась рядом с рекой. Неужели Джонни проделал весь этот путь в одиночку? Но куда же он мог еще пойти? Только верхний мост вел к дороге на север; Алиса видела его там. Если бы он отправился на юг, то непременно пришел бы к нашей засаде на вересковом болоте. Она, конечно, это заметила бы. Вряд ли он пошел на восток, к собственному дому в Крэддохе, или направился к Ардригу, тем более сейчас, ведь его пристанище теперь мне стало известно. Он наверняка пошел на запад, к озеру. Больше ему некуда идти, и Алиса была уверена, что он шел в этом направлении, когда… он… исчез. Мне не нравилось это слово со всеми его фольклорными полутонами. Мысленно я заменил его более удобной, широко распространенной фразой: пропал из вида. Только… как это ему удалось сделать на обширном болоте, открывшем свою голую грудь небу?

Долина заканчивалась скалистым проходом, похожим на узкий конец раструба, где сжатый со всех сторон Тор уже был не рекой, а чередой свирепых порогов. Здесь тропинка превращалась в узкий скальный выступ. Со всех сторон скалы закрывали мне вид, и я не знал, что меня ждет впереди. Только обогнув последний, я увидел перед собой такую величественную картину, что остановился, очарованный ее несравненной красотой.

Яркий, сочный луг мягко по склону спускался до самой кромки реки, где росли кучками, стоя близко друг к другу, словно собранные в гроздья, сосны. За ними лежало озеро Лох Тор, словно громадное блюдце в кольце скалистых гор, вырастающих прямо из его берегов со всех сторон, кроме той, где находился луг. На его блестящем зеркале царило мертвое спокойствие, на его поверхности не было видно ни одной морщинки ряби. Оно было вровень с берегами и отличалось каким-то скучноватым оловянным блеском. По его южному берегу была проложена тропинка, там, где берег постепенно отлого спускался; но она резко обрывалась там, где начинались потрясающие гранитные скалы Бен Тора, выходящего прямо из воды. Ни на западе, ни на севере не было видно ни тропинки, ни места, куда могла ступить нога. С дальнего конца озера начал наступать довольно прозрачный туман. Словно это его воды дышали в холодном воздухе, и пар был хорошо виден. В этом безветренном пространстве озеро было похоже на мираж — спокойное, бледное, блестящее, почти осязаемое, — таким обычно предстает видение недосягаемой воды перед изнуренным жаждой путником. Я старался передвигаться как можно тише и восхищаться красотой только шепотом, опасаясь, как бы вся эта картина перед моими глазами не исчезла. Алиса назвала меня «рационально мыслящим», но все же я бы совсем не удивился, если бы Тод Лапраик или же это дитя тумана Роб Рой Маккрегор вдруг вышли из белых испарений и окликнули меня. Ни одно место в мире не производило на меня такого острого впечатления заколдованной тишины. Ни одна дорога сюда не вела, только скалистые тропки и бурлящие пеной пороги. Луга и само озеро были закрыты от людей высокой стеной, нагромождением утесов и скал. Я вздрогнул от одной мысли о том, что здесь творится зимой, — горы, покрытые альпийской белизной, снежные обвалы, обрушивающиеся на узкий проход, река под ледяным панцирем. Даже сейчас, в августе, это было такое место, где человек, привыкший к сутолоке больших городов, чувствовал себя погребенным заживо. Могло ли это колдовское место таить в себе секрет, который так сильно подействовал на Джонни?

Вдруг я увидел сквозь стволы деревьев стены фермерского коттеджа, о котором мне говорил Стоктон. Это был тот дом, в котором жил жаждущий уединения «иностранец». То уединение, в котором он пребывал, я уже увидел. Но что это за человек? У меня были две причины, чтобы Повидать его. Медленно я начал спускаться со склона.

Не слышалось лая собаки. Никто не вышел мне навстречу. Возле дома не было сада. Всего несколько надворных строений и небольшой одноэтажный коттедж, похожий На высеченный из гранита куб, стоявший между соснами — Часовыми высаженными здесь явно для защиты от холодных ветров.

На двери даже не было звонка. Но висел дверной молоток в виде бронзового черта, отвратительная, несколько деформированная фигура, которая, казалось, корчилась и извивалась прямо на глазах. Я взял черта в руку и загромыхал им по двери.

Никто не отвечал. Я снова постучал, посильнее. Еще. Никаких звуков не доносилось из-за этих гранитных стен. Вдруг дверь широко распахнулась.

В узком проходе стоял человек. На нем был потертый халат из украшенной фигурками фланели темно-голубого и серого цветов. На отвороте были заметны следы от сваренного всмятку яйца. Он немного сутулился. Лицо его было обрамлено пушком песочного цвета. Глаза у него были яркие, хитрые, цвета льда. Щетина под носом сильно смахивала на мышиные усики. Его губы искривились в жеманной, самодовольной улыбке, в которой сквозила насмешка.

— Что вам угодно? — спросил он, и его глаза открылись чуть пошире, когда он заметил на мне военную форму.

Я ответил довольно грубо:

— Прежде всего я хочу знать, кто вы такой.

Мы разглядывали друг друга. Я был значительно выше его и значительно массивнее. Если бы он попытался захлопнуть дверь у меня перед носом, я бы запросто пресек все его действия. Посмотрев мне в глаза, он понял, что я не позволю с собой шутить.

Он наклонил голову.

— Когда вы постучали в дверь, я думал, что пришел тот мальчуган, который приносит мне продукты, — ворчливо сказал он. — В противном случае я бы ни за что не открыл. Но я ничего здесь не прячу.

— Тогда кто вы такой? — строго спросил я.

— Разве вы не знаете?

Мой вопрос его, по-видимому, забавлял. Его плечи слегка затряслись от приступа смеха. Он не был похож на того черта, изваяние которого выбрал для своего дверного молотка, — нет, он не был карликом, не извивался и не корчился передо мной.

— Неужели вы на самом деле не знаете? — закудахтал он. — Когда-то я был вашим соотечественником, и меня повсюду хорошо знали. — В голосе у него послышалась нотка самодовольства. — Причем очень хорошо знали! Будь вы немного постарше, вы, несомненно, узнали бы меня. Я — Уго Блейн.

Глава восьмая

Эта встреча была похожа на то, что он увидел, когда перед ним из-за выступа скалы открылось озеро, — теперь у него перед глазами расстилалась обширная панорама, предоставлявшая ему массу новых впечатлений. Книга Блейна, обнаруженная в комнате у Джонни, встреча Блейна с Шарпантье в Риме, и вот теперь перед ним предстал сам Блейн, который, оказывается, живет всего в нескольких милях от дома в Крэддохе. Не может быть никакого сомнения в том, что все это фрагменты единого целого…

У меня не было времени на раздумья. Блейн не спускал с меня глаз. Он заметил мой пытливый взгляд.

— Значит, вам мое имя ни о чем не говорит? — спросил он, довольный, словно глупый ребенок.

— Меня зовут Данбар, — сказал я. — Можно зайти на несколько минут?

— Я не могу вас остановить насильно, — ответил он и, повернувшись, зашлепал по узкому коридору в своих домашних туфлях без каблуков.

Закрыв за собой дверь, я последовал за ним. Мы вошли в комнату с низким потолком и двумя окнами, выходящими на озеро. В какой-то момент я позавидовал его прибежищу. Открывавшийся отсюда вид был достоин той цены, которую ему пришлось заплатить за одиночество и все неудобства. Только на его месте я бы расширил оконные проемы. Строитель этого дома, вероятно, больше заботился о сохранении тепла зимой, чем о виде на природу и свежем воздухе летом. Он пробил в стене окна всего фут в ширину и два — в длину, да к тому же они затемнялись толстой гранитной стеной.

Комната была самой примитивной из всех, которые мне Доводилось видеть в Ардриге, — это была одновременно кухня и гостиная. Большой камин предназначался как для приготовления пищи, так и для отопления, вода подавалась в кран с помощью ручного насоса. Зола забивала камин, в Раковине высилась гора грязной посуды. Три твердых деревянных стула, небольшой круглый стол и пара керосиновых ламп, судя по всему, были неотъемлемыми частями коттеджа. Раздвижной карточный столик, на котором лежали какие-то бумаги и газетные вырезки, скорее всего, принадлежал лично Блейну. Как и полуоткрытый деревянный ящик, из которого вываливались время от времени книги прямо на пол. Кроме того, там стояло плетеное кресло с подушкой, единственное удобное сиденье во всем доме. Он постарался опередить меня и захватить желанное кресло, хотя я вовсе на него не претендовал, так как подушка на нем была такой же грязной и засаленной, как и все прочее в этом жилище.

Он закрыл свои костлявые голые колени шелковым одеялом и потянулся через карточный столик за табаком и папиросной бумагой. Его узловатые, окрашенные никотином пальцы начали проворно сворачивать сигаретку, просыпая табачные крошки. Все это время он внимательно меня изучал, не расставаясь с самодовольной, жеманной улыбочкой на губах.

Я стоял спиной к камину, медленно переводя взор с поразительной красоты буйствовавшей за окном природы, к царившей в комнате неустроенности и грязи.

Блейн следил за моими глазами.

— Там, где все ласкает глаз…

— Лишь гнусен человек… — закончил я строфу, выражая тем самым свое согласие с ним.

— Что вы, что вы! Вряд ли это вежливо по отношению к вашему хозяину, мистер… Боюсь, я не разобрал вашего имени…

Он явно издевался надо мной.

— Имя мое для вас не имеет значения, — ответил я. — К тому же я не считаю вас своим хозяином.

— Почему же?

Лизнув край бумажки желтым языком, он сунул сигарету в рот. Он взял в руки зажигалку, настоящий предмет искусства, украшенный золотым орнаментом, но его большие ногти с траурной каймой просто отталкивали. Откинувшись в кресле, он сделал первую затяжку.

— В таком случае, как говорят латиняне, когда хотят поскорее от кого-то избавиться, какому счастливому обстоятельству, приведшему к этому неожиданному визиту, обязан я?

Я решил прибегнуть к тактике шока.

— Где Джонни Стоктон?

Жеманная его улыбочка мгновенно улетучилась. Его глаза сузились, прищурились. Сигарета, которую он стискивал между пальцами, продолжала тлеть, то затухая, то вспыхивая снова. Вдруг он часто задышал.

— Понятия не имею, о чем вы толкуете.

Теперь голос его уже не был беззаботным, утратил свою первоначальную вкрадчивость. Он был таким же суровым и непреклонным, как и мой.

— Мальчик снова пропал!

— Снова! — Это слово, казалось, потрясло его. Он его даже повторил, правда, шепотом: «Снова»…

— В последний раз его видели, когда он шел в этом направлении. Вам лучше сообщить мне, где он, причем немедленно. Если вы этого не сделаете, придется обыскать коттедж.

— Вы пользуетесь своими низкими преимуществами по отношению к больному, беспомощному старику. — Его голос дрожал. — Я никогда ничего не слыхал о Джонни Стоктоне. Кто он такой?

— Как будто это вам неизвестно! Вы сразу узнали его имя. Я это видел по вашим глазам. Я не верю в совпадения. Не может быть случайностью тот факт, что я обнаружил у него в комнате вашу книгу, а затем выяснилось, что и сам автор живет поблизости. Я не намерен даром тратить время на разговоры. Так вы скажете, где он, или нет? Или мне придется обыскать дом.

— Не знаю. Это правда. Я не знаю, — его голос стал почти неслышным, — и не желаю ничего знать.

— Значит, вы тем самым признаете, что слышали о Джонни?

— Нет! Я ничего не признаю! — Он перешел на крик.

Я встал, подошел к шкафу и резким рывком отворил створку. Он был достаточно большим, и в нем мог поместиться четырнадцатилетний мальчик. Но его там не оказалось, — лишь несколько разбитых тарелок, сломанные кухонные принадлежности и скудный запас провизии. В комнате оставалось еще одно место, где можно было спрятаться. Наклонившись, я протиснулся в камин и заглянул в дымоход. Там ничего не было, я увидел в конце покрытого сажей тоннеля клочок ярко-жемчужного неба. Блейн молча наблюдал за мной. В его глазах ледяного цвета вдруг пронеслись беспокойство и расчет.

Я отправился обследовать коридор. В доме была еще одна комната, спальня, в которой кровать не была ни убрана, ни сложена, ни сбита, — нет, просто на кровати лежала спутанная куча серых грязных простыней и одеял темного Цвета, напоминая логово животного. Эта грязь и беспорядок, насколько я понимаю, не свидетельствовали просто о лени хозяина. Не говорили они и об абстрактном восприятии всего вокруг философом, который не привык поддерживать дом в чистоте даже ради самого себя. Нет, это было свидетельство его поражения. Если мои догадки были верны, то он видел, как гибнут его самые дорогие идеи вместе с крахом стран, членов германской оси, и он теперь как физически, так и психологически, погибал вместе с ними.

В конце коридора я обнаружил еще одну дверь. Открыв ее, я ступил на луг с мягкой травой. Здесь располагались небольшие постройки — коровник, сарай для кур и т. д. — реликвии тех дней, когда здесь стояла процветавшая маленькая ферма. Я ничего не нашел в них, кроме толстого слоя пыли и паутины. Пыль, по-видимому, здесь давно никто не тревожил. Я снова открыл заднюю дверь. Свет прорвался в проем и мутно осветил каменные плиты темного коридора и какой-то валявшийся на полу клочок бумаги. Я его поднял.

Это был обрывок бумажного лис та. Он был испещрен арифметическими задачами в дробях. В качестве знака для десятичного разряда употреблялась точка. На поле был нарисован круг с тремя образующими букву Т прямыми, и написаны буквы Е, I и R, расположенные в круге так, как я видел в тетради у Джонни.

Блейн вопросительно посмотрел на меня, когда я вернулся в его кухню-гостиную. У него на лице вновь появилось обычное выражение лукавой насмешки. Затем он увидел у меня в руке обрывок бумаги. Снова я испытал удовольствие, лишая его привычной жеманной ухмылки.

— Джонни все же у вас бывал, — сказал я ему, не демонстрируя того, что было начертано на бумаге. Я продолжил его муки, сложив бумажку у него на глазах и отправив ее в карман. — Когда он был здесь?

Глаза у Блейна забегали.

— Парочка посетителей на самом деле навестила меня из чистого любопытства, чтобы посмотреть, как живет отшельник.

Было видно, как осторожно он подбирает слова.

— Я не всегда настаиваю на знакомстве с ними и не прошу называть свои имена. Ведь разговаривая с вами, я на этом не настаивал, не так ли?

Я решил играть в его игру, по крайней мере пока.

— Был ли один из этих визитеров мальчиком около четырнадцати лет, светловолосый и голубоглазый?

— Нет, — резко сказал Блейн и принялся скатывать вторую сигаретку. — Если вы читали мои книги, то могли бы понять, что я не люблю детей, это отродье. У меня их никогда не было, и я, конечно, никогда бы не впустил в дом чужого.

— Да, я читал кое-какие из ваших книг, — подтвердил я. — Если мне не изменяет память, то вы не любите почти всех на свете: женщин, детей, бизнесменов, ученых, представителей рабочего класса, латинские нации — несмотря на то, что сами жили во Франции и Италии, — восточные народы, евреев и разных цветных. Если бы всех их уничтожить и предоставить всю планету в распоряжение нескольких состоятельных взрослых особей мужского рода северо-западной европейской породы, выведенных биохимическим путем в стеклянной пробирке, у которых вследствие этого не будет ни матерей, ни детства, ни юности, тогда, по вашему мнению, и наступит век тысячелетнего царства, не так ли?

— Вы искажаете мои идеи! — с обидой в голосе произнес он. — Я возражаю только против того воспитания, которое получают наши дети. Все объясняется расслабляющим материнским влиянием, которое приобрело прямо-таки фантастические масштабы после осуществления так называемой венской эмансипации. Но так было далеко не всегда. Когда пятилетний сынок Джона Эвелина умер, то величайшей похвалой ему послужила ремарка отца: «Он был далеко не ребенок!» Прошло всего сто пятьдесят лет, которые отделяют нас от Эвелина и трескучей фразы, произнесенной Уордсвортом, — «облака славы». Хотя никто не может меня назвать нацистом, или даже сочувствующим нацистам, я должен признаться, что кое-что у нацистов вызывало мое восхищение, — прежде всего это спартанские идеалы в молодежном движении. Гитлер забирал мальчиков из гнездышка гнетущей материнской любви и принимался отливать из них жестоких, беспощадных мужчин уже с семи-восьмилетнего возраста. Я знаю из достоверных источников, что он был знаком с моим взглядом на воспитание мальчиков, и мои концепции оказали влияние на всю его программу. Несомненно, он осуществил на практике принцип, который я всегда поддерживал: воспитание сделает все, абсолютно все. Посмотрите на собак Павлова. Мальчики не отличаются от них большим интеллектом, они отличаются лишь одним — они умеют говорить. Отнеситесь к мальчишке как к говорящей собаке и дрессируйте его, как Павлов щенка, и вы сделаете из него все, что захотите. Манеры, нравственность, чувства, мораль, даже концептуальная мысль — все это суть производные намеренного воздействия. И оно должно быть намеренным, его нужно планировать ради достижения поставленной перед собой цели…

— Какой цели? — переспросил я его.

— Любой цели, если только она заранее спланирована. Я верю в дисциплину ради самой дисциплины. Это очень хорошо для душевного равновесия. То, что вы называете свободой, — вредно для души, так как свободное волеизъявление — это опасное заблуждение, иллюзия. Вы знаете, что у спартанцев были такие же идеи. Спартанские дети жили группами, вдали от родителей, от своих семей. Их приучали вести трезвую, бережливую жизнь, драться безжалостно, даже красть, если нужно, и стоически переносить физическую боль. При соблюдении определенных религиозных обрядов некоторых из них засекали кнутом до смерти, но они при этом не издавали ни звука. Я никак не могу понять, почему столько ученых-классиков, которые пели дифирамбы спартанскому воспитанию, которое долгие годы было для них идеалом, вдруг повернули на сто восемьдесят градусов и начали обвинять нацистов за то, что они проводили в жизнь эти принципы в наше время!

Я молчал, вспоминая ничем не спровоцированную кровавую расправу, учиненную спартанскими юношами над завоеванным народом илотов, что для победителей стало просто спортивной игрой, а также о других извращенных вкусах, нарочно прививаемых им в этом самом оригинальном из всех обществ древнего мира. Мне все меньше нравилась догадка, что Блейн мог оказать влияние на Джонни.

— Мне говорят, что во всем мире дикари никогда не бьют детей, — продолжал развивать передо мной свои взгляды Блейн. — Но разве это доказывает, что цивилизация и дисциплина — это одно и то же? Только женщины распространяли идею, что сильный должен пощадить слабого, потому что они сами всегда были слабым полом. Из этого источника и исходит вся мутная белиберда о демократии и гуманизме.

Я уселся на жесткий стул с прямой спинкой и предался размышлениям о том, как мне выудить правду из этого человека, который углубился в дебри какой-то диссертации о древних спартанцах, когда ему задали несколько простых вопросов.

— Вы знаете Мориса Шарпантье, не так ли?

— Шарпантье? — переспросил он, и кожа на его наморщенном лбу задергалась, как у актера, словно он действительно предпринимал громадные усилия, чтобы все припомнить. — Ах да! Речь идет о молодом французском офицере, который пристал ко мне на улице в Риме. Он, конечно, более интеллигентен, чем большинство солдат. Он читал мои книги и узнал меня в лицо. Отчасти благодаря ему я оказался здесь, в этой глуши.

— Это он предложил вам сюда приехать?

— Нет. — Покрытые никотином пальцы беспокойно теребили край одеяла на коленях. — Просто он упомянул название долины Тор во время нашей встречи в Риме. Он сказал, что намеревается туда поехать, и я тут же подумал: шотландское нагорье! Какое идеальное место, чтобы…

— Спрятаться?

— Мой дорогой сэр! — Блейн опять щедро, вовсю улыбался. — Мне не от кого прятаться, уверяю вас.

— Вот в этом и состоит интересующий меня вопрос, — резко возразил я. — Так вам не нужно скрываться?

— Никаких обвинений на законном основании нельзя выдвинуть против меня, — сказал Блейн и нервно заерзал в кресле. — Я никогда не вел радиопередач с радиостанций стран-участниц гитлеровской оси. Я никогда не продавал им секреты военного характера. Они могут упрекнуть меня только в одном: в том, что я продолжал жить в стране — участнице оси, в Италии, и после того как Соединенные Штаты вступили в мировую войну. Я на самом деле ответил отказом на любезное приглашение нашего посольства помочь мне выбраться из страны после объявления войны. Но я сделал это только по состоянию здоровья. Я человек слабый, и длительное путешествие не могло пойти мне на пользу. Я им все это изложил с предельной ясностью. У них не могло быть никаких сомнений в отношении моей лояльности к своей стране. И когда я все же покинул Италию и решил переехать в Англию, у меня не возникло никаких проблем с получением заграничного паспорта. Все это свидетельствует, что ко мне нет никаких претензий, не правда ли? Но до меня дошли слухи, что эти отвратительные американские газеты публикуют кучу клеветнических статей о моей персоне. И это называется свободой печати! Фактически это патент… патент на убийство человека. Если бы у меня хватило средств, я непременно обратился бы в суд.

— Отрицаете ли вы, что находились на дружеской ноге с фашистами в Италии и вишистами во Франции во время войны?

— Это были чисто социальные контакты, — вежливо ответил он. — Их также поддерживало множество американцев, англичан и французов. В конце концов нельзя бросать своих старых друзей только из-за несогласия с их политическими взглядами, не правда ли? Это отдает доктринерством и отсутствием цивилизованности. При таких условиях общество просто не может существовать.

— Если вы ни от кого не скрываетесь, то почему живете в таком неприступном месте? — спросил я.

Опять у него на губах заиграла жеманно-сладенькая улыбочка.

— Существует большое различие между глаголом «прятаться» и выражением «залечь на дно». Именно это и произошло. Я залег на дно в ожидании, пока все успокоится. Тогда я вернусь в Америку.

Вероятно, заметив скептическое выражение в моих глазах, он продолжал уже более настойчиво:

— По вашему мнению, все это не уляжется? Вы думаете, меня не примут дома? По своей молодости вы можете придерживаться такого мнения. Но это, конечно, пройдет… Все проходит, все… Я даю своим соотечественникам три года на то, чтобы они забыли обо всем, что было в прошлом. Максимум — пять. После этого срока я вернусь на родину. Там меня встретят как героя, и я буду жить счастливо до конца своих дней.

— А вы на самом деле хотите вернуться?

По правде сказать, такое его желание меня сильно удивило.

— Я начинаю скучать по цивилизованным, покрытым никелем котлам для приготовления мяса в высокомеханизированном обществе.

Теперь он чувствовал себя вполне в своей тарелке и демонстрировал болезненную болтливость человека, прожившего немало недель в полном одиночестве. Я не мешал его болтовне, надеясь, что после длительных разглагольствований он позволит себе какую-нибудь важную для меня оговорку.

— Вы только представьте себе. Переносные радиаторы. Черешня в январе, мороженое к завтраку, собственный морозильник, готовящий лед, — все эти вещи очень редко встречаются сейчас в Европе, — только на «черном рынке». Я просто без ума от них. Я подсчитал, что проживу еще около сорока лет. Это означает, что на моем веку произойдут еще по крайней мере две мировые войны. Я предпочитаю наблюдать за ними, находясь в полной безопасности по другую сторону океана. Им не одурачить меня своими митингами в защиту мира и международными конференциями. Я помню Женеву! Будет еще немало других войн. Война — это одна из немногих оставшихся в мире честных вещей, и к тому же она требует мужества. Остановить войну — все равно, что попытаться остановить ветер.

Я навострил уши. Я уже слышал эту фразу от Джонни. Неужели он позаимствовал ее у Блейна?

— Вы на самом дело уверены, что люди так быстро обо всем забудут? — мягко, едва слышно произнес я, чтобы мой комментарий придал ему убежденности и не отвлекал от главного направления мысли.

— Очень многие захотят забыть об этом! — с чувством произнес он. — Новое поколение мальчиков и девочек устало все время слушать о войне, для которой оно еще не созрело; спекулянты хотят, чтобы все забыли, откуда у них взялись деньги; и те, кто тайно выражал симпатии с идеями стран-участников гитлеровской оси. Даже солдаты захотят все скорее позабыть, но в силу прямо противоположных причин. Эта война скоро превратится в старую игру, во вчерашнюю газету. И в новом послевоенном мире найдется место для Уго Блейна, как и в довоенном. Маятник теперь качнулся в мою сторону, и я постараюсь этим до конца воспользоваться, — до тех пор, пока не разразилась новая война.

Конечно, произойдут кое-какие незначительные изменения. Ярлык «фашист» не замелькает вновь, и к нему будут прибегать различные профессора с претензией на респектабельность. Как и другой — «коммунист», насколько я понимаю. Но идеи, скрывающиеся за этими словами, будут продолжать свой непобедимый марш вперед, правда, под другими названиями. Двадцатые и тридцатые годы продли под эгидой «розовых гостиных». Несомненно, сороковые и пятидесятые пройдут под эгидой коричневого цвета Чайных столиков, — нет, не наглого, темно-коричневого Цвета штурмовиков, а приятного, мягкого, даже с бежевым оттенком.

— А почему в таком случае просто не желтого? — воскликнул я.

Но Блейна уже понесло, и он упивался собственным красноречием.

— Вы уже можете встретить их на очень важных постах. Пройдитесь по Пятой авеню в час коктейлей, и, вероятно, вы встретите там немало коричневых оттенков чайного столика, которые немало бы удивили своих друзей, надев настоящую коричневую униформу, если бы только Гитлер выиграл войну. В таких странах, как Норвегия и Франция, которые были оккупированы Германией, эти коричневатые поторопились и вышли в своем истинном одеянии. Вот почему у них было столько неприятностей. Но Америка не была под оккупацией. Поэтому можно только подозревать о существовании таких лиц в Америке, но этого нельзя доказать, и никто об этом никогда не узнает. А они всю свою жизнь будут любоваться собственной виной, которая будет доставлять им тайное развлечение, как это бывает у любителей адюльтера, особенно среди женщин.

— Вы набросали свой портрет художника собственной рукой? — спросил я.

— Попробуйте-ка это доказать! — весело прокудахтал Блейн. — В демократических странах суд настаивает на предоставлении законных норм свидетельских показаний, а против меня нет никаких улик. Только газетный треп. Все это уймется. Я вернусь в Америку даже раньше вас!

— Так скоро?

— Вполне вероятно. Если этого не произойдет, то я попрошу вас передать от меня записочку моему издателю. Мне сейчас позарез нужны деньги. Сообщите ему, что я работаю над новой книгой, которую закончу через месяц с небольшим. В ней нет ничего о войне. Это — философский анализ греческой политической теории. Слегка, конечно, антидемократический, но совсем не противоречивый. Некоторые мои прежние книги были гораздо более критически настроенными против американской демократии, но они до сих пор там пользуются спросом. Во всех американских критических рецензиях обязательно упоминается мое имя с большим ко мне уважением, даже теми авторами, которые не согласны с моими идеями. Я могу продемонстрировать вам несколько примеров.

Он начал передвигать лежавшие на столе газеты.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Я готов поверить вам на слово. Даже если бы у меня было свободное время, я вес равно не стал бы передавать вашу записку издателю. Но я уверен, что ваша будущая книга будет пользоваться громадным успехом, так как мы, американцы, проявляем мазохистскую тенденцию раболепствовать перед теми философами, которые злоупотребляют нашей цивилизацией, если только они это делают с достаточной эрудицией и нахальством. И я уверен, мы продолжим в том же духе даже сейчас, когда наша презираемая всеми индустриализация немало сделала, чтобы урвать для нас несколько мирных и цивилизованных десятилетий из мрака будущего. Однако здесь нет никаких свидетелей, поэтому вы можете вполне удовлетворить мое любопытство и сказать мне правду: именно вы были сердцем и душой немецких и итальянских фашистов, правда, при этом оставаясь в белых перчатках. Не так ли?

Он опять жеманно улыбнулся и ответил вопросом на вопрос:

— Разве?

Я поднялся и поглядел на него с высоты своего роста:

— Для меня вы хуже тех невежественных скотов, которые составляют костяк фашистского движения в любой стране. Вы хуже тех опрометчивых глупцов, которые на самом деле вещали на радиостанциях стран-участниц гитлеровской оси. У вас есть ум, вы получили солидное образование, но и то, и другое вы использовали ради достижения извращенных целей. Вы отравляете сознание своих читателей, особенно молодых, таких как Джонни Стоктон. Все это отвратительное кровопролитие рождается из вашего воздушного нигилизма, — это результат его воздействия со стороны других, более второстепенных лиц, со стороны журналов и газет, воздействия на не получившие достаточно духовной пищи недисциплинированные умы, на такие, каким обладал и сам Гитлер. В двадцатые годы ваш анализ нашей пустоты и вульгарщины мог показаться вполне убедительным. Казалось, что вы выступаете за сохранение высших ценностей, возвышающихся над нашими пошлыми жизнями, которые мы тратим на накопительство и делание денег в поте лица своего. И вот, когда немцы, эти люди, которые всегда отличались педантичностью, вняли вашим концепциям и довели их до логического конца, то все закончилось Бухенвальдом и Дахау — а это было куда отвратительнее всего того, в чем вы Нас осуждали до этого. Ваши книги могут причинить куда больший ущерб, чем тысячи немецких штурмовиков. И мне противно думать о том, что вы выйдете сухим из воды, в то время как негодяи куда более мелкого калибра будут осуждены и наказаны, и здесь никто ничего не в силах поделать!

Блейну, казалось, доставляли удовольствие мои обвинения. Вероятно, он уже расстался с мыслью, что еще облагает властью над умами людей.

— Значит, вы согласны со мной, что никто не вправе меня тронуть? — Вновь у него на губах заиграла жеманная улыбочка. — Просто я был чуть мудрее остальных, — несчастные Гамсун [6] и Паунд [7]! Думаю, что всех их сейчас густо мажут коричневой краской. Но только не Уго Блейна!

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

Ну, по-моему, я вдоволь наигрался со своей рыбкой. Пора было подводить ее к берегу.

— Предположим, какой-то человек, откровенный фашист и нацист, разыскиваемый полицией, является к вам и просит вас защитить его, опираясь на тот скромный, совершенно легальный нацизм, который вы проповедуете в ваших книгах. Вы ему окажете такую помощь? Поможете ли вы ему бежать?

Блейн весь содрогнулся.

— Вы принимаете меня за отъявленного дурака? — вспыхнул он, проявляя не свойственный ему темперамент. — Никогда! Я обязан немедленно передать его в руки властей. И я должен рассматривать его печальное положение как посланную мне Богом возможность лишний раз доказать свою лояльность перед своей страной и тем самым прекратить эти глупые пересуды о моих симпатиях к нацизму. Если бы такое произошло, то я тут же отправился бы обратно в Америку, и не стал бы здесь ждать в течение трех или пяти лет. Никто не имеет права подозревать меня в чем-то после столь яркой демонстрации патриотизма!

— Значит, вы отказываете в лояльности даже тем, кто стоял рядом с вами?

— Со мной рядом никто не стоял. У меня нет веры, нет собственной страны. Я философ, а не политик. Политика — это спятившая философия. В конечном итоге ни одна сторона не выигрывает идеологические войны. Вы говорите о «тех, кто стоял рядом», и о «лояльности». Какие замечательные клише! Лояльность пригодна для дикарей и детишек, а не для взрослых мужчин.

Он посмотрел на меня, видимо, испытывая ко мне личную злобу. «Почему все вы, здоровые рыжеватые, крепкие люди, всегда лезете со своими тошнотворными сантиментами?»

— Как вам, слабым недоноскам, повезло, что мы такие. Иначе вам никогда бы не пришлось принадлежать к «немногим избранным». Жесткий цинизм — вот что заменяет вам физическую силу. Доктор Геббельс являет собой в этом отношении разительный пример.

— У него был очень неординарный ум, — возразил Блейн очень серьезно. — Как и у меня.

— Достаточно ли он незауряден, чтобы объяснить мне, как здесь очутилась вот эта бумажка? — спросил я его, помахав у него перед носом сложенным листком.

— Як нему не имею никакого отношения! — упрямо воскликнул он.

— Но я нашел его в вашем доме, в коридоре, возле задней двери.

— Любой мог подбросить этот клочок бумаги и сделать это без моего ведома. Мальчик из бакалейной лавки в Стрэтгоре. Или полиция.

Я страшно удивился.

— Значит, у вас уже побывала полиция?

— Они явились сюда дня два-три назад. Они искали какого-то пропавшего мальчика… А, наконец я догадался! Именно от них я услыхал его имя — Джонни Стоктон!

Он все превосходно обстряпал. Я чуть не попался на удочку. Но все же заглотил крючок не до конца. Снова мы стали вглядываться друг в друга, словно спарринг-партнеры в поисках бреши в обороне противника.

Потом я заметил:

— Можете ожидать нового визита полицейских, — и очень скоро.

— По какой причине?

— На сей раз исчез не только Джонни. Вместе с ним пропал и Морис Шарпантье.

— Значит, он на самом деле приехал… сюда… как и говорил мне в Риме?

— А вот теперь он куда-то ушел, причем довольно поспешно…

— Шарпантье? — еще раз спросил Блейн, отбрасывая в сторону погасшую сигаретку. — Весьма… странно… весьма.

— Может, он идет по следам Джонни.

Я вышел в коридор. К моему удивлению, я услышал за спиной шарканье его туфель. Я никак не ожидал от него такой любезности, — проводить меня до двери.

— Вы уверены в своей информации? — осведомился он, тяжело дыша. — Вы уверены в том, что Шарпантье тоже пропал?

— Его не было поблизости нигде, когда я вышел из долины.

Я бросил последний взгляд на эту фигуру, которая могла быть жалкой, если бы не была столь отвратительной.

— Вы поступите мудро, если сообщите все, что вам известно о Джонни Стоктоне, в полицию. Человек, который лег на дно, должен избегать всяких скандалов или криминальных дел.

— Но я ничего не знаю об этом мальчишке!

Напрасно я пытался выявить причину его эмоционального волнения, от которого тряслись руки и вибрировал голос. Он всегда старался казаться человеком, недоступным для эмоций. На самом деле не кто иной, как Блейн, поддержал теорию, что проявление любых эмоций — это разновидность психического заболевания. А если это так, то вот он сам стал его жертвой. Что-то сильно его потрясло. Вероятно, какие-то произнесенные мною несколько секунд назад слова. Что же это было? Шарпантье? Джонни? Или тот и другой?

Редкая привилегия — потрясти такого человека, как он. Я не мог преодолеть соблазна и не нанести ему последний, сильный удар в солнечное сплетение.

— Прощайте, мистер Блейн… если вы только на самом деле им являетесь.

— Что такое! Что вы говорите! — заорал он. — Вы что, не верите, что я — Уго Блейн?

— Почему я должен верить? Во всяком случае у меня нет никаких доказательств, кроме ваших собственных слов.

— Разве вы не видели в газетах мои фотографии?

— Нет, не приходилось.

Повернувшись, я вышел в коридор, размышляя, удачной ли оказалась моя выходка. Но это место мне казалось каким-то тупиком, ловушкой, тюрьмой. Воды озера были глубокие и холодные. За ними Бен Тор был непреодолимым барьером для такого слабака, как он. Он мог уйти отсюда только через долину Тор, но уж я позабочусь о том, чтобы надежно перекрыли ее узкую горловину. Если через несколько часов до него дойдет смысл сказанных ему слов, то его вполне определенно может хватить удар…

Прозрачный туман, выползший из дальнего конца озера, теперь уже покрыл всю его поверхность, словно Титан подышал на громадное зеркало. Он уже переполз через луг и добрался до дома Блейна, — дрожащие длинные полосы, похожие на щупальца и антенны, вслепую обследующие местность. В узком проходе между скалами туман, превратившись в третью стену, закрывал от взгляда расположенную там, выше, долину.

Я пошел через луг. Резко хлопнувшая дверь напугала меня. Ясно в этой околдованной тишине я услыхал, как повернулся ключ в замке и загремел засов. Это Блейн запирал себя изнутри.

Не успел я сделать вперед несколько шагов, как услышал шум закрываемого окна. Я оглянулся снова. Теперь я находился с той стороны дома, где была его спальня. Серьезные глаза Блейна смотрели на меня через нижнее стекло единственного окна, которое он только что с силой захлопнул. Его длинная худая рука шевелилась над головой, очевидно, запирая задвижки на окне. Таким образом, он закрывал себя накрепко со всех сторон в своем гранитном доме. Вероятно, те эмоции, которые выплеснулись у него в конце разговора, объяснялись только одной причиной — страхом. Но чего он боялся?

Какова была роль Блейна в этом деле? Вероятно, он принимал в нем участие. Его книга в комнате Джонни, обрывок бумаги, обнаруженный в его коридоре, указывали на какую-то существовавшую между ними связь. Но какую именно? Человек, который принципиально ненавидел детей, вряд ли мог оказать помощь и предоставить убежище беглому ребенку. И все же… у Блейна весьма любопытные идеи по поводу воспитания молодежи. «Воспитание сделает все, что угодно… Вспомните о говорящей собаке… Приручите его, как Павлов приручал щенка…»

Зловещие возможности всплывали в моем сознании. Был ли Блейн настолько злым и коварным, что мог намеренно развращать мальчика и отторгать его от семьи ради собственной сатанинской радости? Может быть, это было Для него каким-то социальным экспериментом? Мог ли он поощрять Джонни в его действиях, способствовать его побегам из семьи только из-за той неприязни, которую испытывал к Стоктонам?

Как тогда объяснить неожиданный приступ охватившей его паники, заставивший Блейка лихорадочно закрывать окна и двери, после того как я покинул его дом? Были ли У Джонни основания для ненависти к Блейну? Может быть, Блейн опасался таинственной способности Джонни вызывать зло? Может быть, Джонни периодически убегал из дома, чтобы досадить эксцентричному отшельнику, который совершил дурной поступок по отношению к мальчику, пусть вымышленный или реальный?

Размышляя так и этак, я не сомневался, что имею дело с настоящим Уго Блейном. И все же я не был до конца в этом уверен. Не настолько, чтобы принять все сразу за чистую монету…

Я бросил прощальный взгляд на озеро, лежащее, словно жемчужина, в ладони окружающих его гор. В этом пустынном месте всякое могло произойти между Блейном и Джонни. Здесь нет поблизости соседей, которые могли бы задать неприятные вопросы. Не было и полицейского, констебля, который мог бы заметить что-нибудь, на его взгляд, странное, услыхать какие-то необычные звуки. Здесь, в этой местности, человек был лишен социального наблюдения, что многие психиатры считают единственным источником поддержания нравственности и соблюдения манер…

Повернувшись, я сделал шаг за штору тумана, отделявшую меня от прохода.

Скалы вокруг теперь покрылись влагой и были очень скользкими, а плохая видимость сбивала меня с толку. Переползая с одного выступа на другой, я не узнавал ту дорогу, по которой пришел сюда. Вода пенилась возле скалы, на которой я стоял. Сделав еще несколько шагов, я оглянулся. Штора тумана задернулась за моей спиной. Я уже не видел ни луга, ни дома Блейна, ни озера — только острый пик Бен Тор, который возвышался над массой белого пара, — темный мрачный конус на фоне полоски абрикосового света, пробившийся через темные серые облака на западе.

Сделав еще один шаг, я оказался на отвесной скале, где, по-моему, вообще негде было поставить ногу. Как же мне удалось выбраться с этого места, когда я шел сюда? Я никак не мог вспомнить. Я вообще не помнил этого места. Я мог удержаться только возле молодого куста рябины, выросшего в расщелине, куда каким-то таинственным образом попало немного земли. Я выставил вперед ногу и попытался оценить прочность поддержки. Судя по всему, на куст можно было положиться. Я перенес весь вес своего тела и попытался ухватиться за выступ повыше. Куст, наклонившись, резко выпрямился. Я упал на скальную поверхность, стараясь зацепиться за нее ногтями. Второй рукой мне удалось ухватиться за ветви дерева. Я посмотрел вверх, надеясь увидеть Тор в пенистом тумане, среди зубчатых скал. Но вместо него я увидел сплошной мох, похожий на бархат нефритового цвета. Слава Богу, я оступился. Звук обрушившейся породы, который был бы вовсе неслышным наверху, здесь, внизу, был похож на раскат грома. Я понял, что возле меня находится вода, хотя я ее не видел из-за тумана. Стараясь быть как можно осмотрительнее, я начал продвигаться вперед, держась за поросль мха, которая вывела меня к зарослям сорняков и нескольким березам. По мере того как расширялась горловина долины, туман редел, и я вдруг понял то, что должен был осознать давно, — я находился на противоположной стороне пика Тор. Перескакивая с одной скалы на другую в туманном узком проходе, я, вероятно, пересек реку в ее самой узкой части, не отдавая себе отчета в этом. Здесь пороги были слишком широкими, глубокими и свирепыми. Поэтому я опасался вновь пересечь их по камням, и мне не хотелось возвращаться в горловину. В воде я увидел грубо очерченный треугольник земли. Пересекая его у основания, я, вероятно, сэкономил более полумили и вышел к верхнему мосту. Я зашагал через крохотную березовую рощицу. Как и ожидал, через десять минут я понял, что безнадежно заблудился.

Как и большинство военнослужащих, я умел пользоваться своими часами как компасом. Положив их на ладонь, сориентировав часовую стрелку по направлению к солнцу, я мог определить направление на юг. Оно должно было быть где-то посередине между часовой стрелкой и двенадцатичасовой отметкой. Само собой разумеется, такой трюк вполне пригоден где-нибудь в Африке или на Сицилии, но если бы я начал ожидать появления на небе солнца в Шотландии, мне пришлось бы ждать не одну неделю.

Я шел по густому подлеску, старательно отводя от глаз острые ветви кустарников. И вдруг почувствовал тоску по родине. В отличие от оленьего леса, за которым, казалось, все же ухаживали, эти леса были дикой природой. Сельская Англия, которую я в основном наблюдал из окна вагона, по сути дела, представляла собой громадный пригород, — она не была похожа на сельскую Америку. Каждый клочок земли был чьим-то хорошо ухоженным владением. Если это не была ферма, то — искусственный парк или охотничьи угодья. Даже когда я гулял по Сэссекскому побережью возле Чичестера, который расположен довольно далеко от Лондона, мне постоянно попадались на глаза домики, и меня угнетало чувство, что человечество и цивилизация просто давят на меня со всех сторон. Сельская местность, конечно, обладала своим очарованием, но мне не хватало дикости и пустынности, которые, на мой взгляд, являются признаками «истинной» сельской местности. Здесь, в Шотландии, я наконец вдоволь насмотрелся на то, чего прежде мне так не хватало, — на волю первозданного мира, простирающегося в нескольких шагах от любой конечной остановки автобуса.

Мой путь не стал легче от того, что шел под откос. Значит, я удалялся от пика Тор? Несмотря ни на что я продолжал идти вперед: если бы мне удалось подняться повыше, то я должен был выйти на болото, а там, когда рассеется туман, можно различить над вершинами деревьев Тор и все мосты. Туман все больше редел, становился прозрачнее с каждым шагом. Вскоре я заметил небо среди стволов деревьев впереди, и был уверен, что иду к мосту. Я ускорил шаг по направлению к вершине холма. Когда я поднялся на него, то туман настолько рассеялся, что позволил окинуть взглядом всю местность.

Покрытый густой растительностью горный хребет уходил вниз, к ровному берегу реки, покрытому таким же ярким зеленым торфом, как и мох. На этой нефритовой земле возвышался сказочный замок с двумя большими башенками и узким шпилем из серого камня. Покрытый лесом холм окружал его с трех сторон. С четвертой у самого основания лужайки несла свои воды река Тор. Мне хотелось протереть глаза, чтобы убедиться, что я не сплю. Такими себе представляют наивные американцы Британские острова, — словно приятную картинку из средневекового манускрипта. Мне все это казалось нереальным. Это могло создать лишь литературное воображение вроде моего собственного и соткать все из тумана и неясных воспоминаний о Шотландии Брюса и Уоллеса. Конечно, не могло быть никакого сравнения между этими лесами и лесами в Америке. Цвета пейзажа вызывали восхищение и были гораздо приглушеннее, чем ландшафт средневековой Италии. Здесь не было ярких цветов, кроме ярко-зеленого торфа. Все остальное было выдержано в приятных полутонах: серое небо, серый замок, зеленый лес, а также пенистые коричневатые воды Тора.

Как раз в этот момент какая-то странная фигура вышла из замка, — довольно коренастая, в темно-голубой форме и с велосипедными прищепками на голенях. Человек сел на велосипед и поехал на восток от Страттора. Тогда я понял, что не сплю. Этот замок мог быть только имением Инвертор, о котором говорил Несс как о своем родном доме.

Когда я увидел реку, то, вероятно, сделал большой крюк к югу от пика Тор. Я, значит, очутился в той части долины, которую нельзя было увидеть с противоположного берега. Несомненно, впереди был олений лес, который я миновал, когда отправился по берегу к болоту. Вероятно, мой ангел-хранитель, а не злобный эльф, заставил заблудиться меня в горловине покрытой туманом долины, так как после моего разговора с человеком по имени Уго Блейн мне больше всего хотелось встретиться с лордом Нессом.

Полученные мной от командира инструкции оставляли мне какую-то свободу маневра. «Если вы обнаружите что-то достаточно важное, то лучше сообщите обо всем местной полиции. Но в противном случае не следует ее беспокоить».

Была ли личность Уго Блейна чем-то действительно «важным»?

Мне казалось, что была.

Я начал спускаться по склону к замку.

Глава девятая

Подойдя поближе, я заметил, что какой-то относительно современный архитектор приложил свою руку к замку эпохи средневековья. Стоявший у реки замок всегда окружал ров с водой — для защиты от врагов. Теперь рва не было, как не было и устрашающих сторожек для воинов, а также бастионов, которые превращали такое здание в настоящую крепость. Вполне современная, посыпанная гравием дорожка вела к массивной двери из резного дерева, усеянной крупными шляпками гвоздей. Широкие, легко доступные окна могли бы привести в ужас средневекового тактика. Над входом стершиеся и потемневшие от эрозии каменные образы напоминали что-то вроде фигур старинного герба. Я начал искать какие-нибудь признаки звонка или дверного молотка, когда вдруг услыхал у себя за спиной девичий голос.

— Зря ищете. Здесь ничего такого нет. Нужно просто постучать кулаком. Но коли я оказалась здесь, то сообщу вам один секрет, — дверь никогда не закрывается ни на засов, ни на ключ. Любой может войти в замок.

Я обернулся. Передо мной стояла только что вышедшая из-за угла башни Маргарет Торкхилл в грубых спортивных башмаках на толстой довоенной подошве из натурального каучука. На ней был тот же зеленый жакет и тартановая юбка, что при нашей встрече на днях, но теперь у нее на голове не было шляпки, и ее короткие темные кудрявые волосы рассыпались по всей голове, словно у мальчишки. За ней шла большая собака для охоты на оленей, которая угрюмо рассматривала меня из-под сборок своих кустистых бровей.

— Я пришел навестить вашего отца, леди Маргарет, — объяснил я. — Дело не терпит отлагательства.

— Он вернется через несколько минут. Можете его подождать. Он разговаривает по телефону с полицейским участком в Далриаде. У нас есть телефонный аппарат, — это удобство предоставлено нам в качестве любезности. Ведь мой отец — главный констебль. Дом находится в ужасном состоянии, — продолжала она, когда вошли в холл с каменным полом. — До этого года мы никогда не собирались жить здесь. Это даже не назовешь домом, — так, развалины. Иногда по ночам, когда задувает сильный ветер, он весь отчаянно скрипит. Все время опасаешься, как бы он не рухнул. В таком случае он будет интересовать лишь туристов, которые любят глазеть на кучи руин.

— В любом случае он весьма живописен.

Каменные ступени, проходящие под аркой, вели наверх, в длинную галерею, которая еще сохраняла немало своих средневековых особенностей. Сводчатая ее крыша раза в два превосходила высоту любого современного потолка. Она была покрыта штукатуркой, которая была разделена на восьмиугольники и украшена выцветшим от времени дизайном, потерявшим давно первоначальную свежесть. Стены и пол были выложены из голого камня, как и фасад замка. На каменном полу были разложены оленьи шкуры. Одна служила ковриком перед большим камином. Вторая заменяла скатерть на столе. Они были без подкладки, с головами, их миндалевидные глаза были похожи на дыры в сморщенных масках.

Вскоре я выяснил, что они ко всему еще и линяют, и их длинная шерсть валяется повсюду. Головы оленей-самцов с восемью-десятью ветвями рогов висели на стенах вместе со старинными, потускневшими шпагами и ножами. В дальнем конце вилась тяжелая красивая винтовая лестница из резного дерева, ведущая на огражденный балкон. Может быть, это была галерея для менестрелей? Теперь она предназначалась для книжных полок. У одной из стен стоял дубовый сундук с изображением весенних птиц, кроликов и цветков левкоя, относившихся к английской елизаветинской эпохе.

Крепко сбитые кресла из викторианского орехового дерева выстроились перед камином. На них мы и сели.

— Живописный. По-моему, я неверно выразился.

Она вскинула свои черные брови, и в ее пугливых газельих глазах появилось сардоническое выражение.

— Если бы вам удалось убедить Стоктонов в том, что это — весьма живописное место, то мы смогли бы вновь жить в Крэддохе! Так все первоначально и обстояло. Мы должны были сдать в аренду Инвентор, а жить, как и прежде, в Крэддохе. Но мистера Стоктона не так легко обвести вокруг пальца. Когда около года назад он приехал сюда, мой отец попытался убедить его, насколько здесь живописное и романтическое место, как ему будет приятно жить в настоящем замке без электрического освещения и водопровода. Мы показали ему портрет Марии Стюарт работы Клуэ, продемонстрировали комнату, в которой спал Клеверхауз, а также предполагаемые капли крови в банкетном зале, где шестеро из рода Макнейлов Барров были предательски убиты во время перемирия, даже дыру в полу склепа, где трое из Ловат Фрейзеров были заживо погребены, а их скелеты откопаны только около шестидесяти лет назад. Но он все время задавал сбивающие с толку вопросы о канализации и центральном отоплении. Наконец он сказал, что это место ему совсем не подходит. Само собой разумеется, мы отлично понимали, что оно не подходит и нам, но мы все же надеялись, что оно ему понравится. К сожалению, у него не оказалось никакого чувства истории. Когда отец вез его на машине на вокзал, то он, увидев через кроны деревьев Крэддох, заявил: «Вот прелестный домик. Вы его сдаете?» Ну, сами понимаете, мы его не сдавали, так как сами в нем жили, но отец показал ему дом, и он пришел просто в восторг от канализации, проявив полное безразличие к тому, что там никогда никто не был ни убит, ни подвергнут пыткам. Отец распорядился, чтобы его агент по недвижимости запросил с него двойную цену по сравнению с Инвентором, надеясь, что это отобьет у Стоктона охоту жить в нашем доме. Но они слишком англичане, чтобы знать истинную цену деньгам… Итак… — она вздохнула. — Мы выехали из своего дома, а Стоктоны въехали в него, и вот в результате мы живем здесь, в этом холодном, в самом неудобном замке, в котором гуляют все сквозняки, в самом центре Шотландии. Снаружи он не производит впечатление громадности. Но стоит войти в него, как он тут же расползается. Мне приходится шагать чуть ли не полмили от спальни до столовой. В этом замке почти нет мебели, так как в нем никто не жил на протяжении последних двухсот лет.

— Многие люди могут позавидовать вам, — ведь вы живете в настоящем замке. Или в четырехугольной башне, как вы изволили выразиться?

— Вероятно, первоначально этот замок и был четырехугольной башней, стоявшей на границе между Англией и Шотландией, — чем-то вроде форта. Эта старая башня впервые упоминается в хронике за 1382 год, но и тогда она не была только что построенной. Ее стены на первом этаже достигают пяти футов толщины, а на верхних — всего полфута. Само собой разумеется, здесь было кое-что добавлено впоследствии — на башнях, на сигнальной вышке, — исторические записи у нас не сохранились.

Потом через некоторое время, около семнадцатого столетия, была предпринята попытка превратить замок в жилой дом. Но она, к сожалению, не увенчалась успехом, — было бы наивно пытаться превратить субмарину в комфортабельную яхту. Они на самом деле соорудили в старом корпусе приличные окна, но это все, что было сделано. После этого, в восемнадцатом веке, пришлось отказаться от имения в Инвенторе, списать его как негодное сооружение и построить Крэддох, который я и считаю своим истинным родным домом.

На любого американца может произвести впечатление такая почтенная дата — 1382 год. Я с почтением рассматривал голые стены.

— Обитают ли здесь призраки?

— Громадное количество! Весь замок просто кишит ими. Здесь обитает Белая леди, которая ходит, заламывая руки, по берегу реки после захода солнца, — может быть, она создана из тумана, но, как считают, она однажды вышла замуж и убила кого-то, чтобы завладеть наследством. Существует Невидимка-волынщик, который наигрывает «Лесные цветы» в башне зимними вечерами, — или это просто северный ветер, но этот волынщик — член клана Фрейзеров, который был погребен заживо вместе со своими родственниками в склепе. Ангус Макхет видел и леди, и волынщика, но мне это никогда не удавалось, я никого не видела за исключением Чернявой.

Трудно было понять, шутит она или говорит серьезно.

— Это — черная собака, низенькая, маленькая, похожая на спаниеля, только у нее больше пятен, и она всегда появляется либо при лунном свете, либо в сумерках. Вы не увидите ее при свете фонаря. Увидев луч от фонаря, она тут же исчезает. Она появляется нечасто. Ангус, который обладает визионерскими способностями и видит почти все на свете, особенно, после того как немного примет внутрь, никогда не видел Чернявую. Но я ее однажды видела. А отец даже два раза.

— Объясняется ли это какой-то особой причиной? — спросил я, чувствуя, что она говорит абсолютно серьезно.

— Она выходит, когда неминуемо должно произойти что-нибудь ужасное — либо с нами, либо с другими людьми, живущими в долине.

Ее холодные глаза газели смотрели на меня с вызовом.

— Вы в это не верите, не так ли?

— Верю. Но мне, вероятно, не удастся объяснить этого так, как вы. Видите ли, в мирное время я — простой врач-психиатр, и неплохо знаком с классическим трудом Бриера де Буамонта о галлюцинациях.

Она нахмурилась. Глаза ее заблестели.

— Значит, вы считаете, что Чернявая — это просто мираж?

— Никто точно не знает, что такое мираж, — ответил я. — Некоторые из них можно объяснить рефракцией, другие — нельзя. Существует один любопытный случай — достоверная история — о паруснике, который направлялся в бухту Нью-Йорка в семнадцатом или восемнадцатом веке, но так и не доплыл до порта. Почти все городское население видело его на небе в перевернутом виде. Такое перевернутое положение свидетельствует о каком-то зеркальном отображении, но оно не объясняет в полной мере, почему это затерявшееся судно было видно на небе, хотя ни один корабль никогда не приближался по небу к Нью-Йорку. Но более знаком для нас мираж. Мучимый жаждой человек видит в пустыне воду, вернее, изображение воды. И это, само собой разумеется, не рефракция, а экстернализация исполнения желания, известная задолго до того, как само выражение «исполнение желания» было придумано. Если исполнение страстного желания можно экстернализировать, загнать внутрь, в душу, и сделать это в состоянии полного бодрствования, то почему нельзя поступать подобным образом с иным психологическим опытом типа ожидания опасности? Почему опасность появляется перед вами в образе черной собаки — сказать трудно. Но в реальных снах полно произвольных символов, — почему же их не должно быть в снах наяву?

— Вы значительно более чувствительны по сравнению с теми людьми, которые отрицают такие вещи априори, — ворчливо согласилась она. — Образ черной собаки — это очень распространенный образ в горной Шотландии и даже на острове Мэн. Шотландцы использовали его в «Веверлее», чтобы предсказать ужасную смерть Вих Иан Вора.

— Является ли ваша Черная собака всегда символом смерти?

Она кивнула.

— Насильственной смерти. Я увидела ее в тот вечер, когда был убит мой брат в Дюнкерке… Как же здесь холодно. Давайте разведем огонь в камине.

— Позвольте это сделать мне.

Я взял у нее из рук щепу для разжигания.

— Американцы ничего не понимают в каминном огне, — запротестовала было она.

Я стал ей возражать, и в эту минуту в комнату вошел Несс.

— Добро пожаловать в Инвентор!

Стоя на оленьей шкуре-коврике перед зажженным огнем и пожимая мне руку, он был похож — абсолютно без всякого умысла, я уверен, — на традиционного вождя из горной Шотландии, который приветствует гостя в доме своего клана. Сразу же я забыл о его невероятной щуплости, о потрепанном современном твидовом наряде. Все внимание я сосредоточил на его темных внимательных глазах, галантной посадке седой головы, а также архаичном оттенке острой серой бородки. Когда я увидел его впервые в салоне самолета, то подумал, что он похож на Дон-Кихота, но теперь усматривал все признаки запоздавшей романтики в его фигуре, которые особо подчеркивались средневековой атмосферой Инвентора. Сейчас я ни за что бы не спутал его с кем-то другим, не принял бы его за автора плохих романов; а человек вроде того носильщика в Кройдоне без всяких колебаний наверняка вручил бы ему телеграмму, адресованную графу Нессу и Инверу. Но совсем иначе я воспринимал его дочь. Она была дитя двадцатого века. Хотя она могла на самом деле увидеть Черную собаку, у нее, как и у Стоктонов, больший интерес вызывала канализация, чем привидения. Когда умрет Несс и представители его поколения, то вместе с ними смолкнет и эхо старого мира. Маргарет Торкхилл была уже частью нового мира, как и ее умерший брат, который сражался с танковыми немецкими дивизиями в Бельгии. Трудно было представить

Несса, сражающегося с кем-нибудь более современным, чем шотландские горцы давних времен.

— Вы, конечно, выпьете с нами чаю? — предложил Несс.

Неужели уже так поздно? Мой шестимильный поход к озеру и скитания в лесах убили немало времени.

— Благодарю за предложение, но мне нужно как можно скорее вернуться домой, в Ардриг. Вы слышали эту историю с Джонни Стоктоном?

— Да, слышал, — сказал он, и лицо его сразу посерьезнело. — С утра не обнаружено никаких следов ни Джонни, ни Шарпантье. Мы все еще прочесываем долину. Надеюсь, вам удалось найти хоть что-нибудь?

— Я обнаружил доказательства того, что Джонни был на озере, причем совсем недавно. Затем я оказался настолько глуп, что умудрился заблудиться в лесу. Пришлось поблуждать несколько часов.

— В таком случае вам нужно что-нибудь выпить, что-нибудь покрепче. Маргарет, дорогая, попроси Ангуса. Пусть принесет виски с содовой.

Маргарет Торкхилл одарила меня улыбкой.

— Это удобное современное убежище не предусматривает наличия исправных звонков.

Как только она вышла из комнаты, я повернулся к Нессу.

— Должен сообщить вам кое-что весьма важное об истинной причине моего приезда в долину Тор.

Он все еще стоял спиной к камину и понимающе улыбался.

— Я был уверен, что вы мне обо всем расскажете в свое время. Само собой разумеется, я знал, что должна быть какая-то причина.

— В самом деле? — спросил я, несколько смущенный таким признанием.

— Конечно, вы ни о чем не проговорились! Но мне показалось несколько странным, что американский морской офицер, который находился в течение длительного времени на действительной службе, проводит первую неделю своего отпуска в полном одиночестве при довольно странных обстоятельствах на какой-то заброшенной ферме в горной Шотландии, где у него нет ни друзей, ни возможности пострелять или поиграть в гольф. А ведь он мог запросто развлечься в более достойном его внимания месте, — например, в Париже или Лондоне. Я навел справки у американцев, служащих на военно-морской базе в Далриаде, — могут ли они за вас поручиться? Когда они мне сообщили, что вы работаете в разведке, то я догадался, что здесь что-то не то. Мне очень хотелось узнать, что же на самом деле происходит.

— Ничего особенного, — ответил я. — Просто кораблекрушение времен войны, в котором следует разобраться. Но когда я оказался здесь, то начал задавать себе вопрос, не связано ли все это с довольно необычной атмосферой, царящей в семье Стоктонов.

— Вы вызываете у меня еще больший, чем прежде, интерес, но…

Он осекся, и в эту минуту дверь отворилась, в комнату вошел высокий сухопарый старик, с большим выступающим вперед носом и плотно стиснутым ртом, с прищуренными глазками, которые от этого казались меньше, чем были на самом деле. У него в руках был серебряный поднос, на котором стояли графин, сифон и стаканы.

— Это Ангус Макхет, — сказал Несс. — До войны он был нашим главным помощником при выслеживании оленей. Он до сих пор это делает лучше всех в долине. Ангус, это мистер Данбар, он остановился в Ардриге.

Ангус воспринял взаимное представление столь же серьезно, как, вероятно, это сделал бы и Рэбби Грэм, окажись он на его месте, хотя последний проявил бы более вышколенную куртуазность.

После того как он вышел, Несс добавил:

— Теперь вы познакомились с половиной всей нашей прислуги. Вторая половина — это жена Ангуса, наша кухарка. Они прожили с нами почти всю жизнь, занимая разные должности.

Отхлебнув немного виски, я с удивлением посмотрел на хозяина:

— Неужели довоенное?

— Да, у меня немного осталось с тех пор, но теперь о его сохранении, по сути дела, никто не заботится.

— Оно на самом деле такое же, как старая кельтская настойка?

— Не совсем. Та была абсолютно прозрачной, как водка. Янтарный цвет ей придали ради того, чтобы завоевать британский рынок, — напиток делался более похожим на черри. Пикты [8] обычно пили вино, которое гнали из колокольчиков вереска, но секрет его приготовления умер с ними.

— Вероятно, оно отличалось приятным жемчужным цветом, — сказал я, неожиданно вспомнив, что до того как стать лордом Нессом, он был историком. — А что в конечном итоге произошло с пиктами?

— По традиционным представлениям все они давно вымерли. Но более правдоподобная версия состоит в том, что они заключали смешанные браки, как и представители их династий, и смешались с шотландцами, наподобие англов и саксов. Но они оставили здесь, в этой местности, после себя кое-какие реликвии и исторические развалины. Я когда-нибудь расскажу вам о «домах пиктов», но сейчас мне очень хочется услышать вашу историю.

— Она совсем не похожа на историю пиктов, — начал я, хлебнув еще прозрачного крепкого незамутненного «инородными примесями» напитка, который никогда не вызывал похмельной тяжести на следующий день после основательной попойки. — Это произошло несколько дней спустя после Дня Победы, когда бои в Нормандии еще продолжались. Как вы наверняка помните, в это время шли два грузовых потока — один из Франции с ранеными и немецкими военнопленными, а второй со свежими воинскими подразделениями, боеприпасами и прочим снаряжением — в обратном направлении. Однажды вечером в Далриаду прибыл транспорт с немецкими военнопленными на борту, которых предполагалось разместить на окраине города. Американская береговая полиция следила за разгрузкой. Один из полицейских по имени Уолтер Герагти охранял небольшую группу немцев, человек пять-шесть. В тот день погода была не такой, как сегодня, — мелкий дождь с туманом. Все было закрыто плотным туманом, — и море, и сам город. Это — из показаний молодого Герагти, изложенных им перед смертью.

— Значит, он умер? — тихо спросил Несс.

— Нет, его убили, — ответил я. — Он сообщил, что густой туман сильно его беспокоит; У него к тому же вызывало подозрение поведение военнопленных, которые как-то странно следили за ним. Но они были безоружными, а У него была винтовка. Поэтому, как он считал, все его Опасения безосновательны. Он был уверен, что они не пойдут на отчаянный шаг, так как в противном случае они все Равно не могли бы далеко уйти в этой пустынной местности. Он судил о них по себе самому и думал, что они рады наконец выбраться из окопов и отдохнуть от боев в относительно безопасном лагере. Но он ошибался.

Они продолжали внимательно наблюдать за ним, стараясь не торопиться в своих действиях, и ждали момента, когда поблизости не будет другого охранника или часового. Они набросились на него впятером. Он выстрелил из ружья в них в упор и ранил двух из нападавших, но третий выхватил у него ружье и выстрелил в него. Вероятно, эти немцы прошли подготовку «коммандос».

Звуки выстрелов привлекли внимание других полицейских береговой охраны. Когда они подбежали поближе, то увидели двух раненых немцев, лежащих на земле, а Герагти продолжал вести борьбу с третьим. Они задержали еще двух, которые попытались бежать. Когда они арестовали пятерых, то сочли, что у них в руках все злоумышленники. Сами немцы в один голос подтверждали, что их было пятеро. Никого больше поблизости не было. Но когда Герагти пришел в сознание и написал предсмертное донесение командиру, то в нем фигурировали шестеро военнопленных. Он с трудом пробормотал свои последние слова: «Там был еще один. Он убежал».

— Разве не сохранились никакие документы, свидетельствующие о том, сколько немцев было на самом деле — пять или шесть? — спросил Несс.

— Все документы были уничтожены во время воздушного налета в ту же ночь, до того как Герагти устно доложил по начальству об этом событии, до того, как с его донесением ознакомился кто-либо из американцев.

— И вы считаете, что тот, что убежал, скрылся в долине Тор?

— Нельзя исключать такой возможности.

— Изложите тогда ваши соображения. Собравшись с мыслями, я продолжил свой рассказ:

— Были организованы интенсивные, тщательные поиски беглеца. Но никаких его следов так и не обнаружили. Официально было сделано заключение, что умирающий Герагти ошибся в числе военнопленных. Все считали, что перед смертью человек теряет нить трезвых размышлений и что осуществившего побег немца легко обнаружили бы и задержали через несколько часов. Само собой, городская и сельская полиция были предупреждены о том, что где-то поблизости может скрываться беглый военнопленный, но им также сообщили, что он может быть и игрой затуманенного воображения умирающего человека.

— Я что-то с большим трудом припоминаю это, — сказал Несс.

— Официально через несколько недель дело было закрыто. Но неофициально мой командир отказался согласиться с более высоким начальством. Он слышал рассказ Герагти из его собственных уст. Он был отличный психолог и был уверен, что Герагти говорил правду. Когда я оформлял отпуск, он вызвал меня и сказал: «Я, конечно, понимаю, что вам не очень понравится идея провести отпуск в горной Шотландии за Далриадой и поискать там пропавшего на глазах у Герагти немецкого военнопленного?» Я кисло улыбнулся. Конечно, особого желания у меня не было, но и не хотелось ему отказывать. Не только потому, что он был моим командиром. Мы с ним были друзьями еще до войны, и лишь благодаря его стараниям мне удалось поступить на секретную службу. Он предложил мне отправиться в долину Тор, так как думал, что немецкий военнопленный, если только он существовал на самом деле, — «скрылся в вересковой пустоши», как это обычно делали приверженцы Якова II. В то время в Далриаде было полно людей в военной форме. Там беглец мог слоняться в полной безопасности. Для него было не столь безопасно отправиться на юг, в более плотно населенные сельские места Англии. Но мой командир был уверен, что он отправился либо на запад страны, либо на север, где «ляжет на дно» в какой-нибудь отдаленной шотландской долине до окончания войны, а затем, если пожелает, вернется на родину, в Германию. Как предполагают, это был немец, который говорил по-английски без всякого акцента, — в те времена было немало таких немцев с безупречным английским, которых специально обучали с целью проникновения на территорию противника. Такой немец, конечно, ничем себя не выдаст, тем более что Герагти утверждал, что именно шестой немец в него выстрелил.

Я напомнил своему командиру, что все это произошло больше года назад, и что даже самый выносливый нацист вряд ли смог бы пережить суровую зиму в горной Шотландии без надежного укрытия. Но он мне возражал, ссылаясь на то, что «яковиты» выносили такие зимы.

— У яковитов были верные соплеменники, которые доставляли им пищу и строили надежные убежища, — вставил Несс.

— Именно это я ему сказал. На что он выдвинул новую идею: кто-то оказывал помощь этому беглому военнопленному или же он так хорошо говорил по-английски, что мог выдавать себя за шотландца, американца или англичанина, а это позволяло бы ему жить, не скрываясь, среди местного населения в приличном доме со всеми удобствами.

— Ведь он чужак, иностранец в этой местности, — сказал Несс. — Но в долине Тор нет ни одного иностранца!

— Прошу прощения, — резко возразил я. — Есть, даже два: Морис Шарпантье и Уго Блейн.

— Блейн?

— Тот человек, который живет возле озера.

— Да, теперь я вспоминаю. Однажды, около года назад мой агент сообщил об аренде коттеджа в этом районе каким-то американским писателем. Но это, конечно, не Шарпантье, старый друг Стоктонов!

— Это — внук их старого приятеля, тогда они еще жили в Париже. Сам Шарпантье рассказывал мне, что он никогда прежде не видел Стоктонов до своего приезда в Англию — чуть больше года назад. А это означает, что Стоктоны никогда в глаза не видели человека, называющего себя Шарпантье, и их встреча произошла только после побега немецкого военнопленного.

Я заметил, что мои слова почти убедили Несса. Я предоставил ему несколько минут, чтобы переварить всю информацию.

Наконец, он произнес:

— Значит, вы считаете, что паспорт или другие документы этого человека либо подделаны, либо похищены?

— Такое случалось прежде не раз…

— Да, конечно, — вздохнул он. — С того времени как я занимаю пост главного констебля, на меня всегда производил неизгладимое впечатление тот факт, что самые надежные бумаги, причем в идеальном порядке, всегда находятся на руках у шпионов и различного рода мошенников, — какой прекрасный урок для всех нас! Дело дошло до того, что когда я вижу у человека безупречные документы, у меня тут же возникает к нему недоверие. Но можете ли вы предположить, который из них двух обманщик? Можете ли вы выявить личность того, что убежал?

— Только умершему американскому моряку Герагти удалось хорошенько рассмотреть лицо шестого военнопленного, если такой на самом деле существовал. Никто больше толком его не видел. Нам известна еще одна деталь, которую вспомнил офицер из военного архива: все военнопленные, прибывшие на этом транспорте, служили в немецких войсках связи — установка полевых телефонов, обеспечение радиосвязи и т. д.

— Не знаю, поможет ли эта информация нам, — сказал Несс.

— Я тоже, но это — единственный «ключ», которым мы располагаем… Из всех долин, лежащих за Далриадой, мы выбрали долину Тор, из-за того, что она самая протяженная, и в устье реки Тор, откуда, собственно, и начинается, очень похожа на раструб. Любой человек, совершающий побег из Далриады в горы, несомненно повернет в эту долину. Это ему гораздо легче сделать, — не нужно будет преодолевать высокие горы на севере или юге в поисках другой долины.

— Достаточно ли осмотрительно вы действовали, выполняя столь деликатную миссию в военной форме?

— Мне казалось, что в моей форме я сойду за офицера, находящегося в отпуске во время войны, и у этого человека не появится подозрений, что мы ищем именно его. Короче говоря, — двойной блеф. С другой стороны, появление гражданского американца, достаточно молодого и еще вполне пригодного для воинской службы, в горной Шотландии в военное время могло, естественно, сразу его встревожить. Нам, конечно, следовало бы организовать игру в гольф или охоту, чтобы объяснить пристрастия молодого офицера, — невесело добавил я. — Но, к сожалению, здесь нет полей Для гольфа, а лицензия на охоту на тетеревов стоит дорого.

— Могли бы заняться рыбной ловлей, — предложил практичный Несс. — Это развлечение подешевле.

— Вся сложность в том, что моя миссия неофициальная, — объяснил я ему. — У меня действительно недельный отпуск. Она станет официальной в том случае, если мне удастся предоставить достаточно веские свидетельства, требующие возобновить расследование по этому делу. Меня Просили, чтобы я не тревожил вас по этому поводу ни в коем случае.

— Ну а теперь вы располагаете свидетельскими показаниями?

— Никаких свидетельств пока у меня нет. Одни подозрения. Но они довольно весомы, так что я считаю своим Долгом сообщить вам о них. Прежде всего, это человек, Называющий себя Уго Блейном.

— Вы считаете, что он — не американец? Вы его видели?

— Сегодня днем. Он ужасно самодоволен и не вызывает Никакой симпатии, как и большинство отшельников. Я не знаю, кто он такой, и тот ли, за кого себя выдает. Настоящий Блейн — американский экспатриант, живущий в Европе и пишущий претенциозные книжки, в которых излагает свои личные предрассудки. Его взгляды считаются «философией» только потому, что он представляет их на жаргоне академических философов. К тому же он наскреб в немецкой и греческой философии немало цитат для своего оправдания. Он пользовался довольно широкой популярностью в двадцатые и тридцатые годы. Теперь, правда, утратил былую славу, так как все его сочинения пронизаны псевдофашистским духом — в той же степени, что у Шпенглера или Парето. Блейн слишком осторожен, для того чтобы открыто связывать свою личность с кровавыми чистками и концентрационными лагерями. Он подстрекает к этому других, менее осмотрительных, а сам тем временем мечтает о таком мире, в котором немногие будут властвовать над многими, которые он обычно называет «безмозглым большинством».

— Само собой, себя он относит к числу немногих мозговитых, — с иронией сказал Несс. — Такие люди, как он, поступают так всегда.

— Да, — согласился я. — Он даже разработал теорию, которая объявляет северные и западные расы биологически высшими по отношению к восточным и южным. Хотя это — не совсем еще «нордическая» теория, она весьма к ней близка. Все современное, на его взгляд, отличается вульгарностью, и это объясняется растущим влиянием женщин и детей в современной жизни. Особую неприязнь у него вызывают дети, но мальчиков, по его убеждению, еще можно перевоспитать, если разлучить их с родителями, особенно с матерями, и сделать это следует как можно раньше, сразу после рождения. Его взгляды на воспитание юношей — это смесь спартанских представлений и принципов нацистского молодежного движения.

— Подумать только! И он живет в принадлежащем мне коттедже! — воскликнул Несс.

— Но настоящий ли он Блейн? Здесь и зарыта собака. Тот человек, которого я видел у озера сегодня днем, с трудом разворачивал передо мной свою теорию. Может, он только пытался выдать себя за Блейна? Несомненно, его взгляды похожи на то, о чем пишет Блейн, но так может вести себя любой человек, ознакомившийся с его «трудами». Это совсем не трудно. Нужно лишь усвоить главную идею, — зоологическая ненависть ко всем «неполноценным людям». Потом ее можно развивать бесконечно. Любому это по силам.

— А что вы скажете еще о Блейне?

— В коридоре его дома я нашел вот этот обрывок страницы из тетрадки по математике, которая, кажется, принадлежит Джонни Стоктону. Но никаких признаков самого Джонни я там не обнаружил.

Несс внимательно изучил бумажку.

— Вы уверены, что она принадлежит Джонни?

— Вчера я видел ее у него в руках. Я отлично помню, как он поставил точку после десятичного ряда и начертил вот эти круги с буквой Т внутри, а также буквы Е, I, R.

— Но что означают эти буквы? Это — не его инициалы. И что означает этот круг, разделенный наполовину, а затем внизу еще на две части? Это что, геометрическая задачка?

— Я не знаю, что означает этот символ, но, когда я разговаривал с ним, он нарисовал его несколько раз.

Несс вернул мне обрывок.

— Если Блейн — беглый военнопленный, то как ему не совестно вовлекать в свои дела ребенка? Только подумать — четырнадцатилетний мальчишка попал под влияние немецкого военнопленного, убившего часового и скрывающегося от правосудия!

— Но, может, это не столь вредно по сравнению с влиянием настоящего Уго Блейна, — возразил я. — Я видел в комнате Джонни его книгу. Он признался, что ее читает, вероятно, ему хотелось поближе познакомиться с идеями человека, с которым он недавно встретился. Даже если Блейн самозванец, Джонни может поверить ему, считать его настоящим Блейном.

— Но если Джонни не знает, что Блейн самозванец и обманщик, — предположил Несс, сделав короткую паузу. — Не приходило ли вам в голову, что этот злоумышленник может использовать Джонни для установления контакта с окружающим миром?

— Да, конечно. В первый день, когда вы привезли меня Ардриг, когда я узнал о периодических таинственных исчезновениях Джонни, у меня возникло подозрение, — не мог ли кто-то его запугать и заставить носить пропавшему военнопленному провизию и одежду? Конечно, такая гипотеза может оказаться верной, если только верно ваше предположение о том, что он скрывается в горах. Но это может объяснить периодические исчезновения Джонни.

— Но как человек в его положении мог запугать мальчика?

— Не знаю. Но страх — это единственный мотив для действий нормального четырнадцатилетнего мальчика. Он мог заставить его оказать помощь и предоставить приют врагу. А Джонни на самом деле боится… либо кого-то, либо чего-то. Я видел это по его глазам, и его кузина Алиса Стоктон говорит то же самое.

— Бедный мальчуган! — произнес явно расстроенный Несс. — Это действительно гадкое дело. Нужно отыскать того, кто знал настоящего Блейна. Он поможет нам установить личность человека, живущего на озере.

Я посмотрел прямо в глаза Несса.

— Как это ни странно, в долине есть один человек, который, по его словам, знал настоящего Блейна.

— Какая удача!

— Не спешите! К сожалению, человек, утверждающий, что он знает настоящего Блейна, сам является вторым подозрительным лицом в этом деле. Это Морис Шарпантье. В любом случае Джонни связан с ним. Он читает книги Блейна и побывал у него в гостях в коттедже у озера. Ну а Шарпантье — его учитель и воспитатель. Прежде чем воспользоваться услугами Шарпантье для установления личности Блейна, нам нужен человек, способный подтвердить, что Шарпантье — это на самом деле Шарпантье, а не кто-то другой. Вчера он рассказал мне о своей встрече с Блейном в Риме с таким видом, словно ему ничего сейчас не известно о Блейне, который живет всего в нескольких милях от него. Но он мог и притворяться. Скорее всего, Шарпантье об этом отлично знает. Сегодня днем, когда я был в коттедже у озера, Блейн сообщил мне, что и в самом деле встречал Шарпантье в Риме, но если Блейн — преступник, то он мог слышать об этой римской встрече от самого Джонни.

— Я неоднократно встречался с Шарпантье, — сказал Несс. — Он, несомненно, француз. Об этом говорит его внешность. Его речь. Он по-французски опускает голову, кланяется, по-французски передергивает плечами.

— Вы уверены, что перед вами не немец, скрывающийся под личиной француза? — возразил я. — Все эти поклоны и передергивание плечами могут лишь свидетельствовать о его актерских способностях. Многие немцы — шатены. Иногда немцу легче разговаривать на ломаном английском с французским акцентом. По сути дела, между французским и английским акцентами не такое уж большое различие. Все гласные очень похожи. Нужно следить только за согласными. Но если он немец, который бегло говорит на французском, как и на английском, то тогда наша задача усложняется.

— Состоит ли Стоктон в переписке с дедом Шарпантье? — спросил Несс.

— Вполне может быть. Но что следует из этого? Предположим, настоящий Шарпантье приезжал в Англию, чтобы занять место воспитателя Джонни. Наш беглый военнопленный мог в это время прятаться где-то поблизости в этих горах и болотах. Разве не мог он выследить настоящего Шарпантье по дороге в Крэддох-хауз и забрать у него все документы, включая удостоверение личности?

— В таком случае он убил настоящего Шарпантье.

— Он убил и Уолтера Герагти. Но тогда он мог оправдывать свой поступок, списывая все на войну.

— А как самозванец мог узнать о прошлом Шарпантье, о его родословной? — поинтересовался Несс.

— Он мог узнать об этом от самого Шарпантье под тем или иным предлогом перед убийством.

— Все это — фантастика… и все же… — Несс тяжело вздохнул. — Не такая невероятная, как исчезновение Гитлера. Или арест Риббентропа, которого тщательно переодели. Да и все прочие события, произошедшие за последние десять лет.

— Насколько я понимаю, — объяснил я ему свою точку зрения, — все это дело касается либо Блейна, либо Шарпантье. Только они двое — пришельцы издалека. Только их во всей долине не знают все жители. Пришелец и сам Стоктон, но он — известный писатель и вряд ли тут кто-то отважится выдавать себя за него довольно продолжительное время.

— Либо Блейн, либо Шарпантье, — повторил мои слова Несс. — Кому из них вы отдаете предпочтение?

— Не знаю. Мои версии в равной степени поделены между ними, как на точных весах. Этим человеком может быть либо тот, либо другой. Вся разработанная моим командиром теория может оказаться ложной. Мог ошибиться и американский моряк Герагти. Может быть, на самом деле существовало только пятеро немецких военнопленных и не было того, который «убежал». Но личности как Блейна, так и Шарпантье требуют внимательного расследования, а это входит в круг как ваших обязанностей, так и моих. Более того, этот военнопленный, если он существует на самом Деле, убежал от береговой полиции Соединенных Штатов, убив при этом одного из военнослужащих. Если его пойма-т, нам придется им заняться.

— Можете заниматься им, сколько влезет, — сухо отозвался Несс. — Чем меньше я буду причастен к этому, тем лучше для меня. Но мне не нравится, что в это дело втянут мальчишка, Джонни Стоктон. Это — отвратительно…

— Если речь все же идет о Шарпантье, то Джонни может догадываться об истине. Сколько может разыгрывать чужую роль учитель перед учеником? Дети куда более чувствительны к обману, чем взрослые. Они постоянно носят на лице невидимую маску и давно к ней привыкли. Шарпантье мог запугать Джонни, заставить его молчать. Этим можно, несомненно, объяснить испытываемый Джонни страх и его постоянное стремление убежать из дома.

— Вы упрямо повторяете слово «запугать» по отношению к Джонни, — возразил Несс. — Но каким образом можно это сделать? Он отнюдь не трус.

— Он — не трус в физическом смысле, — убежденно ответил я, бросив взгляд на свою ладонь. Следы от его зубов уже побледнели. — Но если речь идет о Шарпантье, то он может прибегнуть к шантажу. Предположим, в доме Стоктонов существует какая-то тайна. Может быть, она и не грозит грандиозным скандалом, но четырнадцатилетний мальчик думает об этом иначе. Предположим, живущий в этом доме Шарпантье что-то об этом пронюхал, он мог угрожать раскрыть ее, если только Джонни ему не подчинится. Таким образом, он мог заручиться молчанием Джонни. Не забывайте, он еще совсем мальчик. Может, он смелый мальчик, но он еще слишком мал, чтобы разобраться в том, что происходит.

Вдруг Несса осенило:

— Если один из них обманщик, а Джонни догадывается об этом, то ему грозит серьезная опасность.

— Это — одна из причин, заставляющая меня откровенно разговаривать с вами, — сказал я. — Может, его до сих пор не убили только потому, что он больше нужен живой. До сегодняшнего дня, когда я нанес визит Блейну, мне еще не было это настолько ясно. Я понял, что его что-то связывает с Джонни. До этого момента «дело Джонни» мне казалось чисто личным, которое объясняется какими-то неизвестными нам семейными проблемами. Одна ваша фраза произвела на меня сильное впечатление: «Здесь происходит что-то зловещее»… Из-за нее я начал искать причину беспокойства в семье Стоктонов. Я придумал несколько теорий, но все их отвергал, углубляясь в свои расследования. То мне казалось, что Джонни страдал какой-то формой невроза времен войны, то что Стоктон жестокий отец, то что Франсес Стоктон нудная, раздражающая своей неумеренной любовью мать, то что Шарпантье хочет жениться на Алисе, чтобы унаследовать все имущество Стоктонов, устранив при этом Джонни. Я был ужасно опрометчивым и даже предположил, что Шарпантье мог быть любовником миссис Стоктон, и детское отвращение к создавшейся в доме ситуации заставляло Джонни убегать время от времени из родного дома. Несс внимательно слушал меня.

— Вам не откажешь в живости воображения, но ни одну из ваших идей нельзя считать абсолютно нереальной. Нельзя отвергать возможности того, что любой член семейства Стоктонов в той или иной степени втянут в это дело. Должен вам признаться, что при посещении Стоктонов я всегда испытывал какую-то неловкость, внутреннее напряжение, хотя я не смог объяснить причину таких моих чувств. Судя по внешнему виду, они такие милые, очаровательные люди. А Стоктона я считал человеком, внутренне созвучным мне самому. Мне даже нравился Шарпантье. Но мне постоянно казалось, что у всех у них избыток сверхчувствительности. Такое наблюдается в живом организме, когда в него попадает инородное тело. И Джонни, вполне естественно, страдал от этого — в противном случае он не стал бы так часто прогуливать уроки в школе… А вам не кажется, что в этом странном деле замешаны оба эти человека?

Такое предположение не приходило мне в голову.

— Блейн и Шарпантье вместе?

— Да. Если, по вашему мнению, Шарпантье — это тот военнопленный, который «убежал», а Блейн — человек, симпатизирующий нацистам, то он может оказывать Шарпантье помощь, используя Джонни в качестве посредника.

— Блейн никогда не станет рисковать собственной шкурой ради спасения другого, — возразил я. — Сегодня утром я поинтересовался, окажет ли он помощь разыскиваемому полицией нацисту, чтобы лишний раз убедиться в правоте моих представлений о нем. Кажется, ответ его отличался искренностью. Он ответил, что непременно передал бы его властям. Он будет считать такую возможность подарком от Господа, это лишний раз позволит ему засвидетельствовать лояльность к своей стране, что многие газеты не раз подвергали сомнению. Такие слова мог произнести только настоящий Блейн. Настоящий Блейн не сочувствовал нацистам. Он разделял нацистские идеи, но всегда при этом отмежевывался от нацистов. Он никогда не называл себя ни нацистом, ни фашистом. Он никогда не употреблял этих слов в своих книгах. Для любого человека на улице Блейн — это еще один, непонятный для многих интеллектуал. Только те люди, которые читают философские книги, ассоциируют Блейна с нацизмом. Но если они заявят об этом публично, то их, наверное, можно привлечь к суду за клевету. Существуют и другие, похожие на него люди. Их имена никогда не связывают с фашизмом в политическом плане, но именно они являются генераторами всех нацистских идей. Так как мы в своих странах выступаем за свободу слова, то ничего с ними поделать не можем. Они будут цвести как благородный лавр до скончания времен.

Несс принялся ходить взад и вперед по коврику перед камином.

— Так как и Джонни, и Шарпантье в данный момент бесследно пропали, то наш единственный ключ к загадке — это Блейн. Он, может быть, и не является вашим беглым военнопленным, но вам удалось меня убедить в том, что он каким-то образом связан с «делом Джонни».

— Не могли бы вы выделить мне полицейского? Мы бы вместе сходили еще раз на озеро, — несмело начал я.

— Нет, не могу. У нас не хватает людей, и вам об этом хорошо известно. К тому же сейчас многие мои люди прочесывают долину в поисках Джонни и Шарпантье. Сейчас важнее найти Джонни, а не вашего гипотетического военнопленного.

Несс, подойдя к окну, посмотрел через покрытую свинцом раму толстого стекла.

— Наступают сумерки… мистер Данбар, не хотите ли вы посетить коттедж Блейна вместе со мной с наступлением «шотландских сумерек»?

— Да, конечно, — ответил я. — Но не забывайте, в этом походе мне будет легче, ведь я моложе вас.

Несс улыбнулся.

— Но вы тоже не забывайте, — вы не местный житель. Я же знаю каждую пядь любой долины, как свои пять пальцев. Так что основные трудности поджидают вас. Возьмем с собой Ангуса. Ему, правда, семьдесят три, но он гораздо энергичнее многих пятидесятилетних. Он знает долину лучше меня, так как прожил здесь безвылазно всю свою жизнь. Кроме того, захватим еще Роб Роя. Мы, трое, плюс оленья гончая, — вполне мобильный отряд, способный противостоять любому немецкому военнопленному или даже выдающемуся философу, кем бы этот Блейн на самом деле ни оказался.

В эту минуту в комнату вошел Ангус с масляной лампой, которую поставил на стол. Вялые северные сумерки начали просачиваться снаружи в длинную галерею, и все происходило так незаметно, что я ощутил, как стало темно, только, когда свет от лампы заставил плясать плотные тени на стенах.

— Мы с мистером Данбаром отправляемся в долину, к озеру, — сказал Несс, — и хотим, чтобы вы пошли вместе с нами. — Немного поколебавшись, он все же твердо добавил: — Надеюсь, что вы не станете об этом распространяться, Ангус. Мы можем встретить там нацистского военнопленного, который в свое время убежал из лагеря в Далриаде, убив при этом охранника.

Лицо Ангуса было абсолютно бесстрастным, но при этих словах глаза его заблестели.

— В таком случае, милорд, я захвачу с собой охотничий нож, на всякий случай…

Я видел, что Ангусу наплевать на немцев. Уже сейчас многие люди в странах союзников нашептывали за политическими кулисами, что немцы — отличные торговые партнеры и могут стать бастионом против загадочных славян. Таким образом, высокая библейская заповедь — любить врагов своих — подкреплялась более заумным предложением нажить на таком всепрощении неплохие деньги. Но Ангус Макхет принадлежал к простым людям на израненном Европейском континенте и не мог так быстро забыть прошлое, как все эти умники.

Несс надел на голову свой инверский капюшон от пастушьего пледа, в котором он красовался тогда в самолете. По коридору прошел к дальней двери, которая выходила на реку со стороны замка. Мы провалились в густые сумерки, которых, по выражению самого Несса, «ни черта нельзя разглядеть».

На берегу реки я оглянулся. Тонкие очертания башен и башенок казались воздушными, а сам замок будто висел в облаках в этих сумерках, таких же серых, как непроглядное небо.

Несс бросил через плечо:

— Думаю, мы выиграем во времени, если перейдем через мост и поднимемся вверх по противоположному берегу к долине. Проход более удобен с южной стороны.

— Я это заметил, — энергично поддержал я. — С северной я сегодня днем едва продрался.

Повернув на север, мы пошли вдоль берега реки. Впереди шли мы с Нессом, за нами следовал Ангус с охотничьей собакой Роб Роем.

— Насколько я помню, вы называли эту местность пиктовой? — спросил я.

— Да, именно так. Некоторые ученые считают, что Далриада была древней столицей пиктов, хотя это название происходит от далриадских шотландцев, эмигрировавших из Ирландии. Я всегда считал, что у меня в жилах частично течет пиктская кровь, и что название «мормаор» было пиктским благородным титулом. Пикты всегда вызывали у меня интерес. Они были настолько восхитительно примитивными, — собственность и трон передавались по женской линии, а название «пикт», судя по всему, произошло от римлян, которые, захватив Британию, называли местных жителей «пиктами», то есть раскрашенными (татуированными) людьми. Мне нравится вызывать в воображении своего давнего предка, обнаженного, разукрашенного, как африканцы, боевыми красками, штурмующего построенные римлянами стены.

Я бросил косой взгляд на хрупкую фигурку в современном твидовом наряде, на его тонкое, чувствительное лицо ученого. Мои мысли вернулись к шести представителям рода Макнейлов Барра, убитых ударами ножа в банкетном зале его дворца, а также к трем Ловатам Фрейзерам, похороненным заживо в его подвалах. А вот теперь скромный потомок тех, наделенных высоким духом владельцев замка, чинно возглавлял местную сельскую полицию!

Очень скоро мы услыхали гул стремительно несущейся по порогам воды, и стройные деревья вокруг нас закрыли все пространство. Несс, резко повернувшись, зашагал в гору. Вскоре мы уже находились на высоте пятидесяти футов над водной гладью. Под деревьями было довольно темно, но все же еще доставало света, чтобы видеть, куда ступает нога, и не спотыкаться о коренья и валуны.

Вдруг Роб Рой заскулил, прижавшись к ногам своего хозяина. Несс остановился, но никто из нас не видел ни зги. Постояв с минуту, мы продолжили путь. Ангус заставил Роб Роя идти впереди. Тот подчинился неохотно и шел, опустив уши и хвост.

Мы вышли из лесной чащи там, где начинался покрытый вереском склон. Где-то посередине я различил очертания пешеходного моста, переброшенного через реку, и, бросив взгляд дальше, увидел то болото, где Алиса, я и Шарпантье следили за действиями Джонни сегодня утром.

Снова Несс остановился. Мы с Ангусом последовали, как по сигналу, его примеру. Он стоял очень тихо, — стройная, сухопарая фигура в капюшоне, в пальто в крупную клетку — и напряженно всматривался в покатый склон, расстилавшийся перед глазами. Вдруг он чуть слышно спросил:

— Видите?

Я проследил за его взглядом. Склон полумесяцем окружал лес, протянувшийся приблизительно на двести футов в длину и на пятьдесят в ширину. Вереск здесь был невысокий, вперемешку с грубой травой, крапивой и какими-то неизвестными мне сорняками. Полумесяц был похож на чашу, наполненную мирным сероватым светом. Его очертания были хорошо видны, но слабые, почти нереальные оттенки превратились в один, — неяркий серо-коричневый. Я внимательно оглядел это место от края до края. Там ничто не двигалось, все словно замерло. Ничего не было видно, кроме дикой растительности.

— Боюсь, я ничего не вижу, — ответил я.

— Может быть, мне просто показалось, — пожал плечами Несс и пошел дальше к мосту. — Мне показалось, что я видел там маленькую черную собачку.

Теперь я знал, что подразумевают шотландцы под выражением «холодная лихорадка». Каким-то шестым, атавистическим чувством я это ощущал, — мурашки поползли по спине, неприятные, холодные. Конечно, Несс не знал, что его дочь рассказала мне легенду о Черной собаке. Но сам он мне ничего об этом не сказал. Подходя к мосту, я заметил, что он нахмурился. Я ничего не видел вокруг. Возможно, как я уже сказал, это был мираж, галлюцинация, видимая проекция какого-то внутреннего психического состояния. Но по спине бегали мурашки, и казалось, все обстоит иначе…

Мост был настолько узким, что нам пришлось идти по нему поодиночке, выстроившись в короткую цепь. Его доски неслышно прогибались под нашими ступнями, не нарушая царившей вокруг тишины. Внизу, на расстоянии Пятидесяти футов, устрашающе пенились пороги, похожие на клыки рычащего дикого зверя. Когда я вслед за Нессом вступил на мягкую землю, то все еще глядел вниз. Поэтому я и увидел то, что привлекло к себе его внимание — какое-то движение на скалистом берегу под мостом.

— Подождите минутку! — крикнул я и начал спускаться по крутому берегу. Валуны и усиливающаяся темень усложняли передвижение. Под мостом было еще сумрачнее, но вес же там было достаточно света, чтобы различить фигуру человека, лежавшего на спине на острых камнях. Одна его нога была опущена в воду. Наклонившись над ним, я различил кровь, проступавшую черным пятном на белом лбу, она сочилась из ужасающей раны в виске. Это был Шарпантье.

Он был так тих, что, казался мертвым. Но в нем еще теплилась искорка жизни. Мои шаги, судя по всему, заставили ее ярче вспыхнуть, как вспыхивают угасающие угольки в камине под воздействием сквозняка. Он открыл глаза, свои блестящие глаза, в которых когда-то плясали чертики веселой жизнерадостности. Теперь они подернулись пленкой, были почти безжизненны. Сомневаюсь, что он меня узнал. Но его губы слегка дернулись, раскрылись, подчиняясь усилию воли. Я еще ближе наклонился к его лицу. Слова были произнесены по-французски, а не по-немецки, и так тихо, что я едва их разобрал.

— Боже мой!

Что же это было — молитва или проклятие? — «Это был…» Веки его вдруг закрылись. Я подался вперед.

— Шарпантье!

Веки снова открылись. Последним невероятным усилием он приподнялся на локте, впившись в мои своими глазами, в которых чувствовался какой-то лихорадочный призыв.

— Я… понял…

— Что такое?

Но он не закончил фразу. Предпринятые усилия оказались фатальными для него. Глаза его затуманились, локоть подвернулся, он снова плашмя упал на спину, а голова задергалась из стороны в сторону на острых камнях.

Я продолжал стоять над ним, пытаясь уловить смысл последних эго слов. Но вместо них послышался выдох, слетевший с его бледных губ:

— Я… понял…

Напрасно пальцы мои пытались нащупать его пульс. Теперь я был уверен, что он мертв. Нижняя челюсть у него отвалилась.

Глава десятая

Над головой у меня треснула ветка. Я посмотрел наверх. Несс, спустившись с крутого склона, стоял надо мной, — высокая фигура в капюшоне, очертания которой едва вырисовывались в густевших сумерках. Рядом с ним, словно телохранитель, стоял Ангус со своей гончей.

Молча они смотрели на мертвеца. Сняв капюшон, лорд постоял немного с непокрытой головой, а затем поклонился, как то делают прохожие на парижских улицах при виде похоронной процессии.

— Шарпантье? — наконец проговорил он.

— Да, — ответил я, поднимаясь с земли и отряхивая колени. — Несчастный случай?

— Он, как видите, лежит под мостом. Он не мог упасть с него и оказаться в таком положении.

— Да, вы правы, — подтвердил мои слова Ангус, изучая положение трупа проницательным взглядом. — Он не мог упасть с моста.

— Он лежит на спине, — продолжал я. — Значит, рана могла оказаться только в затылочной части головы, если бы произошел несчастный случай. Но у него рана на лбу, — на левом виске. Очень сложно, даже вряд ли возможно, нанести самому себе такой сильный удар в лоб. Кроме того, рядом нет никакого орудия…

— Значит, это убийство, — в ужасе прошептал, тяжело дыша, Несс. — Это все меняет. Но кто это сделал? По какой причине?

— Это убийство, судя по всему, не вписывается в рамки ни одной из наших теорий, — согласился я. — Если только…

— Что?

— Как известно, мы хотели использовать Шарпантье для выявления личности человека, называющего себя Уго Блейном. Шарпантье был единственным во всей долине, кто утверждал, что лично знает Блейна. Человек, живущий на озере, знал, что Шарпантье встречался с настоящим Блейном в Риме, так как он упомянул об этой встрече в разговоре со мной сегодня днем. Мог ли Шарпантье убить этот человек, чтобы тем самым не допустить своего быстрого разоблачения как ЛжеБлейна?

— Это означает, что перед нами настоящий Шарпантье, а тот человек у озера — преступник и самозванец. Кроме того, он — убийца Шарпантье.

Я кивнул в знак согласия.

— Я оставил Блейна в его коттедже несколько часов назад, у него была уйма времени, чтобы явиться сюда и Убить его, пока я находился у вас в замке.

— Но откуда Блейну было известно, где находится эрпантье? И где он пропадал с того мгновения, когда сам исчез на болоте сегодня ранним утром? А где Джонни? Ваша теория порождает немало вопросов, мистер Данбар. Стоит нам сделать один шаг вперед в расследовании, как все дело становится еще более загадочным, хотя, по логике вещей, все должно быть наоборот. Как я сожалею о том, что сдал в аренду Крэддох-хауз Стоктонам. Они и без того принесли столько беспокойства в эту тихую прежде долину, и вот теперь… еще и убийство. Нам нужно рассредоточить наши силы, — продолжал Несс уже более резким тоном. — Ангус, вы вернетесь в Инвентор, зайдете к констеблю в Стратторе и попросите его вызвать инспектора Росса из Далриады. Мистер Данбар, вам, боюсь, предстоит выполнить малоприятную обязанность — посторожить труп до нашего возвращения. А я немедленно направляюсь к озеру Лох Тор, чтобы встретиться там с Блейном. Ангус спокойно возразил:

— В таком случае я не пойду в Инвентор. Я тоже отправлюсь к озеру вместе с вашей светлостью.

В тоне Ангуса не было ничего заискивающего. Это был скорее тон рассерженной матери, упрекающей своего маленького, капризного ребенка.

— Если этот Блейн убил французского парня, то ясно, что этому человеку не наносят визит в одиночку, — твердо добавил Ангус.

Несс нахмурился.

— Но кто-то же должен сообщить об этом происшествии инспектору Россу.

— Это может сделать американский джентльмен, — невозмутимо ответил он.

— Но кто тогда останется с трупом?

— Какая в этом необходимость? — спокойно ответил Ангус. — Несчастный парень мертв и никуда не уйдет.

Несс бросил косой взгляд на отвисшую нижнюю челюсть собаки. У меня сложилось впечатление, что отнюдь не впервые сталкивается воля этих двух людей. Мне показалось, что складывается тупиковая ситуация, и эти два упрямца вряд ли уступят друг другу. Поэтому решил вмешаться.

— Если Блейн все еще находится у озера, он не сможет уйти оттуда по другой дороге, кроме этой. Горная гряда Бен Тор и другие горы блокируют все дороги, а его не назовешь искусным альпинистом. Он должен будет пройти через горловину в южном направлении. С севера это трудно сделать в ночной темноте такому человеку, как Блейн. Если он все еще на месте, то мы можем запереть его в горловине, в узком конце раструба долины. Может, один из нас займет наблюдательный пост чуть повыше, на болоте, чтобы следить за передвижениями Блейна, а другой останется здесь сторожить труп и вести наблюдение за берегом реки, не появится ли там Блейн? Так что третий может отправиться либо в Инвентор, либо в Крэддох, чтобы оттуда позвонить инспектору Россу.

— Неплохой план, — согласился Несс. — Я лично позвоню инспектору и разузнаю в Крэддохе последние известия о пропавшем Джонни Стоктоне. Может быть, вы, мистер Данбар, отправитесь на болото? А вы, Ангус, останетесь здесь, рядом с телом?

Глаза Ангуса поблескивали в темноте.

— Мне лучше отправиться на болото, милорд. Если этот парень там появится, то я начну за ним слежку.

Несс, вздохнув, сдался.

— Вам все равно где находиться, Данбар?

— Абсолютно. Могу остаться и здесь, — ответил я.

— Отлично. Ангус, займите свой пост на гребне холма. В бархатной куртке сам похожий на оленя, Ангус бесшумно, без единого слова, растворился во мгле.

Несс криво усмехнулся.

— Он всегда одерживает верх. Воспитанные на преданиях старины жители горной Шотландии испытывают суеверный страх перед мертвецом; они пойдут на все уловки, чтобы только избежать с ним всякого контакта. В тот момент, когда Ангус увидел тело, он уже решил, что ни за что рядом с ним не останется. Кроме того, он решительно возражал против моего намерения отправиться в одиночку к коттеджу Блейна. Как вы, вероятно, заметили, он добился обоих поставленных перед собой целей, и незаметно отдал нам с вами приказ, куда кому идти. Но это — надежный человек и всегда полезно иметь его под рукой в трудные минуты. Так как я намерен позвонить инспектору Россу, не сообщить ли заодно о последних событиях вашему командиру? Такая информация может оказаться для него полезной, ведь она подтверждает его предположение о том, что беглый немецкий военнопленный находится в этой Местности.

— Я буду вам очень благодарен, — ответил я.

— Как зовут вашего командира?

— Капитан Уиллинг, — Базиль Уиллинг. До него можно дозвониться с военно-морской базы в Далриаде.

Повернувшись, он помедлил:

— Если кто-нибудь предпримет попытку помешать вам и понадобится помощь, то позовите Ангуса. Он обязательно вас услышит, у него острый слух, как у оленя. Желаю удачи!

Он снова повернулся и тихо зашагал по берегу, — тихо-тихо, хотя в этом он, конечно, не мог сравниться с Ангусом.

Теперь, оставшись в одиночестве, я мог предаться размышлениям по поводу нежелания Ангуса оставаться с мертвецом. В густых безветренных сумерках царила мертвая тишина, слышалось лишь легкое шуршание воды в реке, да иногда раздавалось ленивое, словно сквозь дрему, щебетание птиц в лесу. Темнота скрыла вершины деревьев на противоположном берегу, растворила в себе сливово-пурпурные тона верескового ковра перед глазами. Хотя я был здесь один, но не ощущал, что эта местность — «пустынна». У меня возникло странное чувство, что здесь давали о себе знать какие-то невидимые силы, постичь которые выше моего рассудка.

Человек движется по жизни вроде лошади, бегущей легкой рысью в шорах. Червь, прокладывающий себе узенькую норку в земной толще, вряд ли отличается от него большей слепотой и глухотой.

Если судить по скорости света и электрических волн, то наша жизненная сила отличается невероятной медлительностью и неповоротливостью, словно мы наполовину парализованы в своих усилиях пробиться через вещественную среду. Все на свете способно ускользнуть от нашего зрения, стоит только начать передвигаться на очень высокой скорости. Мы открываем рот, и стремительная секунда, которую мы называем «настоящим», становится прошлым, а следующая — будущим. Наша координация в пространстве настолько замедленна, что время минует нас фантастическими шагами, и наше так называемое «настоящее» на самом деле — полная абстракция — то, что бежит от нас, то, что мы не в силах конкретно закрепить в своих растяжимых словах или широких жестах.

Иногда мы даже сомневаемся — существует ли вообще такое понятие, как «настоящее»? Если нет, то почему с нами должно всегда существовать прошлое и будущее? Вот здесь, где каждая пядь земли пропитана любовью и ненавистью древних кельтов, их упорными представлениями о традиционном добре и зле, о правах и обязанностях, прошлое было где-то совсем рядом, по ту сторону плотных шор… А если снять их на мгновение?.. Когда я стоял в этих притихших серых сумерках, мне казалось, что шоры уже задрожали, что требуется лишь легкое прикосновение руки, чтобы их удалить и открыть взору не поддающийся воображению мир, за которым прошлое и будущее — это одно и то же. И что потом? Лошадь, которая привыкла к шорам, неверно познает мир, лежащий за их пределами. Простой обрывок бумаги, лежащий за обочине дороги, превращается для нее в смертельную опасность, и она становится на дыбы, вытаращивая свои большие глазные яблоки с белой каемкой. Я думаю, пора отказаться от подобных раздражающих мыслей, укрепить перед моими глазами шоры разумного, здравого смысла и сделать это как можно надежнее. Поэтому я решил разнообразить свою вахту изучением места преступления.

Перед тем как я начал специализироваться в психиатрии, я был просто врачом. Теперь я убедил себя в том, что мертвое тело для меня — это не что иное, как анатомическое пособие. Место, где оно лежало, было покрыто грязью и камнями разного размера, а грязь между камнями была мягкой и податливой, словно свежая глина. И все же вокруг не было никаких отпечатков ног. Если бы Шарпантье и его убийца спустились сюда сверху, то каждый из них ступал бы только по камням, иначе непременно оставишь следы. Но они здесь вступили в схватку. А где же следы этого?

Я прошел дальше к реке, но и там не обнаружил следов борьбы — ни единого отпечатка ступни. Не было пятен крови, поверхность земли оставалась неповрежденной, камни лежали на своих местах. Значит, смертельный удар Шарпантье получил не здесь. Я поднялся чуть выше. Белая сердцевина сломанной ветки привлекла мое внимание.

Она висела под прямым углом, а на почве под кустом была заметна вмятина от тяжелого предмета. Может, Шарпантье скатился сюда с берега после нанесенного ему удара? Или же его сюда притащили? Но откуда?

Я вернулся к телу. Если бы не эта ужасная рана, то молодого француза можно было бы принять за спящего. Веки у него закрылись. Молча я извинился перед ним за свои нелепые подозрения. Если бы он был беглым немецким военнопленным, то никогда не произнес бы свои последние слова по-французски. Теперь я мог простить ему все нежные взгляды, которые он бросал на Алису Стоктон. Ну как, скажите на милость, мог он оставаться равнодушным к такой девушке, живя в одном с ней доме? А разве Меня к ней не тянуло, меня, который и видел ее всего два Раза. Вдруг у него в руках я увидел что-то белое. Я наклонился ближе, чтобы получше рассмотреть, что это такое, стараясь не прикасаться к трупу.

Это была половина страницы из тетрадки по арифметике, разорванная по сгибу, — вторая часть обрывка, который я обнаружил в коттедже Блейна. Она была испещрена теми же арифметическими задачками, выведенными круглым детским почерком. А на краю тот символ, который Джонни постоянно рисовал, повторялся дважды, — круг, пересеченный в нижней части буквой Т, и три буквы Е, I, R в каждой из трех частей круга.

Что это все означало? Может быть, существовала какая-то связь между Шарпантье и Блейном? Или же Шарпантье получил эту бумажку от Джонни? Каким образом ее разорвали? Значил ли что-нибудь этот символ для Шарпантье? Или для Блейна? Или для самого Джонни? Правильно говорил Несс, — любой шаг вперед в этом деле лишь увеличивал его загадочность. Жизненные пути этих людей переплетались вновь и вновь и оказались запутанными, как клубок шерстяных ниток, побывавший в когтях у котенка.

Я посмотрел на неподвижные, бескровные губы, которые когда-то раздвигались в чисто французской улыбке, — медленной, четкой, по-особому мягкой. Я вспоминал их последнее движение, когда с них слетела эта незаконченная фраза: «Я… понял…»

Что же он понял? Может быть, его осенила какая-то идея? Насколько я понимаю, Шарпантье обладал единственной материальной вещью в момент гибели — вот этим обрывком бумаги. Не были ли эти слова началом более полной фразы, которой он мог объяснить значение этой бумажки? Да, я понял, вот у меня этот клочок бумаги, который говорит о… О чем? Если бы его жизнь продлилась еще несколько мгновений!

Если бы он говорил на более точном английском языке!

Какой-то шорох вывел меня из бесплодных фантазий. Кто-то шел по берегу реки. Но совершенно стемнело, и я не мог разглядеть, кто это. Может быть, наконец, прибыла полиция? Или это Ангус, уставший от своей ночной вахты? Или… убийца, которого чувство вины либо страх гнали к месту совершенного им преступления?

Я стоял тихо, без звука, как лежащие под ногами камни, ждал, прислушивался. Вновь до меня донеслись слабые звуки — шум раздвигаемых ветвей, треснувший сучок. Мог ли дикий зверь подкрадываться более неслышно? Теперь я услыхал скрип шаркающих по камням кожаных подметок.

— Кто там?

Темная фигура повернула ко мне голову. Я увидел венец блестящих, убранных лентами волос и широко расширенные глаза на изможденном лице. Алиса…

Она тяжело дышала.

— Как вы напугали меня!

— Извините. Дальше идти нельзя. Остановитесь.

— Почему?

Я сделал несколько шагов ей навстречу.

— Случилось нечто ужасное.

Даже теперь я ее не видел отчетливо. Ее фигура была просто далекой тенью в серых густых сумерках. В темноте лишь угадывались волосы и бледное лицо.

— Что вы имеете в виду? — ее голос стал громче и снова затих. — Речь идет не о Джонни?

— Нет. О Морисе Шарпантье.

Что же на самом деле значило для нее это имя?

— Морисе? Что, ему плохо?

— Да, очень.

— Где же он?

Я так и не понял по ее голосу, говорило в ней лишь сострадание или какое-то гораздо более глубокое чувство.

— Я скажу вам. Но это будет для вас шоком. Но я ничего не могу в этом случае поделать.

— Ничего не понимаю.

— Он мертв.

— Мертв?

В ее голосе прозвучало изумление, ужас.

— Да ведь он был таким здоровым, энергичным мужчиной. Что же произошло?

— Вероятно, самое страшное. Его убили. Лорд Несс отправился оповестить полицию. Вы не встретили его по дороге на болоте?

— Нет. Я не шла этой дорогой. Я шла по южному берегу реки Тор. Мориса… застрелили?

— Судя по всему, ему был нанесен сильный удар тяжелым тупым предметом. Но мы не обнаружили никаких признаков орудия убийства.

— Какой ужас!

Тон ее голоса не соответствовал произнесенным словам. Он был каким-то безжизненным, словно шок произвел на нее сильнейшее впечатление, и она вся окаменела. Я опасался, как бы ее замедленная реакция не причинила ей в конечном итоге большего вреда.

— Вам не следует выходить из дома в долину в столь поздний час.

Тревога отразилась в моем голосе, — он стал значительно более хриплым, каким-то чужим, незнакомым. Только сейчас я представил, что она могла столкнуться в темноте лицом к лицу с убийцей.

Но она была слишком потрясена, чтобы вслушиваться в оттенки моего голоса.

— Мне нужно было выйти. Мне хотелось знать, что происходит. Когда я вернулась сегодня утром в Крэддох-хауз, дядя Эрик звонил в Страттор в полицию по поводу ухода Джонни, а затем сам отправился на его поиски. Мне пришлось остаться с тетей Франсес. Дядя совершенно не волновался из-за Мориса. Он считал, что он следит за Джонни, как они и условились… Боже мой! Вам не кажется, что Морис следовал за Джонни до своей роковой черты? Поэтому Морис был…

Эта идея вызывала новые версии. Выходит, я был прав, связывая воедино то, что казалось вначале столь далеким — периодические исчезновения Джонни и побег немецкого военнопленного? Носил ли на самом деле Джонни ему провизию? Укрывал ли того, «который убежал»? Не привел ли Джонни, не отдавая себе в том отчета, Шарпантье к тайному убежищу нацистского беглеца? Убил ли этот нацист, которого разыскивают за уже совершенное убийство, Шарпантье, а затем притащил его тело сюда, чтобы тем самым скрыть дорогу, ведущую к его логову? И что могло произойти с Джонни, если он вдруг оказался невольным свидетелем убийства?

— И куда пошел ваш дядя? — спросил я.

— В том же направлении, что и вы, — к озеру. Я все время нервничала, ждала вестей, но ничего не дождалась. В конце концов я позвонила констеблю в Страттор. У него тоже не было никаких сведений, но он сообщил, что поставил в известность лорда Несса об организации поисков пропавшего Джонни. Мне снова пришлось ждать, но никакой информации не поступало, — ни от полиции, ни от дяди Эрика, ни от Мориса, ни от Джонни, ни от вас. У меня возникло такое чувство, что все пропали, провалились в этой долине. Тетушка Франсес была на грани истерики. Мне удалось ее немного успокоить, сообщив ей о своем намерении выйти из дома и лично разобраться в том, что происходит. Она хотела пойти вместе со мной, но она плохо себя чувствует, к тому же кто-то должен оставаться в доме на случай, если доставят Джонни. У нас всего одна горничная, и она слишком стара, мы не можем рассчитывать на ее действенную помощь. Поэтому я, оставив их обеих дома, пошла к долине по берегу реки. Она стала моим гидом, поэтому я не боялась заблудиться. Я рассчитывала встретить кого-нибудь по дороге и получить хоть какую-то информацию. Но никто навстречу не попался, и вот наконец я увидела вас.

— Вам лучше остаться здесь со мной, — предложил я. — Как только приедет полиция, я провожу вас домой.

Даже разговаривая с ней, я не мог отвязаться от странных мыслей, роившихся у меня в голове. Если Стоктон вышел из дома еще утром, то у него не было алиби в случае обвинения его в убийстве Шарпантье. К счастью, Алиса оставалась в доме с теткой и служанкой во время убийства, так что у полиции к ней не может быть никаких претензий. Но такой оптимистический вывод оказался «мертворожденным ребенком» моего мозга, так как вскоре появился новый аспект этого дела: нам неизвестно точное время совершения убийства. Мы не имели представления о том, когда Шарпантье нанесли удар, и поэтому было невозможно определить время обычным путем по температуре и степени окоченения тела, так как он был жив, когда мы его обнаружили. Крепкие мужчины могут жить несколько часов после нанесения им фатального ранения — особенно такие, как Шарпантье, — молодые, здоровые, с неуемной жизненной энергией. Мы, конечно, заметили обильное кровотечение. Но причиной смерти мог быть шок или охлаждение организма. На Шарпантье могли напасть в любое время на протяжении всего дня, а это практически означало, что все люди, так или иначе причастные к этому делу, могли его убить, так как ни у кого из них не было алиби на весь день…

— Когда вы вышли из Крэддоха? — спросил я.

— По крайней мере час назад. Я шла медленно и сделала приличный крюк, выбрав эту дорогу по берегу реки.

Мы нашли тело Шарпантье менее часа назад, и на него Могли совершить нападение незадолго до этого. Кровь сворачивается приблизительно за двадцать минут. Само собой Разумеется, Алиса не может убить Шарпантье или вообще кого-нибудь, я был в этом уверен, — но у полиции существует очень неприятная привычка подозревать всех на свете. До меня из темноты донесся ее шепот.

— Где он?

— Лежит внизу, неподалеку от меня. Не смотрите туда!

— Я ничего не могу разглядеть в этих сумерках. Долго ли нам придется ждать?

— Надеюсь, что нет. Ну еще с полчаса от силы. Почему бы вам не присесть. Валуны уж не такие неудобные кресла.

— Наверное, вы правы.

Слышен был шорох опавших листьев у нее под ногами. Вдруг она замерла на месте.

— Мистер Данбар!

— Что случилось?

— Вы ничего… не слышите?

Она протянула вперед руку. В ее широко открытых глазах, по-видимому, отразился слабый свет, льющийся с неба, ибо я увидел в них тот же стеклянный отблеск, что и в глазах Джонни, когда направил на него луч моего электрического фонарика.

Я прислушался, но ничего не услышал. Затем до меня донеслись слабые звуки, перемежаемые длительными паузами, как будто кто-то задыхался и рыдал одновременно. Это, несомненно, был человеческий голос, так как человек — это единственное несчастное животное, способное рыдать и смеяться.

— Кто это? — с тревогой спросила она, поворачивая ко мне голову. — И где это?

Я напряг зрение, пытаясь разглядеть болото. Оно, казалось, простиралось до самого неба, серого и пустынного, и на нем не было ни одной живой души, кроме далекой фигуры Ангуса, который нес вахту почти на самой вершине хребта.

— Это кто-то на болоте, — дрожащим голосом сказала она. — Нужно пойти проверить. Может, с кем-то случилось несчастье… Как с Морисом.

Я закричал Ангусу. По-видимому, он меня не услышал, или если все же услышал, то не проявил никакой охоты оставить свой пост.

Рыдания продолжались. Казалось, не имеющие точного местонахождения, они словно проникали через воздушное пространство у нас над головами, эти завывания заблудшей души, кочующей между землей и небом, или, скорее, между землей и адом, так как в этих всхлипываниях чувствовались нотки отчаяния и гнева.

— Это просто невыносимо! — воскликнула Алиса. — Нужно что-то предпринять!

Я мысленно оценил постоянно конфликтующие между собой возможности, и решил, что интересы живых всегда нужно ставить на первое место.

— Я мог бы взобраться на гору, но как оставить вас здесь одну? Может, пойдем вместе?

Она одарила меня бледной признательной улыбкой.

— Вы ведь не бросите меня в такой момент? Я ни за что на свете здесь не останусь. Слушать эти ужасные завывания выше моих сил!

Мы начали медленно взбираться по склону. Если Ангус нас видел, то почему-то не подавал никаких знаков. Рыдания становились громче. Когда мы достигли середины холма, они, казалось, раздавались со всех сторон, — впереди, позади, над нами, внизу. Но мы не заметили никаких признаков человека его обычных форм, и при этом ни один листок вокруг не шевелился. Может, это какая-то звуковая вибрация, проникшая из прошлого или будущего через эту иллюзию под названием «настоящее»?

— Вы знаете, где мы находимся? — тихо спросила Алиса.

— На болоте над оленьим лесом и Ардригом.

— Нет, я имела в виду не то. Я хочу сказать, что это то самое болото, где сегодня утром исчез Джонни. И тогда, два дня до этого, когда Морис его видел.

Я понял значение произнесенных ею слов: «Не кажется ли вам, что смерть Шарпантье связана с тем, что он шел по следам за Джонни, когда тот исчез?»

— Я просто хотела знать, так как…

— Так как? — перебил я ее.

— Так как я стала единственным свидетелем, наблюдавшим за тем, как сегодня утром исчез Джонни. Разве не так?

Ее слова меня окончательно вывели из себя.

— Никому об этом не рассказывайте, — торопливо предупредил я ее. — Или вы уже это сделали?

— Только дяде Эрику и тете Франсес.

«Ну вот, — подумал я про себя, — дядя Эрик, у которого нет алиби в отношении убийства Шарпантье, тетя Франсес, которая предостерегала меня от дальнейших встреч с Джонни, так как в жизни происходят странные вещи… и лучше их глубоко не изучать».

Вдруг Алиса громко закричала:

— Они прекратились!

Я прислушался. В самом деле, рыдания стихли. Теперь не было слышно ни звука, и поэтому нельзя было определить, откуда же они доносились.

— Вы узнали этот голос? — спросил я.

— Не уверена. Рыдание — это вам не речь, трудно различить, кто рыдает. Но мне показалось…

— Ну, продолжайте…

— Существует только один человек, который способен так громко рыдать, не правда ли?

— Джонни?

— Совершенно точно.

— Ангус должен нас слышать оттуда! — Громким голосом я позвал его.

На сей раз эта фигура, похожая на неподвижную статую, сдвинулась с места. Когда он спускался со склона, я чувствовал, как трещит у него под ногами вереск, и даже легкую поступь его гончей, шлепанье по земле подушечек ее лап.

Не доходя до нас несколько метров, он закричал:

— Вы слышали эти приветствия, сэр?

— Да, слышали. И я, и она. Вы кого-нибудь заметили?

— Нет, не заметил. Наверное, нечистая сила, — сказал он и церемонно снял перед Алисой фуражку.

— Может, кто-нибудь лежал в густом вереске. Ведь он там вымахал почти до колен. Я послал Роб Роя обыскать это место. И сам все внимательно осмотрел. На болоте не было ни души.

— Тогда чем объяснить эти звуки?

Я, конечно, заранее знал ответ, поэтому не стоило и задавать этот каверзный вопрос.

— Не могу знать, — с самым непроницаемым видом ответил Ангус.

Несс говорил мне о решительном нежелании Ангуса оставаться наедине с мертвецом. Вероятно, теперь он считал, что слышал привидение убитого. Но в трудную минуту его выдержка пересилила суеверие. Он ни на дюйм не сдвинулся с вверенного ему поста. В тусклом свете его лицо напоминало глыбу гранита. Его голос оставался спокойным и бесцветным, как и серое небо, под которым не было ни ветерка.

— Значит, мы слышали все трое, — заметила Алиса, будто эта фраза переносила невероятное из мира фантастики в реальный мир.

— Четверо, — поправил он ее. — Роб тоже слышал. Он тоже беспокоился, как и я. Кто же нам поверит, если мы об этом расскажем? Сейчас так много внимания уделяют образованию, что молодые девушки ни во что не верят. И инспектор, этот неверующий Фома в Далриаде. Я знал хорошо его отца и деда, — прекрасные, спокойные люди, а этот на них не похож.

Мы, как по команде, повернулись. Из соснового бора выходил какой-то человек. За ним следовали еще четверо. Два из них были в темно-синей форме. Все они шли пешком, так как ни велосипед, ни машина не могли проехать в этом месте по болоту. Тот, что шел впереди, был в штатском, небольшого роста, коренастый, с темными волосами, а лицо у него было красноватым даже при этом слабом освещении. Я подозревал, что сочетание холодных ветров, подвергающих его испытанию снаружи, и виски, горячившее изнутри, вызывали на его полных щеках этот румянец цвета вереска.

— Лейтенант Данбар? Я — инспектор Росс из местной сельской полиции. — Он разговаривал на особом, полицейском языке, который слышишь в любой стране, и его речь не так сильно уснащал шотландский акцент, — вероятно, он стал тоже жертвой того образования, которое оплакивал старик Ангус.

— Из донесения его светлости я понял, что вы находитесь у реки и охраняете тело погибшего, — продолжал он.

— Охранял, — ответил я. — Но я поднялся на холм вместе с мисс Стоктон, услыхав доносившиеся оттуда рыдания.

Инспектор Росс окинул меня испытующим взглядом.

— Не сообщите ли, сэр, почему вы не подошли к тому месту, где находился рыдавший человек?

— Мы пытались… Но нам не удалось сразу определить место, откуда доносились странные звуки. Вскоре они прекратились.

Вдруг Ангус сердито забормотал:

— Пока вы здесь болтаете и занимаетесь пересудами, Сэнди Росс, тело несчастного лежит там, внизу, без присмотра!

Эти слова, судя по всему, застали инспектора врасплох. Нет, не громадный рост Ангуса, ни его громоподобный голос произвели такой эффект. Это было моральное превосходство человека, знавшего и его деда, и отца.

— Не укажете ли вы мне туда дорогу, лейтенант Данбар?

Мы спустились с холма. У одного из полицейских в руках был большой чемодан с оборудованием, включая несколько мощных электрических фонарей. Все тут же приступили к делу, и каждый выполнял отведенную ему роль. Я сделал шаг вперед.

— Инспектор Росс!

— Я вас слушаю, сэр!

— Я хочу обратить ваше внимание на обрывок бумаги, зажатый в правой руке убитого. Это, может быть, важный документ.

— Минуточку, — ответил Росс и, подойдя к группе сослуживцев, что-то тихо сказал им. Я не расслышал, что именно. Человек, показавшийся мне врачом, взглянув на него, покачал головой. Двое других принялись внимательно осматривать землю, затем что-то сказали доктору. Он помог им перевернуть тело лицом вниз. Они внимательно осмотрели каменистое место, где лежал мертвец. После очередного дружеского собеседования инспектор Росс снова подошел ко мне.

— Не могли бы вы сказать, как выглядел этот клочок бумаги?

— Это была половинка страницы, вырванной из тетрадки размером приблизительно восемь на шесть дюймов. На ней были написаны арифметические задачки, — умножение и деление дробей, а также начерчена довольно странная фигура — круг с линиями внутри и тремя буквами — Е, I, R.

— Вижу, вы все подробно запомнили, — сухо сказал Росс.

— Дело в том, что я видел его прежде, — в руках пропавшего мальчика, Джонни Стоктона. Мне показалось, что это половинка от той же страницы. Да, чуть было не забыл. Вторая половинка при мне.

Я, вытащив бумажку, обнаруженную в коттедже Блейна, протянул ее Россу. Она немного помялась у меня в кармане.

Росс, развернув ее, разгладил.

— Да, все точно. Где вы это нашли?

— В маленьком коттедже, расположенном на берегу озера Лох Тор, где живет мой соотечественник, отшельник по имени Блейн.

— Если я правильно вас понял, вы находились возле трупа до тех пор, когда услыхали эти странные звуки, чьи-то рыдания.

— Видите ли, не совсем так, — признался я. — Вначале я отошел от тела на несколько шагов, когда на берегу реки появилась мисс Стоктон. Я хотел ее остановить, чтобы она не видела трупа. Мне не хотелось, чтобы она пережила неожиданный шок от этого неприятного зрелища. Мы постояли минут пять, от силы десять, поговорили. После этого мы услыхали рыдания и взошли на холм, где встретили Ангуса Макхета. Через несколько минут вы вышли из леса, можно ли осведомиться, для чего вам нужно знать точное время, когда я отошел от тела?

— Только для того, чтобы у меня в голове все четко отложилось. Можно взять этот клочок бумаги?

— Конечно. Если вы сравните его с тем, что нашли в уке Шарпантье, то убедитесь сами, что это две половинки одного и того же тетрадного листа.

— Я не смогу этого сделать, лейтенант Данбар.

— Почему?

— Потому что в руке убитого… нет никакой бумаги…

Вот, значит, почему он хотел узнать точное время, когда я покинул свой пост возле мертвеца. Даже сейчас он бросал подозрительные взгляды на Алису, очевидно, полагая про себя, что это она, выполняя черный замысел, отвела меня подальше от трупа, а кто-то другой, может быть, сам убийца, извлек обрывок бумаги у него из сжатой ладони. Такое мышление, причисляющее всех окружающих к преступлению, весьма характерно для склада полицейского ума. Само собой разумеется, кто-то на самом деле завладел бумажкой за эти двадцать минут, — либо когда я разговаривал с Алисой, либо тогда, когда мы с ней поднимались а холм. Но это только свидетельствует о том, что кто-то следил за моими действиями и воспользовался представившейся ему возможностью. Но это еще не говорит о том, что само заинтересованное лицо вызвало такую ситуацию. Однако мысль о стороннем наблюдателе была мне неприятна. Повернувшись, я бросил взгляд на берег реки. С восточной стороны к самой воде подходил олений лес. К западу от болота по обеим сторонам тропинки, ведущей к озеру, стояли березки, скрытые за небольшими холмиками. Как на восточной стороне, так и на западной кто-то скрывался, наблюдая за мной, а затем проскользнул к тому месту, где лежал возле реки Шарпантье, когда мы с Алисой поднимались по склону.

Вероятно, подобная мысль посетила и Росса. Он что-то сказал своим людям. Двое из них отделились от остальных. Один отправился на восток, другой на запад.

— Даже если бы у меня было в три раза больше сотрудников, — сказал он, тяжело вздохнув, — им всем нашлась бы работа.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь? — вежливо осведомился я. — Если же я вам не нужен, то не позволите ли мне проводить мисс Стоктон до Крэддох-хауза?

— Какие могут быть возражения! Скорее всего, вы там застанете лорда Несса. Сообщите ему, что я буду на месте, как только управлюсь с делами… Мактавиш! — позвал он одного из своих констеблей в полицейской форме. — Вы знаете, как добраться до озера. Возьмите с собой Кокухуна и отправляйтесь к коттеджу. Разузнайте, что собой представляет человек, называющий себя Уго Блейном!

Когда мы дошли до Крэддоха, наступила кромешная темнота. Все окна в доме были освещены, а на дорожке перед ним стояло с полдюжины автомобилей. Нам открыл полицейский.

Когда мы назвали свои имена, он пригласил нас следовать за собой и отвел в столовую. Сегодня на длинном, овальной формы столе не было обычной белой скатерти. В его гладкой, отполированной поверхности отражались блики от зажженной люстры, которую я не заметил при дневном свете, хотя, конечно, совершенно напрасно. Сделанная из матового голубоватого венецианского стекла, она представляла собой набор фантастических спиралей и шаров и была похожа на какой-то сказочный цветок, напоминавший орхидею.

Никто не обратил внимания на то, что шторы на окнах не задернуты. В каждом окне, как в темном зеркале, отражались основные детали того, что было в комнате: то лицо, сплющенное прямым лучом света, падающего от люстры, то клубящаяся струйка дыма, поднимающаяся от горящего кончика сигареты, то чья-то поднятая в отчаянном жесте рука. С деревянных панелей напротив, с висящих на них портретов вожди клана Торкхиллов и их супруги взирали бесстрастными намалеванными на полотне глазами на необычную сцену, для которой весь этот дизайн никогда не предназначался.

Седая голова и выступающая вперед бородка лорда Несса виднелись у длинного изгиба стола, но, как гласит поговорка, заимствованная у другого шотландского клана, — «там, где сидит Макгрегор, там и голова стола». Глаза всех присутствующих устремились к нему. Дальше всех от него сидел Эрик Стоктон с его поразительным лицом, которое при ярком прямом свете люстры нагляднее демонстрировало странную помесь уродства и красоты, — оно было похоже скорее на слегка утрированную карикатуру красивого мужского лица. Большие сдвинутые брови образовали небольшую впадину на лбу, — случайное подтверждение того, что, насколько мне известно, индусы называют знаком духовной касты. Он слегка прикрыл веки, оставив узкие щелочки. Болезненные очертания его впалого рта свидетельствовали о переживаемых им внутренних страданиях, как и вздернутая верхняя губа.

Рядом с ним сидела жена. У нее было белое, как мел, лицо, а вместо глаз темные, невидящие провалы. Это было ужасное, бесформенное лицо. Была ли она в таком расстроенном состоянии из-за тревоги о судьбе Джонни? Или оно объяснялось горечью из-за утраты Шарпантье? Ну а что происходило внутри самого Стоктона за этой трагической безмолвной маской?

Четверо или пятеро остальных мужчин, сидевших за столом, явно были местными полицейскими. Все, за исключением одного. Он сидел, повернувшись спиной к окну, а его темноволосая голова контрастно выделялась на фоне яркой, как у павлина, голубизны оконной шторы. У него были темно-каштановые волосы, но это не был латинский тип; глаза у него были светло-коричневые, глубоко посаженные, живые, слегка подозрительные. На нем была голубая форма офицера американского военно-морского флота, белая рубашка и черный галстук. При искусственном освещении плотная морская саржа его формы казалась черной, а золотые нашивки и пуговицы ярко сияли.

Этого человека я совсем не ожидал здесь увидеть, — это был мой командир Базиль Уиллинг.

Он был единственным из моих знакомых, который не зазнался из-за постоянно сопутствующего ему успеха. Он пользовался в Нью-Йорке завидной репутацией прекрасного психиатра и криминалиста. В течение нескольких лет он работал в конторе районного прокурора в качестве его помощника по медицинской части. Там мы и познакомились. Одно из расследуемых мною дел, связанных с детской преступностью, привело меня к нему в кабинет.

Несколько месяцев спустя после катастрофы в Перл-Харборе [9], когда я осаждал контору представителя военно-морского флота по вербовке новобранцев, заполняя бесконечные анкеты, отражавшие всю подноготную моей прежней жизни, и терзался мыслью, может ли растяжение сухожилия во время футбольного матча, штраф за нарушение правил уличного движения или моя диссертация по психологии социализма помешать моему поступлению на военную службу, мне повезло, и я встретил в коридоре Уиллинга. Я как раз, прихрамывая, выходил из кабинета врача после тщательного медицинского обследования. В то время он уже был капитан-лейтенантом и приобщил меня к искусству преодоления препон бюрократии. Он, конечно, не мог оказать мне существенной помощи в вопросе приема на военную службу, но мы договорились, что если мне не ответят отказом, я немедленно сообщу ему об этом. Тогда он пошлет официальный запрос в отдел кадров и потребует направить меня в его распоряжение. Так как служба разведки обладала приоритетом над всеми прочими, то в его просьбе, конечно, не откажут. Вскоре я отправлюсь для прохождения курса молодого бойца, а затем попаду в его часть. Я был принят и, благодаря его усилиям, все шло как по маслу, без всяких расстраивающих душу отсрочек, от которых многим пришлось немало пострадать. Когда я, прибыв в его часть, начал старательно отдавать всем подряд честь и называть уважительно «сэр», то он тут же сказал мне: «Знаешь, мы здесь занимаемся серьезными делами и не обращаем особого внимания на исполнение морского этикета».

Позже я осознал, что в этой части хотя и не было отмечено никакого ослабления дисциплины, были сведены до минимума всякая церемониальность и бюрократия, и в этом состояла главная заслуга его, Уиллинга, как ее командира.

Когда он увидел меня у двери рядом с Алисой, то одарил заранее приготовленной улыбкой. Девушка не спускала глаз с искаженного лица тетки. «Тетя Франсес…» Лицо Алисы тоже исказилось гримасой, и она присела на свободный стул возле страдающей женщины. Франсес Стоктон обняла ее за дрожащие плечи. Я очень опасался, что она окажется в состоянии глубокого шока, но теперь рядом с ней была тетушка, и все могло обойтись.

— Ну, Данбар, — сказал Уиллинг своим низким голосом, — судя по всему, вы в создавшейся ситуации сыграли роль катализатора. В момент вашего появления здесь все, что протекало в глубине, вышло на поверхность, и в конце концов закончилось взрывом. То есть убийством. К счастью, сегодня вечером я находился на базе в Далриаде, где и получил от вас сообщение. Я сразу приехал сюда, чтобы лично заняться этим делом. Проведу здесь день-два. Вы можете устроить меня в Ардриге?

— Конечно. Там есть еще одна комната, и, должен сказать, отличная кухня.

— Мне обо всем рассказал лорд Несс, — продолжал он. — Есть ли у вас какие-нибудь новости об этом мальчике Джонни?

— Нет, сэр.

— Жаль. Я хотел бы допросить мальчишку. Мне кажется, в нем — ключ к разгадке всех событий.

Несс бросил взгляд на часы.

— Думаю, мы все обсудили, — сказал он. Обращаясь к Стоктону, он продолжал: — Не хотите ли вы, мистер Стоктон, что-нибудь добавить? Что, по-вашему, могло бы бросить новый свет на причину гибели Шарпантье?

— К сожалению, ничего, — твердо, без дрожи в голосе, ответил Стоктон. — Я потрясен. Понятия не имею, как я передам это печальное известие его отцу и деду. Он был единственный сын в семье.

— Капитан Уиллинг, не хотите ли вы задать какие-либо вопросы?

— Один-два, если позволите, — ответил Уиллинг, бросив вопросительный взгляд на Стоктона.

Стоктон кивнул.

— Какие предметы преподавал Шарпантье мальчику?

Все с удивлением посмотрели на Уиллинга. Что за странный вопрос!

Бесцветным голосом Стоктон перечислил:

— Математику, латинский, французский и немецкий. Думаю, это все, не правда ли Франсес?

— Да, — устало откликнулась Франсес Стоктон. — Мы надеялись отправить зимой Джонни в какую-нибудь школу. Морис занимался с ним только теми предметами, в которых Джонни был слаб.

— Был ли он слаб во французском и немецком?

— Он слаб во всех языках, особенно в этих двух. У него были большие успехи в математике, но мой муж считал, что длительный пробел в математической практике Может сказаться на мальчике.

— У него большие способности в математике, — добавил Стоктон. — Вы, наверное, знаете, что в большинстве университетов не идут дальше математики восемнадцатого века, если только вы не намерены специализироваться в этой области. Я как раз на это надеялся. Своими знаниями по геометрии и алгебре он опередил многих сверстников. Но ему меньше удавалась обычная арифметика. Такое часто случается, если у мальчика наблюдается склонность к высшей математике. Мне кажется, сам Эйнштейн был посредственным арифметиком. Поэтому я предложил Морису заняться с Джонни и освежить его знания. Мне захотелось заложить у него прочный фундамент, чтобы он впоследствии мог успешнее продвигаться вперед при изучении геометрии.

— Включает ли учебная программа для Джонни и физику? — спросил Уиллинг.

— Нет, только геометрическую физику, — ответил Стоктон. — Эти науки очень близки друг к другу.

— Я скорее имел в виду электрофизику.

— Электрофизику?!

Стоктон явно считал этого навязчивого американца слегка чокнутым.

— Нет, Джонни никогда ничего подобного не изучал.

— Даже в школе?

— Нет, в школе не уделяли особого внимания таким наукам. Кроме вышеназванных предметов, там изучали музыку, историю и английскую литературу.

Уиллинг бросил пытливый взгляд на миссис Стоктон. Она подняла свое белое, как мел, лицо, будто опасаясь того, что ей предстояло услышать.

— Миссис Стоктон, — мягко сказал Уиллинг, — вы позволите задать вам несколько вопросов?

Она насторожилась.

— Какие вопросы, капитан Уиллинг?

— Почему вы потребовали от Данбара больше не встречаться с Джонни? Почему вы отказались от предложения провести слежку за Джонни, если он убежит еще раз?

Эти вопросы явно поразили Стоктона. Меловое лицо миссис Стоктон посерело.

— Капитан Уиллинг, я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

Но Уиллинг твердо продолжал:

— Насколько мне известно, вчера рано утром вы встретили на болоте Данбара и сказали ему, что не желаете никакой слежки за Джонни. Кроме того, в весьма резких выражениях вы потребовали от него никогда больше не встречаться с Джонни и не иметь с ним ничего общего.

Стоктон, не отрываясь, смотрел на свою жену, словно не верил собственным ушам. Даже Алиса приподняла голову с плеча Франсес Стоктон. Слезы, застрявшие в ее мягких ресницах, поблескивали при ярком свете, словно бриллиантики.

Франсес Стоктон не осмеливалась глядеть в том направлении, где сидел я. Она смотрела прямо на Уиллинга и отвечала ему низким дрожащим голосом.

— Вы с мистером Данбаром ошибаетесь. Я никогда не выдвигала подобных просьб. Напротив, я была весьма благодарна мистеру Данбару за тот интерес, который он проявляет к Джонни.

Было что-то весьма галантное в такой беспардонной лжи. Но что скрывалось за ней? У меня у самого щеки загорелись от стыда, так как, вероятно, она была уверена, что я злоупотребил ее доверием, рассказав обо всем Нессу и Уиллингу.

А теперь вот Уиллинг поступил так же, посвятив в ее тайну Стоктона и Алису. Но я хорошо знал, что Уиллинг никогда ничего не делает просто так, без цели. Он не стал бы задавать ей такие щекотливые вопросы перед всеми, если бы за этим что-то не стояло. Либо он хотел отыскать Джонни, либо сорвать маску с убийцы Шарпантье. На самом ли деле Франсес Стоктон хотела этого? Я не сомневался в ее желании как можно скорее вернуть домой Джонни живым и здоровым. Я заметил всю ее любовь к нему в тот вечер, когда привел в Крэддох-хауз мальчика из Ардрига. Могла ли она скрывать убийцу Шарпантье?

Уиллинг оставил без комментариев ее поразительный отказ говорить правду.

— Я исчерпал все вопросы, лорд Несс.

— В таком случае, — сказал Несс, повернувшись к Стоктону, — в настоящий момент не станем больше причинять вам беспокойства. Последняя просьба: нам с капитаном Уиллингом хотелось бы осмотреть комнату Шарпантье и его личные вещи.

— Я провожу вас наверх, — сказал Стоктон, встав со своего стула.

Взглядом Уиллинг дал мне понять, что я должен их сопровождать. Я, конечно, предпочел бы остаться рядом с Алисой Стоктон, которая, казалось, была на грани нервного припадка, а расстроенная Франсес Стоктон вряд ли смогла бы оказать ей помощь. Мне пришла также в голову мысль, что все бьющие через край эмоции этой женщины с задумчивыми черными глазами могли оказывать вредное воздействие на такую молодую и впечатлительную девушку, как Алиса.

Наверху широкой лестницы Стоктон, повернув направо, прошел по коридору в верхний холл, где открыл дверь комнаты, окна которой выходили на запад, на Ардриг. Днем, вероятно, отсюда открывался великолепный вид на болото. Но даже сейчас казалось, что эта темная земля дышала, а ее длинные, накатывающиеся друг на друга волны, уходили за горизонт, к небу чернильной синевы, на котором то здесь, то там отважно пробивались через толщу облаков звездочки. Стоктон включил свет, и видение мгновенно исчезло.

Комната Шарпантье отличалась от комнаты Джонни. Она была обставлена старинной изысканной мебелью, которая, казалось, выцвела и устала от своего возраста. Один из полицейских следовал за Нессом. Он извлек содержимое письменного стола и гардероба. Несс и Стоктон молча наблюдали за его действиями. Я стоял возле двери. Вдруг Стоктон сказал, повернувшись ко мне:

— Скажите, моя жена на самом деле разговаривала с вами вчера на болоте?

Никогда еще я не видел его таким хмурым, столь решительно настроенным. Заметив мои колебания, он продолжал:

— Сейчас не время соблюдать деликатность и такт. Я знаю, что она все отрицает. У нее могут быть на это свои причины. Но я должен знать. Ведь жизнь Джонни под угрозой. Его до сих пор нет. Мы понимаем, что кто-то здесь способен на убийство. Только особо жестокий преступник может убить такого молодого и милого человека, как Морис. Я знал его лишь несколько месяцев, но он — вылитый дед: крепко сбитый, интеллигентный, рассудительный, веселый, никогда не терявший чувства юмора. Он был со свободной Францией в трудные первые дни, когда другие французы считали не модным быть свободными. Он был среди тех немногих, кому удалось отвлечь Роммеля, когда тот уже почти вышел к Нилу. Вот почему я прошу сказать мне правду: встретила ли моя жена вас на болоте и просила ли она вас оставить в покое Джонни?

— Да, но… поведение Джонни могло так на нее подействовать, что она не до конца осознавала, что делает, или вообще забыла об этом.

— Она никогда ничего не забывает, — сказал он сурово. — Она обращалась с той же просьбой к Морису и ко мне, чтобы мы отказались от идеи слежки за ним, когда он убежит из дома в следующий раз. И она не пожелала сообщить нам причину своего странного поведения. Морис все же пошел следом за Джонни… и вот результат: он убит. А Джонни до сих пор не вернулся. Можете ли вы мне объяснить, что кроется за всем этим?

— Нет, не могу. А вы?

— Никакой идеи. Все лишено смысла и становится каким-то кошмаром.

Уиллинг отошел от других и направился к нам.

— Что вы думаете об этом? — спросил он меня, передавая какое-то письмо.

Оно было написано на белой плотной бумаге, которую производили до войны. Этот листок Несс, вероятно, оставил здесь, когда дом сдали в аренду, так как в верхнем его углу красовалась маленькая корона пэров, отпечатанная черной краской, а под ней адрес, выдержанный в самом деловом тоне: Крэддох-хауз Страттор, Торшайер. Для телеграмм: Крэддох. Телефон: Страттор, 23. Ближайшая железнодорожная станция Далриада, 47 миль.

Коротенькое письмо было написано по-французски:

16 августа 1945 года

Мой самый дорогой дедушка!

В добрый час! Я ужасно рад, что вы получили деньги для покрытия ваших расходов, связанных с путешествием в Америку, хотя я не представляю, что это за кругленькая сумма — 1.809,43 долларов, если перевести ее на франки.

Но во всяком случае поздравляю вас. Обнимаю. Ваш Морис.

Я с любопытством посмотрел на Уиллинга.

— Боюсь, что я из этого письма ничего не понял, кроме того, что дед Шарпантье получил от кого-то 1.809,43 доллара для покрытия расходов, связанных с его путешествием в Америку.

Уиллинг хотел было что-то еще сказать, но в это мгновение к нам подошел лорд Несс.

— Вы все осмотрели?

— Да, — ответил Уиллинг, протягивая ему письмо. — Это может стать каким-то звеном в цепи событий, может, слабым, но все же имеющим для нас определенное значение.

Несс показал письмо Стоктону.

— Скажите, это рука Шарпантье?

— Да, его, — сказал Стоктон, внимательно изучив быстрый, стремительный разборчивый почерк человека, для которого умение писать было столь же естественным, как дыхание. Но я сразу заметил, что Стоктон был озадачен той важностью, которую придавали этому письму Несс и Уиллинг.

В нижнем холле я не увидел ни Алисы, ни Франсес Стоктон. Сам Стоктон проводил нас до двери.

— Лорд Несс, — сказал он, — если вы с нами закончили, не могу ли я присоединиться к поисковой партии, чтобы помочь найти Джонни?

Несс облачался в свою инвенторскую накидку. Он бросил на Стоктона сострадательный взгляд, пытаясь смягчить суровость своих слов:

— Вы останетесь здесь, мистер Стоктон. В любом случае ваша жена и племянница нуждаются в защите.

— Но, насколько я понимаю, вы оставляете в доме двух полицейских.

— Да, я отдал такой приказ…

— В таком случае…

Теперь в голосе Несса появились стальные нотки, чего прежде я за ним не замечал.

— Вы останетесь здесь…

Эрик Стоктон откинул в негодовании голову. Он был такого же высокого роста, как и Несс, однако значительно массивнее его; все его крупное тело было пропорционально сложено, он был ширококостный, с твердыми, выпирающими мышцами — великолепный зверь, царь зверей, — человек. Несс рядом с ним выглядел каким-то щуплым и хрупким. Его глаза запали, что бывало всегда, когда он хмурился, и на какое-то мгновение в них промелькнул огонек гнева и вызова. Когда он говорил, то сдерживал свой глубокий, бархатистый голос. Теперь он звучал низко, сухо и был похож на шепот. Поэтому его слова производили большее впечатление.

— Это означает, что я под подозрением.

— К сожалению, должен заметить, что все в этом доме находятся под подозрением, мистер Стоктон. Спокойной ночи!

Когда мы вышли из дома, Несс остановился и посмотрел на усыпанное звездами небо.

— Моя неуступчивость стоила мне больших усилий. Мне очень нравится Стоктон, но… — он тяжело вздохнул.

— Может, нам с Данбаром присоединиться к поисковой партии? — предложил Уиллинг.

— Вы им вряд ли окажете большую помощь, ведь вы не знаете долину, — улыбнулся Несс. — В таком случае как бы не пришлось организовывать еще одну поисковую партию ради вас. Данбар сегодня отправился от коттеджа на озере в направлении Ардрига, а очутился в Инвентаре, — значит, он никак не может быть вашим проводником. Лучше всего пойти сейчас ко мне и пообедать. За столом можно обсудить кое-какие детали.

— Мы полностью в вашем распоряжении, — сказал Уиллинг, — и будем рады отобедать в вашей компании.

— Может, пойдем пешком? Пройдем возле верхнего моста и заодно получим свежие новости от инспектора Росса.

Несс бодро зашагал вперед через маленький парк. Вскоре мы вышли на край болота, откуда пролегала тропинка к Ардригу.

— Здесь начинается овечья ферма? — спросил я.

— Да. Площадь поместья Ардриг — 2300 акров. Из них 90 — обработанной земли, — остальное болото.

— А какую площадь занимает все имение в долине Тор? — поинтересовался Уиллинг.

— 24 000 акров. Сюда входят четыре овечьи фермы, Крэддох-хауз и Инвентор, несколько разбросанных маленьких ферм и деревня Страттор. Но это далеко не богатое имение, так как здесь мало обрабатываемой земли. Это — бесплодная местность, как вы знаете, и пригодна только для выпаса овец и оленей. Когда-то, сотни лет назад, здесь повсюду рос дубовый лес. Но ко времени восшествия на престол первых шотландских королей Шотландия уже ввозила мачтовый лес для строительства кораблей из Франции.

Мы подошли к облюбованному привидениями месту, тому, где были разбросаны камни покинутой деревни, лежавшие среди густых сорняков на этой лишенной деревьев мгле.

— Не расскажете ли об этом загадочном месте? — сказал я. — По словам Рэбби Грэма, здесь когда-то была деревня, но ему, по-видимому, мало что известно, почему отсюда ушли жители.

Несс окинул развалины домов долгим взглядом, в котором затаилась глубокая меланхолия.

— Эти камни — надгробья, скрывшие под собой трагедию, может быть, самую великую трагедию в истории Шотландии. Вам известно что-нибудь о клановой системе?

Мы отрицательно покачали головами.

— Тогда вам будет трудно понять, — продолжал он. — Клан — это первое социальное звено всех рас. «Родовая община» римлян, «колена» у древних евреев, «сотня имен» у китайцев. Первоначально все эти роды были братствами, или связанными кровным родством, или, как выражались китайцы, «выводками одной женщины». Это было общество, основанное на любви, а не на ненависти, которую мы стыдливо называем «конкуренцией». Примитивный человек не притворялся, что любит врагов своих, он на самом деле любил членов своей семьи и своих друзей, свой собственный клан.

Вначале вождь был только военачальником. Он не владел землей, она принадлежала членам клана, которые владели ею сообща. В Шотландии еще две сотни лет назад у некоторых вождей не было письменной грамоты на ту землю, которая считалась их собственностью.

Сейчас у нас 1945 год, таким образом, ровно двести лет назад, в 1745-м, — поражение первого вождя Карла при Куллодене привело к неизбежной англиканизации горной Шотландии, и клановая система в результате распалась, благодаря примененным англичанами разнообразным методам. Первый состоял в совращении клановых вождей с помощью роскоши и богатства. Когда они вступили в контакт с земельными английскими магнатами, то те, к их великой зависти, продемонстрировали им пространные списки своих арендаторов, которые и умножали их богатство и роскошь. Для вождей горной Шотландии существовал лишь один путь к обогащению — это вытеснить с крохотных земельных участков своих соплеменников, простых рядовых членов клана, которые возделывали землю без всякой науки, по старинке. А затем, объединив эти участки, создать крупные арендные овечьи фермы.

И это было сделано. Мои собственные предки здесь не были исключением. Именно таким способом они получили деньги для строительства Крэддох-хауза: это была идея шотландских помещиков-лаэрдов, — соорудить у себя что-то наподобие английского феодального поместья и украсить его венецианским стеклом и китайской парчой. Рядовые члены кланов жили на грани голодного умирания, но лаэрд все настойчивее требовал от них денег. Они были готовы платить ему двойную ренту, чтобы только не уходить с родной земли. Но двойная рента означала голодную смерть. Отказав в их просьбе, лаэрды прогнали их вон. На этом самом месте стояло девятнадцать домов. Знаете ли вы, что мы называем дымовые трубы иначе и считаем, что они не курятся, а «пьют». И в одной старинной бытующей в этой долине пословице говорится, что в одно прекрасное утро эти девятнадцать труб прекратили «пить». Сегодня вы можете встретить потомков этих лишенных состояния членов шотландских кланов на судовых верфях в Клайдсайде либо в конторах Нью-Йорка, Торонто или Мельбурна. Ибо они были лишены наследства. Они не были похожи на английских фермеров-арендаторов, потомков крепостных феодалов, которые выплачивали современному землевладельцу аренду на чисто коммерческой основе. Уже в 1745 году жители горной Шотландии стали свободными членами клана, традиционно являлись либо совладельцами земли вождя, либо его кровными родственниками — они носили его имя и сражались во время войны рядом с ним.

— Почему же тогда Рэбби Грэм утверждает, что «все Торкхиллы, проживавшие в этой местности, были ворами и убийцами»? — громко заметил я.

— Это объясняется поведением респектабельного буржуа и процветающего фермера по отношению к обездоленным рядовым членам клана, которых они вытеснили с земли. Что касается меня лично, — улыбнулся он, — то в течение тридцати семи лет жизни у меня не было ни малейшей перспективы стать лордом Нессом или Инвером, поэтому я был воспитан на радикальных идеях, как это часто случается с бедными родственниками. Потом, когда мне все же удалось добиться этого высокого титула, я попытался как-то компенсировать вот эти девятнадцать «труб», которые перестали «пить», когда в числе депутатов-лейбористов заседал в палате лордов, куда я иногда наведываюсь в качестве представительного шотландского пэра.

Тем временем мы подошли к верхнему мосту. Тело Шарпантье уже убрали, но инспектор Росс со своими людьми все еще находился на месте преступления. Он зашагал навстречу Нессу.

— У меня есть важное донесение, полученное от одного из моих констеблей, которых я направил к озеру. Человек по имени Блейн заперся на все замки и ни за что не хотел открывать дверь. Он подчинился приказу только после того, как Аласдер Мактавиш пригрозил ему арестом. Когда мои люди вошли в дом, то ничего подозрительного в нем не обнаружили. Блейн поклялся, что никогда не видел в глаза Джонни Стоктона и что не имел понятия, где он может в данный момент быть. Он подписал данные под присягой показания, которые Мактавиш доставил сюда.

Несс бросил взгляд на переданный ему документ.

— Хорошо, инспектор. Мы больше ничего не можем предпринять, пока не получим других свидетельских показаний в отношении Блейна. А это может произойти только после того как мы найдем Джонни. Пусть Мактавиш или кто другой не спускают глаз этой ночью с коттеджа, чтобы Блейну не удалось под покровом темноты ускользнуть. Если он предпримет такую попытку, то может вывести нас на Джонни, так как существует вполне очевидная связь между ним и мальчиком. Кстати, у вас есть какие-нибудь новости о Джонни?

— Никаких, хотя мы прочесали всю долину вдоль и поперек. Ангус Макхет твердит о «каких-то карликах» и прочей чепухе.

Маргарет Торкхилл встретила нас в коридоре, когда мы вошли в замок через двери со стороны реки. На ней была длинная до пят шелковая юбка и яркая шотландская накидка, которая удивительно шла к ее темным волосам и золотистым глазам газели, так как была желтого цвета с черными и узкими пунцовыми полосками. На шее у нее висело ожерелье из шотландского дымчатого кварца, цвет которого тоже удачно сочетался с дымчатой поволокой ее золотистых глаз.

Поклонившись представленному ей Уиллингу, она, взяв отца под руку, воскликнула:

— Боже, ты весь промок до нитки! Нужно немедленно принять горячую ванну и переодеться.

Повернувшись к нам, она сказала:

— Ну а вам я могу только предложить теплое местечко возле горящего камина и стакан черри, если вы не хотите примерить что-нибудь из отцовского гардероба.

— Мы не настолько промокли, — ответил Уиллинг. — К тому же существуют абсурдные, на мой взгляд, правила ношения военной формы в военное время.

— Если только вы посмеете их нарушить, я немедленно сообщу об этом адмиралу в Далриаду!

Она провела нас по длинной галерее, где я уже был сегодня днем. Огонь в камине нагрел угрюмые стены замка, а отбрасываемые им тени скрывали высоту сводчатого потолка. Ангус принес нам стаканы с черри. Почувствовав приятное жжение в горле и теплоту, накатывающуюся волнами из камина, мы сразу почувствовали себя отдохнувшими и посвежевшими.

Вскоре к нам присоединился Несс. На нем была шотландская юбка и обеденный пиджак. В таком костюме коротышка превращается в высокого человека, а высокий — в настоящего гиганта. Несс был высоким человеком; его разукрашенная в варварские цвета юбка, элегантно развевающаяся в такт шагу, скрадывала его худобу, делала менее щуплым, добавляла воинственности и отваги. Все это произвело на нас сильное впечатление. Однако вовсе не цвет юбки подчеркивал его воинственный вид, — скорее витавшая над ним аура неудачных дел старины глубокой, давнишних битв, образ которых неразрывно связан с этой юбкой, как будто шотландская кровь, пролитая при Флоддене, Куллодене и Гленсо, пропитала узкие темно-красные полосы, перечерченные полосками других цветов. Обед был накрыт в другой комнате с каменными стенами, окна которой выходили на реку. Никто не произносил за столом ни слова ни об убийстве Шарпантье, ни о побеге Джонни. Несс предусмотрительно уводил беседу от этой темы, разглагольствуя о пустяках. Знали ли мы, что первые юбки были одноцветного шафранно-желтого цвета, без поперечных полосок? Известно ли нам, что женщины клана приспосабливали свои старые накидки для шалей, что в тартанах всегда преобладал белый цвет? Что единственная женская накидка — тартан, дошедшая до наших дней, появилась в королевском доме Стюартов, — это был наряд какой-то забытой принцессы, который принц Карл принял по незнанию обычаев собственного клана?

На лице Маргарет Торкхилл появились первые признаки отчаянной скуки, которые всегда давали о себе знать, как только отец оседлывал конька шотландской истории или преданий. Но мне казалось, что я понимаю, почему сегодня веером ее отец разглагольствует об истории. Одно дело — говорить с ней об исчезновении мальчика, а другое — обсуждать убийство. Он был решительно настроен не втягивать ее в эти события, и это меня забавляло, так как она была куда более толстокожей и менее чувствительной, чем сам Несс. Я был уверен, что она без особых эмоций пройдет мимо покинутой деревни, в которой девятнадцать труб прекратили однажды «пить». В равной степени я был уверен, что он не смог бы удержать ее в стороне от расследования этого убийства, если бы она захотела принять в нем участие.

Уиллинг шел следом за Нессом, рассматривая на стене напротив портрет.

— Кто этот удивительный юноша? Я повернулся к висевшему на стене портрету. У юноши было запоминающееся лицо, обрамленное длинными темными волосами.

— Это знаменитый или печально знаменитый Кловер-хауз, или Блуди Клойверс, — все зависит от вашего произношения. Может, вы помните описание его привидения в «В странствиях Уильяма Тейля»? «Если рядам Кловерхауз, то прекрасно даже в аду».

— Здесь удачно подмечены все главные черты его характера, — сказал Уиллинг. — Я никогда прежде не видел более красивого лица. Обычно все эти старинные портреты вызывают только разочарование.

— Вы совершенно правы! — В глазах Маргарет Торкхилл появился озорной блеск. — А можете ли вы узнать вон ту леди на противоположной стене?

Мы повернулись. Это был небольшой потемневший портрет женщины с припухшим бледным, почти обрюзгшим лицом, с пустыми белесыми глазами и отсутствующими бровями; на голове у нее был накрахмаленный жесткий чепец. Высокий лоб поблескивал желтоватым жиром.

— Сдаюсь, — откровенно признался я. — Если только это не леди Макбет. Вид у нее, прямо скажем, — жутковатый.

— Нет, это не леди Макбет, — возразил Уиллинг. — Не тот исторический период. Но это почти наверняка Клуэ [10].

Мне на память пришла одна из фраз, произнесенных Маргарет Торкхилл в разговоре со мной сегодня днем: «Не говорите мне, что она похожа на изысканную Марию Стюарт, которая ухитрялась ставить на колени даже своих тюремщиков!»

Я осторожно высказал свое мнение.

— Есть такое предположение, — скорчил недовольную гримасу Несс. — Но я не поверю ни на секунду, что она так выглядела. Клуэ придал такое же припухшее обрюзгшее выражение своей Катерине Медичи, выставленной в Лувре. Но ни один из современных портретов не может в точности отобразить характер Марии Стюарт. В ней есть что-то такое, чего нельзя передать живописью.

— Все это просто замечательно, — сказала Маргарет Торкхилл, — но я больше интересуюсь современной историей. Имеете ли вы хоть какое-нибудь представление о том, кто убил мистера Шарпантье и почему он это сделал?

— Дорогая, — мягко запротестовал Несс. Но ее уже нельзя было остановить.

— Я не прошу вас раскрывать государственные секреты, но я по крайней мере заслуживаю того, чтобы знать то, что всем жителям в долине уже известно!

— К сожалению, мы не располагаем никакими свежими новостями.

— В таком случае я оставляю вас за десертом и отправляюсь разузнать обо всем у старика Ангуса.

Уиллинг открыл перед ней дверь. Когда блестящая желтая юбка исчезла за дверью, то почудилось, что здесь только что погасло жаркое пламя.

Ангус, поставив на стол французское бренди, вышел, оставив нас одних. У меня не было и тени сомнения в том, что Ангус расскажет все Маргарет, все, что было ему известно. Но, к счастью, ему было известно немного.

— У нас очень узкий круг подозреваемых, — сказал Уиллинг, словно продолжая беседу с Нессом с того места, на котором она прервалась. — Мне никогда не приходилось иметь дела с преступлением, в котором фигурируют только два подозреваемых.

— Кого вы имеете в виду?

— Стоктона и Блейна. Несс задумчиво потягивал бренди.

— Только эти двое мужчин в долине контактировали с Шарпантье.

Он особо подчеркнул слово «мужчин».

— Я не видел труп, — продолжал Уиллинг. — Могла ли нанести такой удар женщина?

— Таким орудием, скажем, как тяжелый камень, — могла. При условии, что жертва была захвачена врасплох и не оказала сопротивления.

— Таким образом, у нас реально имеются четыре подозреваемых, — деловым тоном сказал Уиллинг. — Блейн, Стоктон, миссис Стоктон и ее племянница Алиса. Но что можно сказать об их мотивах?

— Мы с мистером Данбаром считали, что Блейн мог оказаться вашим немецким беглым военнопленным, который пытается выдавать себя за американского репатрианта, — начал объяснять Несс. — Шарпантье встречался с настоящим Блейном в Риме, и наш Блейн знал об этом. Если наш Блейн — это маскарад, то он мог убить Шарпантье, чтобы избежать скорого разоблачения в обмане в самозванстве. До своей гибели Шарпантье был вторым кандидатом на эту роль. Нам предстоит найти свидетелей, которые могли бы опознать живого Блейна и мертвого Шарпантье.

— Думаю, что здесь я могу оказать вам помощь, — сказал Уиллинг. — Я встречался с настоящим Блейном в Париже несколько лет назад перед войной. Завтра с утра я обязательно пойду к озеру и попытаюсь все выяснить… Как вы думаете, есть ли у кого-то из Стоктонов убедительный мотив?

— Ни одного, о котором мы можем сказать что-то положительное, — Несс бросил на меня стремительный взгляд. — У мистера Данбара есть несколько разработанных им нехитрых теорий о семье, которые могут указать на определенный мотив.

— Вряд ли можно назвать это теориями, — возразил я. — Так, просто догадки.

— Но все же я хотел бы услышать их, — настаивал Уиллинг.

Довольно неохотно изложил я свои залихватские теории. Никогда они, на мой взгляд, не звучали столь безыскусно и незамысловато. Но тем не менее Уиллинг их внимательно выслушал.

— Вряд ли у Стоктона был обычный для мужа мотив, — прокомментировал он. — Ревность к жене и ее отношения с Шарпантье. Доказательствами вам здесь служит лишь случайно оброненная Шарпантье фраза о том, что ему «жалко» миссис Стоктон, и ваша собственная уверенность в том, что Стоктон разочарован литературной посредственностью собственной супруги.

— Мистер Данбар очень серьезно относится к литературе, — с ухмылкой произнес Несс.

— Хорошо, — сказал я, — тогда попытаемся все изложить не в литературном плане. Предположим, оба они были психологами. Брак Эрика Стоктона с «Марджори Блисс» — это все равно, как если бы Фрейд[11] или Адлер [12] женились на какой-то пятиразрядной женщине-психоаналитике.

— А может, его интеллектуальное превосходство сильнее давит на нее, чем ее неполноценность на него, — задумчиво проговорил Несс.

— Только интеллектуальное превосходство нельзя умалить с помощью насмешки. Всем нам хорошо известно, что любой преступник может разбогатеть, а эмбриология — если вернуться к теории эволюции, — считает всякое притязание на превосходство, основанное на рождении, глупостью. Все мы в своем развитии проходим стадию дышащей жабрами рыбы, как индивидуумы и как вид. Но интеллектуальное превосходство нельзя уничтожить, высмеяв его, как претензии на знатное происхождение или богатство. Оно существует реально. Вот почему так ненавидят повсюду интеллектуалов. Такие республики, как у Платона, в которой правит аристократия гениев, были бы невыносимы, потому что те, кем управляют, не могли бы больше насмехаться над своими правителями. Я понимаю, куда гнет Данбар. Окажись я на месте миссис Стоктон, я, конечно, слегка ненавидел бы его. Кроме того, в романах этого человека немало грубой жестокости, какими бы блестящими мы их не считали. Он пишет так, словно ненавидит свои персонажи.

— Но разве творчество художника отражает его собственный характер? — парировал Уиллинг. — Разве актер, играющий на сцене негодяя, позволит себе надругаться над могилой матери героини в реальной жизни?

— Этот вопрос всегда меня интересовал, — сказал Несс. — Должны ли мы испытывать отвращение к прекрасным стихам Шелли[13] из-за воспоминаний о его довольно бурной личной жизни?

— Я могу простить поэту его наплевательское отношение к нашему условному кодексу половой нравственности, — откликнулся Уиллинг, — потому что в основе своей — это кодекс аморальности. Но мне гораздо труднее выносить притворство и лицемерие в жизни другого поэта. Покинуть незаконнорожденного ребенка во Франции и отправиться домой писать «Оду долгу», — ну знаете, это сверхнравственно для меня. В таком случае я предпочитаю безнравственность Шелли.

— Мы ведь не судим о мосте по нравственности создавшего его инженера, — вставил я. — Или же о готовом завтраке по искренности или лицемерию главы той корпорации, которая занимается его производством.

— Мы забываем об одном, — сказал Уиллинг. — Все, что связано со Стоктоном, — это изнанка того затруднительного положения, в которое обычно попадает простой человек, пытающийся примирить произведение искусства с его личной жизнью. Мы не судим о работе по человеку; мы судим о человеке по его работе. Да, в книгах Стоктона есть определенная интеллектуальная грубость и безжалостность. Но означает ли это, что он может быть безжалостным по отношению к своей жене? Или Джонни? Или Шарпантье?

— То, о чем пишет человек, выходит из его глубин, — заметил Несс.

— Да, но я не уверен, что творчество выходит из того «я», которое скрыто от его семьи и друзей, — возразил Уиллинг. — Способность писать относится к той области мозга, где рождаются сны. Разве Платон не предвосхитил Фрейда, заявив: «Добрые люди видят только во снах то, что плохие совершают в реальной жизни». Возможно, искусство — это лишь осколки личности художника, — преступления, которые не были совершены, соблазны, перед которыми он устоял, то, что мы называем «извозчичьим умом», а французы — «лестничным». Но все же даже самый медлительный француз начинает думать об остроумном запоздалом ответе, выходя на лестницу, а мы ожидаем, покуда извозчик не доставит нас для этого домой… И если моя теория верна, то писатель Эрик Стоктон должен быть значительно добрее и предупредительнее в реальной жизни. Он может излить весь яд и всю свою злобу на анемичных безумных людей, живущих только у него в мозгу, не причиняя им особого вреда…

Когда мы возвратились в длинную галерею, то увидели леди Маргарет. Она курила сигарету в янтарном мундштуке и сушила свои золотистые шлепанцы у каминной решетки. Ее глаза цвета дымчатого кварца излучали торжественный блеск, она была похожа на довольную кошку, которая только что поймала мышь.

— Ангус рассказал мне великолепную историю о привидениях! Оказывается, у нас есть не только Белая дама, Черная собака и Волынщик-невидимка, — теперь мы еще приобрели Невидимого плакальщика. Жаль, что он не слоняется по нашему замку. Вероятно, это какое-то особенное привидение, которое прекрасно чувствует себя только на болоте. Но Ангус слышал его «приветствия» сегодня вечером.

Уиллинг потянулся за портсигаром. Затем остановился, его улыбка застыла. Вдруг я увидел, как все его лицо напряглось, он весь превратился во внимание.

— На каком болоте? — спросил он.

— На том самом, через которое вы прошли, направляясь сюда из Крэддох-хауза. Оно расположено напротив верхнего моста.

— Не то ли это место, где дважды исчезал Джонни?

— То самое.

На нее произвела должное впечатление догадливость капитана.

— У вас просто талант к топографии.

— Боюсь, что Ангус — это что-то вроде шотландского Мюнхгаузена, — с извиняющимся видом сказал Несс.

— Но только не на этот раз, — возразил я. — Я сам слышал плач. Или скорее рыдания. Это произошло вскоре после того как вы ушли, оставив меня с Ангусом стеречь тело Шарпантье. Я сообщил об этом инспектору Россу, но потом произошло столько событий, что я совсем забыл рассказать вам об этом.

Уиллинг стоял, опершись рукой о каминную плиту, и с высоты своего роста глядел на нас, сидящих вокруг огня.

— Кажется, я слышал фольклорные сказания о детях, которые бесследно пропадали, и их бестелесные голоса многие слышали потом. Они раздавались во всех направлениях в пустынном пространстве.

Маргарет Торкхилл, сунув ноги в ажурные сандалии-плетенки, протянула их поближе к огню.

— Замечательное дополнение к репертуару зловещих историй, с которыми постоянно приходится сталкиваться, когда возникает необходимость арендовать замок. Папа, дорогой, я уверена, если бы ты сообщил Стоктонам, что Инвентор посещает Невидимый ребенок, постоянно рыдающий на болоте, то они не проявили бы такой поспешности, и сейчас мы с вами наслаждались бы уютом в доме в Крэддохе!

— Маргарет, дорогая, это не тема для шуток, — с самым серьезным видом сказал Несс. — Джонни Стоктон до сих пор не появился. Может быть, его уже нет в живых.

— Нет в живых? — испугалась она. Видимо, такая идея ей в голову не приходила.

— Шарпантье умер. Он был членом семьи Стоктонов. Что-то есть — что-то должно быть в этой ситуации, о которой нам ничего не известно. Вначале «дело Стоктонов» мне казалось детской шалостью, проказой, тем, что сегодня мы определяем как детская преступность. Но теперь мы столкнулись с самым тяжким преступлением — убийством. У меня нет жалости к преступнику, который втягивает ребенка в свои преступные замыслы. Вот что делает это преступление еще более зловещим, чудовищным. Несомненно, несчастный Джонни каким-то образом был вовлечен в это преступление. Сегодня утром и он, и Шарпантье исчезли в одно время в одном месте, — вряд ли это простое совпадение!

— Бедняга Джонки… — печально произнесла Маргарет, по-видимому, осознавая свою вину. — Я его не любила, но в конце концов ведь он еще ребенок.

— Вы его не любили? — эхом откликнулся Уиллинг. — Не могу ли осведомиться, почему?

— Не знаю, — ее обтянутые желтым шелком плечи вздрогнули. — Он не был похож на тех маленьких мальчиков, которых я знала. Он всегда был суровым, холодным, таинственным. Я всегда считала его зрелым не по годам.

— А мне, напротив, он показался куда большим ребенком, чем Рэбби Грэм, который всего на год старше! — резко возразил я.

— На самом деле? — ее темные ресницы поползли вверх, открывая блестевшие глаза. — Мне кажется, все это объясняется тем, что вы — психиатр. А эти врачи все дурные свойства в человеческой природе относят к «незрелости», а все хорошие — к «зрелости». Мне кажется, вы поступаете так, чтобы устыдить плохих людей, заставить их сделаться хорошими, ведь никто не хочет, чтобы его называли «незрелым». Но истина не в этом, и вы это прекрасно знаете. Напротив, все дурное в мире совершают только взрослые. Даже если дети захотят быть порочными, у них просто для этого не хватит сил или свободы действий, не говоря уже о благоприятной возможности. Все это есть у взрослых. Поэтому я не считаю Рэбби «зрелым», а Джонни «незрелым». Я думаю, что Рэбби — милый мальчик, а Джонни — гадкий, и они останутся таковыми в любом возрасте.

— Но даже совсем маленькие дети становятся гадкими, если у них развился какой-то стресс под воздействием страха или преследований, — напомнил Несс.

— Вы так думаете? — спросила Маргарет, вскинув широкие черные брови, придававшие ее лицу особое выражение. — Но я знала таких детей, у которых ничего такого не было.

— Думаю, что слово гадкий здесь слишком сильное, — вставил Уиллинг. — Может, у вас для его употребления есть достаточно веские основания?

— Хорошо, я беру назад слово гадкий и просто скажу, что я не люблю его, — отозвалась Маргарет Торкхилл. — Не знаю, почему, доктор. Может быть, на самом деле существует такая вещь, как ненависть с первого взгляда.

Мне очень хотелось знать в этот момент, назвал ли бы мой старый профессор по современной психологии такую идею, как ненависть с первого взгляда, ненаучной. Немного подумав, я сказал:

— Но сам Рэбби говорил мне, что в случае с Джонни виновата «фей», то есть божество. Каково точное значение этого слова?

— Всегда трудно объяснить смысл слова с помощью других слов, — ответил Несс. — Прежде всего, потому, что если можно было бы с помощью других слов объяснить то же понятие, то таких слов не было бы вовсе. Даже в горной Шотландии люди дадут вам различные интерпретации. Мне кажется, оно означает вызываемую этим божеством безумную немотивированную веселость, внешнее выражение такого внутреннего чувства, которое весьма далеко от радости, — это чувство неизбежной обреченности, к которому увлекают свою жертву против его воли, либо злая судьба, либо какие-то другие непроницаемые силы. В представлении шотландца веселая возбужденность предшествует трагедии, и это столь же неизбежно, как гордыня предшествует падению. Может быть, это происходит потому, что у нас яркое солнце — это всегда признак близкого дождя. Само собой разумеется, веселость может быть зловещей, болезненной, человек начинает смеяться только для того, чтобы не заплакать.

— Не только болезненной, но и патологической, — добавил Уиллинг. — Принудительная, неестественная веселость — эйфория — это симптом какой-нибудь болезни, она сама по себе является отравой для организма.

— Но ведь Джонни не отличается веселостью, — возразил я. — Его скорее можно назвать угрюмым.

— Тогда в этом случае Рэбби Грэм, вероятно, подразумевал, что он обречен, что его гонит навстречу злой судьбе какая-то неведомая сила, и в результате складывается ситуация, которая оказывается сильнее, могущественнее его воли. Это, конечно, не очень приятная идея…

— Нет, — сказал необычайно тихо Уиллинг, — но очень понятная.

Мы покинули замок через главную дверь, выходящую на север. Поднявшийся ветер разогнал тучи. Когда мы, стоя на крыльце, прощались с Нессом, над лесистым холмом вдруг вспыхнуло беловатое свечение и рассыпалось, словно дощечки у веера. Оно морщилось, качалось, пульсировало, как будто было наполнено своей таинственной жизнью.

— Что это, прожектора? — удивился я.

— Скорее северные зарницы, — ответил Уиллинг.

— Совершенно точно, — подтвердил Несс. — Только мы здесь их называем Веселыми танцорами.

Белые полосы дрожали и переливались волнами с востока на запад.

— Боюсь, в кельтском представлении о веселье скрыто что-то зловещее, — прошептал Уиллинг. — Эти Веселые танцоры мне кажутся слегка «печально заводными», лорд Несс, и я очень рад, что мы отправляемся на юг. Спокойной ночи!

Уиллинг был необычно молчалив, когда мы, обойдя замок, направились к реке. Когда мы подошли к ней, он неожиданно резко спросил:

— Не могли бы вы ответить мне на один вопрос? — Он улыбнулся. — Но имейте в виду, это — не приказ. Вы влюблены в Алису?

Меня поверг в состояние легкого шока этот странный, хотя и не совсем неприятный вопрос, на который я сам не смел дать себе ответа. Он делал более реальными мое чувство к Алисе, чем прежде, когда о нем никто вокруг не напоминал. С другой стороны, я никак не мог понять, откуда у него возникла такая идея. Но я всегда старался держать себя в руках, не изменять ни голос, ни манеру поведения, когда произносили ее имя вслух. Потом мне в голову пришла старая поговорка: «Существуют только две вещи на свете, которые нельзя скрыть — морская болезнь и любовь».

— Ну? — сказал Уиллинг, почти теряя терпение.

— Видите ли, я встречался с мисс Алисой только три раза. Но по современной психологии меня учили, что такого понятия, как любовь с первого взгляда, не существует, поэтому…

— Дорогой Данбар! Вы больше шотландец, чем все шотландцы! Вы помните, что произошло с Сиднеем Смитом на балу в Эдинбурге? Когда музыканты сделали паузу, до него долетел голос девушки, которая сказала: «Все это очень хорошо, милорд, но говорить о любви нужно абстрактно…» Только шотландская девушка могла намеренно увести мужчину от конкретной любви к абстрактной, и только психиатр с шотландской кровью в жилах может присоединять абстрактные теории к своим собственным. Что, ваши предки были священниками? Не возражайте, я уверен, что это так, и что они посвящали все свое время спорам об узловых проблемах богословия точно так, как вы жаждете поспорить о туманных теориях подсознания толпы. Вы мне не дали четкого отрицательного ответа, поэтому я воспринимаю все так, как чувствую по вашим глазам, — вы влюблены в Алису Стоктон. Поколебавшись с минуту, я сказал:

— У меня для этого не было ни времени, ни подходящего случая!

— Вздор! Разве вы забыли совет Сенеки в отношении ухаживания за дамами? «Поступай с ней так, как поступает лучник с луком, — притягивай ее к себе одной рукой и отталкивай другой».

— Но я не мог ее оттолкнуть даже двумя!

— Тогда, значит, у вас не было шанса.

— Почему вы спрашиваете меня об этом?

— Потому что, если вы влюблены в нее, то этот факт мог представить вам всю семью Стоктонов в ином свете. Мне хотелось выяснить, что мне нужно, — щепотку соли или же целую столовую ложку! Теперь я понял, что и ложкой не ограничишься, — вы зашли слишком далеко!

Мы теперь шли по узенькому мосту друг за другом, а внизу на острых порогах пенилась вода.

Его последние слова потрясли меня. Что он имел в виду? Не мог же он подозревать в убийстве Алису? Не только он. Неужели он думает, что мое отношение к Эрику Стоктону или Франсес было бы менее благожелательным, не будь в их доме Алисы? Неужели его подозрения касались в первую очередь Стоктонов, а не Блейна?

Современная психиатрия — это определенная форма криминального расследования, только вместо поисков преступника вы стремитесь найти позабытую эмоцию, вызывающую заражение бессознательной части мозга пациента точно так, как физическая инфекция ведет к общему заражению его крови. Как в своей психиатрической, так и в криминологической деятельности, Уиллинг в Нью-Йорке снова и снова демонстрировал, что его разум сразу проникает в сердцевину проблемы, отсекая все второстепенные факты, которые зачастую лишь заслоняют главное. Его глаза, способные сразу выделить все главное, можно сравнить с глазами ювелира, который, бросив взгляд на кучу смешанных бриллиантов, в течение минуты или двух из пятидесяти выберет два или три стоимостью в несколько тысяч долларов только по одному их блеску.

Может быть, Уиллинг уже уловил какой-то нюанс в поведении или чувствах окружающих, который не дано заметить мне, так как я утратил остроту зрения из-за любви? Или же он соединил два факта, которые я так и не соотнес друг с другом?

Мы сошли с моста. Он остановился, немного постоял.

— Значит, тело Шарпантье обнаружили здесь?

— Да, здесь.

Полиции уже не было. Как и никаких признаков поисковой партии. В этой ветреной темноте мы были только вдвоем.

— А это и есть болото, на котором Джонни дважды исчезал перед глазами двух разных свидетелей?

— Да.

— Да, если бы только сейчас был день…

Он пошел вверх по болотистому склону холма.

Я следовал за ним в нескольких шагах, но он шел очень быстро, и я скоро устал. Луна еще не вышла, но звезды сияли вовсю, и только на западе были видны обрывки обтрепанных облаков. Я шел, глядя на небо, и вдруг колючий куст зацепился за штанину. Несколько его жал впились мне в ногу. Я наклонился, чтобы выпростать брюки. Но тут вся нога, потеряв опору, проскользнула под корень куста. Я сразу перенес тяжесть тела на вторую, но и под ней почва оказалась податливой и ушла куда-то вниз. И вдруг, не веря собственным чувствам, я понял, что куда-то проваливаюсь, стремительно падаю…

Колючки впились мне в лицо. Инстинктивно я закрыл глаза. Я приземлился на спину плашмя, с неприятным шлепком. Я открыл глаза.

Ничего не было видно, так как вокруг меня была, как говорят шотландцы, «мрачная темнота». Из холодной звездной ночи я провалился в какую-то жаркую темную яму. Вдруг в темноте я услыхал чье-то дыхание. Все мои нервы натянулись словно струны. Усевшись поудобнее на земле, я принялся шарить в заднем кармане брюк. Но потом вспомнил, что сегодня утром, выходя из дома, не захватил с собой фонарика. Я тихо позвал:

— Кто здесь? Никто не ответил.

До сих пор мои глаза никак не могли привыкнуть к кромешной темноте. Сюда, вероятно, не проникал ни один луч света. Я ощупал руками пол, — это была плотно укатанная, утрамбованная земля. Я коснулся стены, и мои пальцы ощутили шершавую каменную поверхность. Каменная кладка. Я мог различать зазоры между блоками.

Откуда-то издалека до меня донесся глухой голос:

— Данбар! Где же вы?

Хотя тон голоса был крайне раздраженным, он мне показался самым сладостным звуком на свете, — это был голос Уиллинга. Если я его слышал, то наверняка и он мог услыхать меня. Я закричал:

— Я здесь! Кажется, под землей! Загляните под куст, у которого я стоял!

Что-то зашуршало. Было ли это над головой? Или здесь, в темноте, рядом со мной?

— Какого хрена… — надо мной полился крепкий морской жаргон. Он вполне соответствовал и моим чувствам.

— Я здесь! — снова заорал я.

— Подождите минутку. Этот проклятый куст хуже тигра с двенадцатью когтями на каждой лапе.

Я зажмурился от внезапной полоски света. Это был, увы, только луч электрического фонарика. Уиллинг, словно кошка, спрыгнул вниз и приземлился рядом со мной.

— Что, черт подери…

При слабом свете фонаря мы различили подземную камеру с узким лазом над головой. Пол представлял собой утрамбованную землю, покрытую то ли глазурью, то ли патиной, отчего он настолько затвердел, что стал похож на деревянный или даже каменный. Большими каменными плитами был выложен низкий потолок. Нам нужно было согнуться в три погибели, чтобы не упереться в него головой. Стены были выложены мелкими плоскими, неправильной формы камнями, и каждый из них плотно прилегал к своему соседу. Изнурительная, требующая большого терпения работа! Пальцы Уиллинга обследовали щели.

— Никакого известкового раствора, — проговорил он с благоговейным уважением. — Это, по-моему, называется «сухой кладкой». Вы знаете, что это означает? То, что этому месту немало лет, — может, целая тысяча.

Я уже понял, что мы сидим в камере, которой века, но у меня возникло еще и другое чувство, — настолько же гнетущее, как и клаустрофобия. Обычно я не испытывал страха, находясь в небольших замкнутых помещениях. Но на сей раз все было иначе. Мне почудилось, что здесь творились самые ужасные, самые темные дела. Это жаркое место, казалось, было настоено как на земных запахах, так и на витающих здесь флюидах ужаса и зла.

— Что это за место? — заикаясь, спросил я.

— Понятия не имею, — ответил Уиллинг, и в его обычно спокойном голосе я почувствовал то же отвращение, которое в эту минуту испытывал и я.

— Кто же ее построил? — продолжал размышлять я. — Нет никакого сомнения, что это дело рук человека. Почему же лорд Несс ни разу не упомянул об этом сооружении? Почему ничего не сказал Ангус Макхет?

— Возможно, они ничего об этом не знают.

— Да, она хорошо замаскирована, — согласился я. — И все же вся долина принадлежит Нессу, а прежде принадлежала его семье на протяжении бесчисленных поколений. Клан Нессов был самым знатным во всем этом районе еще во времена Малкольма Шипмора и Сомерледа Макджилабрайда. Он должен знать каждую его пядь, ему отлично известны все его традиции, все легенды. Но даже то, чего он не знает, обязан знать Ангус Макхет.

Уиллинг направил луч на пол. Несмотря на твердую поверхность, на нем сохранились следы стычки. Опустившись на колено, он начал внимательно обследовать булыжник размером с грейпфрут.

— Данбар, здесь убили Шарпантье. А вот и орудие убийства… — Он поднял какой-то предмет и передал его мне. Маленький серебряный карандаш с инициалами «М. Ш.».

Уиллинг бросил взгляд на низкий проход, ведущий в темноту.

— Нужно посмотреть, что там такое, — предложил он. Чувствовалось, что ему это все больше не нравится, как и мне самому.

— Предположим, там нет другого выхода, а существует только тот лаз, через который мы попали сюда… Ну а если… там кто-то скрывается. Скажем, убийца?

— Все равно нужно осмотреть. Слава Богу, у нас есть фонарик.

Мы стояли в нерешительности. Уиллинг направил луч фонарика через проход, и за ним мы увидели такую же камеру, с таким же полом, стенами и потолком. Больше никаких проходов там не было. Вначале мне показалось, что в дальнем углу лежит куча тряпья. Но вдруг она зашевелилась. Кто-то ворочался во сне и скулил.

Я подошел поближе и наклонился. Уиллинг поднес фонарик. Спящим оказался ребенок. Вдруг он проснулся, сел и уставился опухшими глазами с мигающими ресницами в фонарный луч. Затем, издав дикий вопль, бросился ко мне в объятия, привалился всем телом и зарыдал.

Это был Джонни Стоктон.

Глава одиннадцатая

Кто-то тряс меня за плечо. После тяжелого сна я очнулся в темной комнате, слабо освещенной горевшей свечой. Рядом с кроватью стоял Уиллинг, побритый, умытый, причесанный, уже одетый. У него было бледное сосредоточенное лицо.

С трудом мне удалось сесть в кровати.

— Нужно ли обязательно вставать посередине ночи?

— Солнце взойдет через час, — спокойно ответил: — Миссис Грэм поднимается в это время каждое утро.

Она нагрела для вас воды и приготовила чай.

— У вас такой вид, словно вы вообще не ложились.

— Вы правы. Я съездил на машине в Далриаду и вернулся обратно. Не мог заснуть.

— Почему?

— По разным причинам. — Он был немногословен. — Во-первых, ночью после того как обнаружили Джонни, нужно было его допросить.

— Ну вы же видели, в каком он был состоянии. С ним случилась истерика.

— Знаю. Как врач, я вполне одобряю то, что мы ради него сделали — уложили в постель и дали успокоительное. Но как криминалист, считаю, что мы упустили шанс, чтобы добиться от него правды.

— Вы думаете, он на самом деле что-то знает?

— Мне кажется… он знает… всё. И когда он встретится с нами сегодня утром, пройдет достаточно времени, чтобы подготовить на досуге устраивающую его версию, сгладить по необходимости острые углы всей этой истории. В конце концов он всегда избегал расспросов после каждого своего побега. Ни Стоктону, ни Нессу не удалось ничего из него выудить.

— Вы думаете, нам повезет больше?

— Ночью он на самом деле находился на грани припадка. Будь он взрослым человеком, я бы все равно настоял на Допросе. Может, и нужно было так поступить. Ведь, как мы выяснили, ему никто не причинил никакого вреда.

Я неодобрительно покачал головой.

— Своими действиями вы бы только навлекли на себя гнев Стоктона, и все равно не добились бы ничего существенного от Джонни. К тому же вы знаете не хуже меня, что такое «сверхпризнание». Преступник, подвергающийся слишком долгим допросам, начинает сознаваться во всем под воздействием обычной истерии.

Уиллинг задумался.

— Вы считаете, что у Джонни психология преступника?

— Конечно, нет. Но ни в чем не повинный человек, даже мальчик, может реагировать точно так же.

— Может, вы и правы.

В его голосе я все равно уловил нотку сомнения.

— Спускайтесь вниз, как только оденетесь. Мы отправляемся на озеро.

— В гости к Блейну?

— Это — вторая причина, помешавшая мне заснуть. Хотя вчера уже было поздно, все же нам следовало пойти к нему.

— Если бы вы видели ту тропинку, которая ведет к его коттеджу, то не стали бы рисковать ночью, даже до полного восхода солнца.

— Солнце взойдет, когда мы уже будем там.

Быстро одевшись, я спустился вниз. Голова у меня болела из-за недосыпа. После того как мы вернулись в Ардриг, Уиллинг не дал мне сразу лечь в постель и около часа расспрашивал о впечатлениях, сложившихся у меня о долине Тор. Он меня сильно утомил.

В гостиной он внимательно изучал мое лицо, а затем, достав из заднего кармана фляжку, протянул мне:

— Налейте немного в чай.

У меня не было аппетита, и я оставил нетронутым хлеб с маслом. Горячий чай с алкоголем вызвал у меня прилив энергии, притупивший головную боль.

Мы вышли в сад. Серый ровный свет был скорее похож на ранние сумерки, чем на зарю, если бы только не возбуждающая утренняя свежесть, провозвестница дня, которую, казалось, гнала перед собой солнечная колесница. Уиллинг уже знал дорогу от Ардрига через олений лес к болоту, так как дважды прошел по ней накануне, но я пошел впереди него.

— Сегодня опять будет сумрачный день, — заметил он, посмотрев на бледное небо, которое с каждой минутой все больше озарялось жемчужным светом.

— Скорее всего, будет яркий солнечный день, — возразил я. — В этой стране серая утренняя мгла означает, что будет солнечный день, а солнечное утро — это верный признак скорого дождя.

Слава Богу, узкий проход в горах не был затянут туманом. Я с ужасом взирал на отвесную скалистую стену на северной стороне, где я чуть не попал в скверное положение. Если б она не была скрыта туманом день назад, я наверняка бы не рискнул продвигаться дальше вперед.

Мы ступили на мягкий ковер луга в тот момент, когда сумрачная физиономия пика Бен Тор вдруг осветилась ярким розовым светом, а солнце выскользнуло из-за горизонта у нас за спиной. Острые золотые лучи, словно пики, пронзили узкую горловину, отражаясь от гранитной груди почти вертикального ската. Внизу, за границей света, где лежали озеро и луг, было по-прежнему холодно. Там еще царил сумрак.

— Значит, Уго Блейн живет здесь! — воскликнул Уиллинг, пораженный несказанной красотой и великолепием этого уголка. — Я был бы счастлив жить здесь, — добавил он. — Но Блейн — дитя больших городов. В таком месте ему должно быть так же одиноко, как было мне среди его друзей на авеню Фош в Париже.

— Да, это его дом, — подтвердил я. — К тому же, кажется, он из него не выходил, так как я вижу констебля Мактавиша, которому поручено охранять коттедж.

— Изнутри, начиная с двенадцати ночи, не доносится ни звука, — доложил нам, отчаянно зевая, Мактавиш. — Я обходил дом через каждый час, и все окна и двери оставались плотно закрытыми. Вероятно, этот парень прекрасно спит по ночам. Как мне хотелось бы оказаться на его месте!

— Тем более благодаря этому факту он мог бы сегодня подняться спозаранку, — заметил Уиллинг. — Вместо дверного молотка он использует изваяние любимого чертенка Линкольна!

Уиллинг постучал. Никто не ответил.

— Он спит, как мертвый, сэр, — сказал Мактавиш. — Ну-ка дайте, я попробую.

Констебль, не обращая внимания на миниатюрный бронзовый молоток, так забарабанил по двери кулаком, что, казалось, затряслись гранитные стены. Внутри все было тихо.

Вдруг на его лоб набежали морщины. До этого он был таким гладким, что, казалось, его редко бороздила мысль.

— Весьма нерешительный человек, — сказал Мактавиш, бросив пытливый взгляд на Уиллинга. — Но у меня нет приказа взламывать дверь.

— Вы, констебль, не спускайте глаз с этой двери, а мы пойдем и осмотрим дом с другой стороны.

Уиллинг, судя по всему, тоже был обеспокоен, но об этом свидетельствовал только блеск его глаз. Он медленным шагом обходил дом, а глаза его так и шныряли. От его цепкого взгляда ничто не могло ускользнуть.

— Все окна закрыты. Что это, ностальгия Блейна по прошлому, включая распространенный в восемнадцатом веке страх перед «ночным воздухом»? Самый лучший воздух — это ночной воздух, лучше ничего нет… Приятные фронтоны, пристанище для ворон… однако окна следовало бы и помыть.

— Здесь во всем доме требуется тщательная уборка, — подтвердил я. — Как в физическом, так и в психологическом смысле.

— Через стекло ни черта не видно, — Уиллинг заглядывал в одно из окон с той стороны дома, где располагалась кухня. Вытащив носовой платок, он принялся протирать стекло, но, кажется, вся грязь находилась изнутри. Он постучал по окну. Никакого ответа. Глубокая складка в форме буквы V появилась между бровей, — этот единственный видимый признак, что он либо терял терпение, либо был зол, либо приходил в отчаяние.

— Ну, сэр? — спросил Мактавиш с той точки, где он мог одновременно наблюдать за порученной ему дверью и смотреть на нас. — Могу ли я оставить пост?

— Да, — удрученно ответил Уиллинг. — Теперь уже нет смысла нести здесь вахту.

Мактавиш, подойдя к нам, заглянул в окно.

— Там что-то лежит на стуле, сэр. Старый халат?

— Думаю, что это Блейн. Он лежит вот уже несколько минут без движения, все это время, пока я барабанил по окну… Может, он и спит, но, учитывая нынешние обстоятельства…

Мактавиш понимающе кивнул и, сузив один глаз, мысленно измерил размеры окна, что произвело комический эффект, так как нам показалось, что он подмигивает.

— Нет, лучше ломать дверь… Окно слишком маленькое.

Мы вернулись к двери. Она была срублена на совесть, но мы вдвоем с Мактавишем дружно на нее навалились.

Доски и петли уцелели, но запор оказался более податливым, тем более что мы напирали против дверной рамы, вырубленной из твердого гранита. Его металлический язычок сломался после нашей четвертой попытки. Дверь растворилась лишь на шесть дюймов, дальше ее удерживала цепочка. Просунув руку в щель, Уиллинг снял цепочку. В дом я входил последним. Машинально я закрыл за собой дверь, но запереть ее уже, конечно, не мог.

В нос нам ударил спертый воздух. Тлеющий в камине торф лишь усиливал зловоние.

Сделав три или четыре крупных шага, Уиллинг оказался возле плетеного кресла в дальнем углу комнаты.

— Боже спаси! — пробормотал Мактавиш. — Ночью я не слыхал ни звука!

— Эти гранитные стены около фута толщиной, — объяснил Уиллинг, — все окна и двери были плотно закрыты, а когда крушат кости человека или кромсают его плоть, обычно большого шума не бывает.

Даже если смотреть на Блейна с того места в коридоре, где я стоял, мертвый он не являл особо приятной картины, как, впрочем, и при жизни. Он сидел в кресле, укрыв одеялом колени. Одна рука сжимала книгу, указательный палец был зажат между страницами, словно он хотел запомнить это место. Теперь ему больше читать не придется. Кто-то нанес ему страшные удары по лицу и по черепу. Вероятно, уже первый удар отправил его на тот свет, но убийца продолжал расправу, изливая свой яростный гнев на уже безжизненное тело. Этот труп был похож на труп Ореста, которого изуродовали фурии. Убийца никак не мог успокоиться, пока Блейн был не только мертв, но еще и чудовищно обезображен.

Мне пришли на память слова одного трагического поэта, которые он вложил в уста богини, судившей фурий: отныне фурии будут терзать людей изнутри, не будут их преследовать, подобно гончим, снаружи — как это случилось с Орестом. Несомненно, фурии гнездились в душе преступника, орудовали рукой, наносящей эти страшные удары, делая его недоступным для пощады.

Но кто же до такой степени ненавидел и Блейна, и Шарпантье?

— А вот и орудие убийства! — Уиллинг носком ботинка указал на брошенную на золу кочергу. Ее острый конец потемнел, был весь в застывшей крови. Он внимательно осмотрел разбитый череп, мясистый нос, тонкую струйку крови, которая сочилась, прерываясь, по покрытому синяками, распухшему лицу. — Глаза и рот — те же самые, — сказал он. — Это был настоящий Уго Блейн.

— Но… — заикаясь, начал Мактавиш, — …дверь была закрыта на замок и цепочку, все окна закрыты на щеколды. Как же убийца смог проникнуть в дом? Как он сумел выйти из него?

Я был в полном смятении. Выходящая в коридор дверь спальни была закрыта. Я резким движением ее растворил. Она была пуста, ее единственное окно закрыто на задвижку. В коттедже больше комнат не было. Я отправился по коридору к задней двери. Она также была заперта на замок и на цепочку. Убийца не мог проскользнуть мимо нас, когда мы сюда входили, так как я все это время стоял в коридоре.

Когда я вошел в гостиную-кухню, буква V все еще ясно проступала на переносице Уиллинга.

— Никакого просвета?

— Нет. Дом пуст и закрыт, словно порожний кувшин. Все окна, как я в этом убедился, закрыты на щеколды изнутри. Задняя дверь заперта на замок и на цепочку тоже изнутри, как и входная. Каким же образом убийца мог накинуть цепочку на запертую дверь изнутри, когда он отсюда вышел?

— Он этого никак не мог сделать, — сказал Уиллинг. Мактавиш, сняв фуражку, принялся платком вытирать пот. Мне захотелось последовать его примеру.

— Окна, — продолжал он, — не разбиты. Все они заперты изнутри.

Мактавиш пробормотал что-то об одном взломщике в Далриаде, который пользовался короткой струной, чтобы открыть закрытые на щеколду окна.

— Но эти окна, — добавил он в полном расстройстве, — слишком малы. Через них не пролезет взрослый человек.

Уиллинг внимательно следил за полетом через комнату какого-то насекомого, которое жужжало и гудело, словно миниатюрный бомбардировщик.

— Как вы считаете, сэр, могла бы нанести такие удары женщина?

— Конечно, нет, — тут же заверил я констебля. — Ни одна женщина не может нанести удары такой силы.

— Тяжелой кочергой? — бросил на меня пытливый взгляд Уиллинг, на секунду оторвав взор от летающего насекомого. — Вполне могла. Вес орудия значительно важнее силы руки. Достаточно мускулистая женщина, способная поднять такую кочергу, может нанести страшные удары. Тем более, если она в такой ярости… Послушайте, я не знал, что у вас здесь водятся пчелы.

— Эта, вероятно, прилетела сюда с маленькой фермы в Друмтилохе, — пояснил Мактавиш. — Они там занимаются сбором верескового меда.

— Вы не видели эту пчелу в спальне? Я покачал головой.

— Тело Блейна нужно передать местной полиции, — продолжал он. — Если вы намерены продолжать охранять коттедж, констебль, то я сообщу об этом лорду Нессу.

В коридоре Уиллинг, заметив закрытую входную дверь, улыбнулся:

— Значит, вы всегда закрываете дверь конюшни, после того как украдут лошадь?

— Я сделал это инстинктивно, когда мы вошли, — ответил я. — Язычок замка отбит, и дверь отлично входит в раму.

Когда мы пошли с ним в восточном направлении, ярко-розовый цвет исчез с сероватого пика Бен Тор. Свежий морской ветерок подгонял несколько сбившихся в кучу облаков, увлекая их на юго-запад, освобождая от них прополосканное до слабой голубизны небо, словно нерадивая прачка забыла подбросить в лохань немного синьки. Бриз рябил поверхность озера, и каждая мелкая волна отражала позолоту утреннего солнца. Берега реки Тор никогда еще не были такими зелеными. Словно духи, обитающие в этих местах, говорили: как видите, наше настроение далеко от осеннего. Оно может быть по-прежнему летним и беззаботным, стоит нам только этого захотеть…

Хотя день выдался ярким, веселым, у меня на сердце было значительно тяжелее, чем при плохой, серой, слякотной погоде.

— Почему вы рассматриваете даже возможность убийства Блейна женщиной? — спросил я Уиллинга, когда мы подошли с ним к узкой горловине.

— Мы должны обращать внимание на любую возможность.

— Но в этом деле фигурируют только две женщины: Франсес Стоктон и ее племянница Алиса. Вы видели обеих. Неужели вы считаете, что они как с физической, так и психологической точки зрения способны на такое преступление?

— Физически женщина могла нанести такие удары, — ответил Уиллинг. — Блейна застали врасплох. Скорее всего, он не ожидал физического нападения в этот момент. Он даже не встал, чтобы оказать сопротивление. Он просто отвлекся от книги, которую в этот момент читал. Между прочим, это был томик Ницше, вы не заметили? Можете себе представить? Получить удар такой силы во время чтения апостола, проповедовавшего торжество грубой силы и безжалостности… А психологически я всегда считал, что женщина способна абсолютно на все, на что способен мужчина. Не забывайте, что каждый индивидуум имеет бисексуальную наследственность, которая корнями уходит в далекое прошлое, отстоящее от нас на расстоянии нескольких миллионов лет. Например, существует веская причина, что глаз первоначально был вторичным мужским признаком; и все же сегодня он также является совершеннейшим инструментом как у мужчин, так и у женщин, причем у последних, вероятно, в большей степени, так как среди женщин значительно меньше дальтоников; клетки мозга являются катаболическими, значит, по существу, женскими.

Все общества стремятся усилить половые различия ради собственных, главным образом экономических целей. Но природа всегда действует в противоположном направлении, пытаясь отменять вторичные половые признаки в каждом поколении. Именно такой обмен между полами превращает организм человека в сложный комплекс и не превращает их в слепой биологический тупик, подобно несчастным полипам или тлям, которые размножаются без половых органов и поэтому обладают лишь одной линией наследственности, а не двумя. Но мания нацистов, раздувающих различия между полами, противоречит самой природе и, вероятно, является одной из причин болезненного психологического состояния, которое находит свое выражение в фантастических жестокостях эротического характера, проявляемых в концентрационных лагерях.

— Все это весьма правдоподобно, — ответил я. — Но я все же остаюсь при своем мнении. Миссис Стоктон и Алиса не способны на убийство. И не потому, что они женщины, а потому, что они, как индивидуумы, на такое не способны.

— Даже если их жертвой становится Уго Блейн?

Я замолчал, помня о страстной привязанности Франсес Стоктон к Джонни и о собственном расплывчатом предположении, что Блейн мог проводить какие-то эксперименты над мозгом мальчика и его характером с целью практической разработки своих чудовищных теорий. Неохотно, против воли, я был вынужден признать, что, испытав сильнейший шок после такого открытия, такая сверхэмоциональная женщина, как Франсес Стоктон, могла совершить безумное непреднамеренное убийство. Но только не Алиса! И если кто-то из них убил Блейна, чтобы защитить Джонни, то как объяснить убийство Шарпантье, если только он каким-то образом не был связан с Блейном?

— Мне очень жаль, Данбар, — улыбнулся Уиллинг, словно прочитав мои мысли. — Вам, конечно, трудно сохранить объективность по отношению к Стоктонам? Особенно к Алисе.

— Но кому нужна моя «объективность» по отношению к Алисе? — пробормотал я сквозь зубы.

— Тут ничего не поделаешь. Нужно смотреть правде в глаза. Убийство Блейна вновь заставляет нас обратиться к Стоктонам для поиска решения этой загадки. Когда был убит Шарпантье, Блейн нам казался наиболее вероятным подозреваемым. Но теперь убит и Блейн. Значит, нам нужно искать в другом направлении.

— Не мог ли стать убийцей тот человек, «который убежал»? Что касается мотива преступления, то он налицо. Шарпантье наверняка бы выдал властям беглого немецкого военнопленного, а Блейн сразу же заявил, что он непременно это сделает, руководствуясь собственными корыстными интересами.

— Но мы потеряли ваших двух самых перспективных кандидатов на роль человека, «который убежал», — напомнил мне Уиллинг. — Теперь мы должны вести его поиск тоже в ином направлении. Блейн и Шарпантье были единственными иностранцами в долине, личность которых до конца не была установлена. Вероятно, как мы считали, они и являются обманщиками и самозванцами. Но теперь оба они убиты.

— В таком случае либо Герагти ошибся, и среди военнопленных не было шестого, того, «который убежал». Или же он на самом деле был, и в настоящее время скрывается где-то в горах, как вы вначале и предполагали.

— Если бы их тела были обнаружены в какой-нибудь отдаленной долине или возле озера за долиной Тор, я мог бы с вами согласиться, — ответил Уиллинг. — Но для чего шестому военнопленному, которому удалось около года успешно скрываться в горах, с них спускаться, тем самым привлекая к себе внимание, чтобы совершить убийство Блейна в его коттедже и Шарпантье возле верхнего моста?

Когда Уиллинг приводил эти доводы, я понял — и по его голосу, и по выражению лица, — что он все еще скрывает на этот счет свои тайные мысли. Он был бесстрастным, — слишком бесстрастным. Может, он уже что-то знал или подозревал нечто гораздо большее, не сообщая мне об этом? Более того, он мог скрывать все от меня, так как это касалось семьи Стоктонов. Если член их семьи оказался бы втянутым в это дело или даже виновным, то это, несомненно, стало бы настоящей трагедией для Алисы. Уиллинг знал, что мне, скажем, небезразлична Алиса. Он мог опасаться, что если я узнаю всю правду, то не смогу скрыть от нее своей осведомленности. Что же он утаивал от меня?

Вдруг я вспомнил об одном обстоятельстве, которому не придал вначале особого внимания. Сегодня ранним утром он разбудил меня, а я, пребывая в полусонном состоянии, так и не спросил его о причинах его поездки в Далриаду.

— Почему сегодня ночью вы отправились на машине в Далриаду?

Мы уже дошли до болота. Уиллинг бросил взгляд на вершину холма.

— А вот и лорд Несс, — сказал он.

На свой вопрос я так и не получил ответа.

Когда мы взбирались на холм, я мысленно вернулся к тому дню, когда впервые увидел Эрика Стоктона. Я вспомнил его чуть вздернутую верхнюю губу, и как я не мог решить — истолковать ли ее, как признак «гордыни», либо «жестокости». Но никаких мыслей о его беспримерной жестокости, которая могла проявиться в нападении на Блейна, тогда у меня и в голове не было. Я думал только о жестокости психологического порядка, этом цивилизованном заменителе насилия, которую можно искупить определенными элементами искусства, разума и даже благосклонности. Все это имеет такое же отношение к убийству, как фехтование или бокс к войне.

Мерзкий колючий куст был вырван с корнем. Ангус расширял, орудуя лопатой, лаз под ним. Рядом стоял Несс, наблюдая за каждым взмахом лопаты. Ангус бросал грунт на большое решето, которое используют строители для отделения земли от камней при проведении земляных работ.

— Как рано вы сегодня встали, — сказал Несс. — Вы побывали на озере?

— Да, мы там были, и у нас есть новости, — ответил Уиллинг.

— Плохие?

— Этот человек оказался настоящим Уго Блейном. Но он убит.

Коротко Уиллинг изложил то, что мы увидели. Несс не был, как я предполагал, сильно поражен этим известием.

— Ну вот и Блейн тоже…

В его голосе чувствовалось безразличие. Мне показалось: он уже знает то, что стало известно Уиллингу.

Ангуса тут же откомандировали в Инвентор, чтобы позвонить инспектору Россу и сообщить ему о случившемся, а Несс стоял, словно в трансе, и вертел в руках какой-то предмет. Потом он передал его нам, аккуратно зажав между большим и указательным пальцами: маленький металлический диск, покрытый ржавчиной и грязью.

— Мы нашли это сегодня утром. Эта вещица вряд ли заинтересует инспектора Росса. Для него — это лишь вещественное доказательство, подобранное на месте преступления. Для меня это кое-что гораздо поважнее. Может, спустимся в эту дыру?

Теперь, после того как Ангус расширил лаз, было легко спускаться в подземную камеру. Дневной свет, свободно проникавший через широкое отверстие, рассеял царившую там накануне темноту. Теперь я уже видел весьма отчетливо — стены, выложенные из плоских камней разной формы, плотно подогнанных друг к другу, без швов, заполняемых обычно известковым раствором; земляной утрамбованный пол, покрытый довольно скользкой твердой глазурью, выложенный большими каменными плитами, низкий потолок, который удерживал на себе слой земли толщиной в несколько футов. На нем росли кусты, вереск и сорняки. Как это ни странно, это сооружение напоминало допотопное бомбоубежище. Правда, если бы не искусная мозаика из камней, в которую было вложено столько человеческого труда, оно больше походило бы на заячью или лисью нору.

Как и ночью, здесь было тепло и остро пахло землей, и вновь у меня появилось беспричинное ощущение гнета, загнанности, — и мне было неприятно долго находиться там. Это место было создано самим страхом. Я был в этом уверен. Мне казалось, что страх цепко удерживает его в своих когтях.

— Что это за сооружение? — поинтересовался Уиллинг.

— Дом пиктов.

— Вы хотите сказать, что пикты на самом деле жили в таких подземных домах?

Несс улыбнулся.

— Все, что невозможно объяснить в шотландской истории, обычно относят на счет пиктов. Некоторые люди считают, что завоеватели — шотландцы — жили наверху, на земле, а завоеванные пикты — внизу, под землей, — какое-то подпольное движение в буквальном смысле слова. Такая теория объясняет легенды об эльфах или «карликовом народце», живущем в полых холмах и в горах, так как пиктов традиционно представляют смуглыми людьми небольшого роста, — вы сами видите, какой здесь низкий потолок. Но я не верю ни единому слову этих россказней. Я считаю, что шотландцы и пикты — это два племени одной и той же расы — расы кельтов, говорившие на одном и том же кельтском языке, у которых были одинаковые обычаи и обряды. Наследование по материнской линии, распространенное у пиктов, не может быть решающим опровержением этого факта, так как оно было общим для всех примитивных народов, и обычно ассоциируется с клановой системой. Нет никаких сомнений в том, что наши предки как шотландцы, так и пикты, жили первоначально в так называемых «пиктовых домах». Они разбросаны по всей территории этой части Шотландии. У моего соседа Макхета в Друмтилохе один из них находится прямо посередине его лужайки перед домом, и он старательно его оберегает. Если вы попросите таксиста в Далриаде привезти вас к ближайшему «пиктовому дому», что я однажды проделал, то он обязательно привезет вас в ближайшую галерею с портретами разукрашенных красоток, — он воспринимает слово «пиктовый» в его древнем значении — «разукрашенный».

— Вы до этого не знали, что один из них расположен на ваших угодьях? — спросил Уиллинг.

— Понятия не имел. «Пиктовые дома» обычно обнаруживают при распашке полей, а на болотах, как известно, никто не пашет. У этого дома — первозданный вид, он точно такой, каким был тысячелетие назад. Земля почти целиком забила вход, а оставшееся маленькое отверстие заняли корни растущего сверху куста. Только весьма любопытный мальчик мог споткнуться здесь, на этом месте. После этого Джонни старательно замаскировал лаз с помощью каменной плиты и колючего куста, который воткнул в почву так искусно, как будто он рос здесь целые столетия. Вероятно, сам Джонни или кто-нибудь другой, нечаянно сдвинул привальный камень, когда входил в дом либо выходил из него. Вот как вы сюда угодили.

Уиллинг бросил вопросительный взгляд на металлический кружок в руках Несса.

— Но древние кельты были настолько примитивным народом, что у них не было чеканки монет.

— Я еще не понял, что это за штука. Может, мне удастся доказать, что это — римская монета.

— Но ведь римляне никогда не бывали в здешних местах!

— Да, их здесь не было. Но они были в Англии. Вы, вероятно, помните «черную дыру» в английской истории, образовавшуюся после ухода римлян? Почти сотня лет прошла в совершенной мгле. И вот, когда христианские миссионеры из Средиземноморья начали возвращаться в Британию, они увидели, что она завоевана язычниками — саксами, которые стерли с лица земли всякие следы римских обычаев и христианства. Существует предание, что некоторые из таких обращенных в христианство романизированных бриттов бежали от саксов к своим соплеменникам кельтам в Шотландию. Картина напоминала ту, когда немецкие беженцы, выступавшие против нацизма, были вынуждены бежать в Австралию, чтобы не подвергнуться гонениям. Ибо эти романизированные бриты были настолько нецивилизованными людьми, как, скажем, сегодня англизированные богатые индусы. Они исповедовали христианство, у них были общественные бани, лужайки для забав, виллы с украшенными мозаикой полами, они знали Ливия, Тацита и Горация. Можете себе представить — вдруг отказаться от всего этого и отправиться жить вот в такой подземной норе!

Несс, сделав паузу, обвел взглядом мрачную низкую нору, эти не связанные известкой плоские камни, которые свидетельствовали о технологическом младенчестве человека.

— Им это казалось концом цивилизации, окончательным расставанием с мечтой о будущем. Но для нас этот исторический период — заря цивилизации, а не закат, только подумайте о том, что появилось потом: современная литература и музыка, наука и промышленность, изобретение книгопечатания, распространение христианства, открытие Америки, итальянский Ренессанс, — короче говоря, новый, современный мир. Мы должны постоянно помнить о том, как они заблуждались, приходя в отчаяние в отношении перспектив своего будущего.

— Что бы ни думали романизированные бриты о таких сооружениях, они, судя по всему, являются идеальным местом, где может укрыться убежавший из дома мальчик, скажем, такой, как Джонни Стоктон, — заметил Уиллинг.

— Всем детям нравится строить секретные хижины или норы в полях или лесах, — сказал Несс. — Но найти уже готовое убежище — это громадная удача. Это позволяло Джонни скрыться, даже если за ним наблюдали. Он, несомненно, скрывался здесь, пока не уйдут все наблюдатели, а затем спокойно приступал к исполнению своего замысла. Дом пиктов — лишь первая остановка на его пути, причем весьма удобная, так как предоставлял ему возможность исчезнуть, провалиться сквозь землю.

— Вряд ли он мог хранить здесь провизию продолжительное время, — вставил я. — Вот, вероятно, почему он позавчера отправился в Ардриг и подкупил Рэбби Грэма, — ему нужна была его помощь, он нуждался в пище. Потом, по-видимому, он не отважился вернуться в свое укрытие, так как в долине было полно людей, вышедших на его поиски, — поэтому он попросил Рэбби спрятать его в коттедже. Но каким образом Шарпантье обнаружил этот пиктовый дом?

Несс с Уиллингом переглянулись. Уиллинг, наконец, ответил:

— По-видимому, когда он обшаривал это место вчера утром, то заметил кое-какие изменения на поверхности болота, может быть, изменившееся положение куста. Поэтому он мог подумать, что под ним есть дыра, ведущая в подземелье. Логически мыслящий ум француза подсказывал ему, что Джонни мог отправиться куда угодно — на север, юг, запад, восток, но он не мог раствориться в воздухе. Он пришел к выводу, что тот мог оказаться под землей, его глагол «исчезать» обладал каким-то рациональным значением.

— Почему же он ничего не сказал Алисе Стоктон о своих подозрениях?

Снова ответил Уиллинг.

— Возможно потому, что он чувствовал опасность, скрывающуюся за побегами Джонни из дома. Он не хотел сообщать об этом секрете мисс Стоктон, но он не мог сказать об этом и вам в ее присутствии. И вот, когда Шарпантье оставил вас, он либо намеренно направился к колючему кусту над пиктовым домом, либо случайно провалился туда, как это произошло и с вами вчера. Вероятно, они оба находились в этом подземном доме, когда вы с Алисой Стоктон прочесывали болото, пытаясь их отыскать. Она отправилась домой в Крэддох, а вы к озеру, в гости к Блейну.

— Ну и что же произошло дальше? Тут вмешался Несс.

— Это все, что нам известно о Джонни или Шарпантье до сих пор. Может, нам обо всем расскажет сам Джонни. Нам нужно пойти в Крэддох-хауз и поговорить с ним, если он уже проснулся.

Во время нашего перехода через густой лес я попытался мысленно восстановить действия Джонни и Шарпантье. Был ли в доме пиктов какой-то третий человек, когда там вчера появились Джонни и Шарпантье? Если и тот, и другой, независимо друг от друга, обнаружили это подземелье, то это мог сделать и еще кто-нибудь. Вероятно, крики или рыдания, которые мы слышали с Алисой, издавал Джонни, который в это время находился в этом убежище. Был ли мальчик свидетелем убийства Шарпантье? Почему убийца не покончил с таким опасным для себя свидетелем?

Потом я вспомнил кромешную тьму, царившую внутри, до того как лаз был расширен. В камере было темно, особенно если камень сверху привален. Могло ли произойти убийство в такой темноте? В результате Джонни мог ничего не увидеть. Даже если у убийцы был электрический фонарик, он мог направить его луч в глаза Джонни или Шарпантье, ослепить их на несколько мгновений. Они в таком случае не могли различить его черты. Но мог ли Джонни узнать убийцу по голосу? Мог ли тот поступить столь опрометчиво? Либо по его запаху, либо по одежде?

Крэддох-хауз глядел на нас двумя рядами пустых глазниц французских окон на залитом утренним солнцем фасаде. Мы снова заметили на дорожке автомобили, — опять нагрянула полиция. В холле прорвавшийся через окна солнечный свет образовал полумесяц на мозаичном полу, превращая белый мрамор в янтарный и прорисовывая серые прожилки на черном. Никогда еще его интерьер не казался таким праздничным. Никогда я еще не входил сюда с такой печалью. Мы прошли сразу в кабинет, и лорд Несс сел за письменный стол Стоктона. Уиллинг стоял на коврике возле камина, а я, чувствуя себя не в своей тарелке, каким-то одеревенелым, устроился на краешке подоконника, на котором так беззаботно и грациозно сиживал Шарпантье. Полицейский привел Джонни. Он сел в большое кожаное кресло, в котором фигура его казалась меньше, чем была на самом деле. Он смотрел на нас.

Я был поражен теми переменами, которые произошли в его внешности за последние дни. Несмотря на продолжительный ночной отдых, на лице его уже не было персикового оттенка. Меловая кожа на лице, как и у миссис Франсес Стоктон, туго обтягивала кости, поэтому весь он казался каким-то бледным, щуплым, старше своего возраста. Его удивительно голубые глаза сузились, губы припухли и были совершенно бесцветными, вероятно, от усталости. Он их крепко сжал, но нижняя, кажется, не хотела повиноваться, и все же немного выступала вперед.

Весь его облик наводил на мысль о побитом поздними морозами весеннем цветке или же о когда-то свежем фрукте, пожухлом из-за жары. Вчера ночью, когда я вел его домой в Крэддох, он мне казался просто истеричным маленьким мальчиком. Может, он испытывал стыд за свой тогдашний срыв, но сегодня утром он смотрел на всех вас с вызовом, с расчетливостью взрослого человека, намеренного себя защитить.

Теперь я припоминал слова Шарпантье о нем: всякий раз после очередной попытки убежать Джонни возвращался «другим». Несомненно, сегодня он был не тем, прежним, — немного другим: ребенок, который благодаря стараниям колдунов высох и постарел. Иногда в его глазах я видел отблески человеческой души, стремящейся вырваться из отчаянной загнанности, пообщаться с другими, что так характерно для глухонемых. Сегодня утром мне показалось, что человеческая душа глядит на меня через глаза мальчика, похожие на зарешеченные окна тюремной камеры. Несколько раз мне приходилось наблюдать в клинике в Америке взгляд взрослого человека у малолетнего преступника — смелый, холодный, безжалостный, рассудочный, — но я никогда этого не видел у такого юного мальчика, как Джонни.

— Капитан Уиллинг хочет задать тебе несколько вопросов, Джонни, — сказал Несс. — Надеюсь, ты с ним будешь более откровенным, чем со мной.

Глаза Джонни вспыхнули. Он продолжал молчать. Манеры Уиллинга напоминали мне подготовительную работу хирурга, приступающего к сложной операции.

— Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше?

— Хорошо.

Он надулся, был почти грубым. Неужели это тот самый мальчик, который так дико рыдал? Я начал отдавать себе отчет в том, что вчерашний нервный срыв произошел из-за физического истощения. Это не был психический криз.

— Прежде всего хочу тебе кое-что сообщить, — продолжал Уиллинг. — Уго Блейн умер. Его убили.

— Тот человек, который написал эту книгу? — хрипло спросил Джонни. — Ну книгу, в которой говорится, что справедливость — это ложь?

— «Иллюзия справедливости»? Да, это одна из его книг. Ты знал, что он живет у озера?

— Да. Я был там однажды. С неделю назад.

— Что тебя туда привело?

— Просто хотел посмотреть, что там, — за узким проходом в горах. Он в это время стоял на лугу. Он заорал на меня и потребовал, чтобы я немедленно убирался. Он очень рассердился, когда я его не послушался. Тогда он начал хвастаться передо мной, как он знаменит. Он сказал, что написал несколько книг и что его зовут Уго Блейн. Когда я вернулся домой, то поискал его книги на полках в кабинете и нашел вот эту.

— После этого ты еще к нему приходил?

— Нет. Я был там только раз.

Уиллинг тихо сказал:

— Нет, это неправда, Джонни. Ты уронил листок из тетради по арифметике в коридоре коттеджа Блейна. Это был тот самый листок, на котором ты что-то чертил, когда мистер Данбар позавчера разговаривал с тобой. Ты ведь не мог обронить его неделю назад?

Бледные щеки Джонни чуть покраснели, но это теперь ему не шло. Теперь лицо его казалось лихорадочно воспаленным, словно он слишком долго подставлял его жаркому огню. Его глаза заблестели.

— Хорошо. Да, я вернулся. Я хотел расспросить его о книге.

— Что он тебе сказал?

— Ничего. Ничего особенного. Просто мы разговаривали. Это все.

— Он не кричал на тебя, не требовал, чтобы ты убирался, как в первый раз?

— Да, но только в конце. Потому что я откровенно сказал ему, что о нем думаю.

— Ну и что ты о нем думаешь?

— Он — нечестный человек. Он написал хорошую книгу. Но он не дорос до идей, выраженных в ней. Он писал, что нужно быть смелым и сильным. Но сам не отличался смелостью. Он был трусом.

— Трусом? Как это понять?

— Он просто… был трусом. Это все. Он боялся.

— Чего?

— Всего. Он был… обманщиком. Вся его книга — это ложь.

Вдруг Джонни завизжал:

— Вся она набита ложью! Когда он ее писал, то не верил ни одному своему слову!

Уиллинг попытался подойти к нему с другой стороны.

— Когда вчера на болоте ты оказался в подземелье, ты это сделал намеренно?

— Да, — сказал Джонни упавшим голосом.

— Почему?

— Не люблю, когда за мной следят.

— Ты знал с самого начала, что за тобой следят?

— Нет, мне это стало ясно, когда я увидел мистера… Данбара на болоте. Я боялся, что он мне помешает. Ведь это он привел меня домой накануне.

— Ты собирался отправиться к коттеджу Блейна?

— Нет.

— Куда же?

— Ну… куда угодно… куда глаза глядят…

— Ты вылез из запертой комнаты до завтрака, чтобы отправиться, куда глаза глядят?

— Мне не нравится, когда меня запирают.

— Но почему тогда ты пошел к болоту?

— Мне так хотелось.

— И когда в твоем подземелье очутился месье Шарпантье?

— Не понимаю, о чем вы говорите. Я его не видел.

— Шарпантье, оставив на болоте твою кузину и мистера Данбара, пошел за тобой, но ты исчез в доме пиктов.

— В каком доме пиктов?

— Так называется твое укрытие. Сегодня ночью мы тебя там обнаружили, и у нас есть доказательства, что Шарпантье был там убит. Что произошло потом?

— Не знаю. Я ничего не видел. Там было темно.

Голос Джонни становился все громче, пронзительнее, теперь он был похож на спираль, которая, разворачиваясь, действует не только на нервы самому Джонни, но и на всех присутствующих.

— Я не помню. Отвяжитесь от меня! Я же говорю вам, я ни черта там не видел!

Кто-то за дверью услыхал его вопль. Она растворилась. На пороге стояла Франсес Стоктон. Ее черные глаза блестели, а лицо стало пепельно-белым.

— Вы заходите слишком далеко, лорд Несс. Джонни плохо себя чувствует. Достаточно одного взгляда, чтобы в этом убедиться. Я не могу позволить вам продолжать этот допрос.

Мы встали со своих мест, а Джонни весь сжался в кресле. Он неотрывно глядел на свою приемную мать с той странной враждебностью в глазах, которую я заметил у него еще прежде.

— Мне очень жаль, миссис Стоктон, — спокойно ответил лорд Несс. — Но убиты два человека. Один из них — ваш друг, Морис Шарпантье.

— На каком основании Джонни должен рассказывать вам о том, что он видел или слышал? Предположим, убийца пригрозил ему, пообещал убить его, если он что-нибудь расскажет!

Снова ее контральто задрожало. Джонни по-прежнему хранил молчание, глядя на нее холодными, почти циничными глазами.

— Франсес! — воскликнул Стоктон, войдя в кабинет следом за ней. — Ты не имеешь права сейчас вмешиваться. Это дело зашло слишком далеко и касается не только нас.

Повернувшись вполоборота к Стоктону, она метнула в него яростный взгляд. Потом ее веки опустились.

— Вы никогда не понимали Джонни, — сказала она с горечью в голосе. — Вы никогда его не любили. Любовь и понимание чужды вам, вашей натуре. Чтобы понять это, достаточно прочитать ваши книги.

Если бы она внезапно сняла с себя одежду и предстала перед нами обнаженной, то вряд ли такая картина была бы более невероятной и неприличной. И все же, как и многие неприличности, ее выходка показалась мне вполне естественной. За последние несколько дней ей пришлось столько перенести. Такого напряжения, конечно, не могла выдержать никакая другая женщина.

Стоктон был великолепен. На его красиво-уродливом лице не отразилось и тени эмоций. Только взгляд стал пронзительнее и слегка опустились веки, что бывало у него и прежде под влиянием переживаемого стресса. Он снова заговорил низким, беспокойным тоном, почти шепотом, как тогда, когда спросил у лорда Несса: «Значит, я нахожусь под подозрением?»

— Ты только осложняешь положение Джонни, и… — его голос снизился еще на полтона, — и мое…

Он мог наговорить ей кучу неприятностей. Она упомянула о его книгах. Но она сама была столь уязвимой в этом отношении как «Марджори Блисс».

Ее черные глаза нервно оглядывали комнату. Этот бегающий взгляд был похож на полет птицы, оказавшейся в закрытом помещении. Иногда такая плененная птица могла разбить себе голову до крови, расцарапать крылья, пытаясь проникнуть через невидимое ей оконное стекло. Теперь я чувствовал, что Франсес Стоктон неслась навстречу невидимому барьеру, который она была не в силах преодолеть.

— У меня есть предложение, — сказал Уиллинг. — Если Джонни проведет нас по тому маршруту, по которому шел вчера от своего дома до озера и расскажет нам, что он делал по пути на каждом из его отрезков, то это, несомненно, освежит его память.

Франсес в упор посмотрела на Уиллинга.

— Он не сможет преодолеть такого расстояния.

— Мы не станем его подгонять, миссис Стоктон. Мы будем отдыхать по дороге.

— Капитан Уиллинг, прошу вас, посмотрите на Джонни. Он должен сейчас лежать в кровати.

Все глядели на Джонни. Он вновь часто замигал ресницами, но в нем не чувствовалось усталости. Он внимательно всех разглядывал, проявляя болезненную настороженность, его губы были упрямо сжаты.

— Ты согласен, Джонни? — спросил Уиллинг.

— Джонни! — властно закричала Франсес. — Скажи им, что ты ничего такого не сделаешь!

— Успокойся, Франсес… — Стоктон выражал свой протест не словами, скорее тоном.

Джонни бросил на нее дерзкий взгляд. В нем чувствовалась легкая издевка, решительное желание сделать все наоборот, не выполнять того, что она требовала или просила. Взглянув на Уиллинга, он сказал:

— Я пойду с вами, сэр. Несс повернулся к Стоктону.

— Вы ничего не имеете против?

Трудно понять, какие чувства испытывал Стоктон, какие мысли пронеслись у него в голове в эту минуту. Он нахмурился. Немного помолчал. Было ясно, что он взвешивает про себя различные возможности. Мне показалось, что проявленная сегодня утром трезвость в поведении Несса и Уиллинга каким-то образом передалась и ему. Наконец он произнес:

— При одном условии.

— При каком?

— Я пойду вместе с вами и Джонни.

Несс вопросительно посмотрел на Уиллинга. Уиллинг, опустив веки, дал понять, что он согласен. Повернувшись к Стоктону, Несс сказал:

— Отлично. Если вы готовы, мы отправляемся в путь.

У двери произошел небольшой затор, когда все попытались выйти из кабинета одновременно. Первыми протиснулись Стоктоны. Потом мы. Джонни шел последним. Франсес все еще стояла в коридоре. Когда Джонни проходил мимо, ее плотно сжатые губы разъединились, и она прошептала:

— Джонни… Не ходи… Останься со своей матерью.

Мальчик едва удостоил ее взглядом.

— Тетушка Франсес…

Только тогда я осознал, что Алиса видела эту сцену, стоя в холле. Теперь она выступила вперед из тени, и солнечные лучи коснулись ее золотистых волос. Она обняла тетку за плечи. Она глядела вслед Джонни дикими, возбужденными глазами, из которых уже не текли слезы… Через минуту все мы уже были на лужайке перед домом, где нас встретил яркий августовский день.

В доме пиктов Джонни рассказал нам более вразумительную историю, в отличие от того, что говорил прежде.

Да, Шарпантье присоединился к нему в подземелье. Он слышал французскую речь в темноте. Было темно, хоть глаз выколи, и он не мог точно сказать, был ли кто-то там еще или не был. Да, он слышал какие-то звуки. Сокрушающий удар. Ужасные стоны. Он испугался. Все было ужасно. Он весь съежился в темноте и пролежал там довольно долго, пытаясь не создавать шума. Наконец стоны стихли.

Когда он вышел из дома пиктов? Когда отправился к озеру?

Джонни смотрел, не отрываясь, Уиллингу в лицо, словно собака, старающаяся понять требуемый от нее трюк с помощью подаваемых ей хозяином знаков и жестов.

— Я не помню. Это было ужасно. Я не знал, что мне делать. Я очень старался, но… Я не знал, что делать…

В его последних словах чувствовалась искренность, которую мне прежде не приходилось ощущать в голосе Джонни. И все же до сих пор я не был уверен, что Джонни рассказал нам всю правду до конца.

— Почему ты не пошел домой?

— Домой?

— Да.

— Как я мог пойти домой? Я хочу сказать… Я не хотел.

— Почему?

— Мне там было… плохо.

В это мгновение в разговор вмешался Стоктон.

— Разве тебе было плохо в нашем доме, Джонни? Почему же?

Джонни внимательно посмотрел на него.

— Ну, — требовал ответа Стоктон, сгорая от нетерпения.

Джонни опустил глаза.

— Я… не знаю.

Мы пошли к озеру. Теперь это уже не было озеро-призрак, которым оно предстало передо мной впервые. Теперь оно напоминало голубовато-стального цвета щит, который становился темнее, когда на небо набегали облака, сбиваемые ветром в «белые барашки». Волны смачно лобызали скалистый берег, и эти звонкие всплески воды постоянно звучали у нас в ушах, они сопровождали любой другой шум в долине. Над озером величественный Бен Тор, казалось, купался в потоках солнечного света.

Все двери и окна в доме Блейна, наконец, были широко распахнуты навстречу солнцу и свежему воздуху. Тело убрали, но инспектор Росс все еще находился там вместе с Ангусом Макхетом и несколькими полицейскими.

— Мне кажется, нам удалось выяснить, каким образом убийца проник в дом.

Он повел нас к одной из сосен. В ее ветвях скрывалось небольшое слуховое окно, расположенное прямо над задней дверью. В нем не было стекла.

— Оно разбилось во время зимней бури, — пояснил он. — В войну, когда стекло было большой редкостью, его нельзя было заменить. Сегодня ночью Мактавиш стоял на своем посту перед главным входом. Через определенные промежутки времени он обходил коттедж. Убийца мог проникнуть через слуховое окно в тот момент, когда Мактавиш находился за углом, возле входной двери.

— Я знал, что здесь должно быть отверстие, которое мы не заметили при осмотре сегодня утром. На эту мысль меня навела пчела, — сказал Уиллинг. — Ее не было в доме, когда мы вошли внутрь, так как я не видел ее ни в коридоре, ни на кухне. Данбар сказал, что не видел никаких пчел в спальне. Она не могла влететь через парадную дверь, когда мы входили, и после нас, так как Данбар бессознательно закрыл за собой дверь. Она не могла проникнуть и через дымоход, так как в камине еще тлели угли. Значит, пчела оказалась в доме в то время, когда мы пришли, когда все двери и окна были плотно закрыты. Все это означало только одно — где-то в доме существовало отверстие, которое мы не заметили.

Стоктон с любопытством изучал слуховое окно.

— Неудивительно, что вы его не заметили с первого взгляда. Посмотрите, какое оно узкое, — около полутора футов в диаметре в самой широкой части. Я слыхал, что дикий зверь может протиснуть тело через такое отверстие, через которое пролезает его голова. Но люди не столь гибки. Ни один взрослый мужчина не пролезет через это окно. Может, женщина, да и то далеко не всякая. Так что вам, инспектор, придется искать какое-то другое отверстие, лаз или проход.

— Никакого другого отверстия здесь нет, — решительно заявил Росс.

И… вдруг у него отвисла челюсть:

— Что это происходит с парнем?

Мы дружно повернулись и посмотрели туда, куда он устремил взгляд.

Джонни во весь дух бежал по тропинке, ведущей к южному берегу озера.

— Джонни! — закричал Стоктон. — Немедленно вернись назад!

Но мальчик не остановился.

Я кинулся за ним вдогонку. Но он уже добрался до конца тропинки, до того места, где начинались скалы. В одно мгновение он исчез в расщелинах между ними. Я первый добежал до них. Здесь в скале, похожей на печную трубу, был разлом. Я посмотрел наверх. В это мгновение оттуда свалился камень. Я инстинктивно поднял руку, чтобы защитить себя от него, но он пролетел рядом с плечом, не причинив мне вреда. Скорее всего, он вылетел из-под ног убегающего Джонни. Значит, он не мог бежать в другом направлении. Я начал карабкаться по скале.

Наверху я с трудом взобрался на небольшое плато, на выщербленной поверхности которого кое-где росли сорняки.

Площадка была похожа на уютный балкон, заливаемый солнцем, обвеваемый ветрами, словно орлиное гнездо, с которого открывался чудесный вид на озеро, на реку Тор, змеившуюся по долине, на пурпурные горы, протянувшиеся грядой на северном горизонте и далеко на востоке, на блестки собранных в гроздья четырехугольничков, — вероятно, это были пригороды самой Далриады. За моей спиной возвышалась каменная лестница, которая ступенька за ступенькой, уступ за уступом вела к вершине величественного пика Бен Тор.

Вокруг не было никаких признаков присутствия Джонни.

Я подошел к северному краю плато. Скала шла под уклон на протяжении приблизительно ста футов, а затем резко обрывалась примерно на высоте более четырехсот футов над долиной, такой узкой, которую можно было принять и за расщелину. С противоположной стороны возвышалась другая скала. Посередине этого скалистого склона я увидел Джонни.

За моей спиной послышались шаги. Те, кто хорошо знал долину, пришли первыми, — Несс и Ангус Макхет; вскоре подоспели и Стоктон с Уиллингом. Мы все теперь стояли на скалистом склоне, выстроившись в неровную линию, — Несс с Ангусом впереди, Стоктон слева от меня, а Уиллинг сразу за мной. Он не сводил глаз с Джонни.

— Он что, с ума сошел? — спросил я. — Ведь он непременно свалится. Нельзя перескочить через эту глубокую расщелину.

— Вы видите вон ту елку? — спросил Уиллинг.

Она росла на поверхности гладкой скалы, около двадцати футов ниже нас, — чахлая, низкорослая елка, вытянувшаяся почти горизонтально из трещины, в которой каким-то образом укрепились ее корни, добывая для нее пропитание. Она представляла собой почти идеальный естественный мост, покрывавший приблизительно две трети пространства над расщелиной. Любое горное животное, конечно, могло совершить прыжок с его ствола и добраться до расположенной напротив скалы. Но этого не мог сделать ни взрослый человек, ни мальчишка. Я об этом откровенно сказал всем.

— Но он все равно попытается, — заметил Уиллинг.

— Нужно остановить его!

— Нужно ли?

Джонни оглянулся. Он видел, что круг сужается, что мы его настигаем. Поставив одну ногу на основание ствола, он второй сделал шаг вперед, балансируя, словно канатоходец.

— Он должен ползти на четвереньках, — сказал я. — По ней никак не пройти.

Он снова оглянулся. Сквозь плотно сжатые губы он злобно шипел:

— Если только вы ко мне приблизитесь, я брошусь вниз!

Вдруг в этой пронзаемой ветром, объятой солнцем тишине явно почувствовался призрак смерти. Елка прогнулась, затрещав под тяжестью мальчика. Треск был похож на выстрелы из пистолета.

Стоктон нервно зашептал:

— Не дышите… покуда он не перейдет на ту сторону.

Уиллинг сделал глубокий с присвистом вздох. Затем что-то прокричал громким, хриплым голосом, похожим на голос Стоктона.

Джонни резко оглянулся на него, его глаза горели, а лицо еще больше побледнело.

— Значит, вы все знали! Вы…

Он поскользнулся. Ухватился за воздух, пытаясь восстановить равновесие. Его хрупкая фигурка, покачавшись из стороны в сторону, на несколько головокружительных мгновений вдруг отклонилась слишком далеко и стремительно полетела вниз, словно ныряющая в воду птица. Стоктон закрыл ладонями глаза.

Далеко внизу тело его упало на вершины деревьев. Через секунду до нас долетел треск ломаемых ветвей, который тут же растаял в окружающей нас тишине.

— Будьте вы прокляты! — закричал Стоктон, устремившись к Уиллингу.

Ангус ловко схватил Стоктона за руку и заломил ее за спину. Вероятно, у него была смертельная хватка, так как ему мгновенно удалось остановить такого крупного человека.

— Если бы вы ему ничего не говорили, — посетовал Стоктон разбитым голосом.

Уиллинг молча смотрел на него. Между ними встал Несс.

— Стоктон, разве вы ничего не слыхали? Уиллинг обратился к мальчику по-немецки. Ваш племянник Джонни Стоктон погиб во время воздушного налета на Далриаду. Мы с Уиллингом сегодня глубокой ночью обнаружили его труп. Он был похоронен возле стены того разрушенного дома в Далриаде, в котором жил. Но он погиб не от взрыва бомбы. Он был застрелен, по сути дела, преднамеренно убит. Вот этим мальчишкой, который занял его место в жизни. Этот мальчик — немецкий солдат, он лишь на год или чуть старше вашего племянника. Он бежал из плена в ту же ночь, после того как убил американского охранника. Это и есть тот человек, «который убежал».

В ту ночь в Ардриге Уиллинг мне все подробно рассказал.

— Когда вы впервые увидели Джонни, ничего не зная о том, кто он, сколько ему предположительно лет, вы про себя сделали вывод, что это мальчик примерно четырнадцати — пятнадцати лет. На самом деле ему было уже почти шестнадцать, — таким образом, вы ошиблись на год-два. К этому времени ему уже должно было исполниться семнадцать.

Я был лучше вас подготовлен, и у меня было больше прав на подозрение, так как в качестве разведчика мне пришлось немало поработать среди немецких военнопленных. День нашей победы неумолимо приближался, и немцам приходилось уже скрести «по дну бочки живой силы», как изящно выражались в то время нацистские газеты. Они были вынуждены призывать на действительную службу очень молодых людей, по сути почти детей. Мне приходилось допрашивать немецких солдат, которым еще не было и шестнадцати, — то есть фактически они были лишь на два года старше предполагаемого четырнадцатилетнего Джонни. Многие выглядели весьма моложаво и в более старшем, семнадцатилетнем возрасте, как, например, та группа, которую мы захватили в Божанси и о которой писали в американском армейском журнале «Старз энд страйпе» от 27 сентября 1944 года. Может, вы помните их описание? Соломенного цвета волосы, голубоглазые, с персиковым пушком на щеках, которые еще не знали лезвия бритвы… бодрые энтузиасты… с вкрадчивой, мягкой манерой говорить, краснеющие при разговоре с незнакомым, как это и подобает приятным юношам. Но стоило этому воспитаннику «гитлерюгенда» и прочих немецких молодежных организаций побывать на фронте, посражаться там несколько недель, как он тут же насквозь пропитывался нацистской философией и отвечал на любой вопрос односложно: «Если так говорит фюрер, значит это верно». Насколько он был ею загипнотизирован, что даже накануне немецкого краха был все еще уверен в победе Германии, когда все русские, чехи, демократы, евреи и прочие нежелательные лица исчезнут с лица земли.

Такие мальчики часто бывают куда более безжалостными, чем взрослые, которые еще помнят догитлеровскую Германию. В апреле этого года нацистские мальчишки подожгли хлев в Каделегене, в котором заживо сгорели одиннадцать гражданских лиц. Только несколько месяцев назад один мальчик — нацист — был казнен американскими солдатами за то, что он убил троих их товарищей уже после капитуляции Германии. Дети, подобные этим, как в армии, так и вне ее продолжали драться с русскими солдатами во время осады Берлина. Вот что сообщала по этому поводу стокгольмская газета «Моргенбладет»: «Эти превращающиеся в дикарей дети-солдаты, несомненно, одно из самых отвратительных явлений в истории войны». Уго Блейн был прав: «Воспитанием можно добиться всего».

Когда мне впервые пришлось столкнуться с этими детьми-солдатами, мне в голову пришла мысль: если один из них убежит, то как легко ему будет скрываться под самой невинной из всех масок — маской ребенка. С хорошим гримом, при соответствующем освещении восемнадцатилетние, двадцатилетние парни могут успешно играть как на сцене, так и на экране четырнадцатилетних мальчиков, если только они невысокого роста и выглядят достаточно незрелыми. Но эти нацистские мальчики все могли делать в реальной жизни без всякого грима и освещения, так как чисто физически они и являлись теми, за кого себя выдавали, — мальчиками. У этих милых детишек было сформировано мышление безжалостных фанатиков. Тот из них, кто бегло разговаривал на английском, мог играть роль ребенка долгие месяцы, особенно если он прошел по-тевтонски тщательно организованные курсы по «тактике проникновения» или по тому, что мы называем «шпионажем».

Такому мальчику-нацисту особенно просто выдать себя за эвакуированного ребенка, разлученного с семьей и родственниками. Во время этой войны никогда еще во всем мире не было перемещено столько детей. Тысячи пропали без вести во время вторжения немцев во Францию и Россию; тысячи были эвакуированы из подвергавшихся постоянным бомбардировкам английских городов в сельскую местность и в Америку; тысячи были заключены в немецкие и японские концентрационные лагеря. В мире было полно детей союзнических держав, у которых не было никаких документов для удостоверения личности, кроме клочка какой-нибудь бумажки.

— Слушая вас, можно сделать вывод, что все с самого начала указывало на Джонни как на того человека, «который убежал», — сказал я. — Я приехал сюда, чтобы проследить за беглецом, и единственным беглецом в этой местности был мальчик, который постоянно стремился улизнуть из дома. Я искал иностранца, чужака, а кто был в большей мере чужд всем здесь, кроме Джонни-Стоктона, который, как считают, проделал перед прибытием сюда долгий путь из Китая полтора года назад. И все же я был настолько далек от подозрений в отношении Джонни, что даже не поинтересовался у Стоктона, когда он сам и другие члены его семьи видели в последний раз мальчика до войны. Теперь Алиса утверждает, что никто из них не видел настоящего Джонни с тех пор как он посетил Англию со своими родителями в семилетнем возрасте. У детей основные изменения как во внешности, так и в характере происходят в возрасте между семью и четырнадцатью. Почти любой светловолосый, голубоглазый мальчик, слегка напоминавший настоящего Джонни, мог занять его место, не вызывая у Стоктонов никакого подозрения «в подмене».

— Есть одно обстоятельство, которого вы не знаете и которое помогло бы вам выявить истину, — ответил Уиллинг; — В показаниях Герагти говорилось, что воздушная бомбардировка, в ходе которой были уничтожены все документы пропавшего без вести военнопленного, произошла в ту ночь, когда он бежал. Сам Джонни вам рассказывал, что Далриада подверглась во время войны только одному воздушному налету. Лжеджонни упомянул об этих двух обстоятельствах во время первого разговора с вами, когда сказал: «Они разбомбили только дом для эвакуированных детей и лагерь для военнопленных». Таким образом, вам стало известно, что «тот, который убежал», должен был убежать в ту же ночь, когда подвергся бомбардировке дом настоящего Джонни в Далриаде. Стоктон сообщил вам, что все в этом доме, кроме Джонни, были убиты, что Джонни оказался единственным оставшимся в живых. И что дом находился на окраине города, где жили несколько соседей, из которых, по-видимому, никто не смог бы узнать какого-то ребенка из дюжины эвакуированных детей по его внешности.

— Другими словами, «тот, кто убежал», исчез в Далриаде той же ночью, когда мальчик, известный нам под именем Джонни, объявился там, не имея никаких свидетелей, способных подтвердить его личность. Это могло вызвать подозрения о возможной подмене, особенно в связи с тем, что вы подозревали Лжеджонни в эмоциональности, в нежелании рассказать вам всю правду, когда вы заставляли его сообщить вам подробности ночной бомбардировки.

Таким образом вы сами убедились, что он что-то скрывает, не хочет вам рассказать о том, что же произошло на самом деле в Далриаде в ту ночь.

Я себе представляю развитие событий следующим образом. «Тот, который убежал», отправился на окраину города при полном затемнении, когда все там смешалось из-за воздушного налета, и добрался до развалин разрушенного бомбой дома до того момента, когда к нему с других объектов приехали пожарные и бойцы гражданской обороны. Он, вероятно, увидел, что все жильцы этого дома мертвы, а один мальчик находится в полубессознательном состоянии, — он был приблизительно его возраста, такого же роста, у него был такой же цвет лица. Теперь мы знаем, что он его пристрелил, затем зарыл вместе со своей немецкой формой под стеной, где никто никогда не заметит этой могилы. Письма, найденные в карманах мальчика и его документы, паспорт снабдили его всей необходимой информацией о его прошлом: возраст, имена родителей, национальность, страны, которые он посещал и тому подобное. Даже фотография в паспорте была довольно похожей на Лжеджонни, и он запросто, вооружившись ею, мог пройти любую проверку. Между ними существовало физическое сходство. И вполне естественно, что самозванец, похожий на настоящего Джонни, должен быть похожим и на его кузину, что вы и заметили в отношении Алисы. Лжеджонни мог и сам поджечь дом, чтобы замести следы и скрыть то, что на самом деле там произошло. Когда прибыли пожарные, они обнаружили лишь одного оставшегося в живых, — Лжеджонни, одетого в костюм настоящего Джонни, с его подлинными документами. Он, конечно, был потрясен, взволнован, как и любой мальчик на его месте после бомбардировки. Поэтому они не заметили ничего особенного, — как вам сказал Стоктон.

— Но как бы Лжеджонни ни старался замести следы, все же существовало несколько «ключей», которые могли бы вам открыть его настоящую личность. Вам стало известно, что беглый немецкий военнопленный служил в войсках связи, поэтому должен был обладать элементарными знаниями по электричеству. Стоктон заверил нас, что Джонни никогда не изучал электрофизику ни дома, ни в школе… И все же у того Джонни, которого мы знали, была какая-то подсознательная привычка рисовать букву Т внутри круга с буквами Е, I, R, расположенными в трех его частях:

Этот символ используется новичками при изучении электрофизики в качестве мнемонического знака для выражения закона Ома, основы всей науки об электричестве. Буква Е означает напряжение тока, I — силу тока в амперах, R — сопротивление. Главные уравнения выглядят таким образом:

То есть напряжение, делимое на амперы, равняется сопротивлению в омах; напряжение, делимое на сопротивление, равно силе тока в амперах; сила тока, помноженная на сопротивление, равна напряжению. Весь закон заключен в простом круге с буквой Т и тремя другими буквами. Чтобы получить уравнение для сопротивления, нужно закрыть букву R большим пальцем; то, что остается видимым, является требуемым уравнением: Е над I, то есть напряжение, делимое на силу тока в амперах. Чтобы получить другие уравнения для напряжения и сопротивления, мы поступаем сходным образом: закрываем одну букву и читаем то, что остается видимым, незакрытым. Какими бы слабыми знаниями в области электрофизики не обладал Джонни, они все равно включают закон Ома, тем более, если он служил в немецких войсках, так как это та основа, которой обучают всех желающих научиться обращаться с электрооборудованием.

— Но существовали еще и другие ключи типа этого. Например, при решении арифметических задач с десятичными дробями Джонни использовал континентально-европейскую запятую в качестве десятичного знака, вместо точки, распространенной в Америке и Англии. Вы отнесли этот факт к влиянию, оказываемому на мальчика французом Шарпантье. Но Шарпантье, хотя и был французом, во время войны служил офицером связи в американской армии в Италии, и поэтому усвоил привычку ставить точку.

Этот факт получил новое подтверждение, когда он написал размашистыми цифрами в письме к своему отцу — 1.809,43. Где же Джонни, который, как предполагали, провел всю свою жизнь среди англичан и американцев, взял распространенную на Европейском континенте запятую для обозначения десятичной дроби, если исключить Шарпантье? Может быть, в Германии?

— Еще одним ключом могло стать знакомство Джонни с приемами уличной драки, — умение наносить удары ногами и кусаться. Это была обычная программа тренировок молодежи как в рядах нацистской армии, так и вне ее, так как нацистское движение началось как движение уличных драчунов. Крепкие, смелые, отлично натренированные ребята, которые избивали людей, задававших острые вопросы на уличных митингах, способствовали рекламе такого движения в Германии, как ничто другое. После того как нацисты захватили власть, такие тренировки считались весьма полезными для ведения переговоров с политическими оппонентами и даже завоеванными народами.

— Теперь понятно и мнение Шарпантье о том, — перебил я его, — что он «медленно прогрессирует в немецком». Само собой разумеется, он это делал нарочно. Он, по сути дела, сильно в этом переборщил, когда я в ту первую ночь отводил его домой из Ардрига. Он притворился, что не понимает значения немецкого слова «Zeitgeist». На следующий день я узнал, что он учил немецкий с Шарпантье все лето. Мне следовало бы догадаться, что мальчик с любыми знаниями немецкого языка мог бы понять это элементарное словосочетание.

Мне кажется, что он заимствовал свои «американизмы» от своего учителя английского, американца по происхождению, или же от своего родственника, долгое время проживавшего в Соединенных Штатах, так как нацисты с особым вниманием относились к немцам за рубежом и старались их использовать для «проникновения в тыл противника».

Даже психология Джонни могла навести меня на след. Я уже действовал более энергично по мере того как каждый факт легко входил в приготовленное для него ложе. Его страстное ожидание новой войны объяснялось тоской нацистов по возмездию. Его ненависть к миссис Стоктон объясняется презрительным отношением к женщинам вообще и в частности к матерям, что является составной частью нацистской веры, пропитавшей насквозь всю немецкую философию и психологию. К Стоктону он относился с уважением, потому что видел в нем настоящего мужчину. Но чем больше миссис Стоктон баловала и нежила его, тем больше он презирал ее за женственность и эмоциональность. Пребывание в семье Стоктонов его отнюдь не смягчило, как и тех мальчиков, которые длительное время находились среди норвежских семей после Первой мировой войны. Став взрослыми мужчинами, они возвратились, чтобы завоевать Норвегию в этой войне, используя знания страны и опыт, почерпнутый во время своего пребывания там в качестве детей беженцев.

— Таким образом, сам Джонни был «чужеродным телом» в семье Стоктонов, что объясняло его легко возбуждаемую сверхчувствительность. Нечто зловещее, что чувствовалось в этом доме, — и есть этот ребенок. Мы все чувствовали, что в доме Стоктонов происходит что-то ненормальное, но единственной личностью, ненормально ведущей себя, был Джонни. Источником такой ненормальности был он сам, а не его окружение.

— Но почему Лжеджонни постоянно убегал? — спросил я. — Он мог спокойно в полной безопасности прожить у Стоктонов до конца своей жизни!

— По мере того как он становился старше, ему становилось все труднее поддерживать облик незрелого мальчика, — объяснил Уиллинг. — Мальчик пятнадцати или даже шестнадцати лет может выдавать себя за четырнадцатилетнего. Но когда тебе шестнадцать или даже семнадцать, то все труднее играть роль пятнадцатилетнего. К тому же он рос довольно быстро для своих сверстников. Он понимал, что ему нужно убраться отсюда до того, как он еще больше повзрослеет. Вот почему он предпринимал одну за другой тщетные попытки убежать. И, конечно, он хотел вернуться в Германию. Вот почему он всегда выбирал направление, ведущее к морю.

— У вас первого закрались такие подозрения? — осведомился я.

— Нет, — грустно улыбнулся Уиллинг. — Ирония судьбы, но именно миссис Стоктон, которую Джонни так презирал, подозревала, что он самозванец, и делала все, что было в ее силах, чтобы оградить его от подозрений. Она призналась в своих дурных предчувствиях Алисе Стоктон, которая сказала об этом мне. Конечно, миссис Стоктон не подозревала, что Джонни — немецкий самозванец, она этого не знает до сих пор. Но после того как он сегодня ушел из дома, она сказала Алисе, что, по ее мнению, настоящий Джонни погиб при бомбардировке, и один из эвакуированных, оставшихся в живых детей, может, единственный из всех остальных, решил занять его место в реальной жизни, вероятно, руководствуясь тем, что финансовые перспективы настоящего Джонни были значительно более надежными, чем его собственные. Миссис Стоктон была уверена, что ее муж не станет держать у себя в доме самозванца, если только всплывет правда. Сама она хотела, чтобы мальчик остался, ведь она всем сердцем привязалась к нему, а сердце это оказалось никем не заполненным после гибели ее двух сыновей. Вот почему она умоляла вас не вести слежку за Джонни и не расследовать его поступки — она опасалась, как бы он не сорвался и ненароком не продемонстрировал, что он — не настоящий Джонни.

— Теперь мне абсолютно ясно, что единственным человеком, тем, «который убежал», был только Джонни, — с горечью признался я. — Но, несомненно, у нас не было такой ясности, чтобы признать Джонни убийцей. Не так ли?

— Неужели? — возразил Уиллинг. — Мне кажется, он непременно вызвал бы у всех подозрение, если бы вы его не воспринимали как маленького ребенка. Шарпантье, по существу, назвал, умирая, его имя. Его последние слова не были рваной, ничего не значащей фразой. Это было законченное предложение: «Боже! Это был Джонни!» Эта фраза была вполне естественной реакцией на весь ужас ситуации. Домашний котенок у него на глазах превратился в дикую кошку. Он произносил английские слова с сильным французским акцентом. Вам казалось, что он сказал по-французски: J'en ai — это был… — но он называл имя Джонни по-английски с французским акцентом.

Предсмертные слова Шарпантье и моя собственная уверенность в том, что Джонни беглый немецкий военнопленный позволили мне прийти к выводу: Джонни — убийца. Но еще оставались кое-какие сомнения, покуда я не увидел слуховое окно в доме Блейна. Тогда я отметил про себя — насколько маленьким должен быть убийца, чтобы проникнуть в закрытый со всех сторон дом через такое отверстие. Это могли сделать либо мальчик, либо очень хрупкая женщина. Через окошко не пролез бы взрослый мужчина, тем более такой крупный, как Стоктон. Но в семье Стоктонов нет маленьких, хрупких женщин. Даже Алиса — высокая Девушка. Значит, приходилось останавливать свой выбор на Джонни, так как он проявил удивительную ловкость, спускаясь с балкона в Крэддохе. «Словно акробат или обезьяна», — заметила по этому поводу Алиса.

До того, когда я увидел слуховое окно, я предполагал, что такое убийство могла совершить миссис Стоктон, и сделать это только ради того, чтобы защитить Джонни, ибо ее привязанность к нему ни у кого не вызывала сомнения. Это я и имел в виду, когда говорил вам, что с физической или психологической точки зрения женщина могла совершить оба убийства.

Шарпантье, вероятно, догадывался об истине, иначе его бы не убили. В конце концов у воспитателя, учителя имеются точно такие же возможности, как у матери, чтобы наблюдать за своим чадом с близкого расстояния, причем делать это постоянно, ежедневно. Поэтому в тот момент, когда Шарпантье начал догадываться об истине, он подписал себе смертный приговор. Когда он вчера провалился в дом пиктов, он, вероятно, был настолько этим поражен, что не смог противостоять неожиданному нападению в кромешной темноте. Но, очевидно, там все же началась схватка, в результате чего была разорвана тетрадка Джонни по арифметике, а у Шарпантье в руках оказалась половина странички. Джонни должен был вернуть эту бумажку, вытащить ее из рук Шарпантье, когда увидел, что ее не хватает. Этот обрывок бумаги прямо указывал на него, как на убийцу. Как и тот факт, что Шарпантье был убит в доме пиктов, в том подземелье, которое служило ему убежищем. Джонни следил за вами, когда вы обнаружили в руке у мертвеца половинку страницы. Это обстоятельство вызвало у него горькие рыдания, которые вы слышали с Алисой. Он завладел бумажкой, когда вы разговаривали с Ангусом.

— Выходит, Джонни дважды посетил Блейна в день убийства Шарпантье? — высказал я догадку.

— Да, Джонни посетил коттедж Блейна в общей сложности три раза. Первый раз, как сам Джонни рассказал вам. Блейн хвастливо назвал мальчику свое имя. Но Джонни не сказал вам, что он сразу узнал имя интеллектуального вдохновителя и отца нацистского движения. Он раскрыл перед ним свою тайну, надеясь на помощь со стороны Блейна и на его поддержку. Тогда, вероятно, тот уклонился от всяких обещаний. Джонни отправился домой, прочитал найденную в кабинете псевдонацистскую книгу и решил, что он нашел союзника — американского нациста, который, несомненно, окажет ему любую помощь, если только поймет, насколько опасным становится здесь положение Джонни.

Вчера Джонни, оставив убитого Шарпантье в подземелье, бросился к Блейну за помощью, — это могло случиться в ту минуту, когда вы направлялись с Алисой к Крэддоху. Само собой разумеется, он получил от Блейна отказ из чисто эгоистических соображений. Тогда он перетащил труп Шарпантье на берег реки, так как понимал, что ему еще не раз придется воспользоваться этим надежным убежищем, которое он, конечно, не хотел разделять со смердящим трупом. В тот же вечер, после того как полиция уехала, а мы с вами прошли через мост, Джонни вернулся к озеру в третий раз, чтобы обратиться к Блейну с последней, отчаянной просьбой о помощи. Но увидел, что дом со всех сторон наглухо закрыт, что рядом прогуливается полицейский Мактавиш. Он не осмелился постучать в дверь или окно. Тогда он влез на сосну, добрался до слухового окна, которое Блейн, вероятно, считал слишком узким и слишком высоко расположенным даже для такого мальчишки, как Джонни.

Можете ли вы себе представить всю иронию, пронизывающую отвратительную сцену, которая за этим последовала? С одной стороны, наивный мальчик-нацист, безотчетно веривший всему, чему его учили, словно подверженный гипнозу пациент, безропотно следующий всем гипнотическим рекомендациям врача, воспитанный на собственных идеях Блейна, доведенный до садомазохистского остервенения, свойственного юноше-спартанцу, в общем, по словам Блейна, мальчик, похожий на одну из подопытных собак Павлова, только с небольшим различием, — он умел разговаривать…

С другой — сам Блейн, запредельный эгоист, отвратительный циник, с презрением относящийся ко всем привязанностям, решительно настроенный только на одно, — во что бы то ни стало спасти собственную шкуру. Стоит ли удивляться словам Джонни, что «он, Блейн, не дорос до идей, выраженных в собственной книге».

С негодованием, может быть, даже с сарказмом Блейн отказал ему в помощи в третий раз, но уже в таких словах, что даже Джонни стал вполне ясен их смысл. Блейн испытывал перед мальчиком чисто психологический, даже социальный страх. Он опасался, что его связь с нацистским беглецом типа Джонни скомпрометирует и представит в глазах многих его самого как нациста. Вы сами видели проступивший у него на лице страх, когда ему сообщили, что Шарпантье идет по следам Джонни, — это означало, что Шарпантье мог подслушать разговор между Джонни и Блейном, и в результате Джонни представал как нацистский преступник, а Блейн как его сообщник. Вот почему Блейн запер все двери и задраил все окна. Но у него не было физического страха перед мальчиком. Блейн слишком долго жил в комфортабельных, щадящих условиях цивилизации, и поэтому физически не опасался Джонни. Даже тогда, когда он жил в Риме, Блейн не видел насилия над личностью. Оно главным образом проявилось либо на передовой, либо в концентрационных лагерях. Возможно, это был его первый физический контакт с «конечным продуктом» гитлеровского молодежного движения, на создание которого немцев в немалой степени вдохновили его собственные книги. Поэтому, как и все остальные, Блейн был введен в заблуждение внешностью мальчика, — его кажущейся юностью и инфантильностью.

Блейн скорее гордился тем, что ему удалось избежать всех опасных последствий лично для себя собственных идей, которые вначале привели нацистов к победам, а затем к сокрушительному поражению. Но мальчик, которого мы знали под именем Джонни, не сумел этого избежать. Вся его жизнь строилась именно на этих идеях. Мальчиком ему пришлось сражаться на этой чудовищной войне, пойти на убийство ради торжества теорий, которые разрабатывал Блейн. И вот теперь, когда Джонни грозила большая беда, Блейн отказывался даже пальцем пошевельнуть ради него.

Для такого юного фанатика циничный эгоизм Блейна стал гораздо более сильным шоком, чем для вас или для меня. С точки зрения Джонни, отказ Блейна помочь ему стал проявлением ереси в его религии, изменой священному делу. Джонни казалось почти невероятным, что отец-основатель фашистской идеи окажется лицемером и трусом, неспособным пойти на минимальный риск ради собственной безопасности и откажется помочь мальчику, который рисковал гораздо большим и немало настрадался, защищая дело нацистов. Джонни сделал ужасное открытие, что та вера, которую он настолько серьезно принимал, была лишь литературной забавой для самого Блейна. Фанатик никогда не позволяет себе терять иллюзии. Так как самому Джонни теперь угрожало уничтожение из-за таких идей, как у Блейна, он был решительно убежден в том, что и Блейн должен разделить с ним его судьбу.

Сам Блейн говорил вам, что если ему представится возможность, то он непременно передаст в руки властей нацистского беглеца, чтобы тем самым подчеркнуть свою лояльность, поддержать свою высокую репутацию законопослушного гражданина. Если Блейн знал, что Мактавиш в это время охраняет дом, то он мог бы пригрозить Джонни, что передаст его полицейскому, если тот не оставит его в покое. В тот момент, когда Джонни это понял, Блейн был обречен.

В ослеплении, вызванном утратой всех иллюзий, обезумев от мысли, что теперь, когда ему Блейн отказал в помощи, он терял всякую надежду на спасение, мальчик, схватив кочергу, с невероятной яростью стал наносить мощные удары, пока не забил его насмерть. Блейн даже не выпустил из рук книгу Ницше, которую читал перед приходом Джонни.

В какой-то степени Ангус Макхет был прав: мальчик, который более года выдавал себя за Джонни Стоктона, «постоянно менялся». Он казался ему ребенком, подмененным эльфами. Все мальчики-нацисты в какой-то степени оказались подмененными, причем юноши еще больше, чем дети. Их мяли, деформировали, изменяли до тех пор, покуда в них не оставалось ничего детского. «Далекие от детства», — как говаривал сам Блейн. Такое и прежде случалось в истории. Речь идет не только о спартанских юношах, но и о похищении мусульманами христианских детей, которых они потом превращали в фанатиков-убийц, называя их «янычарами». Развращение Гитлером детей тесно связано с его именем, и это будет продолжаться по крайней мере в течение нескольких поколений. Его хриплый голос, который по радио превращался в визг, был голосом современного Пьера-Волынщика, своим колдовством увлекавшего немецких детей в порочный крестовый поход, в котором свастика играла роль креста. Миру все же придется ответить на вопрос, который был задан в армейском журнале «Старз энд страйпс», в той статье о немецких военнопленных, захваченных в Божанси: «Что мы собираемся делать с такими мальчиками?»

Мы с лордом Нессом задали себе такой вопрос вчера вечером или, скорее, сегодня утром, когда отыскали могилу настоящего Джонни в Далриаде. Мы не стали арестовывать Лжеджонни сразу, так как надеялись, что он «расколется» и сам признается во всем, что сообщит некоторые интересующие нас детали: свое истинное имя, полк, в котором он служил и т. д. Вот почему мы, допросив его, решили повести на место совершенных им преступлений. К тому же мы не хотели его арестовывать и в присутствии Франсес Стоктон. Для нее такая сцена могла стать невыносимой. Мы хотели увести его из дома одного, чтобы за ним не увязался Стоктон. Но этого сделать не удалось…

К 1 октября я уже был в Лондоне. От Уиллинга я узнал, что семейство Стоктонов навсегда покинуло долину Глен Тор. Он дал мне их лондонский адрес. Через несколько дней Алиса сидела напротив меня за столиком в уютном ресторане, который любили посещать до войны американцы. Он выстоял во время немецких бомбардировок, так как хозяину пришла в голову «странная» мысль — устроить ресторан в подвале еще задолго до того, как подвалы превратились в бомбоубежища.

Алиса рассказывала мне о своих родственниках — о тете и дяде:

— Он настаивает на том, чтобы Франсес никогда не узнала правду. Она, по его словам, не перенесет такого жестокого удара. Она до сих пор верит, что Джонни был настоящим Джонни, что его смерть — чистая случайность. Она не любит вспоминать об этом, но в глубине души она осуждает и всегда будет осуждать дядю Эрика за его участие в событиях, приведших к несчастному случаю. Вам не кажется, что он очень уж оберегает ее покой?

— Почему же? Я на его месте поступил точно так же.

Я накрыл ее руку своей. Наступил конец истории о Джонни, теперь начиналась наша собственная.

notes

Примечания

1

Тартан — шотландка, клетчатая шерстяная ткань. Плед из такой ткани.

2

Констебль (англ.) — полицейский чин в Великобритании или США.

3

Виши — название французского фашистского коллаборационистов режима в период оккупации Франции нацистами (июнь 1940—август 1944). Символ предательства.

4

Стависки А. — крупный аферист, спровоцировавший фашистский путч во Франции в 1934 году.

5

Чиаппе С. — итальянский фашист.

6

Гамсун Кнут (1869–1952) — знаменитый норвежский писатель. Сотрудничал с фашистами, оккупировавшими его страну.

7

Паунд Эзра (1885–1972) — американский поэт и теоретик искусства. Сотрудничал с фашистами.

8

Пикты — древнейшее кельтское население Шотландии.

9

7 декабря 1941 года японская авиация уничтожила почти весь американский тихоокеанский флот в бухте Перл-Хабор на Гавайских островах

10

Клуэ Петр (1520–1572) — сын знаменитого фламандского придворного художника, личного живописца французского короля Жанна Клуэ. Знаменитый портретист.

11

Фрейд Зигмунд (1856–1939) — знаменитый австрийский врач-психиатр, родоначальник психоанализа

12

Адлер Альфред (1870–1937) — австрийский врач и психолог, создатель системы "индивидуальной психологии"

13

Шелли Перси Биш (1792–1822) — известный английский поэт

Table of Contents

Элен Макклой Шаг в четвертое измерение

ЭЛЕН МАККЛОЙ И ЕЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ДЕТЕКТИВНЫЕ РОМАНЫ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13