Annotation

Повесть впервые опубликована в 1880 году в газете «Курьер варшавски» под названием «Неудавшаяся повесть».

- Болеслав ПРУС

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья,

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- Глава двенадцатая

- Глава тринадцатая

- Глава четырнадцатая

- Глава пятнадцатая

- Глава шестнадцатая

- Глава семнадцатая

- notes

- 1

Болеслав ПРУС

АНЕЛЬКА

Глава первая

Автор прежде всего знакомит читателя с действующими лицами в твердой уверенности, что так будет лучше

Анелька — красивая девочка, и притом не сирота я не нищая. У нее есть все, что нужно для счастья — родители, ученая гувернантка, собственный песик, — и живет она в деревне.

А деревня, особенно в летнюю пору, — самое подходящее место для детей. Живут они там на воле, здоровые, и развлечений у них куда больше, чем в городе.

На пространстве в несколько сот моргов их окружает великое разнообразие картин, наполняющих юные души светлыми и мирными впечатлениями. За городом небо — не полоска между домами, а бескрайний свод, который раскинут милосердным богом над миром и опирается на колышущиеся поля. Здесь душистые луга, прозрачные и холодные ручьи, в которых плавают стаи рыбок. Ветер, как неутомимая нянька, баюкает светло-зеленые нивы, тихо напевая и забавляя их пунцовыми маками и синими васильками.

Среди полей вьется тропка, по ней неторопливо идет ребенок в холщовой рубахе и несет отцу в горшках еще теплый обед. Вдали — проселочная дорога, где песок, истомившись от долгого лежания, время от времени вздымается клубами и принимает вид путника, чтобы обмануть людей, работающих в поле. Еще дальше тянутся поля картофеля, там дремлет пугливый заяц. На серых перелогах, поводя ушами, мирно пасется скот, а совсем далеко, на горе, стоят леса, с виду темные, суровые, а в глубине полные веселого шума.

Вдоль проселка двумя кривыми рядами хат протянулась деревня; несколько поодаль видна обширная и богатая усадьба, окруженная большим садом.

В одном крыле дома под надзором гувернантки занимается Анелька, а на выходящей в сад застекленной террасе играет возле матери ее братишка, Юзек. Ему пока можно играть в часы, когда все трудятся, потому что он еще маленький: Юзеку только семь лет.

Хорошо в деревне, где живет Анелька! Высоко над полями заливаются жаворонки, с лугов доносится тихий звон кос, по дороге с криками бегают загорелые ребятишки. Хорошо после уроков выйти с матерью и Юзеком в сад и смотреть с холма на поля, луга, ручьи, дорогу и далекий лес.

Может быть, эти дети с законной гордостью скажут: все здесь вокруг, насколько хватает глаз, — наше, создано мыслью и волей нашего отца; если бы не он, не бывать бы тут такому изобилию и красоте!..

А может, никто из них и не взойдет на пригорок, откуда видно все имение, чтобы не вспомнилось лишний раз, что лес продан и его скоро вырубят, что косарей на лугах мало, для скота на перелогах нет корма, а поля плохо возделаны.

Там и сям в помещичьей ржи бродит крестьянский скот. В лес, который никто не сторожит, въезжают чужие телеги. Овины пустуют, службы обветшали, в амбаре на прогнившем полу не найти и нескольких горстей зерна. В стойлах над пустыми яслями ржут упряжные лошади; батраки слоняются по двору без дела, в кухне ругань. Кто-то из конюхов кричит, что не станет есть кашу на ужин, довольно с него на сегодня и двух раз. Другой жалуется, что хлеба дают меньше, чем следует, да и тот пополам с мякиной.

Но где же ключница, почему не прекратит она свары на кухне? Кажется, уехала зубы лечить в соседний городок, а может быть, подыскивает себе новое место. Где приказчик или управляющий, почему они не надзирают за работой в поле, не стерегут господское добро? Управляющий уже год, как взял расчет, приказчик уехал в город по своим делам.

А где же сам хозяин имения?..

Это никому не известно. Он — редкий гость в собственном доме, даже в эту пору года, когда соседи его по целым дням в поле. В последний раз отец Анельки уехал десять дней тому назад улаживать дела. Недавно он договорился о продаже леса и получил три тысячи рублей задатку. Но на лес этот установлены сервитуты [1], от которых помещик рассчитывает освободиться в день святого Яна. Если крестьяне не откажутся от своих прав на лес, он его продать не сможет и тогда лишится имения, — по правде говоря, порядком обремененного долгами. Это немцы заключили с ним полгода назад такую сделку, и он, беспечно смеясь, скрепил ее своей подписью, уверенный, что авось как-нибудь все уладится.

Хорошее словечко «авось»! Но Анелька пока еще мало смыслит и в словах и в делах.

Вот и теперь ее отец уехал кончать дело о лесе с крестьянскими уполномоченными. И все устроил: в день святого Яна должен прибыть чиновник, чтобы присутствовать при окончательном уговоре с крестьянами. Мужики как будто согласны за отказ от своих прав на лес получить по три морга земли на каждый двор, так что все будет в порядке.

По этой причине помещик, пан Ян, не торопился домой. Июнь был в разгаре; так поздно в хозяйстве уже все равно ничего не наладишь. И он решил сперва покончить с лесом, а потом уже приняться за остальное. Пока же ему во что бы то ни стало нужно было повидаться с родственником, уезжающим за границу, и дать несколько советов приятелю, который собирается жениться.

Помещик был человек беспечный. Так по крайней мере утверждали местные педанты. Любое важное дело он готов был бросить ради приятного общества, а чтобы оградить себя от беспокойства отдал бы все на свете. Какой-то внутренний голос шептал ему, что все «образуется» без его участия: с детства он привык к мысли, что людям его круга не пристало погрязать в труде и будничных делах.

Развлекаться, блистать светскими талантами, острить и поддерживать аристократические связи — вот в чем видел он смысл жизни. Иного он не знал и, быть может, по этой причине за какие-нибудь пятнадцать лет спустил собственное состояние, а теперь принялся за приданое жены.

Со временем (когда укрепятся пошатнувшиеся общественные устои) он надеялся вернуть все. Каким образом? Если бы у него об этом спросили, он только улыбнулся бы в ответ и перевел разговор на другое.

Людям его круга это было, как видно, понятно, а остальным все равно недоступно. Так к чему же пускаться с ними в пустые разговоры?

Бывают семьи, где мужья, в силу своего воспитания и положения в обществе, никогда не снисходят до прозаических дел, но их выручают жены, энергичные и благоразумные. К несчастью, жена пана Яна этими качествами не обладала.

Пани Матильда, мать Анельки, во времена цветущей молодости отличалась незаурядной красотой, кротким нравом и всем тем, что ценится в высшем обществе. Она умела одеваться, принимать гостей, играть на фортепьяно, танцевать и болтала по-французски лучше, чем на родном языке. В первые годы замужества она жила как в раю, муж обожал ее. Позже, когда «освященная законом» любовь пана Яна к супруге несколько поостыла, пани Матильда повела себя как примерная жена. Целыми днями сидела она дома и скучала, пытаясь скрасить свое существование всеми доступными, но безусловно добродетельными способами. В конце концов она стала хворать и вот уже три года жила, окружив себя склянками с лекарствами.

Тем временем муж-вертопрах не сидел дома. Иногда он заглядывал домой и просил жену подписать какую-нибудь бумагу. Та жаловалась ему на свое одиночество, на отсутствие комфорта, но муж всякий раз обещал, что после святого Яна все переменится к лучшему, и, успокоенная этим, она подписывала все, что он хотел.

Крестьяне видели помещицу только в костеле. На кухне она никогда не показывалась. Мирок ее был ограничен стенами дома да парком, куда она изредка выходила. Пани Матильда принимала лекарства, оберегала себя от простуды, вспоминала о былом блеске и скучала, — вот, чем была заполнена ее жизнь. Она мирилась с таким существованием скорее из апатии, чем из самоотречения.

Положения, в каком очутилась ее семья, она не понимала, о возможной утрате имения не догадывалась. А когда дело дошло до того, что муж начал закладывать ее драгоценности, она только плакала да упрекала его. Однако это не мешало ей удивляться, почему у нее нет такого штата слуг, как прежде, а также высказывать свои желания, как в былые, лучшие времена: «Купи мне это», «привези то», «пригласи такого-то». Когда же муж этого не делал, она не возмущалась и недобрые предчувствия ее не тревожили.

«Ясь не хочет для меня этого сделать», — думала она, даже не предполагая, что Ясь не мог исполнить ее желания, потому что был близок к разорению.

Под непосредственным влиянием матери рос Юзек. До четырех лет его пичкали саго, манной кашей и сахаром, не позволяли часто выходить на улицу, чтобы он не вспотел и не простудился, запрещали бегать, опасаясь, как бы он не расшибся.

Благодаря такой системе воспитания ребенок рос хилым, а так как мать его в то время как раз начала лечиться, то заодно лечили и его. За три года мальчик научился кое-как болтать по-французски, на седьмом году жизни знал уже вкус множества лекарств, считался — да и сам себя считал больным. От природы и не особенно хрупкий, и не такой уж тупой, ребенок превратился в существо скучное, трусливое, вялое и казался идиотом.

Он либо молчал, либо, как престарелый ипохондрик, толковал о своих недугах. На посторонних Юзек производил странное впечатление, но домашние к нему привыкли.

Его старшей сестре, Анельке, было тринадцать лет. Она появилась на свет в ту пору, когда ее мама еще выезжала. Поэтому девочку отдали на попечение нянек и бонн. Но ни одна из них не служила в усадьбе больше года. По какой причине? Это было известно одному лишь хозяину дома.

Бонны и сменившие их гувернантки мало занимались воспитанием Анельки, и она была предоставлена самой себе.

Девочка бегала по большому саду, лазала на деревья, играла с собаками, а иногда с детьми батраков, хотя ей это было строжайше запрещено. Порой забиралась она в конюшню и ездила верхом, как мальчишка, повергая в отчаяние своих наставниц, особ в высшей степени добродетельных и, очевидно, поэтому пользовавшихся благосклонностью хозяина дома.

Зато обучение девочки наукам и так называемым «хорошим манерам» находилось в полном пренебрежении. В этих вещах она была вовсе не сведуща, ибо им ее никто не учил.

Благодаря всем этим обстоятельствам Анелька росла девочкой не совсем обыкновенной, но симпатичной. От родителей она унаследовала красоту и впечатлительность и, как большинство детей ее возраста, была живая, как ртуть. Росла она на воле и потому любила и понимала природу.

Она часто удивляла окружающих своим поведением. На всякое сильное впечатление она отзывалась совсем по-детски: смеялась, плакала, прыгала или пела. Все прекрасное или даже только красивое приводило ее в восторг; чтобы помочь чужому горю, она способна была на истинную самоотверженность. Когда же у нее было время подумать, она высказывала вполне зрелые суждения, немного сентиментальные, но всегда благородные.

Наконец в один прекрасный день родители сделали открытие, что познания Анельки очень невелики, почти ничтожны, и тогда к ней пригласили ученую гувернантку, панну Валентину.

Панна Валентина была особа, в сущности, добрая и довольно образованная, но не без странностей. Некрасивая старая дева, немного демократка, немного философ, немного истеричка и большая педантка. Наблюдая ее во время урока, можно было подумать, что это не человек, а мумия. Однако под ледяной внешностью в ней пылали самые противоречивые чувства, которые могли бы сделать панну Валентину или сподвижницей отважной Юдифи, или жертвой какого-нибудь вероломного представителя сильного пола. И то и другое, конечно, в малом масштабе.

Такова беглая характеристика главных действующих лиц этого рассказа. Все они живут как на вулкане, то есть, попросту говоря, под угрозой банкротства.

Глава вторая

Читатель ближе узнает героиню, ее гувернантку, а также собаку по кличке Карусь

Кто вкушал бумажные плоды с древа познания добра, зла и скуки, тот не забыл еще, быть может, о просвещенном занятии, которое в просторечии называется «отвечать урок».

Без особого усилия вспомните вы тревожные минуты, когда отвечающий перед вами бубнит себе под нос или тараторит без передышки выученный урок. Вам памятно смятение охватывавшее вас целиком, — от пыльных подметок до напомаженных волос, и лихорадочное ожидание своей очереди, и назойливо теснящиеся в голове предположения: «А может, не вызовет? Может, скоро звонок? А вдруг учителя позовут к инспектору? Или какое-нибудь чудо случится?..»

Тем временем ваш вспотевший предшественник, досказав последние слова урока, садился на свое место, не спуская глаз с руки учителя, которая выводила в журнале против его фамилии пятерку, тройку или единицу. Потом вы ощущали внутри себя глубокую тишину, в которую, подобно камню, с грохотом ударяющему в стекло, вдруг врывался голос учителя, произносившего вашу фамилию.

С этой минуты вы переставали чувствовать, видеть и думать, вас увлекал стремительный поток слов, который выплывал откуда-то из гортани, приводил в движение язык, наталкивался на зубы и, всколыхнув воздух и мыслительные органы скучающего учителя, кристаллизовался, наконец, в «кондуите», выливаясь в форму более или менее плачевной отметки.

Блаженное удовлетворение служило наградой за этот труд, который (по единодушному мнению взрослых) был необходим ради вашего будущего, для коего имели решающее значение пятое латинское склонение, глаголы: sein, haben, werden<Быть, иметь, становиться (нем.).>, а также перевранные имена египетских фараонов.

Так обстоит дело в школах, где, по причине большого количества учеников, педагогическая инквизиция действует недолго и нечасто. При домашнем же обучении, когда ребенок должен отвечать уроки ежедневно, его удел вместо страха и мучительной неизвестности — многочасовое отупение, сменяющееся после урока взрывом такой буйной радости, будто он с цепи сорвался.

Подобная минута как раз приближалась для Анельки: она отвечала гувернантке, панне Валентине, свой последний урок — географию.

Девочка стояла посреди комнаты, опершись сложенными, как для молитвы, руками на черный полированный стол. Ее темные волосы на ярком июньском солнце сияли, словно перевитые золотыми нитями. Она машинально переступала с ноги на ногу и смотрела то на дверь в комнату матери, то в потолок, то на стол, заваленный всевозможными орудиями просвещения.

— Модена — тридцать тысяч жителей. Для защиты от зноя тротуары в городе крытые… Реггио произносится: Реджио…

— «Реггио» вообще не следует говорить, а тем более добавлять: «произносится». Ты страшно рассеянна, Анельця, а ведь тебе уже тринадцать лет…

Замечание это слетело с тонких губ панны Валентины, обладательницы серых волос, серого лица, серых глаз и темно-серого платья в белую крапинку.

— Реджио… — повторила Анелька и запнулась. Ее беленькое личико вспыхнуло ярким румянцем, синие, как сапфир, глаза беспокойно забегали по сторонам. Чтобы выйти из затруднительного положения, она тихонько прошептала:

«Реггио произносится: Реджио…» — а затем повторила громко:

— Реджио. Пятнадцать тысяч жителей… — И, вздохнув с облегчением, как грузчик, втащивший тяжелый сундук на четвертый этаж, продолжала: — Вблизи города находятся развалины замка Цаносса…

— Каносса, — поправила ее дама в сером.

Девочка, когда ее вторично перебили, снова покраснела, замялась и, повторив только что сказанную фразу, докончила:

— …на дворе которого император Генрих Четвертый три дня стоял в смиренной позе кающегося и молил папу Григория Седьмого снять с него проклятие. Тысяча семьдесят седьмой год… Царрара…

— Не Царрара, а Каррара…

— Каррара… Каррара расположена неподалеку от моря, здесь разработки знаменитого белого мрамора…

Анелька замолчала, сделала реверанс и села, подумав: «Боже мой! Вот скука!»

Ученая дама, у которой между буклей забавно проглядывал пыльный валик из конского волоса, взяла перо и после глубокого размышления записала в дневнике: «География — вполне удовлетворительно».

Анелька сидела потупив голову и, казалось, не смотрела в дневник. Однако ее синие глаза потемнели, уголки губ опустились, и она подумала:

«Играть не разрешает и пишет только „удовлетворительно“. Скоро солнце сядет».

Гувернантка взяла книгу.

— Вот отсюда, — сказала она, — от «Великое княжество Тосканское (древняя Этрурия)» до… — она перевернула две страницы, — до «вошли в состав итальянского королевства». — И обгрызенным ногтем сделала отметку в книге.

Потом откашлялась и проникновенно заговорила:

— «Це» перед "а", "о", "и" в латинском и в родственных ему языках произносится как "к". Я это тебе не раз повторяла. Воспитание твое, Анелька, страшно запущено, а ведь тебе уже тринадцать лет. Ты должна много трудиться, чтобы догнать своих сверстниц.

Анелька пропустила мимо ушей наставление гувернантки. Она взглянула украдкой на зеленые ветви липы, шелестевшие у открытого окна, и протянула руку к книге, собираясь ее закрыть.

— Еще рано! — остановила ее панна Валентина.

Убедившись, что часы показывают без двух минут пять, Анелька села. Глаза ее снова из темно-синих сделались голубыми, красиво очерченный рот приоткрылся. Каждый мускул в ней трепетал. После долгих часов учения так хотелось выбежать в сад, а тут жди еще целых две минуты!..

В ярком солнечном свете оранжевые стены комнаты блестели, как металлические, в углу слепила глаза белизной кровать Анельки, на столике звездой горело зеркало. Липа струила медовый запах, со двора доносился крик горластых петухов. Птичий щебет сливался с жужжанием пчел и тихим шелестом старых деревьев в саду.

«Ах, пять часов, видно, никогда не пробьет!» — думала Анелька, ощущая на лице дуновение теплого ветерка. Казалось, всю ее наполнил сиянием свет, лившийся с необъятного небосвода.

Панна Валентина сидела в кресле, опираясь на подлокотники, скрестив на груди жилистые руки и вперив взгляд в ту часть своего серого платья, которую крестьяне называют подолом. В своем давно остывшем, усталом воображении она видела себя начальницей пансиона на сто девочек, одетых во все серое, которых надлежало держать в узде до самого звонка. Ей чудилось, что толпа юных девиц рвется в сад; они обступили ее тесным кольцом; но она противостоит этой живой волне с твердостью и неколебимостью гранита. Борьба эта утомляет ее, но вместе с тем наполняет душу неизъяснимым блаженством. Поступая наперекор собственному желанию и юным порывам ста девочек, панна Валентина повинуется всемогущему голосу долга.

Еще минута…

За окном заскулила собака, она привыкла в это время играть с Анелькой. Девочка беспокойно потирала руки, посматривая то на часы, то на вздувавшуюся от ветра занавеску, но сидела смирно.

Наконец, часы в высоком темно-желтом футляре, отсчитывающие дни, часы и секунды, прозвонили сперва тоненько и торопливо четыре четверти, а потом громко и медленно пробили пять раз.

— Можешь сложить книги, — сказала учительница и поднялась; высокая, слегка сутулая, она тяжелой поступью подошла к комоду, где стоял стакан холодного кофе, прикрытый блюдцем, которое облепили голодные и любопытные мухи.

Вмиг Анелька переменилась до неузнаваемости. В шаловливой улыбке блеснули мелкие белые зубки, глаза заискрились и приняли темно-зеленый оттенок. Она несколько раз обежала вокруг стола, не зная, за что раньше приняться. Подскочила к двери в комнату матери, потом вернулась и опять схватилась за книги. И, склонив головку набок, сказала просительно:

— Можно впустить Карусика?

— Раз родители разрешают тебе играть с ним, я не могу запретить, — ответила гувернантка.

Анелька, не дослушав, закричала:

— Карусь, сюда!

Да еще при этом свистнула.

Только необычайной силой воли можно объяснить то, что, услышав свист, панна Валентина не выронила из рук все — стакан с кофе, блюдце, ложечку. На увядшем лице ученой дамы выразилось величайшее возмущение. Но не успела она проглотить хлеб, и разразиться длинной проповедью о правилах приличия, как пес, не дождавшись, пока ему откроют дверь, вскочил в комнату через окно.

— Ты избалованная, невоспитанная девчонка! — торжественно изрекла панна Валентина и от большого огорчения проглотила двойную порцию кофе, издав при этом звук, похожий на бульканье.

— Карусик, безобразник ты этакий! Где это видано — вскакивать в комнату через окно? — бранила собаку Анелька.

Но Карусю некогда было выслушивать увещания своей хозяйки. Подпрыгнув, он лизнул ее в губы, дернул за платье, обнюхал перепачканные чернилами руки, потом вцепился зубами в пуговку высокого башмака. Сопровождая все эти действия визгом и лаем, он в конце концов повалился на спину и, высунув язык, стал кататься по полу. У этого белого песика с черным пятном на левом глазу был очень живой темперамент.

Панна Валентина не промолвила больше ни слова, целиком занятая принятием пищи и горькими размышлениями.

«Жизнь моя, — думала почтенная старая дева, — подобна вот этому стакану кофе. В стакане — кофе и сливки, в моей жизни — страдание и труд, вот и все ее содержание. Как стеклянный сосуд не дает разлиться жидкости, так и мое самообладание сдерживает приступы отчаяния. Не успела кончить урок, а собака уж тут как тут… Мерзкая тварь! Только блох разносит по всему дому… Но делать нечего, надо влачить дальше тяжкую ношу обязанностей и печалей».

Тут ей пришло в голову, что в кофе есть еще сахар. А что, если и у нее в жизни будет какая-нибудь услада? Но что же ее скрасит?.. Быть может, теплое чувство?

В не слишком живом воображении панны Валентины это «теплое чувство» обратилось в некий символ, с годами, правда, изменившийся. Давным-давно, когда она впервые поехала гувернанткой в деревню, символ этот принял облик молодого красивого помещика.

Когда она вернулась в город, место красивого помещика в ее сердце занял некрасивый, но зато серьезный и мыслящий врач.

Но со временем символов стало столько, что они утратили индивидуальные черты и осталась лишь абстрактная идея. Однако у этой абстракции были свои обязательные качества: почтенный возраст, небольшая бородка, парадная визитка и высокие воротнички, придающие человеку солидный вид. Это видение, являвшееся в воображении панны Валентины, было неотделимо от толпы пансионерок, ее воспитанниц, и груды учебников. Жизнь, лишенная тяжелого, но возвышенного труда учительницы, будь она даже согрета «теплым чувством», потеряла бы для панны Валентины всякую прелесть.

Анелька между тем все бегала вокруг стола в развевавшемся бледно-розовом платьице, сзади у нее болталась коса, а по пятам носился Карусь.

Она принялась складывать книжки, а собака прыгала вокруг и хватала ее зубами то за рукав, то за быстро мелькавшие башмаки, — должно быть, Карусь таким образом напоминал, что его следует приласкать.

Скрип выдвинутого ящика вернул панну Валентину от грез к действительности. Она подняла глаза и воскликнула:

— Что ты делаешь, Анелька?

— Убираю книги. Можно пойти к маме? — спросила девочка, закрывая ящик.

— Пойдем! — сказала панна Валентина и поднялась с кресла.

Глава третья,

в которой речь идет о медицине, о цели жизни и о многих других вещах

Пройдя через две комнаты — жемчужно-белую, очень светлую, как больничная палата, и небесно-голубую, которая, вероятно, служила спальней для молодоженов, а теперь не имела определенного назначения, — Анелька и ее веселый спутник, Карусь, выбежали на застекленную террасу, со всех сторон густо увитую диким виноградом.

Здесь на высоком стульчике сидел худенький мальчик, одетый монахом-бернардинцем, с куклой в руках, а рядом, у столика, заставленного бутылками и склянками, дама средних лет в белом платье внимательно читала книгу. У нее было красивое худое лицо с болезненным румянцем на щеках. Она тонула в огромном кресле, обложенном мягкими подушками темно-зеленого цвета.

Анелька кинулась к этой даме и осыпала поцелуями ее лицо, шею, худые, прозрачные руки и колени.

— Ah! comme tu m'as effraye, Angelique! <Ах! как ты меня напугала, Анжелика! (франц.)> — воскликнула дама и, закрыв книгу, поцеловала Анельку в розовые губы. — Что, урок, слава богу, окончен? Ты даже как будто осунулась немного с обеда. N'es tu pas malade?<Ты не больна? (франц.)> Уйми свою собаку, она обязательно опрокинет столик или Юзека. Joseph, mon enfant, est-ce que le chien t'a effraye? <Жозеф, дитя мое, тебя не испугала собака? (франц.)>

— Non<Нет (франц.).>, — ответил мальчик в костюме бернардинца, тупо глядя на сестру.

— Как дела, Юзек?.. Дай я тебя поцелую! — воскликнула Анелька и обняла брата за шею.

— Doucement! doucement!<Осторожней! осторожней! (франц.)> Ты же знаешь, меня нельзя так трясти, я слабенький! — жалобно сказал мальчик.

Отстранясь от пылких объятий сестры и вытянув трубочкой бескровные губы, он осторожно поцеловал ее.

— Ты сегодня такая красивая, мама… Ты, верно, уже совсем здорова?.. Гляди-ка, Юзек, у твоего мальчика куртка задралась кверху, — болтала Анелька.

— En verite<Действительно (франц.).>, я сегодня лучше себя чувствую. Я приняла после обеда несколько ложечек солодового экстракта и выпила чашечку молока. Ce chien fera du degat partout<Этот пес что-нибудь натворит (франц.).>, — прогони его, дорогая.

— Пошел вон, Карусик! — закричала Анелька, выгоняя в сад собаку, которая успела обнюхать горшки с цветами и жестяную лейку в углу и как раз собиралась расправиться с туфлей больной мамы.

В эту минуту вошла панна Валентина.

— Bonjour, mademoiselle!<Добрый день, мадемуазель! (франц.)> — приветствовала ее хозяйка дома. — Что, кончили заниматься? Как успехи Анельки? Joseph, mon enfant, prendras tu du lait? <Жозеф, дитя мое, может, ты выпьешь молока? (франц.)>

— Non, maman<Нет, мама (франц.).>, — ответил мальчик, кивнув гувернантке.

Изгнанный пес скулил и царапался в дверь.

— По вашему лицу видно, что вы читаете что-то интересное. Уж не «Размышления» ли это Голуховского, о которых я вам говорила? — спросила панна Валентина.

— Angelique, ouvre la porte a cette pauvre bete<Анжелика, открой дверь этому несчастному животному (франц.).>, его вой разрывает мне сердце… Нет. Я читаю не Голуховского, а нечто более интересное — книжечку Распайля, которую мне любезно одолжил наш ксендз, — ответила больная. — Анелька, оставь дверь открытой, пусть комната проветрится. Вы не поверите, пани, каких чудодейственных результатов добивался этот человек своими лекарствами. Я в восторге и, мне кажется, стала здоровей только оттого, что прочла несколько глав. А что будет, когда я начну применять все эти средства! Joseph, mon enfant, n'as-tu pas froid? <Жозеф, дитя мое, тебе не холодно? (франц.)>

— Non, maman!

— Не лучше ли сперва посоветоваться с врачом? — заметила панна Валентина.

— Хочешь, я вынесу тебя в сад? — спрашивала Анелька брата. — Ты увидишь там птичек, посмотришь, как Карусик гоняется за бабочками…

— Ты ведь знаешь, что мне нельзя выходить, я же слабенький, — ответил мальчик.

Злополучная «слабость» была источником мучений для бедного ребенка. Она поглощала все его мысли, из-за нее он был отдан под покровительство святому Франциску и носил одеяние монахов этого ордена, и его постоянно пичкали лекарствами.

Хозяйка дома продолжала беседовать с гувернанткой о докторах.

— Ничего-то они не умеют и ничего не знают, — жаловалась больная. — Лечат меня вот уж скоро три года и все без толку. Теперь я решила обходиться без врачей, буду лечиться сама. Разве что Ясечек свезет меня к Халубинскому… О, я чувствую, он бы мне помог! Но Ясечек не думает об этом, дома бывает редко; а когда я заговариваю о поездке в Варшаву, говорит, что дела не позволяют. Все кончается обещаниями. Angelique, chasse ce chien<Анжелика, прогони собаку (франц.).>, она неприлично себя ведет!

Незаслуженно заподозренный Карусик подвергся изгнанию и покорился своей участи со смирением, достойным всяческих похвал. Но это не помешало ему тотчас же заскулить и зацарапаться в дверь, а потом кинуться на важно расхаживающих петухов.

Анелька между тем усадила поудобнее Юзека, который стал отчего-то кукситься, подала матери теплый платок, а гувернантке английскую грамматику и побежала на кухню, чтобы принести молока Юзеку и заказать котлетку для матери. По дороге сорвала цветок и воткнула себе в волосы. На террасу она вернулась вместе с высокой и грузной особой далеко не первой молодости, — ключницей, пани Кивальской. На ней было шерстяное платье в черную и красную полоску. Свободный лиф этого парадного туалета выгодно подчеркивал ее пышные формы.

Ключница сделала хозяйке дома грациозный реверанс, от которого жалобно заскрипели половицы, и кивнула головой гувернантке, но та не удостоила ее даже взглядом. Панна Валентина возненавидела ключницу с той поры, как, проходя мимо кухни, услышала ее разглагольствования о том, что ей, панне Валентине, будто бы срочно нужен муж.

— А, ты вернулась, моя милая? Ну, что нового в городе? Полечил тебе фельдшер зубы?

— Ах, новостей, доложу я вам, пропасть, милостивая пани! Экономка его преподобия совсем плоха, ноги у нее уже распухли, она причастие принимала, — рассказывала ключница и при последних словах перекрестилась и ударила себя кулаком в грудь.

— Что же с ней такое?

— Этого я не знаю, но ксендз, доложу я вам, милостивая пани, ходит белый как мел. Как увидел меня, ни слова не вымолвил, только рукой махнул. Но я-то вмиг по его глазам догадалась, что он хотел сказать: «Хоть бы ты, Кивальская, согласилась поступить ко мне. Старуха, чего греха таить, на ладан дышит, а эти шельмы, если не присмотреть за ними, голодом меня заморят».

Больная дама покачала головой при мысли, что ключница, должно быть, метит на место умирающей. А Кивальская продолжала тараторить.

— Анелька, — сказала гувернантка, раздраженная болтовней ключницы и наивностью ее хозяйки, — возьми историю средних веков и пойдем в сад.

— Историю?.. — испуганно переспросила девочка. Но, привыкнув к послушанию, она тотчас же направилась к себе в комнату и вскоре вернулась с книжкой в руке и печеньем для воробьев в кармане.

— Ну, идите, идите, — сказала Анелькина мать. — А я тут посижу с Кивальской. Не встретила ли ты случайно в городе пана? Он собирался к комиссару. Joseph, mon enfant, veux-tu aller au jardin? <Жозеф, дитя мое, хочешь пойти в сад? (франц.)>

— Non, — ответил мальчик.

Панна Валентина с Анелькой вышли в сад, а Кивальская, усевшись поудобнее, продолжала развлекать свою хозяйку новостями. Ее громкий голос слышен был даже в саду, но скоро перестал доноситься до гувернантки и Анельки.

Большой старый сад с трех сторон подковой окружал дом. Здесь на приволье доживали свой век могучие каштаны, покрываясь весной пирамидальными кистями белых цветов, а осенью колючими плодами. Росли там и клены, листья у которых напоминали утиные лапы, акации с листочками, посаженными плотно, как зубья частого гребня, и цветами, похожими на львиный зев, которые приманивали пчел своим сладким ароматом. Вдоль забора выстроились липы, облепленные целыми стаями воробьев, которые зорко следили за полями и овинами. Рядом с липами вытянулись тонкие итальянские тополя и печальные островерхие ели, широко растопырившие книзу свои ветви.

Итальянская сирень с тяжелыми синими кистями, лекарственная сирень, чьи резко пахнущие цветы употребляются как потогонное средство, кусты терновника, которые осенью покрываются черными терпкими ягодами, боярышник, шиповник, излюбленный дроздами можжевельник рассыпались по всему саду; они захватывали все свободное от деревьев пространство, ведя между собой упорную и скрытую борьбу за соки земли и углекислоту воздуха. Стоило какому-нибудь кусту захиреть, как возле тотчас же появлялись недолговечные, но опасные сорняки и травы.

Посредине сада находился пруд, окруженный причудливо искривленными ивами. Зимой их стволы казались уродливыми скрюченными калеками; по ночам они принимали обличье чудовищ, раскоряченных, горбатых, безголовых, многоруких, которые при появлении человека замирали в странных позах, притворяясь неживыми. С наступлением тепла эти страшилища покрывались нежными побегами и мелкими листочками, ярко-зелеными сверху и серебристыми снизу; в их дуплах, похожих на разинутые пасти, гнездились птицы.

По этому саду, который все время менял очертания и краски, колыхался, благоухал, сиял, шелестел и звенел голосами всевозможных птиц, шла неровной, заросшей тропинкой Анелька со своей гувернанткой. Все вокруг восхищало девочку. Она часто и глубоко дышала, ей хотелось подолгу разглядывать каждую веточку, мчаться за каждой птицей и бабочкой, хотелось все заключить в свои объятия. Панна Валентина, напротив, была холодна. Она ступала мелкими шажками, созерцая носки своих башмаков и прижимая к тощей груди английскую грамматику.

— Из географии ты узнала, где расположена Каносса, — начала она, — а сейчас тебе представится возможность узнать, за что Генрих Четвертый просил прощения у Григория Седьмого. Об этом ты прочтешь в жизнеописании Григория Седьмого, или, как его называли еще, Гильдебранда, в главе: «Немцы и итальянцы».

Предложение читать учебник истории в такой обстановке возмутило Анельку. Подавив вздох, она ехидно спросила:

— Неужели вы будете в саду заниматься английским языком?

— Буду.

— Значит, я тоже буду учиться по-английски?

— Сперва ты должна основательно изучить французский и немецкий.

— Ах!.. А скажите, пожалуйста, когда я выучу французский, немецкий и английский, что я тогда буду делать?

— Ты сможешь читать книжки на этих языках.

— А когда я прочту все книжки?

Панна Валентина устремила взгляд на верхушку тополя и пожала плечами.

— Жизни человеческой не хватит, чтобы прочесть и тысячную долю книг даже на одном языке. А о трех самых богатых в мире литературах и говорить нечего!

Анельку охватила невыразимая тоска.

— Значит, вечно учиться да читать?.. — вырвалось у нее.

— А что другое ты хотела бы делать в жизни? Разве можно найти занятие благороднее науки?

— Что я хотела бы делать? — переспросила Анелька. — Теперь или когда вырасту?

Но, видя, что панна Валентина не расположена отвечать, она продолжала:

— Сейчас мне хотелось бы знать столько, сколько вы. Уж тогда бы я не стала учиться, нет! А потом у меня нашлось бы много дела. Я заплатила бы жалованье батракам, чтобы они не хмурились, как теперь, когда здороваются со мной; потом велела бы залечить на деревьях раны, а то садовник говорит, что у нас скоро все засохнет и сгниет. И непременно прогнала бы лакея: он убивает птиц на пруду и выжигает крысам глаза… Бессовестный! — Анелька содрогнулась. — Потом отвезла бы маму и Юзека в Варшаву. Нет!.. Это я сделала бы прежде всего! А вам подарила бы целую комнату книг… Ха-ха!..

Она хотела обнять гувернантку, но та отстранилась.

— Мне жаль тебя, — сухо сказала гувернантка. — Тебе всего тринадцать лет, а ты болтаешь, точно провинциальная актриса, о вещах, которые тебя не касаются, и не занимаешься тем, чем следует. Ты слишком взрослая для своих лет, поэтому тебе, вероятно, никогда не одолеть географии.

Анельке стало стыдно. Действительно она чересчур взрослая, или панна Валентина…

Они с панной Валентиной направились в левый угол сада, где на пригорке под высоким каштаном стояла каменная скамья. Там они сели.

— Дай мне книгу, — сказала гувернантка, — я найду историю Григория Седьмого. Ах, опять к нам твой пес с визитом…

И действительно, прямо к ним мчался Карусик, чем-то сильно обрадованный. Его раскрытую пасть облепили перья, добытые, по всей вероятности, в погоне за петухом.

— Вы совсем не любите собак? — спросила вдруг Анелька, гладя Карусика.

— Нет, не люблю.

— А птичек?

— Нет, — сердито отрезала гувернантка.

— И сад тоже не любите?.. Вам больше нравится читать книжки, чем гулять под деревьями? Да, правда, ведь в вашей комнате нет ни цветов, ни птичек. А раньше туда прилетали воробьи, мы их кормили, и Карусик прибегал наверх, хотя тогда он был еще маленький и неуклюжий. Я макала в молоко хлеб, завернутый в тряпочку, и давала ему. Он сосал, а вместе с ним — котенок моей прежней гувернантки. Ах, что они вытворяли!.. Как гонялись за бумажкой, которую я тянула по полу за ниточку! Но вы не любите ни Карусика, ни котят, ни…

Тут Анелька внезапно замолчала, потому что панна Валентина вскочила со скамьи и, глядя на девочку сверху вниз, с раздражением заговорила:

— Почему тебе в голову лезут всякие глупости?.. Какое тебе дело до того, люблю я или не люблю?.. Да, не люблю… Не люблю кошек, которых у меня всегда подстреливали или вешали, собак, потому что они меня вечно кусали, птиц, которых мне не разрешалось держать… Не нужно мне и цветов… Разве есть на свете клочок земли, который я могла бы считать своим? Я ведь не из вельможных! Прогулки тоже мне надоели: на прогулках мне всегда доставалась роль стража и рабыни злых детей… О, как ты любопытна, моя милая!.. Как тебя интересуют чужие вкусы!

Этот неожиданный взрыв не то раздражения, не то душевного волнения тронул Анельку. Она схватила худую дрожащую руку гувернантки и хотела ее поцеловать. Но панна Валентина резко отдернула руку и отскочила в сторону.

— Вы на меня сердитесь? — спросила смущенная девочка.

— Не твоя вина, что ты плохо воспитана, — отрезала гувернантка и быстро направилась к дому.

Обиженная Анелька снова уселась на скамью под каштаном. У ее ног улегся Карусь.

«Какая странная эта панна Валентина, — рассуждала Анелька сама с собой, — все ее почему-то сердит. Сама ничего не любит и не хочет, чтобы у нас было хорошо. Будто ей помешает, если наш сад будет красивей… или батраки перестанут хмуриться… Ведь бог велел всех любить… Давно ли ксендз говорил, что посадить одно дерево или помочь хотя бы одному бедняку — это большая заслуга, чем постичь всю земную премудрость…»

Потом она вспомнила, что еще несколько лет назад у них в усадьбе жилось гораздо лучше: и люди глядели веселее, и дом был убран наряднее, и сад содержали в порядке.

Как быстро меняется все на свете, если даже тринадцатилетние девочки замечают это!..

Вдруг неподалеку, шагах в двадцати от Анельки, послышался тоненький детский голосок:

— Чуша, чуша, чушенька!

В ответ раздавалось веселое хрюканье поросенка.

Карусик насторожился. Анелька, сразу очнувшись от раздумья, одним прыжком вскочила на скамью и огляделась по сторонам.

За оградой проходила дорога в город. Вдалеке, сквозь завесу пыли, клубы которой искрились в солнечных лучах, виднелась телега. Ближе к ограде шли два бедно одетых еврея. Один нес какой-то большой предмет, завернутый в серую холстину, другой — башмаки, болтавшиеся на палке.

А совсем рядом, как раз напротив барского дома с белыми трубами, сквозь ветви и дрожащие листья деревьев виднелась хата крестьянина Гайды. Возле хаты на земле сидела девочка в грубой холщовой рубахе и кормила хлебными корками поросенка. Потом она взяла его к себе на колени и принялась играть с ним, как с собакой.

На Анельку это необычное зрелище оказало такое же действие, как магнит на железо. Она соскочила со скамьи, сбежала с пригорка, но вдруг остановилась.

Отец Анельки очень не любил хозяина этой хаты, Гайду. Когда-то Гайда служил батраком в усадьбе и жил в хате, которая впоследствии перешла в его собственность, — незаконно, как утверждал Анелькин отец. Поэтому помещик никогда не брал его на работу в усадьбу, а Гайда, у которого было мало земли, частенько хозяйничал во владениях своего бывшего барина.

Много лет враждовали между собой помещик и крестьянин. Потерявший терпение помещик уже готов был купить землю Гайды, чтобы избавиться от беспокойного соседа, но крестьянин и слышать не хотел об этом. Месяца не проходило без того, чтобы в усадьбу не забирали корову, лошадь или свинью Гайды. Тогда крестьянин отправлялся с жалобой в волость и вызволял свою скотину по приговору суда, а иногда выкупал ее. Помещик уверял, что Гайда платит деньгами, вырученными от продажи краденых в господском лесу дров.

Анелька нередко слышала об отношениях отца и Гайды (чего только ей не доводилось слышать) и поэтому боялась Гайды и не любила его хату.

Однако она не могла отвести глаз от девочки, которая играла с поросенком, этим всеми презираемым животным. Анельке казалось, что эта девочка, наверное, добра и несчастна. Как бы то ни было, что-то потянуло ее к девочке…

Раздвигая кусты, Анелька не спеша подошла к окружавшему сад частоколу. Был он старый, покрытый темно-зеленым мхом и каким-то серым, рассыпавшимся от прикосновения наростом. На небольшом расстоянии друг от друга возвышались толстые, заостренные вверху столбы, скрепленные длинными поперечинами, на которых были насажены ряды остроконечных планок. Планки эти, словно утомленные многолетней службой, клонились то вперед, то назад. Кое-где их совсем не было, в других местах более светлый цвет и не столь тщательная отделка досок свидетельствовали, что забор недавно чинили, но с меньшими, чем прежде, затратами.

Позабыв, что она барышня и ей тринадцать лет, Анелька пролезла через дыру в заборе и подошла к девочке в холщовой рубашонке.

Бедная девочка в первую минуту испугалась нарядно одетой барышни из усадьбы. Она широко разинула рот и вскочила на ноги, словно собираясь пуститься наутек. Анелька достала из кармана печенье и, показав девочке, сказала:

— Не бойся! Я тебя не обижу. Смотри, что я тебе принесла! Попробуй-ка! — И с этими словами сунула печенье в рот девочке. Та съела его, не спуская с Анельки удивленных глаз.

— Бери еще. Вкусно?

— Вкусно.

Анелька села на чурбак, а рядом на корточках примостилась дочка Гайды.

— Тебя как зовут? — спросила Анелька, гладя ее по жирным светло-русым волосам.

— Магда.

— На, Магда, съешь еще печенье, — сказала Анелька. — А что, этот поросенок — твой? — прибавила она, взглянув на свинью, которую Карусь пытался схватить за хвост, а она оборачивалась к нему рылом и недоверчиво похрюкивала.

— Отцов, — ответила девочка, уже немного осмелев. — Как бы его собака не загрызла…

— Карусик, ко мне… А ты, Магда, всегда играешь с поросенком?

— Ага. Ялоська уже большая, а Каська в прошлом году померла. Чуша!.. Чуша!.. Да и ему со мной веселее, он ведь тоже один! Матку пан велел застрелить, а других поросят отец продал. Вот только одного оставил.

— А за что свинью убили?

— За потраву. Пан застиг ее на своей земле.

— Разве у вас только одна свинья и была?

— Откуда же нам больше взять? Отец ведь мужик, оттого у нас всего мало.

Говоря это, она поглаживала поросенка, развалившегося у ее ног.

— Тебе очень жалко было свинью?

— А как же! И еще жальче стало, когда отец меня побил…

— Тебя побил?..

— Не побил, а за волосы схватил и раза два пнул ногой.

Девочка рассказывала об этом совершенно спокойно. Анелька даже побледнела. Ей на миг почудилось, будто это Карусика убили и с ней самой так жестоко расправились.

Она испытывала потребность вознаградить бедняжку за страдания, но как? Будь у нее свои деньги, она подарила бы Магде свинью и красивое платье, но сейчас… что ей дать?

Тут она заметила, что Магда во все глаза смотрит на синенькую ленточку, повязанную у нее на шее. Не раздумывая, Анелька быстро сняла ее и повязала Магде.

— Теперь ты одета совсем, как я.

Магда громко рассмеялась, вообразив себя обладательницей не только синей ленточки, но и розового платья, белых чулок и высоких ботинок.

— На вот, съешь еще, — говорила Анелька, протягивая ей второе печенье.

— Это я завтра съем. Очень уж оно сладкое.

— А это за то, что тебя били… — И Анелька поцеловала ее.

Однако поцелуй, который Анелька считала высшей наградой, не произвел на Магду никакого впечатления. Зажав в кулак печенье, она поминутно поглядывала на синюю ленточку, думая, что теперь похожа на настоящую барышню.

В это время из-за поворота донесся стук колес и на дороге заклубилась пыль. К хате быстро приближалась красивая коляска. Прежде чем Анелька успела что-либо сообразить, экипаж остановился у хаты.

— Папочка! — закричала Анелька и кинулась к экипажу.

Но отец заметил Анельку раньше, и поэтому он не поцеловал ее, а сказал строго:

— Панна Анеля бегает по дорогам!.. Как мило!.. Что ты тут делаешь?

Испуганная Анелька молчала.

— Хорошо же за тобой смотрят! Прекрасно ты себя ведешь, нечего сказать! Бегаешь по дороге и валяешься в пыли с какой-то грязной девчонкой и свиньей! Отправляйся-ка домой! Я скоро вернусь и тогда с тобой поговорю. Никогда не думал, что ты способна так сильно огорчить отца!

По данному им знаку коляска тронулась, оставив позади окаменевшую от страха Анельку.

«Я с тобой поговорю!» Боже, что-то будет?..

Магда убежала на порог хаты и оттуда с беспокойством глядела вслед удалявшейся коляске, за которой со всех ног погнался Карусик.

— Прощай, Магда! — сказала Анелька, помахав ей рукой. — Мне, наверное, здорово влетит за то, что я пришла сюда.

Она подбежала к забору, пролезла через дыру и быстро скрылась в кустах. Следом за ней помчался Карусик, а за ними обоими двинулась Магда.

Она прекрасно понимала, что значит «здорово влетит», и хотела по крайней мере узнать, что будет с ее новой подругой. С опаской подошла она к забору и, приложив палец к губам, то прислушивалась, то осторожно заглядывала в сад. Но войти туда у нее не хватало смелости.

Тут в дверях хаты появился мужчина огромного роста, босой, в расстегнутой на груди рубахе. Он стоял, засунув обе руки за пазуху, и поглядывал то в сторону скрывшегося уже из виду экипажа, то на ограду парка, за которой исчезла Анелька, то на крыши и трубы усадьбы.

— Панское отродье, — пробормотал он. И, постояв еще немного, вернулся в хату.

С бьющимся сердцем приближалась Анелька к дому. Сегодня у нее было целых два огорчения: во-первых, она рассердила отца, которого так редко видела, во-вторых, сильно расстроила гувернантку.

Ничего хорошего не выйдет из разговора с отцом! Панна Валентина непременно будет с ним заодно, мама заболеет еще сильнее…

Ее так мучило беспокойство, что сад показался некрасивым, а дом наводил страх. Как бы это подготовить маму к надвигающейся буре?

Анелька остановилась под деревом, откуда вся усадьба была видна как на ладони, и стала следить, что там происходит.

У нее было острое зрение, и она разглядела, что матери и Юзека на застекленной террасе уже нет, а панна Валентина у себя в мансарде. В саду не было ни души, только со двора, за домом, доносился крикливый голос Кивальской, кудахтанье кур да жалобный крик павлина: «А-а-а-х!.. А-а-а-х!..»

Грустно! Грустно вокруг!

Вот в открытом окне мансарды показалась гувернантка.

«Сейчас позовет меня», — подумала Анелька.

Но панна Валентина ее не позвала; облокотившись на подоконник, она смотрела в сад. Потом ненадолго исчезла в глубине комнаты и, вернувшись к окну, стала крошить хлеб на выступ крыши. Скоро сюда прилетел воробей, следом за ним еще несколько, и все они с веселым чириканьем накинулись на крошки.

В первый раз старая дева вздумала покормить птиц. И с тех пор она это делала каждый день, всегда под вечер, словно опасаясь, как бы ее кто-нибудь не увидел.

Этот случай, в сущности такой незначительный, вселил в Анельку надежду. Неизвестно почему, она решила, что раз панна Валентина проявила такую заботу о птицах, то, возможно, и отец будет великодушен к ней. «Странная логика у такой большой девочки», — не преминула бы сказать гувернантка.

Глава четвертая

Помещик держит совет со Шмулем, после чего становится благосклоннее к жене, Анельке и даже к гувернантке

Отец приехал домой через полтора часа и привез с собой Шмуля, арендовавшего у него корчму.

Пан Ян был рассеян и озабочен. Он быстро вошел в комнату жены, сухо поздоровался с ней, поцеловал Юзека и чуть живую от страха Анельку. Казалось, он совсем забыл о встрече с дочерью на дороге.

— Как здоровье? — спросил он у жены, даже не садясь.

— Я, comme a l'ordinaire<Как обычно (франц.).>, — отвечала она. — Сил нет, ноги дрожат, сердце колотится, всего боюсь, аппетит пропал, живу на одном солодовом экстракте…

— А Юзек? — не дослушав, прервал ее пан Ян.

— Pauvre enfant…<Бедное дитя… (франц.)> Он так же слаб, хотя принимает пилюли с железом.

— Просто беда с этим его нездоровьем, по-моему твои лекарства ему только вредят, — сказал пан Ян, идя к двери. — А как Анелька — хорошо учится? Здорова? Или вы у нее тоже отыскали какой-нибудь недуг? — на ходу спрашивал он.

— Как, ты уже уходишь? Это после десятидневного отсутствия? — воскликнула пани Матильда. — Мне так много нужно тебе сказать… Я хочу в июле или августе непременно поехать к Халубинскому, так как чувствую, что только он один может…

— Халубинский только в конце сентября вернется в Варшаву. Впрочем, мы еще поговорим с тобой об этом, а сейчас мне нужно уладить кое-какие дела, — нетерпеливо сказал отец и вышел из комнаты.

— Toujours le meme!<Он верен себе! (франц.)> — вздохнула мать. — Шесть лет по целым дням занимается делами, а им конца краю нет. А я больна, Юзек болен, хозяйство расстроено, какие-то чужие люди неизвестно почему осматривают имение. О, как я несчастна! Все глаза выплакала!.. Joseph, mon enfant, veux-tu dormir?<Жозеф, дитя мое, тебе хочется спать? (франц.)>

— Non, — ответил полусонный мальчик.

Анелька так привыкла к жалобам матери, что эти новые сетования нисколько не уменьшили ее любви к отцу. Напротив, сейчас она еще больше любила его, потому что решила, что за сегодняшнюю провинность он хочет наказать ее без свидетелей. Поэтому-то он, должно быть, и поздоровался с ней так, как будто ничего не случилось, и ушел к себе в кабинет.

«Вот Шмуль уйдет, тогда он и позовет меня, — рассуждала про себя Анелька. — Пойду-ка я лучше сама и подожду там, а то, чего доброго, мама еще догадается».

Составив такой план действий, она потихоньку вышла в сад, чтобы быть поближе к кабинету отца. Несколько раз прошлась под открытым окном, но ни отец, ни Шмуль не обратили на нее внимания. Тогда она решила подождать и ни жива ни мертва села на камень у стены.

Отец ее между тем закурил сигару и развалился в кресле. А Шмуль примостился на простом стуле, поставленном специально для него возле двери.

— Так ты утверждаешь, — говорил помещик, — что не земля вертится вокруг солнца, а солнце вокруг земли?..

— Так написано в наших священных книгах, — ответил Шмуль. — Но прошу прощения, ясновельможный пан, вы, наверное, не за тем пригласили меня сюда?..

— Ха-ха!.. Ты прав!.. Итак, приступаю прямо к делу: достань мне триста рублей, они мне нужны завтра утром.

Шмуль сунул обе руки за пояс, закивал головой и усмехнулся. С минуту оба молча смотрели друг на друга: помещик как будто хотел убедиться, что в бледном лице, черных живых глазах и во всей щуплой, слегка сутулой фигуре еврея не произошло никаких перемен; еврей, казалось, любовался роскошной русой бородой помещика, его мощным сложением, изяществом манер и классическими чертами лица. Впрочем, оба уже тысячу раз имели возможность убедиться, что каждый из них являлся образцовым представителем своей расы, но это ничуть не меняло положения.

— Ну, что ты на это скажешь? — первым нарушил молчание помещик.

— Я думаю, не в обиду вам будь сказано, ясновельможный пан, что скорее в вашем пруду выудишь осетра, чем в целой округе хоть одну сторублевку. Мы дочиста все подобрали, так что теперь тот, кто не прочь вам дать, сам ничего не имеет, а у кого есть, тот не даст.

— Выходит, я уже лишился кредита?

— Извините. Этого я не говорил. Кредит нам всегда открыт, только вот обеспечения у нас нету, а без него нам никто в долг не даст.

— Черт побери! — сказал помещик, как бы про себя. — Ведь все знают, что я не сегодня-завтра продам лес и получу остальные десять тысяч.

— Все знают, ясновельможный пан, что вы уже получили три тысячи рублей задатку, а между тем переговоры с мужиками насчет сервитутов подвигаются туго.

— Но они очень скоро придут к концу.

— Это одному только богу известно.

Помещик встревожился:

— Есть какие-нибудь новости?

— Поговаривают, будто мужики хотят уже по четыре морга на двор…

Пан Ян даже подскочил в кресле.

— Их кто-то бунтует! — крикнул он.

— Возможно.

— Наверное, Гайда?

— Может, Гайда, а может, и кто поумнее.

Помещик рычал, как разъяренный лев.

— Ну, невелика беда, — сказал он, успокоившись. — В таком случае я продам имение и получу за него сто тысяч чистоганом.

— Долгов-то у вас больше, — ввернул еврей, — и все должны быть немедленно уплачены.

— Обращусь к тетке, она мне поможет…

— Ясновельможная пани больше ни гроша не даст. Капиталы она трогать не станет, а проценты предпочитает тратить на себя.

— Ну, так после ее смерти…

— Ай!.. Она страх какая здоровая!.. Совсем недавно новые зубы себе в Париже купила…

— Но когда-нибудь она все-таки умрет…

— А вдруг она, извините, ничего не завещает ясновельможному пану?..

Помещик забегал по комнате. Шмуль встал.

— Посоветуй же, как быть! — воскликнул помещик, круто останавливаясь перед арендатором.

— Я знаю, что ясновельможный пан не пропадет, даже если этот немец купит имение. Вы, ясновельможный пан, всегда будете среди знатных панов, а когда (тут Шмуль понизил голос) ясная пани… того… вы женитесь…

— Ты глуп, Шмуль, — сказал помещик.

— Пусть так, но у пани Вейс капитал в два миллиона, а серебра и драгоценностей столько…

Помещик схватил Шмуля за плечо.

— Замолчи, — прикрикнул он на него. — Мне нужно триста рублей, об этом изволь думать.

— Это можно устроить… — ответил Шмуль.

— Каким образом?

— Попросим у пани Вейс…

— Ни за что!..

— Ну, так дайте мне какой-нибудь залог, и я под него достану деньги.

Помещик успокоился, снова сел и закурил сигару. Шмуль, помолчав, заговорил:

— Вам-то, ясновельможный пан, везде хорошо, и на возу и под возом, а со мной что будет? Ведь у меня даже расписок ваших нет… Вы до сих пор и мельницу не поставили, столько лет прошу…

— Денег не было.

— Были не раз, и немалые. Вот и теперь: получили вы три тысячи, так предпочли коляску купить, комнаты оклеить заново… А я, того и гляди, все потеряю…

— Ты заработал на этом деле не меньше пятисот рублей.

— Заработал или не заработал — а все-таки мельница больше по мне. Что на земле стоит, то ценность, а с деньгами только беспокойство да соблазн для воров.

— Подожди-ка тут, а я подумаю, что бы такое дать тебе в залог, — перебил его помещик.

— Как вам угодно, ясный пан.

Во время разговора отца со Шмулем Анелька находилась в том неприятном, смятенном состоянии духа, какое обычно вызывает страх. В разгоряченном мозгу помимо воли назойливо вертелся вопрос: «Что-то скажет отец?» — а в ответ воображение создавало из обрывков недавних впечатлений печальные и беспорядочные картины.

Девочка несколько раз видела отца в гневе. И сейчас она не могла отогнать воспоминание о его нахмуренном лбе и сдвинутых бровях. Ее преследовали устремленные на нее в упор, сверкающие глаза отца и его громкий сердитый голос.

Потом она представила себе бедную Магду, которую какой-то человек таскал за волосы и пинал ногами; перед глазами вставала и панна Валентина: холодная, неумолимая, она молча, с опущенным взором, замышляла что-то страшное против нее, Анельки.

Разговор отца со Шмулем Анелька слышала весь, от слова до слова, но смысл его пока еще был ей неясен. В сознании остался только туманный образ какой-то дамы рядом с отцом.

И над всем этим парил Шмуль, он заглядывал Анельке в глаза и усмехался по-своему — ехидно и в то же время печально.

«Боже мой!.. Противный Шмуль!.. Что он сказал отцу!.. Кто эта пани Вейс?» — спрашивала себя встревоженная девочка.

Она не могла дольше усидеть на месте и побежала к себе в комнату. Там, притихшая и испуганная, Анелька долго ждала, когда ее позовут.

Но позвали ее нескоро. Ужин запаздывал, потому что отец и мать долго беседовали между собой.

На этот раз пан Ян был в превосходном расположении духа: он вошел в комнату жены, напевая, и, подойдя к ее креслу, нежно сказал:

— Щечку!

— Наконец-то, в первый раз за десять дней, — промолвила жена. — Je suis charmee<Я восхищена (франц.).>, что ты вспомнил обо мне; я уже отвыкла от этого. Болезнь, одиночество, страшные мысли — voici mes compagnons<Вот мои спутники (франц.).>. В этой унылой комнате даже твоя веселость, говоря откровенно, производит на меня гнетущее впечатление.

— Не чуди, милая Меця. Скоро конец и твоему одиночеству и твоим болезням, потерпи немного. Я на пути к завершению блестящего дела — только бы мне собрать необходимые средства…

— Assez! Assez! Je ne veux pas ecouter cela!..<Довольно! Довольно! Я не желаю это слушать!.. (франц.)> Опять дела, деньги… Ах, мне сегодня не уснуть…

— Ну, погоди, я расскажу тебе кое-что другое. Вообрази, Владислав уже обручился с Габриэлей. Великодушная женщина одолжила ему пять тысяч, и он экипируется по-княжески. Если бы ты видела, как он обновил свой особняк, какая у него мебель, экипажи…

— Просто не верится, — перебила его жена, — как это Габриэля решилась выйти замуж за шалопая, промотавшего в несколько лет огромное имение…

— Прости, пожалуйста, не промотал, а просто заложил. Ничего, капитал жены опять поставит его на ноги. Мы живем в переходную эпоху, когда близки к банкротству самые состоятельные люди…

— Знаю!.. Все от карт да веселой жизни.

— Не будь несправедлива хотя бы к Владеку: этот бесценный человек оказал мне большую услугу в одном деле. Только бы раздобыть денег…

— Опять дела, деньги!..

— Я, право, не узнаю тебя, Меця, — с сокрушением воскликнул ее супруг. — Тебе хорошо известно, что я сам не люблю говорить о будничных мелочах, а тем более надоедать тебе, но сейчас дело идет о сервитутах, об имении, о нашем положении в обществе, о будущем детей. Нельзя, чтобы все пошло прахом из-за каких-то нескольких сот рублей.

— Значит, тебе опять не хватило денег? — удивилась пани Матильда.

— Разумеется, и на этот раз я решил обратиться за помощью к тебе.

Пани Матильда поднесла платочек к глазам и жалобно спросила:

— Ко мне?.. А что же я могу сделать?.. Все мое приданое прожито, половина драгоценностей заложена, мне не на что даже поехать к Халубинскому, хотя я чувствую, что он непременно вернул бы мне здоровье. А что уж говорить о несчастном Юзеке, о невыплаченном прислуге жалованье, о том, что мы все берем в долг… Oh, malheureuse que je suis!<О, как я несчастна! (франц.)> Я все глаза выплакала…

— Меця! Заклинаю тебя, успокойся, — увещевал ее муж. — Пойми, сейчас все общество переживает критический период, который для нас с тобой окончится через несколько дней. Как только удастся снять сервитуты, я получу остальные десять тысяч и вложу их в хозяйство. Урожаи повысятся, мы заплатим долги, продадим вторую половину леса и укатим за границу. Ты там оживешь, будешь развлекаться и блистать, как прежде…

— Vain espoir!<Напрасная надежда! (франц.)> — прошептала пани Матильда. — Ты всегда твердишь мне одно и то же, когда тебе нужна моя подпись.

— На этот раз даже подписи не нужно! — подхватил муж. — Дай мне просто на недельку, на две свое ожерелье…

— Malheur! Malheur!<Горе! Горе! (франц.)> — прошептала жена.

— Самое большее через месяц ты получишь обратно свои драгоценности…

— Все глаза выплакала…

— В начале октября повезу тебя в Варшаву, и ты, я думаю, сможешь провести там зиму…

— Только чтобы восстановить здоровье, — тихо сказала пани Матильда.

— А заодно и немного поразвлечься, — с улыбкой заметил муж. — Театр, концерты и даже вечеринка с танцами не принесут тебе вреда.

— Танцевать я, конечно, буду в своих допотопных платьях, которые истлели в шкафу!

— Ну, ну!.. Купишь себе столько новых нарядов, сколько твоей душе угодно…

Пани Матильда опустила голову на грудь и после минутного раздумья сказала:

— Возьми сам ожерелье из ящика. Боже мой! Я умру от горя, если сейчас взгляну на него.

— Зато как приятно тебе будет потом появиться в нем у кого-нибудь. Оно всегда будет напоминать тебе, что ты не поколебалась исполнить свой долг, спасти детей и наше положение в свете. — С этими словами он подошел к столу и, шаря в ящике, продолжал: — После временных неприятностей только сильнее ощущаешь радости. Мы дорожим самым обыкновенным камнем, если с ним связано какое-нибудь значительное событие в нашей жизни. Подумай только, какую цену будут иметь в глазах твоей дочери эти побрякушки, когда, застегивая ожерелье у нее на шее, ты скажешь: «Эти бриллианты в дни невзгод сохранили нам положение, спасли наше состояние…»

Вынув из ящика довольно большой сафьяновый футляр и спрятав его в карман, он наклонился к жене и прошептал:

— Щечку!..

— О, как я была бы счастлива!.. — начала пани Матильда.

— Если бы эти времена уже наступили? — подхватил, посмеиваясь, муж.

— Нет, если бы я могла тебе верить…

— Опять ты за свое, Меця! — сказал пан Ян, теряя терпение. — Я понимаю, болезнь расстроила тебе нервы, но нужно хоть немножко владеть собой…

Он говорил это уже в дверях, торопясь в кабинет, где ждал его Шмуль.

Пани Матильда осталась одна. Говоря с мужем, глядя на его красивое лицо, она перенеслась мыслями в прошлое, на несколько лет назад. Напрашивались сравнения, которые будили в ней тоску и тревогу.

"Неужели это он, душа общества, законодатель мод, влюбленный рыцарь, мечтавший некогда у ее ног? Неутомимый танцор, придумывавший все новые фигуры в мазурке, великий знаток, а нередко изобретатель изысканных дамских туалетов? Он, без которого не обходились ни один маскарад, бал или дуэль, помогавший влюбленным неоценимыми советами по части покорения сердец? Человек, без чьих авторитетных указаний не устраивался ни один званый обед?

Знание светских правил придавало его суждениям силу закона. Его остроты облетали всю округу, его дом слыл школой хорошего тона. Только он умел одним словом разрешать самые ожесточенные споры из-за убийства чужого пса, продажи больной лошади или о том, допустимо ли на балу вынимать платок из кармана. Наполовину выстроенный дом одного магната был превращен в винокурню только потому, что Ясю не понравилось расположение комнат.

А теперь этот человек не может справиться с хлопотами по имению и ценой ее ожерелья должен покупать доверие собственного арендатора!

Конечно, виной всему эта самая переходная эпоха, от которой пострадали все без разбора. Одни разорились, другие с остатками состояния переселились в город, третьи порвали отношения с тем, кого некогда величали primus inter pares!<Первый среди равных! (лат.)> Разве он виноват, что новых людей, эту армию выскочек, интересуют уже не пикники, охота, светские обычаи, а многопольная система, бухгалтерия да скотоводство? Что общего у этого возвышенного ума с презренной толпой евреев, немцев и мужиков, которые еще не испытывают потребности в перчатках и духах?"

Так рассуждала супруга пана Яна, сетуя на свой недуг, который иногда мешал ей видеть блестящие достоинства мужа.

Вошел лакей.

— Прошу к столу, пани, самовар подан.

— А пан уже в столовой?

— Я докладывал ясновельможному пану.

— Позови панну Анелю и скажи гувернантке.

Лакей вышел.

— Joseph, mon enfant, veux-tu prendre du the?..<Жозеф, дитя мое, хочешь чаю?.. (франц.)> Спит, бедный ребенок!..

Через светло-голубую комнату и переднюю она прошла в столовую, волоча за собой по полу шлейф белого шлафрока. Вскоре появились в столовой все еще встревоженная Анелька и молчаливая гувернантка, а за ними вошел и хозяин дома.

Он учтиво предложил руку гувернантке, у которой лицо и шея стали кирпичного цвета. Она села напротив пана Яна и потупила взор. Люди поверхностные поспешили бы сделать вывод, будто мужчины производят на панну Валентину неотразимое впечатление, но от самой ученой особы они могли бы узнать, что таким образом она демонстрирует свое презрение к аристократам.

«Ужасный человек! — думала она, поглядывая на пана Яна из-под опущенных ресниц. — Скольких женщин он сделал несчастными!»

Панна Валентина слыхала, что красивый помещик питает слабость к прекрасному полу, вследствие чего женская прислуга никогда долго не оставалась в доме.

«А ведь он так редко бывает дома, — думала она. — Боже, если бы он все время был здесь, мне пришлось бы, пожалуй, отказаться от воспитания этого заброшенного ребенка!..»

Помещик безо всякого умысла положил обе руки на стол и, глядя на панну Валентину (как ей показалось, вызывающе), обратился к лакею:

— Вели мне зажарить бифштекс по-английски.

— Мяса нет, ясновельможный пан.

— Как же так? Уже в июне невозможно достать мяса?..

— Достать-то можно, но вельможная пани не посылала в город.

Мать и дочь густо покраснели. Им было хорошо известно, что за мясом не посылали из экономии.

— Тогда прикажи сварить два яйца всмятку, — сказал пан, устремляя на гувернантку на сей раз меланхолический взор.

Панна Валентина сочла уместным вмешаться:

— Яиц тоже, наверное, нет, их подавали сегодня к обеду. И, кроме того, я ежедневно пью сырые.

— Вижу, Меця, твоя Кивальская совсем запустила хозяйство, — заметил пан Ян.

— Приноравливается к отпущенным ей средствам, — вставила гувернантка, беря под свою защиту ненавистную ключницу только для того, чтобы досадить пану Яну.

Слова ее задели помещика.

— Ты настолько слаба, Меця, что обременяешь панну Валентину обязанностями кассира?.. — спросил он.

— Mais non!..<Вовсе нет!.. (франц.)> — прошептала смущенная пани Матильда.

Но в старую деву словно бес вселился.

— Это было бы не так уж плохо, — процедила она с усмешкой. — Если у вас за кассира Шмуль, то я с успехом могла бы выполнять ту же обязанность при пани Матильде.

— Бесспорно, — ответил пан Ян, слегка нахмурившись, — но, мне кажется, Анельке это не принесло бы пользы.

У Анельки чуть не выпала ложечка из рук.

— Сегодня, например, я встретил ее на проезжей дороге…

— Анельку?.. — воскликнули в один голос мать и гувернантка.

— Да, Анельку. К счастью, не одну, а в обществе дочери этого разбойника, Гайды, и еще — поросенка…

— Анеля!.. — прошептала пани Матильда.

— Вот видите, — продолжал хозяин дома, с усмешкой обращаясь к гувернантке, — на что обречена моя дочь уже сейчас, хотя вы пока еще не соблаговолили заняться ведением наших расходов… Она ищет себе товарищей среди пастушек и поросят…

Панна Валентина позеленела.

— Ах! Кто знает, — ответила она с напускным спокойствием, — не пригодится ли ей когда-нибудь такое знакомство.

— С поросятами?

— С детьми народа. До сих пор знатные господа имели обыкновение водить дружбу только с евреями, и у нас перед глазами немало примеров, чем это кончается. Может быть, следующее поколение в силу необходимости сблизится с мужиками…

У помещика дрожали губы, но, сделав над собой усилие, он улыбнулся.

— Панна Валентина — пылкая демократка, — пролепетала совершенно перепуганная пани Матильда. — Но Анелька делает у нее такие успехи…

— Как видно, не все это понимают, — пробормотала гувернантка, взглянув, вопреки своей обычной скромности, прямо в лицо помещику. Она торжествовала победу, уверенная, что теперь по крайней мере оградила себя от посягательств этого коварного сердцееда.

И действительно, способ защиты оказался весьма радикальным. К тому же пан Ян, вовремя вспомнив, что гувернантке не плачено за три месяца, ничего ей не возразил. Он обратился к дочери:

— Анелька…

Девочка встала из-за стола и, дрожа, подошла к отцу, думая, что час расплаты настал. Стол, самовар, вся комната завертелись у нее перед глазами.

— Что, папа?..

— Подойди ближе…

Анелька чуть не упала.

— Я прошу тебя никогда больше не выбегать на дорогу, — медленно сказал отец и, обняв ее, поцеловал в лоб. — А теперь иди допивай свой чай…

Анелька была на седьмом небе. «О господи, до чего же он добрый!.. И какой гадкий человек этот Гайда, — бьет свою дочку!..»

Но тут она вспомнила про пани Вейс, и восторг ее сразу остыл.

Глава пятая

Веселые опечалены, а печальные пребывают в превосходном настроении

Прошла неделя. Солнце припекало все сильнее, ночи стояли теплые и короткие. Над полями время от времени проплывали тучи, сея дождик, но ветер сразу разгонял их, чтобы они не повредили хлебам. Деревья были в цвету, а многие уже усыпаны завязями плодов.

Все благоухало. Над прудом думали свою думу аисты, прислушиваясь к лягушечьему кваканью. В птичьих гнездах уже копошились птенцы. Все вокруг торопилось жить и расти или набиралось сил для жизни и роста. В природе, как пузыри в кипящей воде, беспрерывно появлялись новые жизни, новые голоса, новые радости. Чем выше поднималось солнце над горизонтом, тем безудержнее бурлила жизнь. Казалось, будто это огромное светило окружено целым сонмом духов и они градом сыплются на землю, вселяясь здесь в существа недолговечные, но полные беспечной резвости и веселья.

Поля, кустарник и леса, холмы и долины оделись в зелень всевозможных оттенков, а среди этой зелени звездочками сияли белые, розовые, синие, желтые и бог весть еще какие цветы. И все эти краски, сосредоточенные в разных местах, издали воспринимались человеческим глазом как разноцветные полосы и пятна, в беспорядке разбросанные по беспредельным просторам земли. Должно быть, мухам, ползающим по фрескам знаменитых мастеров, эти фрески представляются такими, как пестреющие всеми красками поля — людям, живущим средь них. Но кому ведомо, что видит в этих полосах и пятнах недремлющее око Предвечного, этого великого живописца, для которого земля — холст, снег — занавес, скрывающий полотно, а кисть — солнце?

В продолжение всего этого времени отец Анельки никуда не выезжал из дому. Со Шмулем переслал он в город взятые в долг деньги, а сам чаще всего сидел у себя в кабинете, не расставаясь с сигарой: читал и курил или разговаривал со Шмулем и снова курил.

Иногда он выходил на крыльцо и, засунув руки в карманы, запрокинув голову, всматривался в горизонт, словно ожидая, что оттуда надвинутся ожидаемые события. Но события запаздывали, а пока на помещичьих полях торчала реденькая рожь да тут и там чернели полосы незасеянной земли. В такие минуты пана Яна молнией пронзала мысль, что в будущем у него уже нет опоры. И он возвращался к себе в кабинет и часами шагал из угла в угол, а половицы скрипели под ногами.

Кто знает, не впервые ли в жизни пан Ян был так задумчив и встревожен? Он переживал тяжелое время. Сегодня, завтра, самое позднее — через неделю должен был решиться вопрос о сервитутах. Несколько месяцев тому назад крестьяне как будто соглашались отказаться от своих прав на лес и взять взамен по три морга земли на каждый двор. Если они подпишут договор, он продаст лес, получит остальные десять тысяч и уладит самые неотложные дела. Но если мужики заартачатся, придется продать имение. А потом что?..

Этот возможный оборот дела, грозивший им полным разорением, угнетал помещика. Он пал духом, утратил обычную самоуверенность и даже охоту выезжать из дому. Ходили слухи, будто крестьяне передумали и намерены потребовать за лес больше трех моргов на каждый двор, а не то и вовсе сорвать переговоры. Это ужасало пана Яна.

Он принадлежал к числу людей, которые непременно хотят, чтобы все шло в лад с их желаниями, но сами для этого даже пальцем не шевельнут. Уговорившись с крестьянами насчет трех моргов, пан Ян твердо уверовал, что с сервитутами все уладилось. Поэтому он продал лес, истратил задаток и делом этим больше не занимался, не допуская и мысли, что могут возникнуть какие-либо препятствия. Убедив себя, что в день святого Яна договор с крестьянами будет подписан, он откладывал все до этого срока.

Когда Шмуль сообщил ему, что крестьяне поговаривают о четырех моргах, пан Ян почувствовал, как пошатнулось многоэтажное здание его надежд. Им овладела тревога; но он настолько привык предоставлять всему идти своим чередом и ему так не хотелось расставаться со своими иллюзиями, что он не решался даже проверить эту весть, а тем более попробовать уладить дело, насколько это было в его силах.

Пан Ян отмахивался от неумолимой действительности, бежал от нее, пока она его не настигала.

«Может, это сплетни? — думал он. — Надо бы спросить у мужиков… Нет!.. Не то они, чего доброго, решат, что я готов пойти на уступки…»

На самом деле помещик просто боялся узнать горькую истину. Если бы ему сегодня же стало известно, что переговоры с мужиками кончатся ничем, развеялись бы его мечты, связанные с продажей леса. А пребывая в неизвестности, он может тешиться ими еще неделю, три дня… хотя бы только день!..

Итак, пан Ян никого не расспрашивал, ни с кем не говорил об этом, даже Шмулю не давал заводить речь о сервитутах — и выжидал. Такой образ действий он называл дипломатией и внушал себе, что, если никто не услышит от него ни слова об этом деле, крестьяне не посмеют отречься от прежних условий.

Но то была вовсе не дипломатия, а боязнь взглянуть правде в глаза, боязнь спросить у самого себя, что же предпринять, когда имение за долги пойдет с молотка? Куда девать жену?.. Что может он предложить ей взамен растраченного им приданого, драгоценностей и привычного образа жизни?.. Как примирить ее с мыслью, что, доверив мужу свое состояние, она всего лишилась и уже никогда не поедет лечиться в Варшаву?

Время летело быстро. Случалось, помещик просыпался ночью в холодном поту и думал, что, может быть, уже завтра узнает всю правду. Иногда он собирался созвать сход и сам спросить у крестьян, согласны ли они подписать договор? Но мужество быстро покидало его, и он успокаивал себя:

«Будь это еще делом нескольких месяцев… А то все равно не сегодня-завтра они явятся сюда сами. Вдруг я испорчу все своей торопливостью?..»

И он ждал, хотя порой пульс его бился учащенно и сердце трепетало в груди, как раненая птица. Подобных ощущений ему еще никогда не приходилось испытывать.

Если бы он мог заглянуть в будущее, его предостерегли бы могильные кресты. Быть может, он тогда остановился бы, одумался?

Настроение пана Яна, казалось, тяготело над всем домом. Пани Матильда стала еще бледнее. Анелька ходила как в воду опущенная, сама не зная отчего. Батраки один за другим просили расчет и работали спустя рукава. Иные тайком удирали из усадьбы — случалось, и на несколько дней, чтобы подыскать себе новое место. Другие тащили из сараев веревки и разный железный лом, чтобы хоть чем-нибудь попользоваться вместо невыплаченного жалованья. Более дерзкие громко жаловались на плохие харчи.

Вечерами, сойдясь возле своего жилья или овинов, все они открыто толковали о том, что, видно, «песенка помещика спета».

Только кучер Анджей, который десять лет ездил с хозяином, стоял молча, прислонясь к забору, попыхивал своей трубочкой, которая свистела, как птица, и время от времени бурчал:

— Эх, дурачье…

— А что?.. — спрашивал его вечно недовольный гуменщик.

— А то, что дурачье, — отвечал кучер и сплевывал. — Хоть и продадут имение, пан все равно не пропадет.

— А жить-то где он станет, когда его отсюда прогонят?

— В городе. И еще получше, чем здесь.

— А есть что он будет?

— То, чего никто из вас и не нюхивал.

— А она куда денется с детьми?

— Тоже в город поедет, там и аптека ближе. А когда она, не дай бог, помрет, барин на такой богачке женится, что за одно ее колечко целую деревню купит, — говорил Анджей.

— Что ж, может, и так!

— Кто его знает!

— Ну, а с нами как же? Ведь жалованье-то он нам задолжал?

— С вами? Только еще не хватает ему вас кормить да поить при его-то бедности. Вот продаст имение, тогда и рассчитается.

— Значит, недолго нам тут околачиваться?..

— То был один разговор, а это совсем другой. Каждый пусть идет туда, где ему лучше, а я при хозяине останусь. — Сказав это, Анджей лениво потянулся и побрел к конюшне, даже взглядом не удостоив собравшихся.

Батраки переглянулись.

— Брешет или правду говорит? — спросил один.

— Чего ему брехать, он повсюду пойдет за барином, как возница за возом; знает, что тот его не обидит.

— Это верно… Ему и горя мало: ни жены у него, ни детей, один он как перст; разъезжают вдвоем с барином, арак попивают да за девками увиваются.

Экономка ксендза и в самом деле умерла неделю назад, и Кивальская — правда, со слезами и причитаниями, но тем не менее весьма решительно — попросила расчет. Она твердила, что любит всех без памяти и, наверное, помрет от тоски, но долг верующей повелевает ей идти к ксендзу, которого негодные служанки того и гляди заморят голодом. В заключение она прибавила, что не смеет напоминать господам о жалованье, но свято верит в их справедливость.

В поведении панны Валентины тоже замечалась перемена. Видя общее бегство из дома, гувернантка во всеуслышание заявляла, что не бросит Анельку, которую искренне полюбила, но с ее отцом жить под одной крышей не будет.

Пани Матильда, услышав это, только плечами пожала, убежденная не столько в верности супруга, сколько в том, что прелести ученой особы не представляют для него соблазна. Все же она сказала гувернантке, что осенью обе они, вероятно, переедут с детьми в Варшаву, а пока пан Ян редко бывает дома и поэтому панна Валентина могла бы хоть немного умерить свою тревогу.

Таким образом, вопрос остался нерешенным. Но панна Валентина на всякий случай отдала в стирку свое белье. Особенно дурным знаком было то, что гувернантка стала все меньше времени уделять занятиям с Анелькой и главным образом стояла на страже своей невинности. Чтобы рассеяться, она по три раза в день кормила воробьев из окна своей мансарды, испытывая удовлетворение при мысли, что от опасного соблазнителя ее отделяет преграда в несколько комнат и дюжину ступенек.

Между тем свободного времени у Анельки было меньше, чем когда-либо. Правда, уроки продолжались теперь недолго, но их с лихвой возмещали всевозможные задания, которые так и сыпались на девочку и она беспрерывно писала, переписывала и заучивала наизусть. Словно предвидя свой скорый отъезд, панна Валентина целыми ведрами вливала премудрость в голову своей ученицы, очевидно для того, чтобы этого запаса хватило на долгое время.

В результате бедная девочка, которой необходимы были свежий воздух и движение, за несколько дней осунулась и побледнела. В сад Анелька выходила редко, а в ту часть, которая примыкала к дороге, и вовсе не заглядывала. Единственной ее отрадой был Карусик, не отходивший от своей хозяйки ни на шаг. Он сидел рядом с ней возле застекленной террасы, поедал остатки обеда, которые она приносила ему в кармане, выслушивал ее ласковые наставления и, казалось, даже изучал с ней за компанию различные предметы, которые в недалеком будущем, быть может, составят минимум собачьего образования, как теперь — человеческого.

Развлечения, хотя бы просто игра с собакой, были Анельке тем более необходимы, что она, быть может, острее других чуяла надвигавшуюся грозу. На долю ее выпали тяжкие испытания, и даже трудно понять, каким образом ее маленькое сердечко вместило столько горестных переживаний.

В какой ужас приводили Анельку темные круги под глазами матери! Каким ударом были ее жалобы: «У меня кончилась последняя банка солодового экстракта, и неизвестно, когда я получу другую!» Что творилось с девочкой при виде опечаленного отца, чье смятение и тревогу она смутно угадывала!

Чутье подсказывало Анельке, почему недовольны и грубы батраки, почему ушла Кивальская. Окончательно она поняла все, поймав на лету слова одного из конюхов:

— Как же тут работать, когда и люди, и волы, даже земля — и та голодает…

Голодны люди, волы и даже земля!.. Люди могут уйти отсюда, волы, наверное, околеют, но что же будет с землей?.. Неужели ей суждено умереть с голоду?.. Неужели она перестанет родить хлеб и цветы, питать деревья и птиц? Значит, может наступить время, когда опустевшую усадьбу окружат одни почерневшие стебли и голые деревья.

Их земля умрет… Как страшно! Значит, и они все умрут: отец, мать, Юзек, а раньше всех — она сама, чтобы не видеть смерти людей, животных и окружающих предметов.

Когда на землю сошел вечер и только на западе еще узенькой лентой трепетала заря, как трепетало ее объятое тревогой сердце, Анелька забилась в самый темный уголок сада, под старую липу, на которой какая-то птичка жалобно попискивала во сне. Заливаясь слезами, девочка молила бога сжалиться над ее родителями, Юзеком, над батраками, волами и землей. Порой в ее душу закрадывались неведомые раньше сомнения. А вдруг бог ушел в эту минуту куда-нибудь далеко и не услышит ее смиренной мольбы? О, если бы подобные сомнения никогда не пробуждались в детской душе!..

А часы бежали, днем всходило и заходило солнце, ночью неизменно вращалась вокруг Полярной звезды Малая Медведица, эта неутомимая стрелка на часах вселенной. Она двигалась и двигалась, увлекая за собой время, сталкивая сутки за сутками в бездонную пропасть. Она двигалась и двигалась, приближая рассвет того дня, который должен был решить судьбу всей семьи.

Однажды в пане Яне проснулись муж и отец, и он решил написать богатой тетушке, которая, как на беду, была тогда за границей.

В письме он каялся в своих ошибках, признавал, что не раз злоупотреблял добротой тетушки, и умолял ее в последний раз ссудить ему пятнадцать тысяч для уплаты самых неотложных долгов. Расплатившись с кредиторами, он в корне переменит образ жизни: будет работать управляющим, писарем или простым приказчиком на худой конец. Сократив расходы, он через несколько лет не только возвратит дражайшей, почтенной тетушке долг, но сумеет восстановить запущенное хозяйство.

Не очень-то полагаясь на действие своих обещаний, пан Ян попросил жену описать тетушке их бедственное положение и умолять о помощи.

Пани Матильда написала письмо на двух страницах; она рассказала о своей болезни, о докторе Халубинском, к которому тщетно столько лет мечтает съездить, о болезненном Юзеке, о Распайле, о солодовом экстракте и вышедших из моды платьях, об уходе Кивальской и обо всякой всячине, которая, по ее мнению, могла растрогать тетушку. В заключение она предлагала в виде обеспечения послать тетушке закладную на хутор, который сохранился от ее приданого. Хутор, расположенный в нескольких милях от усадьбы, состоял из хаты, ста моргов земли и находился под надзором в высшей степени честного приказчика. Хутор этот до сих пор не заложили и не продали по той простой причине, что не нашлось охотников его купить.

Но атаки на тетушку со стороны жены тоже было, по мнению помещика, недостаточно. Поэтому он позвал Анельку и велел ей написать письмо бабушке.

— Разве я сумею? — спросила, смутившись, Анелька. — Я никогда не видела бабушку и боюсь ее…

Пан Ян догадался, что причиной этого страха были разговоры о тетке, которые они вели с женой в присутствии Анельки. Но, не сочтя отговорку дочери достаточно убедительной, сказал:

— Неужели ты не сумеешь написать письмо?

— Я не знаю, о чем…

— Обо всем. Пиши, что мама больна, папа расстроен, что ты хочешь учиться, но на это нет денег…

— А я вовсе не хочу учиться!.. — прошептала Анелька. — Лучше деньги, которые получает панна Валентина, употребить на хозяйство…

Как пан Ян ни был расстроен, он громко рассмеялся.

— Ты неподражаема в своей откровенности! — воскликнул он. — Если не хочешь обременять родителей, так тем более надо просить у бабушки денег на ученье…

— Да я… не умею просить…

Пан Ян посмотрел на Анельку, и в его взгляде одновременно отразились и недовольство и радость. Он был недоволен тем, что Анелька не способна выручить его в трудную минуту. Радостью же отцовское сердце наполняло то, что наставления его, как видно, не пропали даром. Ведь он всегда твердил ей, что люди их круга только приказывают и требуют, а просить — удел бедняков.

— Видишь ли, девочка моя, — стал он объяснять Анельке, — бабушку мы можем просить, во-первых, потому, что она мне заменила мать, во-вторых, она нам ровня, в-третьих — женщина пожилая, в-четвертых — деньги мы ей вернем. Наконец ее состояние как бы уже наше — ведь когда-нибудь оно непременно перейдет к нам.

Хотя Анелька и привыкла верить отцу, эти доводы ничего не говорили ее сердцу. Не сомневаясь в их справедливости и разумности, девочка не могла побороть чувства отвращения, как это бывает при виде лягушки: хоть и знаешь, что создана она господом богом и приносит пользу, но все же приласкать ее, как птичку, невозможно.

— Так ты напишешь бабушке? — настаивал отец.

— Милый папочка, мне бы очень хотелось, но я не знаю, что писать…

— Напиши, что любишь ее, хочешь познакомиться с ней, — говорил отец, теряя терпение.

— Я ее боюсь…

— Это нехорошо; она наша ближайшая родственница, а родственников надо любить…

— Я знаю…

— Вот видишь! Ладно, я сам продиктую тебе письмо.

Анелька снова почуяла фальшивую ноту в словах отца. Недавно был день его рождения и она должна была написать поздравление под руководством панны Валентины. Но учительница наотрез отказалась ей помочь, заявив, что не станет подсказывать надуманные слова и учить Анельку лицемерию. Если дочь любит отца, она сама сумеет найти нужные выражения.

Анелька сочинила поздравление сама, и оно очень понравилось родителям. Они похвалили поступок гувернантки, одобрили ее взгляды; Анелька радовалась, ибо она чувствовала, что все были искренни.

А сегодняшний разговор с отцом сильно огорчил ее. Никто лучше ее не замечал печали родителей, не понимал, что им грозит какая-то беда; но свои наблюдения девочка затаила в самой глубине души. Выражать открыто свои чувства казалось ей неприличным. Как же так? Неужели она должна поверять кому-то, что у них в имении голодают люди, волы и даже земля, что отец одалживает деньги у Шмуля, а у матери нет солодового экстракта?.. Может быть, ей велят написать еще и о том, как она втайне от всех, заливаясь слезами, беседует с богом?..

Уж не написать ли про отца, что он не только, против своего обыкновения, сидит дома и не пьет вина за обедом, но еще принуждает ее к лицемерию, которое раньше сам осуждал?

Ах, она замечала в доме большие перемены и слышала такое, о чем даже думать страшно… И что это Шмуль болтал о женитьбе отца?.. В их доме, как злой дух, поселилось несчастье: этот незримый дух, как ураган, развеял богатство, разогнал людей, терзал мать и перевернул все вверх дном в сердце отца. Несколько лет назад Анелька видела в лесу поваленные бурей деревья, и от жалости к ним у нее защемило сердце. Если в душе у отца такое же опустошение, то можно его оплакивать, но говорить об этом вслух — ни за что на свете!..

Подобные мысли пришли девочке в голову, когда отец выпроводил ее из кабинета, пообещав после обеда продиктовать ей письмо. Анелька не находила себе места.

Часа в два, когда уже накрыли на стол и родители с детьми сидели на террасе, к дому подкатила бричка, и из нее вылезла низенькая, толстая и подвижная женщина. Лакей доложил господам, что приезжая хочет увидеться с ними.

— Кто такая? — спросил пан Ян.

— Не из простых. Вроде экономки.

— На чем приехала?

— Гайда привез… Ее, и сундучок, и узел с постелью…

— Этот негодяй? — проворчал отец. — Скажи ей, пусть войдет.

Лакей ушел. В сенях звонким голосом затараторила приезжая:

— Сложи, голубчик, вещи пока на полу, а я попрошу господ выслать тебе двадцать грошей. У меня ничего не осталось. Видишь, кошелек совсем пустой… Все деньги истратила по дороге в город…

Хозяева переглянулись с таким видом, будто этот голос был им знаком. Пани Матильда слегка покраснела, а ее супруг нахмурился.

В этот момент на террасу вбежала женщина, одетая по-городскому, в бурнусе и шляпке, но далеко не по моде. Уже на пороге она раскрыла объятия и воскликнула:

— Здравствуйте!.. Здравствуй, Меця!.. А это ваши детки?.. Слава господу богу!.. — Она шагнула вперед и хотела кинуться на шею к пани Матильде.

Но пан Ян преградил ей дорогу.

— Позвольте, — сказал он. — С кем имеем честь?..

Женщина остолбенела.

— Неужто не узнаете меня, пан Ян?.. Ведь я двоюродная сестра Матильды, Анна Стоковская… Впрочем, — прибавила она с улыбкой, — тут нет ничего удивительного, мы не виделись пятнадцать лет… Я успела разориться и, наверное, постарела: работа меня иссушила.

— Это Андзя, Ясек, — сказала пани Матильда.

— Присаживайтесь, — с нескрываемым неудовольствием отозвался пан Ян и указал ей на стул.

— Спасибо, — отвечала приезжая, — но сперва я хочу поздороваться… Меця…

Пани Матильда в сильном замешательстве протянула гостье левую руку.

— Я нездорова… Вот стул…

— Эта красивая девочка — твоя дочурка?.. Обними же меня, деточка, я твоя тетя…

Анельке пришлась по сердцу эта словоохотливая женщина, и она, соскочив со стула, подбежала к тетке, собираясь поцеловать ее.

— Анелька!.. Поклонись гостье!.. — строго сказал отец, останавливая ее.

Анелька присела, с недоумением поглядывая то на отца, то на тетку, по выразительному лицу которой было заметно, что она смущена и расстроена.

— Вижу, — сказала тетка, — что причинила вам беспокойство. Но, бог свидетель, не по своей вине. Я поехала в ваш город, узнав, что у ксендза умерла экономка. А с той поры, как я лишилась состояния, единственная моя мечта — не корпеть хоть на старости лет над шитьем. У какого-нибудь почтенного ксендза (а ваш, говорят, очень хороший человек) я могла бы жить спокойно, на свежем воздухе, и работать экономкой не тяжело. Поэтому, услыхав про это место (может, я вам надоела своей болтовней?), я продала швейную машину, утюг и поехала.

Доехала до плебании, отдала последние гроши еврею, который вез меня. Вхожу и спрашиваю у служанки: «Ксендз дома?» — «Дома», — говорит и показывает на седого старичка. Я его чмок в руку. «Благодетель, говорю, возьми меня в экономки, я из хорошей семьи, работать буду не покладая рук, добро твое беречь». А он отвечает: «Ах, уважаемая, взял бы я тебя, — сдается мне, ты хорошая женщина, — да ничего не могу поделать: еще на той неделе я дал слово одной здешней ключнице, она повалилась мне в ноги и уверяла, что помрет с голоду, если я ее не приму».

— Это Кивальская, наша экономка, — прошептала пани Матильда.

— Шельма баба! — проворчал помещик.

У тетки глаза заблестели от радости.

— Ах, родные мои, — воскликнула она, — если ваша экономка берет расчет, я останусь вместо нее. За ложку похлебки и угол служить вам буду преданно, не как родственница, а как верный пес. К чему мне, несчастной, в город возвращаться?.. Нет у меня ни жилья, ни швейной машины, одним словом, ничего…

Глядя на пана Яна, она с мольбой сложила руки. Но он сухо ответил:

— Экономку мы больше держать не станем. Достаточно нам простой бабы…

— А я разве не простая баба? — спросила тетка. — За чем дело стало? Я могу подметать, постели стелить, корм свиньям задавать.

— Охотно верю, но у меня есть другая на примете, — перебил ее помещик. Он сказал это решительным тоном и таким жестом расправил бороду, что тетка не смела больше настаивать.

— Что ж, на все воля божья, — промолвила она. — Окажите мне хотя бы милость — доставьте меня в город и мужику, что меня привез, заплатите двадцать грошей, у меня нет…

Пан Ян с недовольной миной дал лакею деньги и пообещал тетке отправить ее сегодня же вечером в город.

— Кушать подано, — доложил лакей.

— Зови гувернантку, — приказал пан Ян.

— Я звал, но они пожелали обедать у себя.

— Прошу к столу, — обратился отец к тетке.

— Не хочу стеснять вас, — робко возразила она. — Если позволите, я пообедаю с гувернанткой. Я слышала, у вас живет панна Валентина, а мы с ней старые знакомые…

— Как вам угодно… Гжегож, — обратился он к лакею, — проводи пани в комнату гувернантки.

Когда тетка вышла, пани Матильда сказала мужу:

— Не слишком ли нелюбезно встретили мы Андзю? Она порядочная женщина…

Отец махнул рукой.

— Ах, какое мне дело до ее порядочности? Бедные родственники, моя дорогая, всегда — обуза, а тем более эта: она нас беспрерывно компрометирует…

— Чем?

— Ты меня просто поражаешь!.. Не она ли собиралась идти в экономки к ксендзу? Не она ли без гроша в кармане приехала сюда на лошади Гайды, которому я же еще должен платить? Думаешь, вся деревня теперь не знает, что она — наша родственница? Уж конечно, она раззвонила об этом…

— А нам какой от этого вред?

— Очень большой, — ответил пан Ян с раздражением. — Ее приезд может решить нашу судьбу. Если бы приехали сюда тетка-председательша, дядя-генерал или мой двоюродный брат, Альфонс, в щегольских каретах, мужики говорили бы: «Вот какой у нас пан, с ним нельзя торговаться, а то боком выйдет!» А увидят эту Андзю в каких-то жалких лохмотьях, в грязной телеге, и непременно скажут: «Помещик-то из одного с нами теста, поторгуемся, так уступит…»

— Ты преувеличиваешь, Ясек, — успокаивала его жена.

— Ничуть! — воскликнул он с нетерпением. — Сама увидишь — визит этой нищенки дорого нам обойдется. Нашла время приезжать! Бедные родственники моей жены навещают меня и не платят возчику именно тогда, когда мне необходимо предстать перед мужиками как рыцарю sans peur et sans reproche<Без страха и упрека (франц.).>. Это просто фатально!

Обсудив таким образом этот вопрос, родители вместе с детьми отправились в столовую. Обед прошел довольно уныло, но потом отец немного развеселился. Он увел Анельку с собой в кабинет, сказав, что продиктует ей письмо к бабушке. В кабинете он закурил сигару и, развалившись в качалке, погрузился в мечты.

Посидев немного молча, Анелька заговорила:

— Папа…

— Что, деточка?

— Почему ты не позволил мне поцеловать тетю?

Отец задумался.

— Ты никогда ее не видела, не знакома с ней…

И снова ушел в мечты.

Анелька, подсев к отцу поближе, продолжала:

— А почему ты не хочешь, папочка, чтобы тетя осталась у нас?

— Не приставай ко мне, детка. Мой дом не богадельня для нищих со всего света.

Отец сдвинул брови, словно силясь связать нить прерванных мыслей, а когда это ему удалось, уставился в потолок, пуская дым в глубокой задумчивости.

— Мне кажется, — помолчав минутку сказала Анелька, — что тетя очень бедная…

Отец пожал плечами.

— Бедность не дает права докучать людям, — сухо заметил он. — Пусть трудится…

Вдруг он вскочил, как внезапно разбуженный от сна. Потом сел на кушетку, потер лоб и внимательно посмотрел в лицо дочери.

Выражение ее глаз было серьезно, как у взрослой, она глядела на отца так, словно хотела задать очень важный для нее вопрос.

— Ну, чего тебе? — спросил он.

— Мы хотели писать письмо бабушке…

Отец недовольно махнул рукой.

— Ступай, — сказал он. — Ты не будешь писать бабушке…

И, чувствуя, что ему стыдно смотреть дочери в глаза, отвернулся. Удивительное дело! До сих пор ему ни разу не приходило в голову, что его дети когда-нибудь перестанут быть детьми и будут судить своего отца.

К мучениям, отнимавшим у него покой в последние дни, прибавилось новое: что-то думает о нем Анелька? Он вдруг понял, что у нее есть свои мысли. Мнение жены его не беспокоило, он привык ее обманывать и приучил к пассивной покорности. Но сегодня неожиданно выступило на сцену новое существо, любимое им и любящее, чей светлый и наивный ум бессознательно домогался ответа: почему отец руководствуется в жизни столь различными принципами? Почему сам просит помощи, но не желает помогать другим? Почему он рекомендует бедным трудиться, а сам бездельничает?..

В своих предположениях он зашел, пожалуй, слишком далеко. Анелька не понимала еще, что такое принципы, и не осуждала отца за противоречивость поступков. Она только почувствовала, что отец надевает попеременно две маски и прячет за ними свое настоящее лицо. Тот отец, которого она знала с младенчества и почти до нынешнего дня, это одна маска. Другую маску она увидела сегодня, и тут у нее открылись глаза.

Но где же настоящий отец? Кто он? Тот, кто любит свою тетку-председательшу, или тот, который гонит из дому бедную родственницу? Тот, кто презирает людей, которые не в состоянии заплатить двадцать грошей за бричку, или тот, кто весело и беспечно делает большие долги? Тот, кто сердится на Гайду за потраву, или тот, у кого слуги, волы и земля голодают? Тот, кто целует мать и в то же время позволяет Шмулю в своем присутствии говорить о ее смерти?..

Который же из двух ее отец, любящий ее и Юзека? Тот, кто ежедневно тратит по полтиннику на сигары для себя и никогда не имеет денег на лекарство для матери?

И, наконец, кто эта пани Вейс, которая как-то связана с ее отцом?

Приезд бедной родственницы и проект письма к бабушке оказались подлинным несчастьем для пана Яна. Эти события отворили в душе его дочери дверцу, в которую леденящим вихрем ворвались тяжкие сомнения. Анелька понимала всех домочадцев: и ученую гувернантку, и больную мать, и коварную Кивальскую, и верного Каруся. Только отца она перестала понимать. Он раздваивался у нее в глазах, и она никак не могла разглядеть его истинный облик.

Тетка Анна тем временем успела возобновить знакомство с панной Валентиной и, позабыв о холодном приеме в доме родственников (ей не могло прийти в голову, что ее приезд будет иметь влияние на исход переговоров с мужиками), весело болтала. Уныние и злопамятность не были свойственны ее натуре.

— Ох, моя милая, — говорила она, — нужно верить в предзнаменования… У меня, к примеру, на одной неделе два предзнаменования было. Один раз снилось мне, будто вся я, извините, завшивела. Ого, думаю, значит, настал в моей жизни решительный час. Хотя, признаться, в сны я не верю. Вши означают удачу. А ведь я всегда только о том и молила бога, чтобы он послал мне на старости лет место экономки у какого-нибудь почтенного ксендза. Поэтому я вмиг догадалась, что на днях непременно выйдет мне такое место. И знаете, пани, я даже рассказала обо всем пану Сатурнину и принялась искать покупателей на мою швейную машину, стол, утюг и остальную рухлядь.

— А не приснилось ли вам заодно, что это место достанется другой? — с иронической улыбкой спросила гувернантка.

— Дайте докончить… Так вот, значит, сказала я пану Сатурнину, что не сегодня-завтра уезжаю, потому что снился мне сон, а он — вроде вас, тоже капельку маловер, поднял меня на смех: «Сон может обмануть, не погадать ли вам для верности?» А я ему на это: «Смейтесь, смейтесь, а я и вправду погадаю…» И попросила одну старушку: она три раза подряд карты раскладывала, и выходило все одно: благоприятное известие от блондина и опасаться брюнетки…

— Блондин-то кто же?

— Да почтенный ксендз — седой как лунь…

— А брюнетка? — приставала панна Валентина, не переставая смеяться.

— Понятно, ваша негодная ключница, — ответила тетка.

— Она?.. Брюнетка?.. Да она скорее шатенка!

Тетка покачала головой.

— Ой-ой! Вы с паном Сатурниным — два сапога пара, словно друг для дружки созданы!

— Как он поживает? — спросила гувернантка, краснея.

— Здоров, и живется ему недурно. Все вас вспоминает.

— Он?.. Меня?.. — воскликнула панна Валентина, пожимая плечами.

Тетушка понизила голос:

— Э, не будьте такой разборчивой! Он молод, хорош собой, получает уже четыреста рублей жалованья… А как его все уважают! Ведь он просто гений! Умен, как философ, и к тому же танцует прекрасно… Раз, когда я с ним танцевала вальс…

— Вы еще до сих пор танцуете?

— Я? — спросила тетка, тыча себя пальцем в грудь. — Да мне еще сорока нет, меня не годы состарили, а работа. Вот пожить бы у какого-нибудь почтенного ксендза…

— Что, пан Сатурнин по-прежнему много читает? — перебила ее гувернантка.

— Целыми возами книги глотает, верите ли, панн! Он частенько заходит ко мне попить чайку и почитать вслух, а как он читает, с каким выражением, без запиночки! Я ему часто говорю: «Вы бы отдохнули, — ведь уже хрипите!» А он: «Рад бы, но (и тут он всегда громко вздыхает)… но некому теперь заменить меня, нет панны Валентины…»

— Ах, перестаньте! Я терпеть не могу комплиментов, к тому же сочиненных тут же на месте! — возмутилась гувернантка.

Тетка обиженно посмотрела на нее.

— Честное слово, — она ударила себя в грудь, — я ничего не сочиняю! Он всякий раз, как встретит меня, спрашивает про вас…

— Он, должно быть, забыл, что я вовсе не красавица…

— А на что вам красота?.. Он преклоняется перед вашим умом! Послушайте, что я вам еще скажу: раз, когда он мне уж очень надоел своими воспоминаниями, я сказала ему прямо: «Женились бы вы на ней, и делу конец, а то все уши нам прожужжали пустыми разговорами». А он в ответ: «Да разве она пойдет за меня?» И лицо у него сделалось такое жалостное, верите ли, пани, что я чуть не расплакалась. Тут меня словно осенило: глянула я ему в глаза, вот как вам сейчас, похлопала по плечу и говорю: «Дорогой мой, хоть вы и не верите в предчувствия, но помяните мои слова: я еще дождусь места у какого-нибудь почтенного ксендза, а вы с ней поженитесь…» Так ему и сказала, моя милая…

— А он что? — спросила панна Валентина.

— Он?.. У него лицо было точь-в-точь, как у вас сейчас…

Панна Валентина вскочила из-за стола.

— Я вижу, вы только о том и думаете, как бы устроиться к ксендзу да людей сватать…

Тетка обняла гувернантку и спросила, заглядывая в ее потупленные глаза:

— А разве я плохо сватаю?.. Разве у меня не легкая рука?.. Плутовка вы, панна Валентина!

В этот момент тетке сообщили, что лошади поданы и вещи ее уже увязаны.

— А где господа? — спросила она. — Мне хотелось бы увидеться с ними и поблагодарить…

— Ясновельможный пан спит, а пани нездорова, — ответил лакей.

Такое пренебрежение глубоко огорчило бедную родственницу. У нее задрожали губы.

— Нечего сказать, хорошо вас родня принимает… — заметила панна Валентина.

— Э, я на них не в обиде! Они господа, а я простая швея. Сами теперь расстроены своими делами, нет у них ни времени, ни средств помогать другим, не до того им!

Она поцеловала красную как кумач панну Валентину и, пройдя через заднее крыльцо во двор, направилась к телеге.

Вдруг навстречу ей из-за угла выскочила Анелька и, схватив ее руку, горячо поцеловала, шепча:

— Я всегда буду вас любить, тетя!..

Та от неожиданности залилась слезами.

— Благослови тебя бог, деточка! — проговорила она. — Ты истинный ангел!..

Но девочка уже убежала, боясь, как бы ее не увидели.

В тот вечер панна Валентина накрошила воробьям двойную порцию хлеба. Убедившись, что поблизости никого нет, она оперлась на подоконник и запела, фальшивя:

Расскажите вы ей, цветы мои,

Как от любви я страдаю…

Относилось ли это к той, которая сватала ученую деву пану Сатурнину? Это так и осталось неизвестным.

Пение, напоминавшее скорее кашель, чем излияния влюбленной души, поразительно не гармонировало с настроением окружающих. Хозяин дома, прежде такой веселый, был печален; самая жизнерадостная из домочадцев, Анелька, тоже грустила: зато та, чьи уста до сих пор раскрывались лишь для резких замечаний да наставлений, пела. Из этого видно, что в мире радость никогда не умирает. Погаснув в одном сердце, она вспыхивает в другом.

Глава шестая

Корчма Шмуля

Было воскресенье. Над дорогой, обычно почти безлюдной, клубилась пыль, поднятая множеством телег и ногами набожных прихожан, шедших домой из костела. Временами нельзя было различить ничего, кроме серого неба да белесого тумана, который поднимался вверх, как дым пожарищ. Когда же пыль относило ветром в сторону, на дороге виден был длинный ряд повозок, телег, пешеходов. Порой на зеленом фоне полей мелькала белая лошадь, или чья-то плахта белела среди темно-коричневых сермяг, или алым пятном горел бабий платок рядом с темно-синим сюртуком. И эта живая цепь все время двигалась. Где вилась она змеей, где была прямая как стрела, а где рассыпалась в беспорядке на отдельные звенья и, наконец, впадала в образовавшийся на дороге затор, как ручей впадает в пруд. В этом месте уже не видно было красок окружающей природы — только желтела солома, серели доски телег да сливались в пеструю массу коричневые сукманы, желтые шляпы, женские платки и юбки ярчайших цветов.

Ветер разносил далеко стук колес, крики мужчин, визгливые голоса женщин, конское ржанье. Толчея эта происходила около большого белого строения с гонтовой крышей. Навес над входом поддерживали четыре довольно массивных столба, суженные кверху и книзу, а посредине — бочкообразные. Это была корчма, которую арендовал Шмуль, и здесь люди подкреплялись на обратном пути из костела.

У корчмы телеги стояли вплотную, так что задевали друг друга осями, и дышла одних втыкались в решетки других. Лошади, у которых к мордам были подвешены торбы с сечкой, изгибали шеи и, нетерпеливо двигая губами, тщетно силились дотянуться до корма и утолить голод. Те, которым больше повезло, совали морды в стоявшие перед ними возы и с наслаждением жевали чужое сено. Один гнедой мерин с облезлой спиной хотел последовать их примеру и, соблазненный запахом сена, все время пытался повернуть голову к стоявшей сбоку повозке. Но мерин этот, кривой на левый глаз, тыкался не в сено, а в морду сердитой лошаденке, и та визгливо ржала, прижав уши, и кусала бедного инвалида.

В довершение всего голодных и раздраженных лошадей атаковал рой мух. Надоедливые насекомые облепили им веки, морды, ноздри, и несчастные жертвы все время трясли голосами, били копытами в землю и хвостами отгоняли мух, что им, однако, плохо удавалось. Только привязанный впереди всех мерин, у которого от старости под глазами образовались глубокие впадины, а от тяжких трудов облезли бока и дугою согнулись передние ноги, стоял смирно, как будто дремал. Быть может, снились старику ясли, полные чистого овса, или то счастливое, быстро пролетевшее время, когда он жеребенком бегал на воле по сочной траве выгона и ластился к молодым кобылам, к которым он — увы! — в зрелом возрасте утратил всякий интерес.

В сенях и корчме полно было людей. Несколько девушек, выглядывая из дверей, пересмеивались и заигрывали с парнями, стоявшими снаружи, а те хватали их за руки и пытались вытащить из корчмы, подальше от бдительного ока матерей. Справа, у печи, разместились на лавке и стояли вокруг бабы. Слева и напротив входной двери за длинными столами сидели на скамьях мужчины. Между ними затесалась только одна женщина, вызвав этим дружное возмущение всех остальных, — разбитная, крикливая солдатка.

И посреди комнаты, где сесть было негде, тоже толпились люди, а в правом углу, за барьером, находилась буфетная стойка. Тут девушка-полька разливала водку, а жена Шмуля в черном атласном, но сильно заношенном платье подсчитывала, сколько с кого следует.

Всё здесь, и вещи и люди, носило на себе отпечаток переходной эпохи. Тут можно было встретить молодежь, всецело покорную обычаям и воле старших, и наряду с этим парня, который, развалясь, курил грошовую папиросу, пуская дым прямо в нос какому-нибудь почтенному хозяину. Среди соломенных широкополых шляп мелькали уже и картузы. Наряду с зелеными водочными стопками на столах попадались и граненые рюмки на высоких ножках — для сладких наливок и арака. Между пивными бочонками и бутылками с водкой стоял давно не чищенный самовар, а на нем — большой чайник с отбитым носиком.

Мужчины были в традиционных «сукманах», опоясанных широкими ремнями, или длинных кафтанах с роговыми пуговицами, без поясов, а некоторые даже в куртках и брюках темно-синего сукна. Женщины носили платочки или кисейные чепчики, синие сукманы с медными пуговками или городские кофты. Одни до сих пор еще, как в старину, выходя из костела, несли свои башмаки в руках, другие сразу обували их и не снимали до самого дома.

В этой толчее ни пальто управляющего, ни бурка эконома не производили ни малейшего впечатления. О помещике говорили мало, — больше о войте, солтысах или о собственных делах. Кое-где пьяные целовались со слезами, выжатыми из глаз скверной разбавленной водкой, или кто-нибудь из деревенских хозяев, подбоченясь, напевал куме:

Каська за печь, Мацек — за нею…

А чаще всего и громче всего слышалось:

— Ваше здоровье, кум!

— Пейте с богом!

Из корчмы в сени тянуло крепким запахом табака, пота и водочного перегара. Летела пыль. В шуме, напоминавшем жужжание пчел в улье, выделялся по временам крик веселого пьяницы, лежавшего на заплеванном полу между скамьей и буфетной стойкой:

— Ой, да дана!

Увидев его в таком состоянии, унизительном для человеческого достоинства, одна из сидевших у печки деревенских женщин сказала соседке, одетой по-городскому:

— Свиньей надо быть, а не мужиком, чтобы так валяться!

— Не впервой мужикам на полу валяться, — вмешался какой-то красноносый крестьянин в сером кафтане.

— Вот еще! Мой Юзик не стал бы ни за что! — перебила его женщина, одетая по-городскому.

— Что там ваш Юзик! — буркнул красноносый и рукой махнул. Потом устремил мутные глаза на стойку.

— Нет, вы погодите, кум, послушайте, — затараторила женщина, видимо стремившаяся походить на «городских». — Когда мой Юзик еще учился в школе, приезжает он раз домой, и, как только стал на пороге, я к нему прямо от горшков кинулась. Хочу обнять, а он, золото мое, как от меня шарахнется! «Не видите, что ли, мама, что на мне чистенький мундир?» — «Вижу, сынок». — «Ну, так не надо за него грязными руками хвататься, а не то он ни к черту не будет годиться!» Я ему говорю: «Так скинь мундир, сынок, чтобы я могла тебя обнять». А он: «Да у меня, матуля, и рубашка хорошая, вы ее запачкаете…»

— Ох, задала бы я своему, если бы он мне такое ляпнул! Показала бы ему мундир! Кровью он бы у меня умылся! — воскликнула женщина с рюмкой в руке.

— Ну, и что же вы, кума? — осведомилась другая, косоглазая.

— Вот слушайте, сейчас вам все расскажу. Говорю я, значит, Юзику: «Ладно, сынок, я сейчас умоюсь». А он достает из сумки, что висела у него через плечо, мыло в серебряной бумажке и подает мне. Верите ли, когда умылась я этим мылом, от меня так пахло, что даже перед людьми совестно было…

Бабы слушали, качая головами, и одна отозвалась:

— Видно, зря ты хлопца посылала в школу! Иной панский ребенок и батраку не всегда скажет такое, как твой Юзик матери отрезал.

— Что правда, то правда! Не стоит их в школу посылать! — поддержали ее другие бабы.

— Да вы погодите, кума, послушайте! — возразила рассказчица. — Будь у меня другой сын, я бы его не посылала, но Юзик… Ого! Ходили мы с ним как-то в плебанию, и его преподобие дал ему книжку, где по-латыни напечатано, — так читал он по ней без запинки и его преподобию потом все объяснил, что и как там написано. Ксендз даже ахнул и говорит: «Если бы я в молодые годы так знал по-латыни, я ничего бы не делал, только в потолок плевал».

В эту минуту к мужику с мутными глазами протолкалась женщина. На голове у нее вместо платка был пестрый передник, завязанный под подбородком.

— Ну, Мацек, пойдешь ты наконец домой или нет?

— Отвяжись, псякрев! — проворчал мужик, отпихивая ее локтем.

— Нету у тебя ни жалости, ни совести! Целый день готов сидеть в корчме и проклятую водку хлестать! Скоро будешь, как Игнаций, валяться под лавкой всем добрым людям на смех! Опомнись ты, хоть раз меня послушайся!

Мужик подошел к стойке и взял рюмку водки.

— Мацек! Мацей! — умоляла его жена. — Опомнись ты!

— На, лакай! — ответил муж, сунув ей в руки рюмку.

— Видали? — обратилась жена к стоявшим поблизости. — Я ему толкую, чтоб не пил, а он еще и меня угощает!

— Угощает, так пейте! — посоветовал кто-то.

— А что ж! И выпью! Не выливать же, раз плачено!

В другой группе стоял какой-то взлохмаченный мужик с красными, как у кролика, глазами. Подошедшая жена протягивала ему свою рюмку с недопитой водкой.

— И давно у вас эта беда с глазами приключилась? — спросил у него сосед в расшитом кафтане.

— Пятый день, кажись, — ответил тот.

— Неправда, — вмешалась жена. — В будущую среду как раз неделя минет.

— А лечите чем-нибудь? — поинтересовался мужик в шапке.

— Э… какое там лечение… — начал было лохматый.

— И что зря плетешь? — опять перебила его жена. — В ту пятницу ему овчар пеплом глаза засыпал — только один раз, а в будущую пятницу опять придет и чем-то помажет.

— И помогло?

— Жгло, как огнем, и гноя много вытекло, но, кажись, еще хуже стало…

— Ну и дурень! — рассердилась жена. — Раз он тебе гной выгнал, значит уже лучше. Если бы этот гной в глазах остался, ты бы ослепнуть мог…

За самым большим столом крестьянин в сапогах из некрашеной кожи умасливал другого, лысого, с красивым лицом и длинными седыми усами:

— Одолжили бы вы мне, Войцех, три рубля! После жатвы верну вам три рубля и пять злотых да водочкой угощу.

— Могу дать сегодня два рубля, а после жатвы вы мне отдадите три, — ответил лысый, нюхая табак.

— Нет, вы дайте три, а после жатвы получите три рубля и пять злотых.

— Этак не выйдет.

— Ну, три рубля, пять злотых и… еще курицу дам впридачу.

— Не согласен! — упрямился лысый.

— Ну, хотите три рубля, пять злотых, курицу и… полтора десятка яиц?

— Три десятка, тогда согласен, — объявил лысый. — И водку ставьте.

Они ударили по рукам.

— Эй, Войцех! — окликнул лысого один из соседей за столом, молодой крестьянин в синей куртке. — А вы когда-нибудь пьете на свои?

— Дурак я, что ли, чтобы шинкарю карман набивать? — огрызнулся лысый.

— Ну, а на чужие пьете ведь?

— Что поделаешь! Шмуль хоть и еврей, а ему тоже жить надо, и его господь бог создал.

— Мацек! — вопила баба с передником на голове. — Оторвись ты хоть раз от рюмки, иди домой, а то ребятишки там одни, пожар могут наделать…

— Вы, кум, велите кровь себе пустить — сразу от глаз оттянет, — советовал кто-то взлохмаченному мужику.

— Ой, да дана! — орал валявшийся под лавкой.

— Что ж, прощай, Малгося! Чтобы батьке твоему угодить, пришлось бы мне или стать конокрадом, или водкой тайно торговать, — говорил красивый парень стоявшей в дверях девушке.

— Войцех, ваше здоровье!

— Пейте на здоровье!

— Давай поцелуемся, Ян! Отсохни у меня руки и ноги, если я хотел такое на тебя наговорить… Но как начал он меня присягой стращать — пришлось сказать. Поцелуемся!.. Отстрадал ты свой срок в тюрьме, но это ничего. Ты помни: Иисус Христос тоже муки принял, хотя и не воровал… Поцелуемся, брат!..

— А я вам скажу: лучше у еврея деньги занимать, чем у Войцеха… Мастер он людей обирать!

— Подождите, кума, вот приедет мой Юзик из школы, так он вам все объяснит толком, лучше всякого писаря! Это такой хлопец — ого!

— Ой, да дана!

Такие обрывки разговоров слышались в душной корчме. А девушка за стойкой все наливала водку в рюмки, а жена Шмуля в черном атласном платье все писала счета.

Вдруг на лавку, что против двери, вскочил один из деревенских хозяев, и люди вокруг него закричали:

— Тише! Слушайте!

— Что такое? Второй раз будем проповедь слушать? — бросил один из парней.

— У Гжиба, видно, от долгого сидения ноги затекли, захотелось их размять!

— Тише там, хлопцы! — кричали соседи Гжиба.

— Братья! — начал Гжиб. — Тут все свои… есть и не свои, но это не беда. Своим я напомню, что на святого Яна нам с паном надо подписывать договор насчет леса. Об этом деле у каждого своя думка: одни согласны, а другие нет. И обращаюсь я к вам, братья, затем, чтобы мы все дружно что-нибудь одно постановили и за одно стояли.

— Не подписывать! Не подписывать! — прокричал Мацек, которого жена силой тащила к двери.

Корчма загудела от хохота.

— Чего смеетесь? — спросил Мацек. — Ведь всякий раз, как мы какую-нибудь бумагу подписывали, приходилось платить… то на школу, то на волость.

— Толкуй с пьяным! — бросил кто-то.

— И вовсе я не пьян! — рассердился Мацей, отталкивая жену.

Гжиб продолжал:

— Кум Мацей, конечно, немного того… под хмельком, но он сказал умное слово. Я тоже вам советую: не спешите подписывать. Лучше подождать. Кто выждать сумеет, тот всегда больше возьмет. Помните, хозяева, как вы пять лет назад хотели с паном договориться? Просили мы тогда по одному моргу на хозяйство, а он не давал. Через два года давал уже по два морга, а теперь дает три…

— Кто же согласится на три! — раздался одинокий голос.

— Если даст четыре, тогда уступим…

— И пяти мало!

В другом конце корчмы выступил новый оратор.

— Люди! Думается, мне, что Юзеф не дело говорит…

— Вот как!

— Это почему же не дело?

— А вот почему: что в руках, то мое, а что еще не в руках, то не мое! Правда, нам что ни год сулят всё больше, да, может, через год уже и трех моргов не дадут — кто его знает? Пан сейчас идет на уступки, потому что ему нужно лес продать. Ну, а если лес сгорит? Или пан все имение захочет продать? Новый-то помещик, может, и ни единого морга нам за лес не даст. Юзефу легко говорить «ждите!» — у него и так земли тридцать моргов. А нам-то досталось всего по десяти, и дети у нас взрослые, — женятся, так чем мы их наделим? Что же, я хлопца своего в лес отправлю листья жрать? Ему не лес, а земля нужна да хата.

— А разве вы не хотели бы получить заместо трех четыре морга? — спросил Гжиб.

— Ясно, хотел бы, — согласился его противник.

— Ну, если хотите четыре, так надо выждать.

— Послушайтесь меня, люди! — крикнула жена того мужика, у которого болели глаза. — Не подписывайте!

— Ишь ты! И бабы туда же!

— Заткни глотку, ведьма, не твое дело!

— А чье же? — еще громче закричала женщина.

— Да разве твой помер уже, что ты за него тут горло дерешь?

— Много он понимает! — возразила жена. — Вы меня послушайте, у меня ума больше, чем у всех вас.

— Вот погодите, кума, вернется из школы мой Юзик, тогда вы с ним умом померяйтесь! — подала голос из-за печки женщина, одетая по-городскому.

— Тише там, бабы! Разверещались, холера их возьми!

На лавку влез лысый Войцех и закричал:

— Соглашайтесь, пока не поздно! Будет у каждого свой кусок земли, а теперь много ли вам проку от того, что ваша скотина на чужой земле бродит? Лучше своя полоска, чем…

— Побойтесь бога, Войцех! Ведь у вас на ногах мои сапоги!

— Как же это так? — спрашивали вокруг.

— Заложил я их ему за рубль, а он в них ходит!

— Ну и сквалыга!

— Берет проценты, да еще в чужих сапогах хочется ему щеголять.

Сконфуженный Войцех слез с лавки и, погрозив кулаком, вышел из избы.

Встал Гайда, мужик огромного роста, на голову выше всех.

— И я вам говорю — ждите! — начал он, стукнув по столу кулаком. — Мы знаем, каково нам сейчас, пока еще есть у нас права на лес, да не знаем, как будет, когда каждому дадут два-три лишних морга, — и уж тогда к лесу и сунуться не смей…

— Э, если и подпишем, все равно в лес дорогу нам не закажут, — возразил сторонник договора с помещиком. — А вот если появится тут немец со своими людьми да начнут они по табели справляться и командовать: «Этой дорогой езди, а той — нельзя», — вот тогда нам всем солоно придется!

— Ничего, и немцу руки укоротим, — сказал Гайда.

— Ой, не укоротите, нет! — отозвался крестьянин из чужой деревни. — Вот у нас рядом немец объявился, сразу в бумагах стал копаться да землемеров привозить, и пришлось мужикам половину скота продать. А когда его лесник, тоже немец, застал в лесу Шимона. Мазурка и Шимон с ним поспорил, немец недолго думая всадил в него заряд, как в зайца, так что из Шимона потом целых три месяца дробь лезла.

На середину корчмы выскочила баба, одетая по-городскому.

— Люди, пожалейте вы и себя и меня, вдову! Ничего не решайте без моего Юзика. Как только приедет, он такой вам совет даст — ахнете! Вот какой хлопец!

— Эй, хозяева, договаривайтесь лучше со своим паном, а то как бы он вам шваба не посадил на шею! — предостерегал крестьянин из другой деревни.

— Он сам хоть и поляк, а не лучше шваба! — возразил Гайда сердито. — И одевается не по-людски, всегда на нем одежа белая либо какая-то клетчатая, и баба его все только по-швабски болтает. Что с ним, что без него — нам один толк! У других панов мужик хоть лекарство иной раз получит, когда болен, или книжку ребятишкам подарят. А этот еретик и заработать человеку не даст. Меня в усадьбу никогда не зовут — и слава богу, я других вожу и на хлеб себе зарабатываю, а те, кто на пана работает, денег никогда не видят…

— Ну, ну… не так уж он плох, бывают хуже, — вступился кто-то из сторонников соглашения.

— Он, хоть бы и хотел, никакого вреда мужику сделать не может, потому что никогда его в усадьбе нет…

— Вранье! — запальчиво перебил Гайда. — Вот у меня по его приказу свинью застрелили, такую и за тридцать рублей не купишь. А на прошлой неделе, когда его девчонка, Янельця, подошла к моей хате и подарила моей Магде ленту, он так на нее рассердился, как будто это не лента, а целое поместье… Эх! — заключил он уже вполголоса, садясь на место, — детишек его мне жаль, особливо девчонки, а не то я бы ему показал!

Из двери за стойкой появился Шмуль и с улыбкой раскланялся на все стороны.

Гжиб обратился к нему:

— А вы как скажете, Шмуль, — подписывать нам с помещиком бумагу или нет?

— Это уж как хозяева хотят, — дипломатически ответил арендатор.

— А кто, по-вашему, прав — я или те, кто хочет подписывать сейчас?

— И вы, Юзеф, правы, и они правы. Каждый делает так, как ему выгодно.

— А вы подписали бы?

— Что же вы думаете, Юзеф, для меня это новость — подписывать? Ого, сколько раз в день я всякие бумаги подписываю!

— Знаем. А согласились бы подписать, чтобы за три морга…

— Какие три! Четыре! — зашумели вокруг.

— И четырех мало!

— Вам думается, что четыре морга слишком мало, — сказал Шмуль, — а помещику — что это слишком много. Каждый хочет того, что ему выгодно.

— Значит, подписали бы? — допытывался неумолимый Гжиб.

Но еврей и на сей раз не дал решительного ответа. Он сделал шаг вперед и, заложив одну руку за пояс, а другой помахивая, словно отбивая такт, сказал:

— Смешной вы человек, Юзеф! Каждый у меня спрашивает, что я бы сделал, как будто на всем свете у меня одного есть голова на плечах! Пан спрашивает, вы спрашиваете. А я… Будь у меня ваша земля, я бы рассудил, согласиться или не согласиться на четыре морга. Будь я помещик, я бы прикидывал: дать или не дать вам по четыре морга? А потом сделал бы так, как моя выгода требует. И вы так делайте!

Гжиб опять влез на лавку.

— Братья! Ради того чтобы между нами навсегда было полное согласие, подпишем с паном договор… только по пяти моргов.

— Мой не подпишет! — крикнула жена красноглазого.

— Дай ты ей в морду, Ян! Чего она за тебя отвечает?

— Он… мне… в морду? — еще громче заорала женщина. — Ах, так! На, получай! Вот тебе!.. Марш домой, нечего с этими пьяницами связываться! — И, выкрикивая это, она колотила мужа по затылку, пока не вытолкала его в сени.

— Подождите, люди добрые, вот Юзик мой приедет, он вам посоветует, — все твердила женщина в городской одежде, но ее никто не слушал.

Проголодались ли мужики, или надоело им спорить, только они гурьбой повалили из корчмы. Все стали запрягать, выкатывать телеги на дорогу и отъезжали один за другим. Не прошло и четверти часа, как в большой опустевшей корчме остались только Мацей с женой, оба сильно навеселе, да спавший под лавкой пьяница. Служанка за стойкой убирала рюмки, а жена Шмуля все писала, писала…

Шмуль ушел к себе в каморку, написал карандашом на клочке бумаги: «Хотят по пяти моргов» — и велел мальчику отнести эту записку пану в усадьбу. Сам же стал собираться в дорогу.

— Ты куда? — спросила у него жена по-еврейски.

— Съезжу к немцу. Он, наверное, купит имение. Если столкуюсь с ним, будет у меня мельница.

— Уж если пан ее не построил, так немец и наверное не построит, — возразила жена. — Ничего у тебя не выйдет.

— Так, может, не стоит ехать?

— Нет, все-таки поезжай… Попытайся.

Глава седьмая

Пан Ян мечтает, а Гайда удивлен

Получив записку Шмуля: «Хотят по пяти моргов», пан Ян сразу понял, в чем дело, и почувствовал, что стоит на краю той пропасти, о которой еще несколько дней назад и думать не хотел. Его кинуло в жар, в первое мгновение даже дух захватило, но затем он с удивлением убедился, что утрата всех иллюзий еще не самое страшное.

И с этой минуты мечты пана Яна приняли иное направление, они перешли в область, правда, менее определенную, но зато обширную и благоприятную, где ничто не стесняло их полета.

Сперва он почувствовал что-то вроде обиды на Шмуля за дурные вести, но вместе с тем лишний раз убедился, что этот человек ему предан. Затем он вспомнил о своей прислуге и дворне и решил, что расплатится со всеми из тех денег, которые получит от продажи имения. Он ничуть не склонен был обижать своих слуг, да это и не входило в его расчеты.

Он подумал об Анельке — и поскорее отогнал мысль о ней… Потом о жене и Юзеке. Не хотелось думать о том, в каком положении очутилась сейчас его семья. Он твердил себе, что это временно, что они не пропадут, им поможет тетушка. Только бы она поскорее вернулась…

Он думал о доме, совсем недавно отремонтированном заново, доме, где он в прежние времена так шумно веселился с гостями… О лесах, в которых охотился, обо всех этих землях, которые давали ему почетное положение в обществе… А теперь оно пошатнется!.. И, наконец, это имение принадлежит жене, она принесла его ему в приданое, и оно должно было перейти к их детям! Тетка, тетка выручит, она все уладит! А мужикам поделом, пусть будет у них новый помещик, раз они такие жадные дураки, двуличные и несправедливые. Узнают они, кого лишились и что натворили из-за своего упрямства!

Жажда мести и надежда на тетушку были так сильны, что очень скоро отвлекли пана Яна от мыслей об утрате имения и о будущем его семьи.

Но оставалась Анелька, его славная дочка, уже почти взрослая. Какая участь ждет девушку без приданого, без образования?.. И она так любит сад, свою комнату… Что она подумает об отце? Она так верила ему…

В глазах пана Яна Анелька как бы олицетворяла всю семью, еще не знавшую, какое зло он ей причинил. Анелька все почувствует, все поймет и свои чувства выразит так, как только она умеет: один лишь взгляд, краска в лице — и вопрос.

«Гувернантке я не откажу», — сказал себе пан Ян и утешился так, как будто нашел спасительный выход. Гувернантка должна была служить чем-то вроде щита, которым он заслонился от чувства вины перед Анелькой.

О том, что планы его рушились и придется продать имение, он никому и не заикнулся. Напротив, за ужином был веселее обычного и только старался не смотреть на Анельку. Однако ночь он провел плохо: его даже как будто лихорадило. Вероятно, оттого что нервы у него сильно развинтились, ему в полусне чудилось, что он падает со страшной высоты. При этом движения его ничем не были связаны, голова не кружилась, он чувствовал только, что под ногами нет опоры. Заглушенные душевные терзания иногда дают себя знать в виде символических снов.

Ах, если бы совесть человеческая болела, грызла, жгла! Нет, она только копошится где-то в глубине незаметным червячком тоньше волоска. И человек начинает щипать себя, стучать ногами, передвигать мебель. Ему кажется, что такими грубыми способами он спугнет червяка. Вот и прошло все! Но вслушиваешься в себя, а там, в глубине, уже снова что-то скребется и ни на миг не переставало скрестись.

Людям не от мира сего, занятым отвлеченными идеями и анализом значительных явлений жизни, утрата обремененного долгами имения может показаться пустяком. Но для пана Яна это было великое несчастье. Не раз в осеннюю слякоть, возвращаясь с бала или визита, он с удовольствием думал о своем теплом, роскошно обставленном доме, где забудутся холод и усталость, и с нетерпением вглядывался в темноту, ожидая, когда впереди замелькают огни в окнах и залают во дворе собаки. Иногда он по дороге из города с тревогой спрашивал себя, какой сюрприз ждет его дома, не случилось ли чего с женой и детьми. Впрочем, такие тревоги посещали пана Яна крайне редко. Он любил городскую жизнь, смену лиц и развлечений, не в его привычках было сидеть в деревне и киснуть. Но сейчас, когда все было потеряно, он с горьким сожалением думал о своих комнатах, о парке и пруде, об Анельке и даже о странностях жены и болезни Юзека.

Такие-то кошки скребли на душе у банкрота. Приходили и всякие другие мысли, еще более жестокие… Но пан Ян не давал им принимать четкую форму, стараясь думать о другом, и таким образом обрел бы относительный душевный покой, если бы где-то глубоко внутри не копошился тот червяк, чьи томительно-медленные и неутомимые движения невозможно было ни ускорить, ни остановить.

Сегодня утром пан Ян был бледен и имел усталый вид. За завтраком ему сказали, что один из конюхов задержал лошадей Гайды за потраву. Тут пан Ян немного оживился и стал разглагольствовать на тему о бессовестности мужиков.

Через некоторое время слуга доложил, что пришел Гайда. Помещик вышел на крыльцо и застал там Анельку. Девочка с боязливым любопытством поглядывала на великана, у которого выражение лица было скорее смущенное, чем грозное.

— Ну, что? — начал пан Ян. — Опять твоим лошадям полюбилась моя пшеница?

— Сейчас я вам, ясный пан, всю правду скажу, как оно было, — отозвался мужик, кланяясь ему до земли. — Когда солнце взошло, велел я моей девчонке попасти лошадей у дороги, там, где поле под паром гуляет. А эти разбойники повернули, да и пошли в пшеницу. Они еще, может, и ни одной травинки не успели щипнуть, как прибежал ваш конюх и забрал их. Так оно и было, вот умереть мне на этом самом месте!

Мужик мял шапку в руках, но смело смотрел в глаза пану Яну, а тот иронически усмехался.

— Ну, — заговорил он наконец, — слыхал я, что вы уже не соглашаетесь обменять лес на землю?

Гайда почесал у себя за ухом.

— Хозяева говорят, что за это надо получить с вас, вельможный пан, хотя бы по пяти моргов на двор, — сказал он.

— Да вы, я думаю, и всё взяли бы, если бы я захотел отдать?

— Если бы вельможный пан дал, так и взяли бы…

— Ну, а я не такой жадный и у тебя не все возьму… Дашь только три рубля конюху, который твоих лошадей в пшенице поймал.

— Бога побойтесь! Целых три рубля? — вскрикнул Гайда.

— Не хочешь, так в суд подавай, — сказал помещик.

— Пан! Досуг ли мне по судам таскаться? Меня евреи наняли, надо сейчас в город ехать, а лошадки у вас. Смилуйтесь, пан, уступите…

— А вы мне уступаете? Вот требуете по пяти моргов земли за сервитутный лес…

Гайда молчал.

— Ну, скажи сам: ты-то меня пожалел бы, уступил?

— Ничего мне не надо, пусть будет, как было до сих пор.

— Значит, тебе выгоднее, чтобы все осталось по-старому?

— Ясное дело, выгоднее. Не велика польза от леса, а все ж и дровишек немного есть, и скотина летом прокормится, и никому за это ничего не платишь. А за землю — чем больше ее, тем больше изволь платить в волость.

— Видишь, как ты хорошо свою выгоду понимаешь! Так уж позволь и мне свою понимать, и отдай конюху три рубля, если тебе лошади нужны.

— И это ваше последнее слово, пан? — спросил Гайда.

— Последнее. Кто знает, может, в будущем году тут уже будет хозяйничать немец — этот за потраву с вас последнюю рубаху снимет.

Гайда полез за пазуху и дрожащими руками достал кожаный кошелек.

— Э, пусть будет немец, все равно! С меня уж и вы, ясный пан, последнюю рубаху сняли… Получайте! — Он положил на скамейку три рубля. — А моей девчонке я ребра пересчитаю, будет помнить…

— Вот, вот, правильно, посчитай ей ребра как следует, пусть знает, что чужого трогать нельзя! — со смехом сказал помещик.

Он кликнул конюха и, отдав ему три рубля, велел отпустить лошадей Гайды. Затем ушел в комнаты.

Когда он скрылся за дверью, Гайда погрозил ему вслед кулаком. И Анелька, все время не сводившая с мужика глаз, увидела, каким страшным стало его лицо.

«Пересчитаю ребра моей девчонке, — мысленно повторила она его слова и вся задрожала. — Бедная Maгда!»

Мысль об участи Магды не давала Анельке покоя. Надо было спасать ее. Но как?

На помощь матери нечего было рассчитывать — у матери не найдется сейчас трех рублей, которые нужно вернуть Гайде, чтобы его смягчить. Может, пойти к отцу?

Но она вспомнила, как отец принял бедную тетку, вспомнила его последние слова — ведь он только что подстрекал Гайду избить Магду! — и отказалась от мысли идти к отцу. Инстинкт ей подсказывал, что отец только посмеется над ее сочувствием Магде.

Направо от крыльца, за парниками, находились службы: амбары, хлева и конюшни. Туда и пошли Гайда с конюхом за лошадьми. «Через несколько минут он вернется домой и будет бить Магду! Что-то она сейчас думает?» — волновалась Анелька.

Она перешла через двор, свернула налево, за парники, и побежала к забору, который тянулся до самой дороги. У забора девочка остановилась, поджидая Гайду. Ее волновал и предстоящий разговор с ним, и грозившая Магде опасность, и, наконец, страх, что ее может здесь увидеть отец.

Наконец она услышала дробный стук копыт и тяжелые шаги мужика. В ограде одна планка была надломлена. Анелька прошла, отодвинув ее в сторону, перебралась через канаву, заросшую крапивой, обстрекав себе при этом руки и ноги, и загородила Гайде дорогу. Она была рождена для того, чтобы приказывать, — а шла просить.

Увидев ее, Гайда остановился и угрюмо глянул в побледневшее личико и испуганные синие глаза помещичьей дочки.

— Хозяин! — вымолвила Анелька едва слышно.

— Чего? — отрывисто спросил Гайда.

— Хозяин, вы не будете бить Магду, правда? Не будете?

Мужик даже отшатнулся.

— Послушайте меня… пожалуйста! Она такая маленькая, а лошади такие большие, как же она могла с ними управиться? Она мне по плечо… А ручки у нее какие, вы видели? Где же ей было такими ручками удержать лошадей? И она, наверное, их боится… Если бы от меня лошадь убежала, я бы только плакала, и больше ничего… Магда, может, и гналась за ними, да… А если бы лошадь ее лягнула копытом, она бы ее, наверное, убила…

На лице Гайды читалось удивление, граничившее с испугом. Взгляд, голос, каждый жест Анельки выражали такую силу чувства, что грозный великан растерялся.

— Не бейте ее! — просила Анелька, протягивая к нему сложенные руки. — Вы такой сильный, а она слабенькая. Если вы крепко ее схватите, так можете задушить! Как она боится вас теперь! Сидит, должно быть, у окна и прислушивается, не идете ли… И плачет, и трясется вся… Что же ей делать? Лошади виноваты, а ее будут бить… За что?

— Анелька! Анелька! — донесся из сада голос панны Валентины.

Анелька на миг замолкла и чуть не с отчаянием оглянулась. Но вдруг, словно осененная счастливой мыслью, торопливо достала из-за ворота золотой медальон и сняла его с шеи.

— Вот смотрите, Гайда… Это божья матерь… она золотая и освящена в Риме. Это мамин подарок… Она стоит дорого, очень дорого, гораздо больше трех рублей. Мама мне ее подарила и велела носить всю жизнь. Но вы ее возьмите, только не обижайте Магду!

Эта маленькая девочка, сжимавшая в руках медальон, настолько выросла в глазах мужика, что он снял шапку, словно перед ним стоял ксендз со святыми дарами, и, глубоко тронутый, сказал:

— Спрячь, паненка, свой святой образок. Я же не нехристь какой-нибудь, такими вещами не торгую.

— Анелька! Анелька! — звала панна Валентина.

— А Магду бить не будете?

— Не буду.

— Наверное нет?

— Боже упаси! — Гайда ударил себя кулаком в грудь.

— И никогда?

— Никогда не буду малых ребят бить, чтобы господь меня не покарал.

— Анелька!

— Ну, так до свиданья. Спасибо вам! — И, отступив к забору, Анелька послала ему воздушный поцелуй.

Мужик стоял и смотрел ей вслед, пока не затих шорох в кустах. Затем он перекрестился и забормотал молитву. Эта минута увела его назад в прошлое, вспомнилось первое причастие, и сильнее застучало сердце. Он был растерян, как человек, на глазах у которого свершилось чудо.

Опустив голову и все еще держа шапку в руке, он медленно зашагал домой и скрылся за поворотом. Душа народа — огонь под гранитом.

Глава восьмая

Двойное бегство

Как мы уже знаем, сердце панны Валентины, хотя и несколько высохшее, не окончательно умерло. Она еще лелеяла в нем мечту о серьезном и мыслящем человеке, который когда-нибудь встретится на ее пути и теплым чувством вознаградит ее за все то горькое, что было в ее жизни.

Кроме того, в сердце этой добродетельной и просвещенной особы звучала и другая человеческая струна: окружающая природа вызывала в ней смутное волнение. Удивление Анельки, заметившей, что панна Валентина не любит ни собак, ни цветов, ни птиц, затронуло в душе ее воспитательницы эту струну, и гувернантка стала кормить воробьев, слетавшихся стаями к ее окну.

Эти прекрасные, хотя и слабые порывы были завалены грузом принципов, вернее — формул, касавшихся послушания и приличий, грамматики и географии, презрения к аристократам, выполнения человеком своего долга и так далее и так далее.

Впрочем, если бы какие-либо события достаточно сильно растрясли груду этого бесполезного хлама, они могли бы хоть на время произвести переворот в психике панны Валентины. Вернее говоря, это был бы не переворот, не глубокие перемены в характере, а некоторое размягчение души, делающее жизнь приятнее.

И такие события наступили. Первым из них было лето, которое разнеживает всех и будит мечты, а у людей с высоко развитым интеллектом вызывает склонность к платонической любви. Вторым событием был приезд пана Яна: этот красивый мужчина имел славу волокиты и казался панне Валентине демоном, который только и ждет случая покуситься на ее невинность. Наконец, последним обстоятельством, сильнее всего взбудоражившим панну Валентину, оказался рассказ тетушки Анны о пане Сатурнине. Это был давнишний знакомый гувернантки, но в городе, где столько мужчин, она обращала на него мало внимания. Сейчас же, в своем одиночестве и возбуждении, она уже склонна была видеть в пане Сатурнине свой идеал.

И вот под влиянием всех этих причин — лета, близости опасного соблазнителя, любви далекого пана Сатурнина — в сердце панны Валентины началось брожение.

Уже несколько дней она скучала, сидя за книгами, ей надоели ее повседневные обязанности. Она предпочитала кормить воробьев или бесцельно блуждать взором по саду, вместо того чтобы давать Анельке уроки житейской мудрости и хороших манер. Немало волновал панну Валентину и вопрос, что с нею будет через каких-нибудь две-три недели. Она догадывалась, что дела пана Яна накануне краха. Ей хотелось уехать куда-нибудь, бежать от чего-то, а иногда, наоборот, ускорить события — словом, совершить нечто необычайное.

И центром этого микрохаоса бесцветных мечтаний и вялых порывов стал скромный уездный чиновник, пан Сатурнин. Панна Валентина была ему благодарна за то, что он ее не забыл, жалела его, ибо он, по-видимому, страдал от любви, уважала за верность и уже готова была полюбить за то, что он мужчина — и, разумеется, мужчина начитанный и мыслящий. Панна Валентина полагала, что ради человека, чья любовь выдержала столько испытаний (каких именно, она не могла припомнить), женщина может пойти на жертвы и уступки.

Готовясь к этим жертвам, она стала чаще смотреться в зеркало и украсила шею черной бархоткой. Она старалась также усвоить себе милую беспечность и резвость, столь пленяющие мужчин, напевала порою и даже, гуляя по саду, пробовала гоняться за бабочками и махать ручками над каким-нибудь цветком — разумеется, когда ее никто не видел.

От природы панна Валентина была далеко не робкого десятка, но старалась, как того требует женственность, всего бояться, особенно же гнусного соблазнителя, пана Яна. Она стремилась окружить свое сердце барьером целомудрия, даже превратить его в крепость, оставив, однако, между фортификационными сооружениями этой крепости одну безопасную лазейку, в которую войдет верный, нежный и любящий книги Сатурнин. В мечтах она иногда рисовала себе, как идет по улице, положив руку на рукав его черного пиджака и вперив взор в его реденькие бакенбарды, — и вдруг, встретив пана Яна, отшатывается от него, как от ядовитой змеи.

А после такого взрыва отвращения честной женщины к развратителю она рисовала себе трогательную и даже потрясающую картину борьбы, какую придется вести с ним, моменты своей слабости — и победу, которой она добьется, собрав последние силы. Так мечтала панна Валентина — и жаждала борьбы, поражений и побед. К несчастью, пана Яна, видимо, занимали больше обед, отдых, сигары (не говоря уже о денежных делах), и он не давал жрице науки никаких поводов для борьбы, проявления женской слабости и триумфов.

Под влиянием таких грез панна Валентина вела себя довольно странно. В иные дни не выходила к обеду. Однажды за ужином все время упорно укрывала свои прелести за большим медным самоваром. Нередко она всю ночь до утра не гасила у себя свет и серьезнейшим образом обдумывала вопрос, следует ли позвать кого-нибудь на помощь. Все это она проделывала в искреннем убеждении, что за равнодушием и молчанием пана Яна скрываются гнусные намерения, и, пуская в ход все свое убогое воображение, пыталась предугадать возможные последствия его атаки. В то, что атака будет, она верила так же горячо, как нищий сапожник, купив на последние гроши лотерейный билет, верит, что ему достанется самый крупный выигрыш.

«Как же может этого не быть?» — думала она.

Между тем пан Ян, придя к заключению, что поместье ускользает у него из рук, решил все же не лишать Анельку гувернантки. Он намеревался объяснить панне Валентине, что невыплаченное за три месяца жалованье она скоро получит и впредь ей будут платить аккуратно, а затем просить ее, чтобы она, невзирая на возможные перемены в их жизни и даже временные затруднения, не оставляла Анельку.

Как раз в то время, когда Анелька выбежала за ограду парка, чтобы поговорить с Гайдой, панна Валентина вздумала задать ей какой-то новый урок и пошла ее искать. Она обошла пруд, заглянула под каштан и, наконец, стала громко звать свою ученицу:

— Анелька! Анелька!

Анелька не появлялась, но вместо нее взорам удивленной гувернантки предстал пан Ян. Он шел к ней плавной походкой, с той приветливой и меланхолической улыбкой, какая обычно предшествует заявлению должника, что он не может уплатить в срок, или просьбе о новой ссуде.

Однако панна Валентина, поняв эту улыбку совсем иначе, испугалась не на шутку. Она осмотрелась по сторонам: они с паном Яном были одни в запущенном уголке сада над самым прудом.

Гувернантка задрожала. На лице ее резче, чем всегда, стали заметны выступающие скулы. Она решилась умереть, если этот развратитель кинется на нее. Но вот как ей быть, если он упадет к ее ногам? Этого она еще не знала.

— Панна Валентина, — начал пан Ян, стараясь придать своему голосу мелодичность, — я вот уже несколько дней ищу случая поговорить с вами…

— Это мне известно! — громко и хрипло отозвалась она, уничтожающе глядя на него.

— Известно? — переспросил пан Ян и, бросив на панну Валентину взгляд, от которого у нее кровь застыла в жилах, шагнул ближе.

— Не подходите! Я вам запрещаю…

— Это почему же? — спросил пан Ян с расстановкой.

— Не подходите! Я сейчас могу на все решиться! — И она посмотрела на заболоченный прудок, куда, громко квакая, прыгали испуганные их громкими голосами лягушки.

— Что с вами, панна Валентина?.. Право, я ничего не понимаю! — сказал пан Ян в полном недоумении.

Гувернантка в этом вопросе узрела доказательство своей победы, но победа показалась ей слишком скорой и мало ее радовала. Кровь бросилась ей в голову, и панна Валентина разразилась вдохновенной речью, словно вообразив, что ее слушает, скрываясь за ивняком, верный Сатурнин:

— И вы еще смеете спрашивать, что со мной? Вам это неясно? Вы не понимаете, что для порядочной женщины значит ее честь? Вы все еще меня не понимаете после стольких доказательств моего презрения к вам?

— Но позвольте… подумайте, пани…

— Я уже достаточно думала! — прервала она запальчиво. — Вы полагаете, что остаться верной своему долгу легко даже для таких людей, как я? Что это дается без борьбы? О, как вы ошибаетесь! Говорю это вам смело, потому что борьба меня закалила. Рассудок и сознание долга заглушили голос крови, тогда как вы…

— Панна Валентина, вы заблуждаетесь!

— Насчет ваших намерений? О нет!

— Но я хотел…

— Какое дело мне до ваших прихотей! Я женщина независимая и ценю свой…

— Дайте же мне сказать… Умоляю вас…

— Мне знакома и эта уловка! Вы всегда пускаете ее в ход там, где не надеетесь на легкую победу…

— Какого черта… Да что вам в голову взбрело? Неужели вы думаете…

— Я думаю, что вы пришли ко мне с гнусными предложениями, такими же, как те, которые в свое время заставили бедную Зофью уйти из вашего дома…

— Полноте, моя милая! — перебил пан Ян, уже рассердившись. — Зофья, которой вы так сочувствуете, была, во-первых, горничная…

— Ха-ха! — трагически засмеялась панна Валентина. — Для людей вашего круга гувернантка немногим выше горничной. Вы на всех смотрите…

Пан Ян окончательно вышел из себя:

— Извините! Вы забываете, что Зофья была молода и хороша собой… С вами же я хотел побеседовать вовсе не о молодости и красоте, а… о моей дочери.

Панна Валентина схватилась обеими руками за голову и зашаталась, как пьяная. Через минуту она взглянула на пана Яна глазами раненой змеи и прошипела:

— Попрошу дать мне лошадей. Я сейчас же уеду из этого дома!

— Ну и уезжайте себе хоть на край света, скатертью дорога! — крикнул пан Ян, взбешенный тем, что одна из его последних надежд рушилась — и таким нелепым образом!

Да, бывают случаи, когда даже слава покорителя сердец оказывается человеку во вред!

Панна Валентина бежала по саду так стремительно, что, зацепившись за куст, разорвала оборку платья. Влетев в свою комнату наверху, она склонила голову на руки и зарыдала.

Положение было ужасное. Конечно, панна Валентина желала посрамить насильника и защитить свою девичью честь, но она рассчитывала, что все произойдет самым достойным и благородным образом. Разъяснив соблазнителю, как безнравственно его поведение и в какую пропасть он хочет столкнуть ее, доказав ему, что она — женщина строгих правил и не из тех, кто сходит со стези долга, она намеревалась в конце концов… простить его.

«Любовницей вашей я никогда не стану, — хотела она сказать напоследок, — но могу быть вам другом и сестрой».

И после этих слов, которые он должен был выслушать со стыдом и смирением, она осталась бы в его доме, еще усерднее занялась бы Анелькой и даже его больной женой, записывала бы приход и расход, ведала кладовой и кухней. Разумеется, только до тех пор, пока стосковавшийся Сатурнин, по совету тетушки Анны, не сделает ей предложения.

Да, такой выход возможен был бы, если бы она имела дело с человеком благородным. А пан Ян оказался настоящим мерзавцем и, выслушав ее самые затаенные мысли, решился затем отрицать свои намерения. Ах, как она сожалела о своей несдержанности! Как подвел ее этот взрыв откровенности, шедший от чистого сердца! Не умнее ли было бы, вместо того чтобы наставлять пана Яна, выслушать сперва, что он скажет? Не лучше ли было бы с ледяной усмешкой отвечать иронией на его восторженные признания?

Панну Валентину не трогало то, что он назвал ее немолодой и некрасивой. На этот счет она не питала никаких иллюзий. Но ее бесило то, что пан Ян поймал ее в ловушку, которую она сама же себе расставила. Женщина может видеть в ком-нибудь опасного соблазнителя, но ей неприятно, когда он узнает об этом, а еще неприятнее, когда он, разыгрывая удивление, отрицает свои гнусные намерения.

Панна Валентина умылась, причесалась, побрызгала на себя одеколоном и, громадным усилием воли сдерживая внутреннюю дрожь, пошла вниз, к супруге пана Яна.

Больная была сегодня спокойнее обычного и читала какой-то роман. Рядом на высоком стуле сидел Юзек, играя коробочкой от пилюль.

Панна Валентина оперлась рукой на стол и потупив глаза сказала:

— Я пришла проститься. Сегодня… сейчас уезжаю от вас.

Больная посмотрела на нее, от удивления даже раскрыв рот, потом заложила страницу и сняла с одной руки перчатку — пани имела обыкновение и дома носить перчатки.

— Que dites-vous, mademoiselle?<Что вы говорите, мадемуазель? (франц.)> — спросила она не своим голосом.

— Я сегодня уезжаю от вас.

— Но что такое? Вы меня пугаете… Что случилось? Вы получили известие о болезни… или о чьей-нибудь смерти? Или, может, кто-нибудь из прислуги вас обидел?

В эту минуту в комнату вошла Анелька.

— Angelique, as-tu offense mademoiselle Valentine?<Анжелика, ты чем-нибудь обидела мадемуазель Валентину? (франц.)> — спросила у нее мать.

— Не знаю, мама… Я пришла сразу, как только панна Валентина меня позвала, — в замешательстве ответила Анелька.

— Ах ты невежливая девочка! — рассердилась мать. — Demande pardon a mademoiselle Valentine!<Попроси прощения у мадемуазель Валентины! (франц.)>

— Она ни в чем не виновата! — вступилась учительница. — Меня другой человек выжил из этого дома…

— Значит, мой муж? Ясь?

— Пани! — с волнением воскликнула Валентина. — Не спрашивайте меня ни о чем, умоляю вас! Окажите мне последнюю милость — распорядитесь, чтобы мне как можно скорее подали лошадей… Прощайте…

И она вышла, а за нею Анелька.

— Неужели вы хотите от нас уехать? — спросила девочка удивленно, догнав гувернантку.

Панна Валентина остановилась.

— Бедная моя детка, чувствую, — я не сделала для тебя всего, что должна была сделать, но… это не моя вина! Меня тревожит твое будущее… Я хочу оставить тебе кое-что на память. Подарю тебе книжечку, куда я записывала главнейшие правила, которые надо соблюдать в жизни… Поклянись же, что ты никому этой книжечки не покажешь…

— Клянусь…

— Любовью к матери? И ее здоровьем?

— Да.

— Ну, так пойдем ко мне.

Они пошли наверх. Здесь панна Валентина достала из ящика туалетного стола красную, довольно потрепанную записную книжку и отдала ее Анельке.

— Учись… Читай это… И не забывай кормить моих пташек, которые прилетают сюда на подоконник. А главное — учись… — говорила она, целуя Анельку в губы и в лоб. — Ты иногда меня огорчала, но меньше, чем другие дети… о, гораздо меньше! И я тебя люблю, хотя воспитали тебя из рук вон плохо… Ну, а теперь ступай себе… Будь здорова! Книжечку мою читай не после развлечений, когда ты будешь весела, а только тогда, когда тебе будет тяжело… Читай и набирайся ума!

Анелька ушла, прижимая к груди книжечку, как талисман. Каждое слово уезжавшей наставницы она воспринимала как священный завет. Она не плакала громко, но из глаз ее текли слезы, а сердце сжималось в железных тисках грусти.

Решив спрятать книжечку в безопасном месте, она достала из тумбочки у постели белую картонную коробку, где уже хранились кусок серебряного галуна с гроба бабушки, перышко канарейки, которую сожрал кот, и несколько засушенных листьев. Сюда же Анелька уложила и дар панны Валентины. При этом она машинально раскрыла потрепанную книжечку и на обороте первой же страницы увидела написанные карандашом, уже полустершиеся слова:

«Всегда думай прежде всего о своих обязанностях, а затем уже об удовольствиях».

И пониже:

"В среду отдано в стирку:

сорочек 4

сорочек ночных 2".

Час спустя панны Валентины уже не было в доме. Она уехала, увозя все свои пожитки и расписку на пятьдесят рублей, которые пан Ян обязался уплатить через неделю.

Мать Анельки расхворалась и лежала в постели. Отец за обедом ничего не ел и велел Анджею заложить коляску. Около четырех он вошел в спальню жены и объявил, что ему необходимо ехать в город.

— Помилуй, Ясь! — сказала пани слабым голосом. — Как ты можешь сейчас оставить нас? Мне во всем доме не с кем будет слова сказать… Прислуга ведет себя как-то странно… Я и то уже хотела тебя просить, чтобы ты после святого Яна нанял других людей.

— Наймем, не волнуйся, — ответил муж, не поднимая глаз.

— Хорошо, но пока ты оставляешь меня одну! Мне нужна горничная, какая-нибудь пожилая и степенная. О гувернантке для Анельки я уже не говорю — ты, конечно, привезешь с собой кого-нибудь?..

— Хорошо, хорошо, — повторял пан, беспокойно переступая с ноги на ногу.

— Malheureuse que je suis!..<Какая я несчастная!.. (франц.)> Не понимаю, что это за дела не дают тебе усидеть дома, да еще в такой момент? Я уже все глаза выплакала. Привези для Юзека пилюли, а для меня солодовый экстракт… И потом хотелось бы знать, могу ли я надеяться, что ты свезешь меня к Халубинскому. Я чувствую, что он…

— Ну, до свиданья, Меця! — перебил, не дослушав, муж. — Прежде всего мне нужно уладить самые неотложные дела, а потом уже потолкуем и о поездке твоей в Варшаву.

Пан Ян ушел к себе в кабинет, заперся там и стал выгребать из ящиков письменного стола разные документы. Он был очень расстроен и нервно вздрагивал от малейшего звука за дверью. Он успокаивал себя мыслью, что еще вернется домой, но другой голос, потише, где-то в глубине души шептал ему, что он уезжает отсюда навсегда. Он внушал себе, что дела требуют его отъезда, а этот внутренний голос твердил, что он бежит от грозы, которую навлек на головы своих близких. Он пытался уверить себя, что скрывает от жены продажу поместья только потому, что щадит ее, а совесть подсказывала, что он попросту обманщик.

О том, что пану Яну придется продать имение, доподлинно знал Шмуль, догадывалась вся прислуга в усадьбе, подозревали и крестьяне. Одна только жена его, которой, собственно, принадлежало это имение, ничего не знала и не предчувствовала катастрофы. Таков был результат неограниченного права распоряжаться всем ее имуществом — права, которое она дала мужу в день свадьбы. Женщине ее круга, молодой и прекрасной, не подобало самой заниматься делами и даже что-нибудь понимать в них. Да и как можно было подозревать мужа в том, что он все промотает!

Странная это почва, на которой семена беспредельного доверия порождают нищету!

У пана Яна было множество светских талантов: он одевался по моде и был образцом элегантности, умел с большим остроумием и тактом поддержать разговор в обществе, обладал тысячью других достоинств, но он, как ребенок, играл с огнем, не думая об опасности, а наделав пожар, сбежал.

Уезжал он не потому, что решился бросить детей, довести до отчаяния жену и всех их оставить без куска хлеба, — нет, он, как всегда, хотел просто избежать неприятностей. Утешать и успокаивать семью, смотреть в глаза прислуге и дворне, видеть, как новый хозяин вступает во владение поместьем, — словом, выступать в роли банкрота — нет, это было ему не по вкусу.

«Здесь, на месте, я им ничем не помогу, — думал он, — и только сам потеряю спокойствие, которое мне сейчас всего нужнее. Не лучше ли, избежав сцен, все уладить в городе, придумать, куда переселить жену, и тогда обо всем ей написать? Если дурные вести придут вместе с хорошими, то бедняжку не будет мучить забота, куда ей деваться, когда усадьбу займут другие…»

Соображения, несомненно, дельные, тем не менее пан Ян был расстроен. Он чувствовал, что во всем этом есть какая-то фальшивая нота. Быть может, следовало остаться с женой и детьми, потому что женщине, к тому же еще больной, трудно будет одной, без совета и помощи? И что скажет Анелька?

Притом этот собственный уголок так дорог его сердцу, так надежен, так нравится ему! Сколько раз он пятнадцать лет назад в этом кабинете проводил целые часы с женой! Липа за окном была тогда гораздо тоньше и не такая ветвистая. Из окна видна была сверкающая на солнце гладь пруда, а теперь ее заслоняют кусты. Вон там, под каштаном, — тогда он еще не был такой трухлявый — постоянно гуляла Анелька на руках у няни. В длинном синем платьице, белой слюнявочке и чепчике она была похожа на куклу. И часто, увидев отца в окне, протягивала к нему ручонки…

А сколько гостей гуляло по этим дорожкам! Казалось, стоит всмотреться получше — и увидишь в саду след развевавшихся здесь женских платьев. И, если вслушаться хорошенько, кто знает — не зашумят ли в воздухе давно отзвучавший смех, шутливые и нежные слова и замирающие вздохи влюбленных?

Ах, как здесь хорошо! Каждая пядь земли — книга оживших воспоминаний… А он уезжает отсюда навсегда! Отныне дорогие тени, блуждающие по дому и саду, станут страшными призраками и будут пугать чужих людей.

А что будет с ним? Ведь человек состоит как бы из двух половин: одна половина — это его дом, поле, сад, а другая — он сам. Если дерево, вырванное из земли, засыхает, — что же будет с ним, оставляющим в этой усадьбе навеки самую прекрасную часть своего прошлого?.. Он уйдет в мир, станет совершенно другим, новым человеком. Улиткой, у которой сорвали со спины ее раковину, и ей приходится в муках создавать себе другую. Будет ли эта новая удобнее или хотя бы не хуже прежней?..

Никому не ведомо, сколько души в деревьях, в стенах. И мы не слышим, как откликаются неодушевленные предметы, когда мы прощаемся с ними навсегда.

Стук колес отрезвил пана Яна. Он схватил чемодан и вышел, не оглядываясь.

На крыльце встретилась ему Анелька.

— Ты уезжаешь, папа?

— На несколько… На какие-нибудь сутки, не больше, — сказал он, целуя ее.

Губы девочки были холодны.

Пан Ян сел в коляску. У него было такое чувство, словно через мгновение дом рухнет и погребет под собой всех, кто оставался в нем.

— Трогай!

— До свиданья, папа!

— Анджей, поезжай!

Лошади рванулись с места, так тряхнув коляску, что пан Ян ударился головой о спинку сидения. Скоро дом скрылся из виду. Мимо летели уже службы. Проехали по аллеям. Вот они, его поля, незасеянные, запущенные… Опять стал виден сад, мелькнула крыша дома, окно в мезонине, у которого стоит сейчас Анелька. И вот уже все осталось позади. Пан Ян вздохнул с облегчением.

— Слушай-ка, мой милый, — сказал он кучеру, — натягивай получше вожжи, а то лошади у тебя головы понурили, люди могут подумать, что это какие-то извозчичьи клячи!

Потом он закурил сигару — и пришел в отличное настроение. Жена, Анелька, призраки прошлого, все осталось там, позади. Ох!.. Только не оглядываться!..

Прохожие кланялись. Перед хатой, стоявшей у самой дороги, молодая мать забавляла маленького сына. Увидев коляску, она посадила ребенка на одно колено и, притопывая, запела:

Едет пан на коне, гоп, гоп!

А мужик за паном следом, топ, топ!

При виде этой семейной идиллии пан Ян улыбнулся с искренним удовольствием. Над ним светило солнце и парил жаворонок, поля вокруг дышали жизнью. Только там, далеко за холмом, за садом, оставался дом без хозяина, а в окне мезонина Анелька смотрела вслед отцовской коляске, казавшейся уже не больше жука.

Вырванный зуб не болит. Беглец не чувствует горя покинутых им людей.

Глава девятая

Тревога в деревне. Гайда пугает воробьев

На другой день после отъезда пана Яна Юзеф Гжиб зашел в корчму за водкой. Он застал здесь жену Шмуля, еще более обычного молчаливую и задумчивую, и самого Шмуля, который, вымещая свое раздражение на служанке, ругал ее за рюмку, разбитую еще на прошлой неделе, и не ею, а кем-то из посетителей.

Как только Гжиб переступил порог, Шмуль с иронической усмешкой обратился к нему:

— Ну, хозяин, радуйтесь! Будет у вас новый помещик…

— Что ж, может, и будет, — отозвался Гжиб, сразу помрачнев.

— Поставят теперь в деревне и винокурню и мельницу…

— А нам они ни к чему. Это вам, Шмуль, на руку: вы же хотели арендовать мельницу.

Шмуль вскипел:

— Эта мельница так будет моя, как лес — ваш! Эх, дурни, сами на себя беду накликали…

— Какую беду? — спросил встревоженный Гжиб.

— А вы не знаете? Пан все имение продает немцу, и тот сказал, что аренду сразу у меня отберет, а на будущий год и из корчмы выгонит.

— Так то ж вас, а нам что за дело?

— И вам солоно придется: немец уже дознался, что вы не имеете права пользоваться и половиной того, чем пользуетесь.

— Ну-у…

— Вот вам и «ну»! Тут никаких «ну», тут есть документ, табель. Пан вам дал волю, потому что у него не было денег, чтобы держать лесников да полевых сторожей. И вы делали, что хотели, да еще потребовали с него за лес по пяти моргов. Ну, а теперь… черта с два! Не получите и двух моргов!

— Увидим! — проворчал Гжиб. — Если шваб нас вздумает обижать, мы за себя постоим…

— Не он вас обижать будет — это вы прежнего пана обижали, а новый только свое возьмет. Привезет комиссара, начальство… И пусть только кто из вас у него лишнюю веточку сломит в лесу — засадит в острог, и все. И поделом вам… сами виноваты! — заключил Шмуль.

— Да мы же не хотели…

— Не хотели? В то воскресенье вы, Юзеф, громче всех кричали, что не надо соглашаться, а если соглашаться, так только на пять моргов. И ведь как уговаривал вас Олеяж! Вот это умный мужик, а у вас разума ни на грош…

Гжиб был расстроен. Он хотел купить четыре бутылки водки, но, услышав такие вести, купил только три и, возвратясь домой, обошел всех соседей и передал им то, что услышал от Шмуля.

Мужики сокрушались или облегчали душу бранью и угрозами. Были, однако, и такие, которые считали, что это выдумал Шмуль, чтобы склонить их к соглашению с помещиком.

Но уже на другой день даже самые стойкие оптимисты пали духом. С самого утра из губернского города приехали немцы — целых трое — и стали осматривать деревню. В усадьбу они не зашли, зато обследовали весь лес, речку и крестьянские поля.

Как только их увидели в деревне, за ними увязалась толпа мужиков, баб и ребятишек. Но немцы не обращали на них никакого внимания.

— Ой, не к добру это! — говорил один из мужиков. — Наш пан, когда к нему приставали, только серчал иногда, а эти шароварники все гогочут да шушукаются — должно быть, смеются над нами…

— А не перекрестить ли кого из них шкворнем?

— Боже тебя упаси! Не видишь, дурень, какие трубы они при себе носят? И замахнуться не успеешь, как он тебя на месте уложит!

Когда немцы уехали, даже не заглянув в корчму, мужики, посовещавшись, решили отправить депутацию в усадьбу. Выбрали троих самых почтенных хозяев: Гжиба, который в воскресенье отговаривал других от сделки с помещиком, а теперь переменил мнение, Шимона Олеяжа, с самого начала советовавшего подписать договор, и Яна Самеца, того лохматого с колтуном, которым командовала жена, — его выбрали потому, что земли у него было больше, чем у всех в деревне.

Гжиб и Олеяж были на сходе, а Ян отсутствовал: он в это время сидел дома и по приказу жены укачивал ребенка. К нему направились оба депутата, а за ними еще несколько мужиков и множество баб.

Олеяж объявил лохмачу, что они идут в усадьбу мириться и что общество выбрало делегатом и его, Яна, как человека степенного. В заключение он спросил:

— Ну как? Пойдете, кум?

Ян молча встал, пошел в чулан и вынес оттуда новехонький кафтан. Но не успел он натянуть один рукав, как жена подняла крик:

— Это еще что! Ты, мокроглазый (у Яна все еще болели глаза), куда собрался? Я тебе покажу подписывать договоры! Садись и качай Зоську!

Толпа безмолвствовала, в окна и дверь с любопытством заглядывали бабы. А Ян стоял, не зная, на что решиться: надевать кафтан в рукава или скинуть его с плеч.

Видя, что он колеблется, жена схватила валек и давай колотить им мужа.

— Ах ты мокроглазый, растрепа, старый хрыч! Думаешь, взял молодую жену только для утехи! Ну-ка, садись к люльке! Хотелось тебе детей, так вот и качай!

И она все колотила его, наскакивая то спереди, то сзади.

Волосы свесились Яну на лоб. Мужик молча откинул их, натянул кафтан — и вдруг, поплевав на ладони, как хватит жену по голове, как начнет таскать! Господи, что тут было! Платок полетел в угол, валек — на лежанку, да так, что два горшка грохнулись с нее на пол.

— Перестаньте! Будет вам, Ян! — кричали женщины.

— Бейте, кум, валяйте, пока не взмолится! — советовали мужики.

Ян ничьих советов не слушал и действовал по своему разумению. Изрядно отделав жену, он напоследок пнул ее сапогом в бок и швырнул в угол. Потом застегнул кафтан, опоясался, надел новую шапку и сказал хладнокровно:

— Ну, куманьки, пойдемте в усадьбу, раз такое вышло решение.

Мужики только головами качали и шептали друг другу:

— Старый-то каким хватом оказался!

— Да, есть еще сила в руках!

— Ого! Он корец пшеницы может под мышкой унести!

Делегаты ушли, а бабы остались. Жена Яна, лежа на полу, причитала заунывно и певуче:

— Ой, матерь пресвятая Ченстоховская, что ж это такое творится? Видели, кумы? В моего старика бес вселился! Четыре года колотила я его — и он ни разу не пикнул, во всем меня слушался, а сегодня так осрамил перед людьми! Ой, и зачем я, несчастная, на свет родилась!

— Правда твоя! — сказала одна из соседок. — И мне было бы обидно, если бы мой на пятом году меня бить начал.

— Ой, жаль мне тебя, бедную, — утешала пострадавшую другая баба. — Мужик, хоть и самый тихий, все равно что волк: волк смирен, покуда человечьего мяса не отведает. А уж коли Ян сорвался — будет тебя теперь лупить каждый божий день.

По дороге в усадьбу три депутата зашли к Гайде, который только что вернулся с работы (он занимался извозом), и рассказали ему все от начала до конца.

Гайда от ужаса даже руками всплеснул.

— Ах, еретик! Псякрев! — воскликнул он. — Третьего дня он содрал с меня за потраву три рубля, последние, не на что было хлеба купить девчонке, и она у меня сидела на одной холодной картошке. А теперь всю деревню в такую беду ввел!

— Кому-кому, а вам, кум, без него легче будет, — вставил Олеяж.

Гайда нахмурился.

— Мне что? Меня не пан, меня мои лошадки кормят, — пробурчал он.

— А может, еще все к лучшему обернется, — сказал Гжиб. — Попросим пани, чтобы она за ним послала, и подпишем договор. Хоть бы три морга — все лучше, чем ничего, да еще немец в придачу.

— Что правда, то правда, — подтвердил Гайда. — У меня пять моргов, а если прибавится три, так будет целых восемь: вот уж тогда человек может на панское не зариться.

— То-то вот! Говорил же я вам в воскресенье, что надо подписать! А вы тянули, покуда дело не сорвалось. Теперь все головы потеряли, мечутся в страхе. Ну, что хорошего? — сказал Олеяж.

Гайда рассердился.

— Не одним нам, и ему тоже худо будет! Если имение продаст, так ни с чем останется. Вы говорите, Шимон, что мы тянули. А он не тянул? Бывало разве когда-нибудь, чтобы он поговорил с мужиком по-людски? Чтобы растолковал, как и что, расспросил? Нет! Только и знает, что насмешничать да пыжиться, а теперь ни с того ни с сего поскакал в город и готовит там несчастье на наши головы. Проклятый!

Депутаты простились с Гайдой и медленно зашагали в усадьбу. А Гайда, проводив их, стоял в сенях, по своей привычке засунув руку за пазуху, и смотрел то на сад, то на длинный ряд надворных строений, тянувшийся справа от панского дома.

«Ничего! — сердито буркнул он про себя. — Не только нам, а и тебе будет худо, коли нет у тебя ни стыда, ни совести!»

Скоро Анелька прибежала к матери с вестью, что три мужика хотят поговорить с нею. Мать с трудом встала с кресла и вышла на крыльцо.

Мужики поклонились до земли, поцеловали руку у пани, и Олеяж приступил к делу:

— Вельможная пани, покорнейше просим, не делайте нам такой неприятности, не продавайте немцу вашего и нашего имущества. Ведь мы уже почти сговорились и за четыре морга на хозяйство подпишем бумагу насчет леса.

— О чем вы толкуете? — удивилась пани.

— А о том, о чем вся деревня толкует и что мы своими глазами видели. Были здесь нынче какие-то три шароварника, объезжали поля.

— Приснилось вам, что ли?

— Помилуйте, пани, — возразил Олеяж. — Все их видели и слышали, как они по-своему лопотали…

— Так это, может, какие-нибудь проезжие люди?

— Где там проезжие! Всё обошли, лес, речку, и не просто глазами, а в какие-то гляделки смотрели, нас даже мороз по коже подирал…

Опомнившись от первого удивления, пани призадумалась.

— Мне насчет продажи ничего не известно, — сказала она. — Вот через два-три дня вернется муж, тогда с ним поговорите. Жаль, что вы так долго тянули и не подписывали…

— Мы и сами теперь не рады, — отозвался Гжиб. — Да ведь пан нам ничего не говорил, словом за все время не обмолвился… А мы ради мира и согласия готовы и по три с половиной морга взять.

— Э… даже по три! — вставил молчавший до тех пор Ян; он, стыдясь своего колтуна, укрывался за колонной.

— Так, стало быть, вы, вельможная пани, похлопочете за нас перед паном? — спросил Олеяж.

— Ну конечно. Как только он приедет, я с ним поговорю, скажу, что вы уже согласны подписать…

— Согласны, согласны! — хором подтвердили делегаты, а Ян добавил:

— Швабам мы только для могилы земли дадим, на это не пожалеем, хоть бы и даром. А со своим швабским хозяйством пусть не лезут сюда, на нашу землю!

Делегаты опять отвесили поклоны и приложились к ручке пани. На обратном пути они снова завернули к Гайде, и теперь Ян высказался первый:

— Сдается мне, люди, что помещик наш что-то хитрит — видите, даже жене не сказал, что продает имение. А ведь оно ей от отца досталось. Старики-то помнят, что землею здесь владели всегда не его, а ее отец и дед.

— Дело скверно! — пробормотал Олеяж.

— Да, видно, что так, — продолжал Ян. — Если он родной жене про это не заикнулся и потихоньку с швабами сговаривается — значит, хорошего не жди! Они его вокруг пальца обведут, и ему уже не отвертеться от продажи, хоть бы он и хотел.

— Холера! — выругался Гайда.

— А может, нам самим к нему в город съездить? — предложил Гжиб.

— Ни к чему это! — запальчиво возразил Гайда. — Уж если он надумал продавать, так и продаст, — разве что немцы сами купить не захотят. Знаю я его! Он меня двенадцать лет на работу не брал, хотя ему не раз до зарезу нужно было!

Ушли озабоченные мужики, а Гайда все еще стоял перед своей хатой. Только когда они уже дошли до деревни, он побрел к панским службам.

За садовой оградой кусты были так облеплены воробьями, что казались серыми. Гайда осмотрелся и, убедившись, что никто его не видит, швырнул в кусты полено.

В тот же миг туча воробьев с громким шумом снялась с места, пролетела у него над головой и спустилась на крыши амбара, конюшни и хлева.

Гайда тихо рассмеялся. Пошел дальше и опять спугнул птиц с кустов. Эти тоже целой стаей взлетели на крыши дворовых строений.

— Не продашь ты ничего! — проворчал Гайда, грозя кулаком в сторону панского дома.

Он прошел через сад, везде пугая воробьев. И когда они перелетали на крыши, он, скаля зубы, твердил про себя: «Не продашь, нет!» А вернувшись домой, отыскал в чулане большой кусок трута и положил его на теплую еще печь для просушки.

Глава десятая

Догадки матери. Снова воробьи

После отъезда хозяина дома и гувернантки в усадьбе стало еще мрачнее. Эконом, человек холостой, ночью собрал свои пожитки и удрал, даже не простясь ни с кем. Лакей, давно уже заявивший, что уходит, теперь не вылезал из шинка и пропивал свои вещи. Батраки по целым дням бездельничали, жалуясь на то, что хозяин вот уже три месяца им не платит. Если бы те, кто подобрее, сжалившись над бессловесной скотиной, не подбрасывали ей горсть-другую сечки и не выгоняли к колодцу на водопой, животные все околели бы от голода и жажды.

Два-три раза в день приходила девушка из буфетной, подметала комнаты пани, подавала обед или самовар, приносила воду для мытья — и только ее и видели! Ни Анелька, ни ее мать не смели требовать большего, зная, что прислуге давно не плачено и кормят ее плохо.

Анелька с утра до вечера ухаживала за матерью и Юзеком, даже ночевала в их комнате.

Мать лежала в постели или сидела в кресле и обычно читала какую-нибудь книгу, а молчаливый и вялый Юзек забавлялся всем, что попадалось ему под руку. Анелька же, помня наказ гувернантки «учись!», соблюдала прежнее расписание и сама себе задавала уроки. Отметив в учебнике «отсюда и досюда», она учила все наизусть и отвечала урок перед пустым стулом гувернантки. Так она изучала историю, географию, грамматику. Но без замечаний учительницы, похвал и отметок в дневнике учиться стало совсем не интересно.

Часто, когда Анелька занималась, из соседней комнаты раздавался звонок. Девочка бежала туда, крича уже издали:

— Сейчас! Иду, мама!

— Это я звонила лакею, ma chere, чтобы подал молока…

— Лакея нет, мамочка…

— Ах правда, я забыла… Наверное, сидит в корчме…

— И молока нет, коровы сегодня не доены…

Пани заливалась слезами:

— Боже, боже! Что этот Ясечек со мной делает!.. Как ему было не совестно уехать в такое время! Прислуга избаловалась, в доме голод, и если бы кухарка из жалости не готовила нам обед, мы все умерли бы…

Поплакав, она опять погружалась в чтение, а Анелька уходила заниматься. Но через какие-нибудь четверть часа снова раздавался звонок, девочка бежала к матери, и повторялась та же сцена с небольшими вариантами.

Любимым развлечением Анельки было кормить воробьев и играть с Карусем.

К окошку в мезонине три раза в день стаями слетались птицы. Им уже было тесно на карнизе, и те, кто посмелее, влетали в комнату. Забияки клевали соседей, сильный сталкивал слабого. А какой поднимался писк и чириканье! Как торопливо они клевали корм, как вертели головками, прыгали, трепыхали крылышками… Трудно было даже уследить за их движениями, такими быстрыми и легкими.

Каруся Анелька учила «служить». Ставила его у стены с палкой под лапкой. Песик сначала вытягивался в струнку, но постепенно, поднимая зад, съезжал на пол. Сколько ни уговаривала его Анелька, он не хотел вставать. Где там! Он ложился на спину, задирая кверху все четыре лапы, и лежал бревном. Анельку это частенько сердило, но стоило ей посмотреть на его славную мордочку и лукавые глаза — и она не могла удержаться от смеха.

В конце концов Карусь совсем отбился от рук я стал убегать на долгие прогулки. Однажды он вернулся с изорванным ухом, шерсть у него вся стояла дыбом, он хромал и жалобно визжал. Анелька искупала его в пруду, завернула в одеяло и уложила на застекленной террасе. Пес спал всю ночь как убитый. Утром вылакал миску борща с холодной картошкой, запил чаем со сливками, после чего получил еще сухарик и две сушеные сливы, — и опять убежал на целый день.

Анелька с грустью говорила себе, что собака и та бросает их в беде.

Разговор с крестьянской депутацией оказал на мать Анельки действие неожиданное: вместо того чтобы огорчиться, услышав такую определенную весть о продаже имения, она повеселела.

— Знаешь, — говорила она Анельке. — Отец очень умно придумал! Я уже была уверена, что он никогда не покончит с сервитутом и не вылезет из долгов. Но теперь вижу, что он человек дельный и разумный. Какие ему приходят удачные мысли!

— А что он такое придумал, мама? — спросила Анелька, у которой от вести о продаже усадьбы голова пошла кругом.

— А ты и не догадалась? Правда, ты еще мала и в делах ничего не понимаешь. Ах, какой он у нас политик! Какой гениальный план придумал! Понимаешь, чтобы заставить мужиков поскорее пойти на уступки, отец пустил слух — должно быть, через Шмуля, — что продает имение немцам. Ну, мужики испугались и сейчас уже на все согласны.

— Это тебе папа сказал?

— Нет. Ни он, ни Шмуль ничего мне не сказали, но я сама сообразила. Какие они оба молодцы! Надо будет поздравить Яся с удачной выдумкой.

У Анельки почему-то стало тяжело на душе. Если бы мужики пришли опять, она бы поспешила их уверить, что отец имения не продаст и только подшутил над ними. И даже после этого ей было бы стыдно смотреть мужикам в глаза. Впрочем, это не удивительно — ведь она была еще ребенок и ничего не понимала в делах!

А мать мечтала вслух:

— Я знаю, какой сюрприз нам отец готовит. Получит он десять тысяч за лес, а может, и другой лес продаст. Привезет мне горничную, а тебе гувернантку… Эта панна Валентина хотя и умная, но взбалмошная особа… Ну, почему, например, она от нас ушла? Право, не понимаю… Приедет отец, и я первым делом спрошу его: привез солодовый экстракт? А он ответит: «Ох, совсем забыл! У меня было столько дел!» И тогда я рассержусь, а он скажет торжественно: «Завтра мы едем к Халубинскому, и я верю, что он и тебя и Юзека вылечит окончательно».

Она говорила это с улыбкой, глядя куда-то вдаль — вероятно, в сторону Варшавы. Потом склонила голову на грудь и, прошептав: «Mon cher Jean, я все угадала, меня чутье никогда не обманывает», — уснула спокойно, как дитя.

Так мать тешилась мечтами и чувствовала себя счастливой. А дочь страдала.

«Если отец мог так подшутить над мужиками, — размышляла она, — то он, пожалуй, и над мамой подшутит, и что тогда будет? Вот мужики поверили, что папа продает имение, и мама смеется над ними… Мама верит, что папа повезет ее к Халубинскому, а он…»

Ее безграничное доверие к отцу было сильно поколеблено.

— Анельця, — сказала, проснувшись, мать. — Не едет ли отец? Я, кажется, слышу стук колес.

— Нет, мама, не едет.

— Если бы я знала, что в доме есть крахмал и мыло, я приказала бы перестирать все белье… Не следует ни на один день откладывать поездку в Варшаву, — я чувствую, что слабею… Что ты так на меня смотришь, Angelique? Радость быстро вернет мне силы. Ты еще увидишь, как твоя мама будет танцевать на масленой. Ха-ха-ха! Я — и танцевать!

Анелька с трудом сдерживала слезы. Мать, слабая, вечно ноющая или плачущая, была для нее чем-то привычным и понятным в окружавшей их обстановке. Но мать веселая и полная надежд при этой заброшенности, нужде и зловещих слухах просто пугала девочку и надрывала ей сердце. Иногда ей хотелось бежать, звать на помощь. Хоть бы Карусик пришел!..

— Нет, никто не придет.

Медленно и незаметно сошла на землю ночь. Служанка постлала постели, закрыла ставни и ушла, оставив три одиноких существа на волю божью.

На другое утро мать была еще веселее, чем накануне.

— Представь, — говорила она Анельке, — мне сегодня приснился Халубинский, я видела его совсем как наяву! Пожалуйста, запомни все, потому что я хочу ему этот сон потом рассказать — пусть знает, какие верные у меня бывают предчувствия! Ах, какой он красавец! Длинная черная борода, черные глаза… И только он на меня глянул, как я почувствовала себя лучше. Потом он прописал порошки — я, кажется, даже рецепт помню — и вылечил меня совершенно. Да, я непременно, непременно должна к нему съездить.

— И я тоже, — вставил Юзек. — Потому что я слабенький.

— Naturellement, mon fils!<Ну, разумеется, сынок! (франц.)> Анельця, выгляни на дорогу — не едет ли отец. Я не успокоюсь, пока не увижу его здесь.

Анелька, взяв с собой несколько ломтиков хлеба для воробьев, побежала в мезонин. Выглянула в окно. На дороге никого.

Зато воробьи мигом прилетели под окно и, как всегда, расшумелись. Среди них было несколько птенцов, которые только еще учились летать, и один старый, без хвоста. Этот гость появился здесь впервые, но все его поведение говорило о том, что он не был чужим среди остальной компании.

«Наверное, ему недавно кто-нибудь оторвал хвост», — подумала Анелька.

Но, разглядев затем, что хвост у этого воробья обгорел, она очень удивилась.

— Что же, он упал в огонь? Или негодные мальчишки ему хвост подпалили?

Впрочем, ей некогда было думать об этом, — она пошла к матери с вестью, что отец все еще не едет.

После обеда мать задремала в кресле, и Анелька с Карусем побежали в сад. Казалось, деревья здесь еще выросли за последнее время и цветов как будто стало больше. В саду Анельке дышалось вольно. Развеселившийся пес прыгал ей на грудь и тявкал. Она стала бегать с ним наперегонки так быстро, что щеки у нее разгорелись.

Вдруг между кустов у забора послышалось тревожное чириканье. Заглянув туда, Анелька увидела сложенное из нескольких кирпичей подобие коробки. Из щели между кирпичами торчало дрожащее крылышко. Анелька поспешила вытащить птичку. Освобожденный воробей клюнул ее в палец и взлетел на ветку, волоча крыло, видимо сломанное или вывихнутое.

Затем девочка осмотрела кирпичи. Их было пять, и в отверстие между ними было насыпано немного крупы и воткнуто два прутика.

«Видно, кто-то здесь ловит воробьев, — подумала Анелька. — Неужели это работники наши с голоду едят их?»

Рядом на кусте висела сделанная из лески петля, а подальше — другая такая же. Обе были пусты.

«Бедные воробушки!» — вздохнула девочка. И тут же решила каждый день осматривать все кусты и выпускать маленьких пленников, если кто-нибудь снова поставит на них силки.

Глава одиннадцатая

Как бог оберегает сирот

Знойный день прошел без сколько-нибудь примечательных событий. Рано утром Шмуль уехал к пану Яну, а в деревне люди толпились между хатами, с беспокойством допытываясь, нет ли каких вестей из города.

Будет или не будет договор с помещиком? Продаст он именье или не продаст? — вот о чем толковали все.

Кое-кто из женщин жалел помещицу.

— Несчастная она, хоть и богачка, — говорила какая-то старуха. — Муж уехал, слуги, слышь, все разбежались, и сидит она одна, как тот аист на гнезде, у которого на прошлой неделе подружку убили.

— Так вы, может, пойдете утешать ее? — со смехом спросила другая женщина.

— Чего зубы скалите? — вмешалась третья. — Сам господь бог повелел: несчастного утешьте, голого оденьте, а мертвого предайте земле.

— Да мне что смешно, кума, — все так же весело отозвалась та, которую она отчитала. — Осташевской сдается, будто помещицу можно так просто навещать, как любую родильницу в деревне. Да ведь она — настоящая знатная пани, понимаете? Начнет по-французски лопотать — вы только глаза выпучите!

— Э, в такой беде она и польский припомнит… А утешение всякому человеку нужно…

— И как бы вы ее утешали? — не унималась насмешница. — Она и веселится и печалится не по-нашему. У панов и думки не те, что у простых людей. Если начнет кто из них толковать с тобой не про хозяйство — ни тебе его не понять, ни ему — тебя. Аккурат, как если бы разговорились свинья с петухом… Нет, я бы к нашей пани идти не посмела!

Так всеми оставленная пани не могла рассчитывать даже на поддержку сердобольных деревенских баб.

Деревню и усадьбу разделяла стена сословных предрассудков, и в стене этой пан Ян и его жена за все годы своей жизни в поместье не хотели или не сумели пробить брешь.

Часу в десятом вечера, когда уже на землю пала роса, сквозь хор лягушек стал слышен какой-то отдаленный шум. Анелька помчалась наверх и высунулась из окна. Действительно, по дороге кто-то ехал, но не к ним. Девочка не выдержала и заплакала, припав головой к окну.

— Боже! Боже! Сделай, чтобы отец приехал! — шептала она сквозь слезы.

Если бы в эти минуты каким-то чудом исчезло расстояние между усадьбой и городом, Анелька, вероятно, увидела бы своего отца в веселом обществе; он пробовал вновь изобретенный напиток, смесь портера и шампанского.

Какой вкус придали бы этой смеси слезы покинутого ребенка? Этого, пожалуй, никто не знал, а меньше всех пан Ян, который в тот вечер был в превосходном расположении духа.

Вечер был тихий, звездный, но не очень светлый. В воздухе чувствовалась сырость. Погасли огоньки в деревне, и тишину нарушало только кваканье лягушек да собачий лай. Быть может, где-то среди других собак бегал и Карусик, которого с полудня не было дома? Гадкий пес, не лучше людей!..

Порой с дерева в саду срывалась большая птица и с шумом улетала, или с полей доходили незнакомые, неслышные днем звуки — быть может, беготня каких-нибудь вспугнутых зверьков? Потом опять наступала тишина, и только внизу, в комнате, тикали неугомонные часы.

Усыпавшие небо звезды мерцали, как гаснущие искры. Кое-где среди них словно сверкали драгоценные каменья, зеленоватые, синие, красные. По временам откуда-то вырывалась блуждающая звезда и, описав дугу на небе, исчезала.

«Может, это ангел несет нам от бога утешение?» — думала Анелька и невольно оглядывалась, словно надеясь увидеть кого-то. Но в комнате было пусто. Жители небес боятся попасть между зубьев машины, которую мы называем жизнью.

Вдруг со стороны дороги появилась в вышине блуждающая звездочка какого-то необыкновенного вида. И летела она не с неба на землю, а с земли к небу, затем внезапно повернула к дворовым постройкам.

Через несколько минут Анелька увидела вторую такую звезду. Описав несколько извилистых линий, она упала на дерево и скоро погасла.

Искры эти были так мало заметны, что разглядеть их могли только удивительно зоркие глаза Анельки. Девочке стало страшно, вспомнились рассказы о блуждающих по ночам неприкаянных душах. Но она тут же подумала, что это, может быть, просто летают светлячки.

Она еще постояла у окна в тщетной надежде услышать стук экипажа, потом сошла вниз к матери.

«Может, папа приедет ночью?» — говорила она себе.

Она решила не ложиться, подождать еще, но, чтобы не разбудить мать, потушила лампу и в темноте забралась в кресло.

В полусне ей мерещилось, что приехал отец и она отпирает ему дверь. Потом — что по комнате ходит кто-то чужой и чей-то голос окликает ее по имени.

— Мама, это ты меня звала? — спросила она.

Но ответом было только тяжелое дыхание спящей матери и похрапывание Юзека. В углу у печки жужжали мухи, а в соседней комнате тикали часы.

Анелька прислонила голову к спинке кресла и крепко уснула.

В хате Гайды с вечера было темно. Но хозяин не спал. Время от времени его голова мелькала в окне или он приоткрывал дверь, выходившую на дорогу, и, высунувшись до половины, смотрел в сторону усадебных построек.

Около полуночи между деревьев в саду блеснул огонек и погас. Гайда выбежал из хаты, напряженно всматриваясь в темноту, и заметил несколько узких языков пламени, которые поднимались с крыши дома около того окна, у которого панна Валентина и Анелька каждый день кормили воробьев.

Гайда схватился за голову.

— Псякрев! Да ведь это усадьба горит!

Он вбежал в хату и грубо растолкал спавшую на лавке Магду.

— Вставай! Смотри!

Подхватив девочку одной рукой, как щенка, он перенес ее к окну.

Магда испуганно вскрикнула.

— Тише, ты! Глянь-ка, что это горит: дом или амбар? Вон там, там… Ох, это дом!

Он так весь и затрясся.

— Магда, — сказал он глухо. — Беги в усадьбу, разбуди людей и кричи, что пожар. Ну, скорее же, ты, чертова девка! Ведь там паненка сгорит, та, что тебе ленту дала… Иисусе! Да шевелись же! Она за тебя заступилась, просила, чтобы я не бил тебя… и сгорит теперь!

— Боюсь, тата! — взвизгнула девочка и упала на пол.

Крыша барского дома занялась уже в нескольких местах и пылала, как факел. Гайда выскочил из хаты и бросился бежать к службам, не отводя глаз от дома.

Он добежал до конюшни и закричал:

— Эй, вставайте, хлопцы! Усадьба горит! Вставайте! — Потом кинулся к хлеву и заколотил кулаками в стену. — Проснитесь, люди! Пожар! Паненка сгорит…

Около приоткрытой двери послышался какой-то шорох. Гайда увидел спавшего на соломе пастуха и рывком поднял его на ноги.

— Усадьба горит! — крикнул он ему в самое ухо.

Парень зевнул, протер глаза и, переминаясь с ноги на ногу, пробормотал:

— Надо скотину выгонять.

— Буди работников, а я побегу в дом, — сказал Гайда и помчался дальше.

На крыше отдельные языки уже сливались в столб огня. Двор и сад осветились красным светом, проснулись и защебетали птицы. Но в доме все было тихо.

Гайда вбежал на крыльцо и налег плечом на массивную дверь, которая протяжно заскрипела и наконец с грохотом распахнулась. Розовый блеск осветил темную прихожую.

— Паненка! Анельця! — кричал Гайда. — Бегите! Дом горит!

— Что случилось? — отозвался испуганный голос.

Гайда высадил вторую дверь и ворвался в комнату, где царил сплошной мрак. В темноте он толкнул стол, наткнулся на кресло, и ноги его запутались в чем-то мягком — должно быть, в упавшей на пол одежде. Только через несколько мгновений разглядел он светлевшее между ставен отверстие в форме сердечка и, сорвав ставни с петель, выбил окно.

В комнате стало светло, и донесся треск пылавшей крыши. Дым уже ел глаза, дом горел со всех сторон.

Анелька, совсем одетая, стояла у кресла как вкопанная. Гайда поднял ее на руки и вынес на крыльцо.

— Маму! Маму спасайте и Юзека!

Мужик вернулся в комнату, а за ним побежала Анелька.

— Удирай, паненка! Живее!

— Мама! Мама!

Гайда увидел на кровати скорчившуюся фигуру, с головой закутанную в одеяло. Это была мать Анельки. Как только он дотронулся до нее, она с громким воплем, словно обороняясь, уцепилась за край кровати. Он с трудом оторвал ее руки и вынес ее во двор.

Анелька понесла Юзека, но дым окружал ее, и она так растерялась, что не могла найти выхода. Она споткнулась обо что-то и упала. К счастью, Гайда успел подхватить и вынести ее вместе с мальчиком. Посадив их около матери, он вернулся в комнаты, где было жарко, как в печи, и начал выбрасывать в сад без разбору, что попадалось под руку: одежду, постель, стол, стулья.

Крыша была уже вся в огне, стекла лопались, из трещин в потолке вырывалось пламя. На деревьях, росших близко у дома, тлели ветки и листья. Во дворе и в саду было светло, как днем, дым, быстро поднимаясь вверх, по временам, словно полупрозрачным тюлем, заслонял звезды. В деревне запели петухи, вообразив, что уже рассвет. А в ближнем местечке гудел набат.

У крыльца во дворе собралось все население усадьбы. Полуодетые девушки голосили, батраки метались, как сумасшедшие.

— Выведите Гайду! Он в доме, — кричала Анелька, кутая мать в одеяло.

— Гайда, Гайда, эй! — звали батраки, но ни один не двинулся с места, потому что в доме было уже страшно жарко и опасно.

Вдруг в правом флигеле затрещали стропила, и мезонин обвалился. Через минуту часы в желтом футляре прозвонили тоненько и быстро три раза, словно напоминая, что и их надо спасать. Затем раздался страшный грохот. Потолок обрушился на пол, извергая ураган огня. Неутомимые часы кончили свой жизненный путь.

Тут только Гайда выбрался из спальни. Одежда и волосы на нем тлели, он был весь в крови и черен от копоти.

К этому времени набежали люди из деревни с топорами, лестницами, баграми и ведрами. Кто-то из парней вылил на Гайду ведро воды и погасил огонь, уже охвативший его всего.

О спасении дома нечего было и думать. Пламя бухало из всех окон, в комнатах пылала мебель, обгорели стены, трескались печи, потолок за потолком обрушивался среди столбов искр и дыма.

Прошло еще несколько минут, и огонь, бушевавший внутри дома, перестал подниматься выше стен: горели уже только полы.

Опомнившись от ужаса, крестьяне стали переговариваться:

— И отчего пожар? Откуда огонь взялся?

— Уж не поджог ли?

— Ясное дело: бог карает помещика.

— Смотрите, как пани перепугалась!

— Ничего не говорит, только глаза таращит…

— Ведь все, все у них сгорело!

— Не все, — вмешался Гайда. — Пойдемте со мной в сад, принесем спасенное добро, чтобы им было хоть во что одеться.

Несколько мужиков пошли за ним и стали сносить в одно место подушки, простыни, одежду и обломки мебели, спасенные Гайдой из огня.

Между тем служанки увели пани и детей на кухню.

Пани, одеваясь, заплакала.

— Какие тяжелые испытания посылает нам господь, — говорила она. — Только что муж наладил дела, так теперь дом сгорел! Вернется, и негде будет ему голову приклонить. Ужас! Деньги все пойдут на ремонт дома, не на что будет мне в Варшаву съездить. А мебель! Такой мебели у нас уже никогда не будет. Да и платьев моих жалко, хотя они вышли из моды. Joseph, mon enfant, n'as-tu pas peur?<Жозеф, дитя мое, ты не испугался? (франц.)> А где же тот добрый человек, что всех нас спас? Кажется, это Гайда? Муж всегда говорил, что он разбойник, а вот оказывается, в самом злом сердце есть искра доброты. Скажите ему, что мы его щедро вознаградим…

— Ничего мне от вас не надо, — угрюмо сказал Гайда, стоявший в дверях кухни среди других мужиков. Потом, опустив глаза, добавил тихо: — Если бы не жаль было паненки, я бы и шагу не ступил из хаты.

Так за голубую ленточку и доброе слово Анелька купила жизнь трех человек.

Из корчмы примчался Шмуль на своей двуколке и вошел в кухню.

— Что тут стряслось? — закричал он, весь позеленев от испуга. — Что с вельможной пани? А имущество? Такого пожара еще в нашей деревне никогда не бывало. Как это могло случиться?

Люди наперебой стали рассказывать ему, как внезапно вспыхнул огонь под крышей и как Гайда, рискуя жизнью, спасал всех.

Еврей слушал, качая головой. Потом сказал вполголоса:

— Скорее можно было ожидать, что Гайда подожжет усадьбу, чем спасет всем жизнь. Вельможный пан должен его как следует отблагодарить.

— А ты привез мне вести от мужа, Шмуль? — спросила пани.

— Привез и вести и деньги, — ответил арендатор. — Пан прислал вам сто рублей. Из них семьдесят надо отдать работникам за три месяца, а тридцать — вам, вельможная пани.

— Когда же Ян вернется?

— Этого не знаю, пани. Знаю только, что он сегодня едет в Варшаву встречать пани председательшу.

— Без меня? — перебила пани и расплакалась.

Лица батраков просияли, когда они услышали о присланных для них деньгах. Мужики же смотрели на Шмуля с беспокойством. Наконец один спросил:

— А с нами как же будет?

— Имение продано, — ответил Шмуль. — И сегодня приедет немец вступать во владение… Да, не повезло этому швабу для начала!

С минуту в кухне царило тягостное молчание.

— Ты шутишь, Шмуль, — вмешалась помещица. — Не может быть, чтобы имение было продано.

— Вчера пан подписал купчую и заплатил кредиторам. Я сам был при этом. И еще пан велел просить вас, чтобы вы, пани, переехали на ваш хутор, где хозяйничает приказчик. Ехать надо сейчас, потому что немцы, того и гляди, нагрянут.

— Сколько горя принес мне этот человек! — жаловалась пани, забыв о присутствии посторонних. — Никогда он не бывал дома, промотал все состояние и теперь оставляет нас под открытым небом.

— И с нами договориться не хотел. Всех обидел, — сказал один из мужиков.

— Я так больна, — плакала пани. — И нам с детьми теперь даже одеться не во что, ложки супу не имеем. А какое я ему принесла приданое!

— О себе я уже не говорю, — вставил Шмуль. — Столько лет просил я пана, чтобы поставил мельницу и сдал мне в аренду, — и вот остался ни с чем.

— За все это его бог и покарал и еще больше покарает, — сказал вполголоса кто-то из мужиков.

Пока сыпались эти жалобы и замечания, Анелька сидела на лавке, сжав руки и привалившись к стене. Ее поза, видимо, обеспокоила Шмуля, он подошел к девочке и осторожно тронул ее за плечо. Тогда Анелька свалилась на лавку. Она была в обмороке.

Ее стали растирать, брызгать на нее водой. Через некоторое время она пришла в себя, открыла глаза, но снова потеряла сознание.

Поспешно убрали все с топчана, застлали его сеном, а сверху положили тюфяк и подушку. Девушки завесили окна платками и одеялами и уложили на топчан Анельку, ее мать и Юзека. Им, бедным, нужен был отдых.

Взошло солнце. Пожар догорал, от обугленных балок тянулись струи белого дыма. Ветер шевелил серый пепел и раздувал гаснувшие искры. Над двором поднимался одуряющий чад.

Гайда стоял у забора и тупо смотрел на развалины. Он сказал тихо, словно про себя:

— И ни к чему все это было!

— Что ни к чему? — спросил Шмуль, искоса наблюдавший за ним.

В первое мгновение Гайда как будто смутился, но тотчас овладел собой и ответил спокойно:

— Ни к чему было мужикам идти к пани и соглашаться на три морга.

— Ага! А я думал, вы про это… — Шмуль указал на дом.

Мужик опять насупился.

— Мне какое дело… Я сделал, что мог…

— Знаю, — отозвался Шмуль, глядя ему в глаза. — Знаю, вы сделали все, что могли. Ну, мы оба это знаем, а что толку? В таких делах сам черт не разберется! И все равно немцы тут засядут, поставят мельницу, винокурню, меня выгонят из корчмы, а вас из деревни…

Гайда, не слушая его, махнул рукой и побрел к своей хате.

В это время во двор усадьбы въехал бургомистр из соседнего местечка с пожарным насосом и двумя бочками. Он громко ругал всех мужиков и хвастал, что, если бы не он и его насос, пожар уничтожил бы не только дом, но и все службы, сад, заборы и даже воду в пруду. Затем он разъяснил слушателям, что на крыше дома, вероятно, лежала пакля, прелое сено или еще что-нибудь, и это вместе с действием солнца было причиной пожара.

Все единодушно восхваляли бургомистра, его бдительность и энергию, его насос и догадливость. А причина пожара так и осталась невыясненной.

Глава двенадцатая

Праведный жалеет всякую живую тварь, а сердце безбожника не знает жалости

Не надо быть глубоким сердцеведом и знатоком собачьих нравов, чтобы отгадать, что причиной частых отлучек Каруся из усадьбы была любовь.

Как все в его роду, Карусь был плебей. Человек культурный и благовоспитанный умеет разумно и экономно удовлетворять свои потребности и расходовать чувства. Он тратит двадцать процентов своей энергии и времени на соблюдение чести и достоинства, пятнадцать процентов на любовь, десять процентов на поддержание приятных и выгодных светских связей, пять процентов на искусство, два процента на дружбу, остальное — на еду и сон. Таким образом, он никогда не забывает о своих правах, может слегка влюбляться, уделять одним немножко любезности, другим — малую толику дружбы, немножко мечтать и, наконец, — есть и спать вволю.

А натуры менее сложные, скажем прямо — примитивные, вроде Каруся, ни в чем не знают меры. Карусь, когда сражался, то уж с таким азартом, что рисковал лишиться хвоста и ушей, когда лаял — так до хрипоты, когда ел, то в увлечении даже влезал лапами в тарелку, друзьям был верен до смерти, а влюблялся без памяти, до потери сознания.

Да, когда пришла любовь, Карусь забыл обо всем на свете: о доме, еде, даже об Анельке. Он носился как угорелый или целыми сутками терпеливо выстаивал у дверей, за которыми скрывалась возлюбленная. Его прогоняли, а он приходил опять. Не обижался, когда его щедро угощали палкой, а с соперниками сражался как герой. Словом, поведение его было выше всяких похвал, а об остальном он не думал.

Однако в конце концов и он очнулся от угара любви. Выспался где-то на лугу, зевнул, потянулся, чувствуя, что болят кости, — и с неудовольствием припомнил все, что было.

«Стоило так мотаться!» — подумал он, презрительно махнул хвостом и побежал домой.

Уже за садом он почуял чад и заторопился. А вбежав во двор, так и замер на месте, опустив хвост и наставив уши. Он не узнавал родной усадьбы.

Он стал бегать вокруг и нюхать землю. Нашел следы чьих-то незнакомых ног, конских копыт, воды, гари. В одном месте завилял хвостом: тут стояла недавно Анелька. Пес с опущенной головой помчался на кухню, но с дороги вернулся и обежал весь двор.

Следы Анельки, явно заметные в нескольких местах, вдруг обрывались. В этом месте, видимо, стояла какая-то телега. По проложенной ею колее Карусь добежал до ворот, но дальше не двинулся: колеи настолько перепутались, — должно быть, здесь проехало много телег, — что Карусь окончательно потерял след. То воя, то жалобно тявкая, он галопом обежал сад, пруд, заглянул под каштан, промчался вдоль забора. Везде он находил старые следы Анельки, но все они обрывались у сгоревшего дома.

Карусь кинулся на пожарище. Обследовал еще горячие развалины, обжег лапы о тлеющие головешки, исколол их, натыкаясь на гвозди. Здесь пахло гарью — по-разному от разных предметов, — но никаких других запахов он не учуял.

И опять пес принялся бегать повсюду. Вой его надрывал душу. Он вскакивал передними лапами на окна, заглядывал в двери — никого!

Страшная тоска защемила собачье сердце. Хоть бы отыскать платье Анельки, какой-нибудь лоскуток ее одежды! Поглядеть бы на нее, почувствовать на голове ее руку, услышать ее голос!

Ах, с какой готовностью он сейчас учился бы стоять на задних лапах, не валился бы на спину и ни за что не убегал бы от своей маленькой хозяйки!

Все эти мысли были безотчетны, и Карусь не мог их выразить. Но зато как сильно он чувствовал! В языке человеческом не хватает слов, чтобы дать представление о собачьей преданности, а в сердце нет тех струн, которые могли бы по-настоящему отозваться на нее. Человек всегда утешается после утраты любимых, собака — почти никогда. Верить следует всему, даже мнению людей о самих себе, но полагаться можно только на собак.

Если бы Карусик знал, что такое смерть и самоубийство, он, несомненно, в тот же день покончил бы с собой. Но ему было неизвестно это средство, к счастью, известное людям. Он задыхался, слезы туманили ему глаза, он страдал ужасно, а избавиться от страданий не мог.

Вдруг в его темном сознании блеснула гениальная мысль. Остановившись там, где кончался след Анельки, он решил бегать вокруг усадьбы, постепенно отдаляясь от нее: и хоть бы пришлось обежать весь свет, он в конце концов найдет какой-нибудь след, который приведет его к Анельке!

Решение свое пес принялся осуществлять немедленно. Опустив хвост и голову, он пустился вскачь. Пересекал шоссе и проселки, все тропки и межи: искал.

К вечеру он очутился уже за деревней, пробежав шесть миль, но нигде не нашел следов Анельки.

Всю ночь Карусь не спал — он бежал и бежал. Утром люди, шедшие на работу, видели его за милю от сожженной усадьбы. Бока у него запали, из пасти капала пена. По временам он останавливался, поднимал морду к небу и выл страшным, не своим голосом.

Все поиски были напрасны.

Поведение Каруся наконец бросилось в глаза людям. Стали говорить, что какая-то белая собака с пятном на глазу носится, как шальная, по полям, забегает и в деревни, но нигде не останавливается, на зов не идет и только по временам отвечает хриплым лаем.

Решили, что собака взбесилась. Карусь, разумеется, не мог знать, какое о нем сложилось общественное мнение, но скоро ощутил на себе его последствия. Пробегая через какую-то деревушку, он увидел колодец и, опершись лапами о корыто, хотел смочить пересохший язык. Но, как только он опустил морду в воду, раздались крики. Ватага ребятишек бросилась от него врассыпную, а мальчишки постарше стали швырять в него камнями. С ушибленной головой бедный пес убежал из негостеприимной деревни и помчался дальше.

На лугу ему пришлось свернуть с дороги, потому что его увидели пастухи, закричали, стали гнать и угрожать ему палками.

Его сильно мучил голод. Он помнил, что прежде люди в деревне всегда бросали ему хлеб, как только он подбегал к чьей-нибудь хате. И, когда ему опять попалась на дороге деревня, он, уже едва волоча ноги, подошел к ближайшей хате, дрожа от усталости и смиренно глядя на дверь. Вдруг она открылась, и Карусь увидел здоровенного мужика с вилами. Мужик стал его гнать и позвал соседей на помощь. Улица сразу закишела людьми с кольями и топорами. И все они гнались за бедным Карусем или преграждали ему путь. Он едва унес ноги.

Карусь был уже за две мили от дома, все кружил и искал следов. Теперь он избегал деревень и при виде людей дрожал от страха. По дороге он пил воду из луж, но еды не было, только на третьи сутки ему повезло — он нашел в поле дохлую, уже разлагавшуюся ворону и, победив отвращение, вмиг сожрал ее.

На четвертый день ему встретился в поле какой-то человек, который пытался остановить его. Карусь сильно испугался и поспешил убежать от него. Но, когда опасность уже, казалось, миновала, позади прогремели два выстрела и что-то сильно ударило Каруся. Левая задняя лапа так онемела, что он уже не мог ступать на нее и, волоча ее, бежал на трех ногах.

Силы начинали изменять ему. Он то и дело ложился в борозду и отдыхал. Во время одной из таких остановок он увидел, что онемевшая нога вся в крови и ее облепили мухи. Он отогнал мух, слизал кровь и поплелся дальше.

Прошел еще час, и уже около полудня Карусь увидел вдалеке среди поля какие-то крыши. Он изнемогал от жары, а вокруг не было леса, одни только болота. Он решил подкрасться к маячившим впереди строениям, напиться и отдохнуть.

Но идти напрямик он боялся, стал кружить и сбился с дороги, — он уже не мог сообразить, откуда пришел, в какую сторону идет. Чутье притупилось, и совсем не было сил. Через каждые несколько шагов пес спотыкался и падал.

Наконец, чувствуя, что с ним творится что-то неладное, он завыл, обратив морду в сторону построек.

Около одной из них появилась какая-то фигура, но на таком далеком расстоянии Карусь не мог разглядеть ее. Охваченный тревогой, он хотел убежать, но свалился без сил. В глазах потемнело, он задыхался. Однако страх все превозмог, пес сделал попытку встать, поднял голову… и увидел над собой Анельку.

— Карусь! Карусик! Песик мой! — вскрикнула девочка, став около него на колени и стараясь поднять его.

При звуке ее голоса Карусь забыл все — свои бесконечные странствия, страшную усталость, боль, голод и жажду. Он простил тем, кто его бил и преследовал, даже тому, кто в него стрелял. Солнце больше не жгло, пересохший язык не болел. Он видел только свою хозяйку, смотрел ей в глаза. Ручки Анельки гладили его пылающую голову. Он ощущал эту ласку и слышал, как девочка повторяла его имя.

Он был счастлив и хотел весело залаять, но только жалобно завизжал. Он хотел попросить прощения за самовольную отлучку из дому и смиренно вытянулся, положил ей морду на колени.

Ах, как ему было хорошо! Он чувствовал, что его морит сон. Не удивительно — ведь он столько дней не спал. Он посмотрел в лицо своей хозяйке, и когда она нежно обвила его руками, он уснул. Дышал легко, но все тише, сердце билось все слабее, с каким-то странным звоном, словно лопнувшая струна.

И, наконец, перестало биться.

Глава тринадцатая

Хутор

Хутор, куда дотащился Карусь и где обрел он вечный покой, принадлежал жене пана Яна, — это было все, что осталось у нее от отцовского наследства.

Хутор лежал в глубокой лощине, куда со всех сторон стекали воды. На расположенных повыше небольших участках можно было сеять рожь или сажать картофель, а низины представляли собой сплошные болота. Чем дождливее бывало лето, тем меньше собирали с лугов сена и тем громче квакали лягушки и кричали птицы на болотах.

Замкнутый горизонт, темные зеркала вод в зеленой раме аира, несколько засеянных полос и гряды картофеля, да кое-где купы низкорослых ив, и с одного края ложбины темный лес — вот все, что можно было здесь увидеть. От леса тянулась узкая дорога, на которой ямы время от времени закладывались фашинами. По дороге почти никто не ездил.

В этом унылом месте стояла большая изба с гнездом аиста на крыше. От избы под прямым углом отходило длинное строение, в котором помещались хлев и амбар, тоже с гнездом аиста. Жилая изба и эти службы замыкали с двух сторон прямоугольный двор, с двух других сторон огороженный плетнем.

Посреди двора находился колодец с журавлем и желобом, а вокруг него стояла большая лужа.

Анелька плохо помнила, как ее привезли сюда. Вез их Шмуль, и, кажется, довольно долго. Всю дорогу она лежала, уткнувшись головой в колени матери, и ничего не слышала. Только по временам раздавалась жалоба матери или Юзека:

— Ой, как трясет!

И тогда Шмуль оборачивался и говорил:

— Извините, вельможная пани, у меня нет другой повозки.

После этого наступала тишина, только тарахтел и трясся возок, а через некоторое время снова слышался голос матери:

— Ах, какой же Ясь дурной человек! Как он мог нас покинуть в беде? У меня от этой мысли голова готова треснуть!

А Шмуль отзывался:

— Если бы вельможный пан поставил для меня мельницу, у меня была бы теперь бричка на рессорах.

Анелька не вполне была уверена, что, будь у Шмуля бричка на рессорах, это могло бы облегчить горе ее матери. Ей самой, например, было совершенно все равно, ездит ли Шмуль в бричке или телеге. Может быть, это потому, что она была так слаба?

Она вдруг очнулась, почувствовала, что возок остановился. Кто-то поднял ее и стал целовать, приговаривая:

— И детишки здесь! Детишки! Мои все поумирали, так хоть на ваших порадуюсь, ясновельможная пани…

Потом какая-то женщина (это была жена приказчика) с желтым морщинистым лицом, в красном платочке на голове, взяла Анельку на руки и внесла в избу, где было очень душно.

Здесь ее уложили на широком топчане. Лежать было жестко, к тому же донимали блохи и мухи.

Анелька открыла глаза.

Она находилась в просторной комнате. Два окна с мелкими стеклами — по четыре в каждом — пропускали мало света. С потолка и стен совсем облупилась известка, но под осевшим на них толстым слоем пыли это было не очень заметно. Пол был глиняный, как на току.

На стенах висели изображения святых, их лица уже трудно было различить. Под потолком был протянут длинный шест, и на нем развешаны сермяги, полушубки, сапоги, холщовое белье.

Большую часть комнаты загромождали грубо сколоченный стол, лавки, деревянный сундук на колесиках и полка с горшками и мисками.

В печи горел огонь, дверь в сени стояла открытой, и напротив видна была еще другая комната, побольше и посветлее, чем та, где лежала Анелька.

В другой комнате слышался голос матери:

— Значит, у вас тут ни одной служанки?

— Нет.

— И работника нет?

— А на что мы их содержать будем, ясновельможная пани? И притом отсюда все бегут, потому что тут смерть. Вот у нас трое детей померло. Господи, как в хате при них было шумно! Моего иной раз целую неделю дома не бывало, а я и не замечала. А теперь, когда уедет в поле на полдня, я места себе не нахожу. — Это говорила женщина, снявшая Анельку с повозки.

А пани стала жаловаться:

— Я тут и недели не выдержу! Ни мебели, ни пола, даже окон настоящих нет. И на чем мы будем спать? Если бы я предвидела, какое несчастье на нас свалится, я велела бы привести этот дом в порядок. Отправила бы сюда кровати, стол, умывальник. Нечестно поступил с нами Ясь — он мне и словом не обмолвился, что хочет продать имение… Понятия не имею, чем мы тут будем питаться…

— Есть немного муки на хлеб и на клецки. И картошка. А еще есть горох, крупа, бывает и молоко, — сказала женщина.

— Шмуль! — обратилась пани к арендатору. — Я дам тебе двенадцать рублей, и ты купи для нас, что найдешь нужным. Чаю хорошо бы… хотя самовара здесь нет… Ох, у меня голова кругом идет!

Монотонные жалобы матери убаюкали Анельку. А когда она проснулась, в другой комнате царило большое оживление. Там мели, выносили какие-то колеса, сломанную ручную мельницу и столик. Потом все та же женщина вдвоем с незнакомым мужчиной принесли в комнату большие охапки аира и сена.

— Ну, видишь, говорил я тебе! Всегда выходит по-моему, — бурчал мужчина.

— О чем это он? — спросила пани, сидевшая перед домом.

— Э… Что его слушать, пани! — отозвалась женщина. — Он всегда твердит, что у него нет времени передохнуть. Ну, что правда, то правда. В поле надо работать, скотине и лошадке корм задать, напоить их. Что будни, что праздник — хозяйство своего требует. Вот он и жалуется, что другие мужики хоть раз в неделю могут посидеть спокойно, подумать…

— А что, ваш муж так любит думать?

— Ну да. Он как раввин: целый день рта не раскроет, только все думает. Говорю ему нынче утром: «В поле ты, Куба, не едешь, так поваляйся, а со скотиной я сама управлюсь, чтобы ты не говорил больше, что тебе никогда роздыха нет». Он растянулся вон там, где теперь панич сидит, и говорит: «Вот увидишь, сегодня опять так случится, что до самого вечера не придется мне отдохнуть». Я его дурнем обозвала. А потом вы, пани, приехали, и пришлось нам обоим хлопотать, — вот он сейчас мне и говорит, что, мол, выходит все, как он предсказывает…

Вечером Анельку перенесли в чисто выметенную большую комнату и уложили на сене, прикрытом сверху грубым холстом. Юзек читал молитву перед сном, а мать, нагнувшись над Анелькой, спросила:

— Angeligue, ma pauvre fille, as-tu faim?<Анжелика, ты не голодна, моя бедная девочка? (франц.)>

— Нет, мама.

— Ты все еще так слаба? Счастливица, можешь все время спать и не сознаешь нашего положения. А я сколько слез пролила! Ах, этот Ясь! Как гадко он с нами поступил! Право, я завидовала тебе, когда ты лежала в обмороке… А я только силой воли от этого удержалась. Знаешь, здесь ничего нет: ни мяса, ни масла, ни мебели, ни самовара…

Анелька ничего не отвечала. Ту боль, которая точила ее сердце, невозможно было излить ни в словах, ни в слезах.

Так изгнанники вселились в новое свое жилище.

Анелька пролежала еще день, слушая нытье матери и Юзека.

На завтрак Ягна принесла им молока и черного колючего хлеба. Юзек разревелся.

— Я не могу есть такой хлеб, ведь я больной.

— Но что же ты будешь есть, мой бедный мальчик, если ничего другого нет? Ах, этот Ясь! Сам верно, лакомится всякими вкусными вещами, а мы умираем с голоду! — вздыхала мать.

Пришлось поесть черного хлеба, что Юзек и сделал с брезгливой миной.

— Мама, — сказал он через некоторое время. — Мне сидеть не на чем.

— Так пойди погуляй, сынок! Выйди во двор.

— Я не могу ходить, — ведь я же слабенький.

— В самом деле, Юзек, — вмешалась Анелька, — ты бы погулял, от гулянья будешь здоровее.

— Нет, не буду здоровее! — сердито огрызнулся Юзек. — Правда, мама, я не буду здоровее?

Пани вздохнула:

— Ах, мальчик, разве я знаю? Может, гулянье на воздухе тебе и вправду полезно.

— А почему же дома ты меня никуда не пускала?

— Ну, то дома… А здесь — другое дело. Побегай немного, — сказала мать.

Юзек не сразу послушался. Однако сидеть было не на чем, а стоять — ногам больно, и он нерешительно переступил порог. В сенях он увидел кроликов, которые кинулись бежать от него. Заинтересованный, Юзек вышел за ними во двор и даже обошел кругом избу.

Из этой первой самостоятельной экскурсии он вернулся мрачный, надутый и улегся спать рядом с Анелькой. Но после обеда, состоявшего из картошки и мучной похлебки, вышел с матерью уже на более длительную прогулку. Они гуляли три четверти часа. Юзек как будто стал бодрее, но все еще хмурился, мать сильно утомилась. Перемена мальчику принесла пользу, а матери, видимо, необходима была постель и лекарства.

Анелька встала только на другой день. Она была несколько спокойнее, но все так же слаба. Ничего у нее не болело, она ощущала только страшную усталость и упадок сил. После всего пережитого ей следовало некоторое время побыть в условиях, которые укрепили бы ее здоровье, и среди веселых, жизнерадостных людей. А здесь не было ни того, ни другого.

В этой болотистой местности земля и воздух словно пропитались влагой. По ночам было очень холодно, днем — парно и душно. Да и картина была унылая: около дома ни единого деревца, ни кустика, речка некрасивая, с черным болотистым дном, испещрена мелями, заросла аиром. Черный лес за версту от хутора имел не менее мрачный вид, и в шуме его было что-то зловещее. Голоса птиц звучали странно. Крик выпи даже пугал Анельку. Холмы, обступившие хутор со всех сторон, заслоняли соседние деревни. К тому же деревни эти находились довольно далеко.

Все, что окружало Анельку, было так убого! Соломенная крыша дома совсем позеленела от времени, ветер проникал сквозь стены, ветхий амбар скособочился и, казалось, вот-вот повалится. В хлеву стояли только два вола и две коровы, в конюшне — одна лошадь. Все животные поражали своей худобой и понурым видом.

А люди наводили еще большую тоску. Мать вечно жаловалась, Юзек твердил, что он болен, жена приказчика все вспоминала о своих умерших детях, приказчик мало бывал дома, а вернувшись с поля, сидел и молчал.

Это был мужчина невысокого роста, коренастый, ходил он всегда в грубой, холщовой рубахе поверх таких же штанов и в лаптях из лыка, а отправляясь в поле, надевал еще соломенную шляпу с изломанными полями. У него было открытое лицо, глаза грустные и умные. Разговорчив он бывал только в те вечера, когда над болотом чудились ему «огненные духи». Фамилия его была Заяц.

На третий день приехал Шмуль и привез хлеб, булки, масло, сало, муку, сахар, чай и два стула. Его встретили как мессию.

— Ну, что нового? — воскликнула пани. — Рассказывай скорее!

— Да новостей много. Немцы уже в деревне. В усадьбе на пожарище они будут строить винокурню. Все очень жалеют вас, вельможная пани, и ксендз собирается послать вам кур и уток…

— А от мужа письма не было?

— Я заходил на почту, но письма нет. Зато пани Вейс велела вам кланяться.

Анелька побледнела.

— Какая пани Вейс?

— Это вдова одного начальника из интендантства, очень благородная дама. А богачка какая! И она мне наказала спросить у вас как-нибудь поделикатнее, не захотите ли вы, пани, пожить с детьми у нее. Она денег никаких не возьмет… И если вы согласны, так она приедет сюда в карете, чтобы познакомиться, и сама вас пригласит…

— Я с этой женщиной незнакома, — прервала его пани.

— Ну и что же такое? Она знакома с вельможным паном… и очень его любит.

Пани вдруг что-то припомнила.

— И не подумаю заводить знакомство с такими особами, — отрезала она. — Лучше умереть с голоду…

Анелька испытывала острую боль в сердце. Она не забыла подслушанного нечаянно разговора, когда Шмуль уговаривал ее отца жениться на пани Вейс после смерти матери. С тех пор она возненавидела эту женщину, хотя никогда ее не видела.

«Ах, эта пани Вейс!»

День прошел немного веселее, чем предыдущие. Правда, Шмуль скоро уехал, обещав вернуться и привезти письмо от отца. Но Ягна заварила им чай в горшочке, и Юзек, напившись, даже захлопал в ладоши и объявил, что пойдет в лес по ягоды. Мать улыбалась. И у Анельки как будто прибавилось сил, но ненадолго.

Впрочем, на другой день она была еще бодра и, узнав, что с ближнего холма видна какая-то деревня, пошла туда, чтобы взглянуть хоть на крыши.

Тогда-то она наткнулась на верного Каруся, и он умер у нее на руках.

Сперва она пыталась его привести в чувство, поднимала, трясла. Но тело собаки тяжело обвисало, голова валилась назад. Карусь был так худ и изранен, что девочка поняла — ему уже нет спасения, ничто его не воскресит.

Горько заплакала она над своим бедным другом и медленно побрела домой, ежеминутно оглядываясь. О смерти Каруся она не сказала матери, боясь ее огорчить.

С этих пор девочку томила тоска, какой она никогда раньше не испытывала. Часто она грезила наяву. Ей чудилось, что она дома, в их старой усадьбе, и вышла погулять. Карусик бежит за ней, потом куда-то прячется. А дома ждет ее панна Валентина, мать сидит в кресле, Юзек — на своем высоком стульчике.

Все такое же, как прежде: дом, сад, пруд. Стоит только обернуться, и увидишь все это, позвать — и прибежит Карусик.

Она оглядывалась — и видела тускло-зеленые островки на черной воде, слышала, как шумит аир.

Тогда нестерпимо ярко вставал в ее памяти обугленный дом без крыши. Окна наверху почернели от копоти, рамы висели, дикий виноград, которым увито было крыльцо, напоминал клубки черных змей. Беседка в саду была разрушена, комнаты засыпаны грудами обгоревших предметов какого-то нового, странного вида. На деревьях у дома только кое-где сохранились листья, и на обнаженных стволах торчали, словно угрожая, черные сучья.

Крик ночной птицы возвращал Анельку к действительности. Сырость болот пронизывала тело сквозь легкое платье. Девочка дрожала от холода. Какая здесь тишина… И как пустынно… Деревьев нет, один мелкий ивняк. Может, эта земля умерла и уже гниет? Может, на ней все растения и животные умирают от голода? Ведь убила же она троих детей у Ягны — может, убьет скоро и ее и Юзека!.. Вот Карусик умер, как только ступил на эту землю…

Солнце, всегда такое живительное, здесь светило скупо. И небо тоже было не такое синее, как над родной усадьбой, над садом, где оно гляделось в воды пруда. Впервые Анелька испытывала смутное желание улететь с земли туда, за этот сырой туман, к жаркому солнцу и ясному небу.

По временам ей приходило в голову, что, если посадить здесь деревья, было бы немного веселее. Но дерево не сразу вырастает. Надо ждать годы, десятки лет.

Здесь ожидать десятки лет?..

Вечером она помогла Ягне чистить картошку. Это ее развлекло, хотя у нее был жар.

Матери тоже нездоровилось.

— Надо будет написать тетке, — говорила она. — Ясь промотал мое состояние, а его тетка богата — значит, она должна сжалиться над нами. Здесь мы пропадем.

Заяц уже вернулся с работы и сидел на пороге, как на лошади, подпирая руками подбородок. Услышав слова пани, он внимательно всмотрелся в Анельку и сказал:

— Верно вы говорите. Воздух здесь для вас очень вредный.

— И для вас вредный, и для всех, — отозвалась пани.

— Мы-то уже привыкли. Можно бы жить, кабы у человека было время отдохнуть… — возразил Заяц и вздохнул.

— Заладил одно, — вмешалась его жена. — Нет, правду вы говорите, пани: и для нас тут жить нездорово. Все дети у нас перемерли, а такие были крепкие да веселые…

— Почему же вы не уедете отсюда? — спросила пани.

Заяц мрачно потряс головой.

— Нельзя нам отсюда уехать: нашим детям полюбились здешние места, и душеньки их летают над ними.

— Бог с вами, что вы такое говорите! Где ваши дети летают? — с беспокойством переспросила пани.

Заяц молча указал рукой в сторону болот.

Все вышли за порог и посмотрели туда.

Небо было облачное, только кое-где мерцали одинокие звезды. Теплый воздух пахнул сыростью и гнилью. Из топившейся в избе печи на двор падала полоса красного света. Журавль у колодца черным силуэтом рисовался на фоне неба.

За окружавшим двор плетнем, шагах в двухстах от дома, мелькало несколько слабых огоньков. Они то мерцали и гасли, то, сближаясь теснее, словно плясали в воздухе, поднимаясь и опускаясь.

Юзек разревелся. Испуганная мать взяла его за руку и увела в комнату. Заплакала и жена Зайца, шепча молитву, а Заяц сидел все в той же позе, подпирая голову рукой, и смотрел на огоньки.

— Коли им тут нравится, так пусть себе пляшут, — сказал он.

Впрочем, раньше он, видя блуждающие огоньки, уверял, что это души прежних обитателей хутора.

— Значит, всякая душа бродит по тем местам, которые она любила? — тихо спросила у него Анелька.

— А как же! Они, когда живы были, тут купались, ловили пиявок, — вот и теперь иной раз прилетают…

Анелька с облегчением подумала, что и ее душа сможет иногда бывать там, в их старом саду.

С этого дня она очень полюбила Зайца и с какой-то щемящей грустью поглядывала на болота, к которым так привязались его дети, что даже с неба возвращаются сюда.

Мать ее, напротив, еще больше возненавидела здешние места: мало того, что они такие жуткие, — здесь еще водятся какие-то призраки! Детям она твердила:

Зачем вы слушаете Зайца? Он мелет вздор. Души по земле не ходят. Это болотные огни или, может, светлячки летают.

Но и сама была напугана и ни за что не вышла бы ночью из дома.

Так текли дни за днями. Юзек все смелее ел черный хлеб, горох и картошку, часто даже без всякой приправы, и все дальше ходил на прогулки. Однажды он даже покатался верхом на заморенной лошадке Зайца. Мать же здесь еще больше расхворалась, а у Анельки часто бывал жар и озноб, силы ее таяли.

Заяц присматривался к ним обеим и качал головой.

— А ведь нехорошо делает пан! Совсем он их бросил, — сказала ему раз жена.

— Э! — Заяц махнул рукой. — Он всегда непутевый был, двенадцать лет его знаю. — Потом добавил: — Да и хутор наш был бы другой, если бы тут хоть две канавы вырыть. Не хворали бы люди.

Через две недели опять приехал Шмуль. Привез от ксендза клетку с курами, а из города — сыры и масло, хлеб, булки — и два письма. Одно было от пана Яна. Его пани распечатала первым и начала читать:

"Дорогая Меця!

Господь возложил на нас тяжкий крест, и нам остается лишь нести его мужественно. Дикое упрямство мужиков…"

— Но они же соглашались подписать договор! — перебила она самое себя.

"…Дикое упрямство мужиков вынудило меня продать имение. Тетушки я дома не застал, а на мои письма она не отвечает. Она должна скоро вернуться, и тогда ты обратись к ней. Думаю, что ты скорее, чем я, добьешься от нее помощи.

О пожаре, уничтожившем все, что у нас еще оставалось, я лучше не буду говорить. Видишь, какое счастье, что твоих драгоценностей не было в доме!..

Представить себе не могу, что уже не увижу своего кабинета, а как подумаю о тех неприятностях и страхе, которые вы пережили, я просто с ума схожу.

Живу я у славного Клеменса, но здесь только мое тело, а душа — с вами. Меня не радуют его роскошные гостиные, на его знаменитых обедах, которые и ты, верно, не забыла, я ничего не ем. Скажу тебе откровенно, состояние моего здоровья просто меня пугает.

Передай Зайцу, чтобы он все имеющиеся у него запасы…"

— О каких таких запасах он говорит? — опять вставила пани.

"…все имеющиеся у него запасы продал немедленно и деньги отдал тебе, дорогая Меця. Я, пожалуй, не возьму из них ни гроша, чтобы у вас было побольше. Прошу тебя, ничего для себя не жалей и не вздумай экономить. Здоровье прежде всего.

Мы живем в исключительно трудное время. Я не знаю ни одного человека, который не имел бы тяжких забот. Веришь ли, пани Габриэля порвала с Владеком! Узнав об этой новой неприятности, ты будешь иметь слабое представление о том, как я страдаю. Что делать, такой уж у меня характер!

Клеменс целует твои ручки. Этот благородный человек вот уже два часа в дурном настроении из-за того, что не может послать тебе клубнику из своего сада…"

Не дочитав письма, пани скомкала его и сунула в карман. Это был ее первый энергичный протест за все годы.

— Бессердечный человек! — прошептала она.

Второе письмо было от тетки Анны, той самой, которая встретила в усадьбе такой холодный прием. Пани распечатала его неохотно.

— Бедная! — сказала она. — Наверное, просит помощи, а я сейчас ей ничего уделить не могу.

Все же она начала читать:

"Дорогая, любимая сестра!

Я узнала от Шмуля про все ваши несчастья. Боже мой, как это могло случиться? Шмуль говорит, что вы теперь живете в лачуге и вам нечего есть и не во что одеться.

Ах, если бы я поступила экономкой к какому-нибудь почтенному ксендзу, я могла бы вам оказать более существенную помощь. Но мне самой сейчас туго приходится, и я посылаю вам только кое-какую одежонку…"

— О какой это посылке она пишет? — удивилась глубоко тронутая пани.

— Правду пишет, — сказал Шмуль. — Она дала мне для вас какой-то узелок. Вот он.

"Бог видит, как я рада была бы взять вас всех к себе, но комнатка у меня тесная и только одна кровать, да такая, что на ней и один человек с трудом может улечься.

Все-таки приезжай сейчас же, дорогая сестра, это необходимо. Пани председательша, тетка твоего мужа, должна вернуться на этой неделе, но она пробудет дома только несколько дней и потом уедет на полгода за границу. Так что тебе надо поскорее с нею увидеться.

Она должна вас поддержать, иначе бог ее накажет. Ведь ее племянник промотал твое имение и теперь гуляет себе по свету как ни в чем не бывало.

Приезжай со Шмулем, не откладывай ни на один день, — и, может быть, тетка даже возьмет тебя с собой за границу на воды. Когда она согласится приютить вас, я поеду за твоими детьми.

Заезжай прямо ко мне, но заранее извини, что я живу бедно и не могу принять тебя как следует. Ах, если бы я нашла место у какого-нибудь почтенного ксендза, все было бы по-другому!

Деток твоих, а особенно милую Анельку, этого ангела, целую заочно. Благослови их бог.

Панна Валентина здесь. У бедняжки большое огорчение — ее поклонник, некий пан Сатурнин, женится на другой…"

Дальше следовали опять поцелуи, благословения и настойчивые уговоры ехать в город сейчас же.

Бедная пани Матильда, читая все это, заливалась слезами. Плакала и Анелька и целовала письмо доброй тетушки. А жена Зайца, видя, что другие плачут, тоже прослезилась и заговорила о своих умерших детях. Даже Шмуль сказал:

— Вот какая хорошая женщина! Сама ведь в большой бедности живет… Такую только среди евреев можно встретить.

Успокоившись и прочитав еще раз письмо тетки Анны, пани задумалась. Она то обводила глазами убогую избу, то смотрела на детей, а временами куда-то в пространство, словно хотела проникнуть взором в дом пани председательши, а может, и в глубь ее сердца.

— Что делать? Что делать? — бормотала она.

Молча наблюдавший за ней Шмуль сказал:

— Вельможной пани надо съездить в город хотя бы на два-три дня. Очень вам советую… А я никогда пустых советов не даю. Я знаю пани председательшу. Письмом вы тут ничего не сделаете… Притом она сердита на пана Яна за то, что он ее уже несколько раз обманывал. А когда она увидит вас, вельможная пани, в такой бедности и больную… Ну, тогда ей совесть не позволит отказать вам.

Пани сложила руки на коленях и печально кивала головой.

— Не во мне дело, а в детях. Они в этой страшной нужде одичают и погибнут… Мне уже немного надо… Здоровье мое совсем подорвано.

— А вы не отчаивайтесь, пани, — утешал ее Шмуль. — Правда, вы похудели, но вот и паненка похудела, хотя раньше была здоровенькая. Это здесь воздух такой вредный. Если бы вы тут прожили год, два, тогда бог знает, чем бы это кончилось. Но в городе столько докторов и аптек, там вы поправитесь. Ну, да это еще впереди, а теперь надо вам ехать в город, увидеть пани председательшу и все ей разъяснить. Она назначит вам хотя бы тысячи две в год и детей отдаст в школу. Я сейчас еду домой, а завтра утром вернусь за вами. Здесь вы ничего хорошего не дождетесь ни для себя, ни для детей.

Пани понимала, что он прав, но все еще была в нерешимости. Она чувствовала себя плохо, и ее страшила необходимость целый день трястись в повозке Шмуля. К тому же стыдно было показаться в городе среди знакомых в старом, потрепанном платье. А больше всего угнетала ее мысль о разлуке с детьми, да еще при таких обстоятельствах!

Однако именно ради детей необходимо было ехать. Ах, если бы можно было взять их с собой!.. Но куда их девать в городе? Здесь у них по крайней мере есть кров над головой и они не умрут с голоду. И, наконец, через несколько дней она вернется или увидится с ними в городе — это еще лучше. Тогда она уже будет спокойна за их настоящее и будущее. Только бы выкарабкаться из нужды…

Да, надо ехать!

Обе они с Анелькой не спали почти до утра. Мать рассказывала дочери о богатстве бабки, о пансионе, куда ее, Анельку, отдадут учиться. Говорила, что несколько дней разлуки пролетят незаметно. Наказывала ей присматривать за Юзеком и заклинала беречь себя.

— Не выходи по вечерам… вели топить печь… воды пей поменьше. Здесь место такое… Я в костях чувствую эту гниль и сырость. Надо быть осторожной…

Анелька просила мать писать ей почаще длинные письма и вернуться сразу после свидания с бабушкой. Она передавала поцелуи панне Валентине, а главное — тетушке Анне.

На другое утро пани поручила детей Зайцу и его жене, умоляя заботиться о них, как о родных.

— Будем служить паненке и паничу так же, как при вас, — сказал Заяц. — Ничего худого с ними не приключится, и дай бог вам всем выбраться отсюда поскорее, тут воздух для вас вредный…

Около семи приехал Шмуль и покормил лошадь.

Пани была в сильной тревоге. Продажа имения, болезнь, пожар, отъезд мужа, нужда — все это были катастрофы, но самое тяжелое предстояло сейчас.

Расстаться с детьми!

Легко сказать: «Уеду на несколько дней, оставлю их». Но как трудно это сделать! Она срослась с детьми, они были как бы частью ее тела. Со дня их рождения они постоянно были у нее на глазах. Уже и не помнилось, что когда-то их не было и для нее существовало в мире что-то иное. При мысли о разлуке с ними хотя бы на несколько дней она чувствовала себя как человек, у которого почва уходит из-под ног. В ее мыслях дети были чем-то таким же неотъемлемым от нее, как измерение и вес от всякого материального тела. Если бы огромный камень стал легким, как перышко, и прозрачным, как дым, она была бы безмерно удивлена. Такое же удивление, но еще и боль вызывало сознание, что ей надо оторваться от детей.

Все же эта женщина, всегда такая плаксивая, нервная и капризная, успокоилась наконец — по крайней мере внешне. Она старалась не думать об отъезде и мысленно твердила себе: «Вернусь через два-три дня или даже завтра… Нет, это слишком долго! Вернусь еще сегодня. Только каких-нибудь несколько часов я не буду знать, что с ними. О, боже, как тяжело!»

Анелька была опечалена предстоящей разлукой, к тому же теперь она чувствовала себя ответственной за Юзека. А что, если в городе матери станет хуже и понадобится ее помощь? В девочке говорили привязанность и привычка. Она никогда еще не расставалась с матерью, и разлука казалась ей не только мучительной, но и чем-то неестественным.

Конечно, она знала, что люди уезжают и возвращаются, к этому могли бы приучить ее частые отлучки отца. Но именно потому, что она привыкла к его отсутствию в доме, он вызывал в ней какие-то иные чувства, чем мать. Со всеми можно было расстаться, но только не с матерью.

В другое время и в другой обстановке отъезд матери взволновал бы ее меньше. Когда у человека весело на душе, он и в будущее смотрит весело. Но после стольких несчастий как могла Анелька отогнать предчувствие, что отъезд этот несет им новую беду, новые страдания? Вокруг все рушилось, все безвозвратно уходило из ее жизни. Никогда уже не увидит она родного дома, Каруся, а быть может, и отца — кто знает? Что, если и с матерью они расстаются навсегда?

Шмуль не торопил пани, но, покормив лошадь, собрал остатки сена, убрал торбы и стал запрягать. Наконец, видя, что все это не произвело никакого впечатления, сел в повозку и подъехал к самому дому.

Жена Зайца дала пани свой большой клетчатый платок и новые башмаки. Платок пани взяла с благодарностью, а от башмаков отказалась.

Наконец, Заяц вынес за порог табурет, чтобы пани легче было влезть на повозку.

Юзек расплакался.

— Joseph, ne pleure pas<Жозеф, не плачь (франц.).>. Как тебе не стыдно? Мама скоро воротится! — утешала его мать, бледная, как восковая свеча.

— Ягна, голубушка, вот оставляю вам три рубля. Смотрите за детьми. Когда все, бог даст, переменится к лучшему, я вас отблагодарю, щедро отблагодарю.

— Мама, мы тебя проводим до леса, — сказала Анелька.

— Очень хорошо, проводите меня! Я пройдусь с вами пешком… Ведь еще насижусь в дороге. Поезжай вперед, Шмуль.

Шмуль крикнул на лошадей и медленно двинулся по дороге. Шагах в двадцати шла мать, ведя за руку Юзека, а рядом с ней Анелька. За ними плелись Заяц с женой.

И мать и Анелька старались оттянуть тяжелую минуту прощания.

— Бабушка уже, должно быть, дома, — говорила мать. — Завтра побываю у нее, а послезавтра за вами приедет тетя Андзя. Юзек, ты смотри же, будь умником, тогда я тебе куплю такого казака, какой у тебя был раньше.

Так она старалась отвлечь детей и себя от мыслей о расставании. И все поглядывала на дорогу. До леса было еще далеко. Может, дороге этой не будет конца?

Они шли медленно, часто останавливались.

— Право, здесь хорошо, — говорила мать. — В лесу вы можете собирать ягоды, а дома займитесь курами и кроликами. Попросите как-нибудь Зайца, чтобы он вас повез за лес, там увидите деревню, побываете в костеле…

— Мама, а ты сразу напишешь нам? — спросила Анелька.

— Ну конечно! Шмуль завтра сюда вернется и все вам расскажет… Куплю и пришлю с ним тебе бумаги, чернил и перья, чтобы и ты мне писала. Жаль, что почта отсюда так далеко. Пришлю вам еще книжек, а для Юзека букварь. Ты его учи азбуке, Анельця, тебе будет не так скучно.

Она очень устала, и Заяц подсадил ее на повозку, а заодно и детей, которые хотели проводить мать до леса.

У опушки Шмуль остановил лошадей и, оглянувшись, сказал:

— Ого, как далеко отъехали от хутора. Паненке и паничу пора домой.

Анелька не могла удержаться от слез. Она стала на колени в повозке и, целуя мать, шептала:

— Ты вернешься, мама? Не бросишь нас так, как… — Она не договорила.

Мать прижала к себе головы детей и вдруг крикнула:

— Шмуль, поворачивай обратно. Не поеду я без них.

Шмуль стал ее уговаривать:

— Ай, вельможная пани, какая же вы капризная! Разве я не уезжаю от своих детей? Мне по делам приходится целыми неделями разъезжать… Никто такого баловства себе не позволяет, как паны. Это просто грешно! Ведь ехать вам нужно ради себя и детей. Вот отвезу вас, а через неделю или, может, даже послезавтра повезу в город паненку и панича. Вы теперь думайте не о том, что тяжело прощаться, а о том, как хорошо будет встретиться. Я знаю, что бог все переменит к лучшему, — на свете так не бывает, чтобы человеку всегда было плохо.

— Не плачь, Юзек, — сказала Анелька. — Вот видишь, Шмуль часто уезжает из дому и всегда возвращается.

Заяц ссадил детей с повозки.

— Через несколько дней мама опять будет с нами, — говорила Анелька. — Мы останемся тут не одни, а со своими… И мама тоже едет не одна, а с Шмулем. Никому ничего худого не сделается. Шмуль нам все расскажет про маму, а ей про нас.

Пани перекрестила детей и Зайца с женой. Шмуль погнал лошадей. С минуту Анелька бежала за повозкой, потом они оба с Юзеком еще постояли, протягивая руки вслед матери.

Дорога лесом вначале шла прямо. Дети видели мать, а мать — их. Потом Шмуль свернул.

Жена Зайца пошла домой, а Заяц остался с детьми.

— Ну, пойдемте, — сказал он. — Побегаете по лесу и ягод наберете. Будет вам веселее.

Дети его послушались. Он сделал им лукошки из коры и повел их на те места, где росло очень много черники и земляники. Показал им большого дятла, который долбил трухлявый сук, выгоняя червячков, а потом и белку на верхушке сосны, где она собирала молодые шишки.

Дети видели большущие муравейники и папоротник, цветок которого приводит людей к укрытым под землей кладам. Полежали на мху. Анельке было уже не так тоскливо, а Юзек — тот и совсем повеселел. Заяц обещал им, что, когда мать будет возвращаться, они выйдут ей навстречу с ягодами. Ах, какая это будет радость!

Глава четырнадцатая

Унылые дни

На другой день к вечеру вернулся Шмуль. Он привез бумагу, чернила и перья — все, что нужно для писания писем, букварь Юзеку и какую-то старую книжку рассказов и стихов для Анельки. Кроме того, хлеб, печенье и разные мелочи.

Письма мать не написала. Она только передала через Шмуля, что немного утомилась в дороге и просит детей терпеливо ожидать ее возвращения.

От себя Шмуль, чтобы успокоить Анельку, сказал, что все будет хорошо, но, уезжая с хутора, свернул в поле к Зайцу.

— Ну, как доехали? — спросил тот.

— Ох, не дай бог никому таких хлопот, каких мне наделала пани! — ответил Шмуль. — Всю дорогу она смеялась, и плакала, и обмирала, а когда приехали в город, мы ее еле с повозки сняли. Там, в хате, я ничего не сказал, потому что пани с меня клятву взяла, что дети не узнают.

Заяц покачал головой и обещал, что даже Ягне не проговорится.

Шли дни за днями, и один был как две капли воды похож на другой. Заяц косил траву. Ягна ходила за скотиной, носила мужу в поле обед, и дети по целым дням оставались одни.

Вначале Анелька хотела учить братишку азбуке. Но Юзек, все реже вспоминавший, что он «слабенький», предпочитал бегать и играть, а не сидеть за книжкой. И странное дело — убийственный воздух болот, грубая простая пища и движение пошли Юзеку на пользу больше, чем постоянное сидение дома и лекарства. У него и цвет лица стал здоровее.

Анелька же была больна. Уже одни только вредные испарения болот могли подточить ее здоровье, а к ним еще прибавилась тоска, от которой не было лекарств. И от лишений, печали и постоянных тревог этот хрупкий цветок увядал на глазах.

Никаких угрожающих симптомов болезни не было заметно, но девочку постоянно лихорадило. По временам у нее бывали озноб, головная боль, упадок сил. Это ее не пугало, потому что в другие дни она чувствовала себя бодрее, чем когда-либо.

Заяц и его жена видели, что девочка худеет чуть не с каждым днем. Лицо ее было бело как мел, а иногда принимало болезненно-желтый оттенок, пальцы стали почти прозрачными, в губах не было ни кровинки. Но по временам щеки ее пылали жарким румянцем, глаза из голубых становились темно-синими, а губы пунцовыми. В такие часы Анелька бывала весела, говорлива, охотно бегала, хваталась за всякую работу.

Ягна думала, что это признаки здоровья, но Зайца этот лихорадочный румянец и возбуждение тревожили больше, чем обычная бледность Анельки.

Юзек часто вспоминал мать, сердился, что она не едет, плакал. Анелька старалась чем-нибудь отвлечь его, никогда при нем не говорила о матери. И только один раз, поздно вечером, когда Ягна, управившись со всей работой по хозяйству, сидела на пороге дома, бормоча молитву, Анелька, сев рядом, положила голову к ней на колени и тихо заплакала.

Прошла неделя, а ни матери, ни вестей от нее не было. Даже Шмуль не появлялся.

Анелька, насколько хватало сил, делала всякую домашнюю работу, отчасти из желания помочь хозяевам, отчасти — чтобы убить время. Она растапливала печь и варила в двух горшках обед на всех (чаще всего картошку и кашу), носила воду из колодца, задавала корм волам, коровам и курам. Она даже пыталась стирать белье, свое и Юзека, хотя это ей было труднее всего и плохо удавалось. Напрасно Ягна запрещала ей делать то, что ее утомляло. Бросив одну работу, Анелька хваталась за другую с упорством, которого ничто не могло победить.

Но бывали дни, когда она не только работать, а и ходить не могла. Тогда она лежала на топчане и читала присланную матерью книжку или, закрыв глаза, мечтала.

В ней теперь трудно было узнать прежнюю Анельку, веселую и счастливую. Она пожелтела, исхудала. Волосы ей трудно было расчесывать сломанным гребнем, и они были всегда растрепаны. Единственное платьице, когда-то розовое, совсем вылиняло. Чулки, присланные тетушкой Анной, были ей велики, башмаки износились. У этой все еще красивой девочки был такой изнуренный и жалкий вид, что даже ее отец заплакал бы, если бы увидел ее теперь.

Чем больше убывали ее физические силы, тем лихорадочнее кипели в ней всё новые мысли и чувства. Воображение рисовало ей многое такое, о чем ей никто никогда не говорил, она слышала музыку и какие-то голоса. Ей открывался новый, иной мир — может быть, то небо, о котором она все чаще думала.

Не раз хотелось ей рассказать кому-нибудь о своих видениях, но мешала застенчивость. А между тем по временам она чувствовала, что напор невысказанных чувств разорвет ей сердце. Это особенно стало тяготить ее с тех пор, как она прочла стихи в книжке, привезенной Шмулем.

Однажды тоска мучила ее больше, чем всегда; она ничего не могла делать, дома не сиделось, тянуло на волю. Она побежала на один из холмиков, кольцом окружавших лощину, где стоял хутор. Здесь она посидела, жадно вглядываясь и вслушиваясь во все вокруг, — и начала писать.

Это были первые стихи, сочиненные Анелькой. Вот что она написала:

Жаль мне дома родного,

Что стоял у пруда,

Жаль сада, беседки,

И каштана в саду,

И душистых цветов, что кланялись мне,

И птиц, клевавших крошки

На моем окне.

Жаль мне всего, и оттого я грустна,

Плачу не раз и на горку выхожу.

Может, отсюда увижу наш дом,

Хоть издали на него погляжу.

Все смотрю, но не видно ничего.

Бог облаком заслонил наш дом.

Как-то раз Юзек, вспомнив мать, расплакался и стал просить Зайца, чтобы он отвез его к ней. Анелька старалась утешить мальчика, показывала ему крольчат — ничего не помогало. И только когда она стала читать ему вслух стихи из книжки, Юзек успокоился и заснул.

В тот день расстроенная Анелька написала такие стихи:

Юзек, видно, сестру не любит,

Постоянно ее огорчает,

Играть не хочет и плачет.

Не плачь, Юзек, вернется мама,

Привезет тебе игрушек,

Купит фарфоровую куклу,

Ты так любил играть с нею.

Снова заживем все вместе,

Папа уж нас не покинет.

Будет у нас дом и садик.

Не плачь, Юзек, вернется мама.

Тише, дай мне послушать,

Не лает ли где-нибудь Карусь…

Ах, Юзек, я и забыла,

Что он, бедняжечка, умер.

Сядь, будем стишки сочинять,

И черные дни пройдут скорее.

Погоди, я утру слезы.

Они мне видеть мешают.

Когда Анелька ослабела до такой степени, что уже не могла ходить далеко, она целыми часами сиживала у ворот и смотрела на дорогу к лесу. Она видела, как желтые аистята высовывали головки из гнезд, словно звали родителей, охотившихся на болотах. Она слушала жалобы Ягны и молча, неподвижно сидела под холодным ветром до позднего вечера, когда над болотом начинали плясать блуждающие огоньки.

И все впечатления, все чувства, волновавшие ее в такие дни, она изливала в стихах:

Дует ветер так, что вздыхают стены,

А звезды дрожат и жмутся друг к другу.

Шумит лес, и плачут аистята.

Им и в гнездах холодно без мамы.

Ветер слезы их унесет к болотам,

Туда, где шумит сухой камыш на кочках,

Шепнет матерям, что тоскуют птенцы,

И они вернутся… Счастливые птицы!

На пороге плачет старая мать,

Вздыхает отец от горя:

"Ох, не вернутся детки наши,

Как вернулись аисты к аистятам".

Но только задремлет несчастная мать,

Летят души детей к родным местам.

Всемогущая божья рука

Отпускает их на землю,

Как выпускает добрый человек

Пугливых птичек из клетки.

В городе грустит наша мама без нас

И не слышит, как мы вздыхаем,

Добрые духи, возьмите нас

И отнесите к Маме!

Со дня отъезда матери прошло почти три недели. Ниоткуда не было никаких вестей. Заяц с женой сильно тревожились, не понимая, что случилось с пани, а больше всего заботила их участь оставленных на их попечение детей. Деньги все были прожиты, продукты — на исходе, и незадачливым обитателям уединенного хутора грозил если не голод, то тяжкие лишения.

Анелька так уже ослабела, что не вставала с постели. Она ела очень мало, целыми днями молчала, не читала больше, и даже проказы Юзека не вызывали у нее улыбки. А мальчик бегал в отрепьях и дырявых башмаках по окрестностям и так упивался новыми впечатлениями и свободой, что не замечал ни холода, ни жары, забывал об отдыхе и даже о сестре и матери. Домой он прибегал только тогда, когда ему очень хотелось есть, а все остальное время проводил в лесу или на болотах.

Так все обстояло на хуторе, когда однажды здесь появилась крестьянская одноконная телега, на которой, кроме возницы, сидела женщина в темном платье. Заяц, убиравший на лугу сено, бросил работу и побежал навстречу телеге в надежде, что это едет пани. Но, подойдя, он увидел незнакомую женщину, которая тотчас спросила:

— Ну, как дети?

Заяц посмотрел ей в лицо и сказал:

— Панич ничего, прыгает, а паненка совсем расхворалась.

— Больна? Вот беда-то! А что с ней?

— Где же нам знать, милостивая пани? Расхворалась так, что с постели не встает, и все. — Потом прибавил: — А может, вы от нашей пани? Как же она там? Паненка сильно скучает, и мне так думается, с того она и захворала.

— Бедняжечка! — прошептала приезжая, утирая глаза, но на вопросы Зайца ничего не ответила.

Телега тронулась, а Заяц шагал рядом. Приезжая несколько раз заговаривала с ним. Казалось, она хотела что-то сообщить или спросить, но тотчас, словно спохватившись, умолкала.

Услышав стук колес и крик Ягны, которая вообразила, что это вернулась пани, Анелька сползла с топчана и вышла в сени.

— Тетя Андзя! — воскликнула она, увидев приезжую.

Они долго целовались. Наконец девочка спросила:

— Тетя, вы от мамы приехали? За нами?

Тетушка ответила не сразу и как-то нерешительно:

— Нет, деточка, пока еще не за вами. Я поступаю экономкой к одному почтенному ксендзу и еду к нему. Но как только с ним договорюсь, я дня через два-три опять приеду и тогда уже заберу вас. А что у тебя болит?

— Ничего не болит, тетя. Только опять придется лечь… А что же с мамой? Мы ни одного письма от нее не получили.

Тетушка, провожая ее до топчана, отчего-то вся дрожала. Уложив девочку, она только тогда обвела глазами комнату.

«Боже, какая нищета!» — пробормотала она про себя, а вслух сказала весело и громко, как всегда:

— Что ж мама? Мама ничего. Бабушка ваша не приехала, и мама ей написала письмо. — Тетка высморкалась. — Так что понимаешь, деточка… Что я хотела сказать? Бабушка ваша, тетка твоего отца, велела маме сейчас же ехать к ней в Варшаву.

— И мама поехала?

— Ну конечно! В тот же день. С вашей бабушкой шутить не приходится. К тому же…

— В Варшаве живет Халубинский, — вставила Анелька.

— Вот в том-то и дело! Это самое я и хотела сказать… в Варшаве — Халубинский. Ого, это знаменитый доктор! К нему все ездят, как в Ченстохов на богомолье… Мне это рассказывал один ксендз, у которого больная печень…

— А мама здорова? — спросила Анелька, пытливо глядя тетке в глаза.

— Как же, как же… Пожалуй, даже здоровее, чем тогда, когда я к вам в усадьбу заезжала…

Анелька обхватила руками ее шею, и они снова несколько раз поцеловались.

— Тетечка, дорогая моя, золотая! — шептала Анелька. — Давно мама уехала?

Тетка дрогнула.

— С неделю будет. Да, сегодня ровно неделя…

— Но почему же мама нам не писала?

— Видишь ли… Не успела она. Ну, и знала, что я к вам заеду.

— А из Варшавы она напишет?

— Конечно! Непременно напишет, только не сразу, детка. Видишь ли, бабушка ваша такая капризная, за ней приходится постоянно ухаживать. И притом — лечение… Понимаешь?

Прибежал Юзек. Недоверчиво оглядел тетушку, словно разделяя убеждение отца, что от бедных родственников лучше держаться подальше. Только получив кренделек и услышав, что скоро его увезут с хутора, он несколько оживился и поцеловал у тетушки руку — впрочем, без особой нежности.

Анелька тоже повеселела и казалась здоровее. Она даже оделась и походила по комнате, настойчиво расспрашивая тетку о матери, желая знать всякие подробности. Тетка на все отвечала без запинки.

Они провели вместе несколько часов. Наконец к дому подъехала телега.

— Вы уже уезжаете, тетя! — вскрикнула Анелька.

— Деточка, мне обязательно надо еще сегодня побывать у ксендза и попросить у него разрешения взять вас к себе. Не знаю, удастся ли это сразу. Но самое позднее через два-три дня я приеду за вами.

Анелька легла на свой топчан и, заплакав, сказала тихо:

— И мама обещала нам вернуться скоро… и папа тоже…

Тетка вскочила и подбежала к ней:

— Дитятко, клянусь тебе спасением души, что я вас не оставлю. И если ксендз не согласится принять вас в дом — хотя этого быть не может! — тогда я тоже не останусь у него и вернусь сюда, хотя бы пришлось вместе с вами с голоду умирать. Ты будешь тут без меня только два, самое большее три дня, а потом мы уже никогда не расстанемся, клянусь тебе!

— Три дня! — повторила Анелька. Она уже немного успокоилась, вернее впала в прежнюю апатию, и простилась с теткой равнодушно, тогда как добрая женщина заливалась слезами.

Выйдя из комнаты, тетка плотно притворила дверь и, подойдя к жене Зайца, Ягне, видимо хотела ей что-то сказать, но передумала. Только когда телега была уже у ворот, пани Анна велела вознице остановиться и подозвала Ягну. Та торопливо подбежала.

— Вам что-нибудь надобно, пани?

Тетка заглянула ей в глаза и после минутного колебания выпрямилась, с видом человека, принявшего какое-то решение, уселась плотнее и сказала:

— Нет, ничего. Только смотрите хорошенько за детьми.

— А как же будет с паненкой? На доктора у нас денег нет, а ей бы надо…

— Я вернусь на этой неделе, тогда и доктора найдем. Сегодня ничего не могу сделать, у меня ни гроша за душой.

Внезапный приезд тетки и ее поведение порядком удивили и Зайца и его жену. Они и не догадывались, что впереди — еще большие неожиданности.

Глава пятнадцатая

Начало болезни

Анелька очнулась и подумала:

«Значит, уже зима?»

Холодный воздух студит легкие. Вокруг толстым ковром лежит снег. В него, как в пух, уходишь по щиколотки, по колени, по пояс, по плечи… Вот уже ничего не видно, ноги и грудь медленно сковывает пронизывающий холод.

Как же она попала в сугроб?

Нет, она лежит вовсе не в снегу, а на кровати в своей комнате. Как здесь хорошо! Холодно, правда, но это только на улице мороз, а ей напротив жарко. Анелька трогает рукой лоб. Ой, как пышет жаром! Но от руки это или ото лба?

Чудесно лежать зимним утром в теплой постели и слушать, как на дворе хрустит снег. Который час? Анельке не хочется вставать. При мысли, что надо будет ступить на холодный, как лед, пол, дрожь охватывает ее всю с ног до головы, пробирает насквозь. Каждая жилка в ней дрожит.

Наверное, ее сейчас разбудят. Который может быть час? Не высунуть ли голову из-под одеяла и поглядеть? Или подождать, пока часы пробьют? Должно быть, еще рано…

Она вспомнила об уроках.

«Что у нас сегодня? Сегодня… Сегодня…»

В сознании застряло это слово. Как странно — человек твердит все время только одно слово и не помнит уже больше ни о чем…

Надо отвечать урок истории. О чем это? Ах да! «Дело, только начатое Карлом Мартеллом и Пипином, расширил и довершил Карл Великий. Он был гениальнее отца и деда, да и обстоятельства… обстоятельства…»

«Что у нас теперь? Зима? Да нет же! Зимою бывает мороз, а мне так жарко. Сегодня ужасно жаркий день. Вот лоб у меня горит… И какая я потная… „Дело, только начатое Карлом Мартеллом и Пипином…“ Панна Валентина!»

Анелька села, откинула одеяло и во весь голос стала звать:

— Панна Валентина!

На миг открыла глаза, но сейчас же их зажмурила, потому что ее ослепил свет, такой яркий, что даже опущенные веки не защищали от него. Она заслонила рукой лицо и кончиками бескровных пальцев зажала глаза.

— Чего тебе, Анельця? — отозвался Юзек.

Анелька то ли не узнала голос брата, то ли не обратила внимания на вопрос — она молчала.

Юзек дернул ее за руку.

— Анелька, ты что? — спросил он. — Что ты сказала?

— Который час? — спросила Анелька, не отнимая руки от лица. Потом она сказала словно про себя: — А разве панна Валентина… Панна…

— Ну, Анельця! Что ты такое делаешь? Не гримасничай! Ты же знаешь, что я боюсь…

Анелька отвернулась от него и уронила голову на подушку.

— Хозяйка, идите сюда, — позвал Юзек. — Посмотрите, что с Анелькой.

Анелька почувствовала, что ее бережно приподнимают чьи-то руки, услышала шепот:

— Паненка! Миленькая!

Она открыла глаза.

Облупленные стены. За открытой дверью видны сени и угол двора. В окошко заглядывает веселое солнце, золотым сиянием обливает темный глиняный пол.

Теперь Анелька узнала Ягну и перепуганного Юзека. Припомнила, что она на хуторе и недавно виделась с теткой.

— Здесь была тетя Андзя?

— Была вчера.

— А который час?

— Рано еще. Спите, паненка.

— Что у тебя болит, Анельця? — спрашивал Юзек.

— У меня? Ничего. Откуда мне знать? — ответила она с улыбкой. Потом прибавила: — А снегу ведь нет на дворе?

— Что ты такое говоришь? Что ты говоришь, Анельця? — крикнул Юзек.

— Лихорадка у паненки, — пояснила Ягна. — Что, паненка, жжет в середке?

— Жжет.

— И знобит?

— Знобит.

— А пить хочется?

— Да, да, пить! Я и забыла, что мне пить хочется, — сказала Анелька.

Юзек выбежал в сени и принес кружку воды. Анелька жадно припала к ней, но тотчас с отвращением ее оттолкнула.

— Вода горькая!

— Нет, Анельця, это хорошая вода, — уверял Юзек.

— Хорошая? Да? Но мне пить не хочется, только есть… Нет, ничего не хочется… Я спать буду.

Ягна бережно уложила ее, укрыла, потом выпроводила Юзека во двор. Мальчик чуть не плакал.

— Анельця больна, — говорил он. — Надо написать маме. Почему мама не едет?

— Тише, панич. У Анельци лихорадка, и ей мерещится всякое. Но это пройдет. Только бы тетушка воротилась и забрала вас отсюда. Бегай себе по двору, панич, а в комнату не ходи. Я сама присмотрю за Анелькой.

Оставшись один во дворе, Юзек все раздумывал: что такое с Анелькой? Он машинально подошел к колодцу. Покрытый зеленой плесенью сруб был так невысок, что мальчик мог заглянуть внутрь.

Он увидел поверхность воды, похожую на черное зеркало, а в ней — свое отражение, словно заключенное в раму на фоне чистого утреннего неба, которое там, в глубине, казалось темнее. Со старых бревен сруба по временам падали вниз капли с плеском то тихим, то звонким, напоминавшим отдаленный звон бубенчиков. Иногда над колодцем пролетала какая-нибудь птица, а Юзеку казалось, что это внизу, в колодце, что-то летает.

«А может, там — тот свет?» — думал Юзек, и ему уже представлялись серебряные дворцы с золотыми крышами, деревья, на которых растут драгоценные каменья, птицы, говорящие человеческим языком. Обо всем этом ему когда-то рассказывала нянька, а быть может, и мать. Он помнил даже, что в том царстве побывал раз такой же маленький мальчик, как он, и принес оттуда волшебную лампу.

Юзек решил, когда вырастет, спуститься в это подземное царство. Вот будет о чем порассказать, когда он вернется оттуда!

Он еще раз оглянулся на дом, где лежала больная сестра, потом, взяв старое сито, отправился ловить рыбу. Увлекшись этим занятием, он скоро забыл о доме, о сестре и о «том свете».

А Анелька все бредила.

По временам она сознавала, где находится, следила глазами за Ягной, хлопотавшей у печи, слышала шумное булькание варившегося в горшке супа. Но вдруг ей начинало чудиться, что она бродит по тенистому лесу, по мягкому темно-зеленому мху, и откуда-то пахнет малиной. Потом наступало забытье, и она уже ничего не видела, не слышала и не чувствовала.

Вот, ободренные тишиной, вылезли на середину комнаты два белых кролика. Тот, что побольше, нашел несколько листочков зелени и принялся их уплетать, одним красным глазом косясь на Анельку. Маленькому тоже хотелось погрызть зелени, но он был робок и только шевелил длинными усами да то и дело становился, как собачонка, на задние лапки.

— Карусь! — позвала Анелька, увидев их.

Кролики насторожили уши и, когда девочка протянула к ним руку, побежали в свою нору, быстро подскакивая на задних ногах.

— Карусик! — повторила Анелька.

На ее голос подбежала Ягна.

— Это кролики, паненка. Тише, тише. Головка не болит?

Анелька ярко блестевшими глазами посмотрела ей в лицо и сказала с улыбкой:

— Вы шутите! Ведь здесь только что был Карусик… и руку мне лизнул… вот смотрите, еще мокрая.

И она подняла к глазам свою худенькую горячую ручонку.

Жена Зайца покачала головой.

— Погоди, паненка, я тебе приготовлю такое лекарство — всю хворь как рукой снимет.

Как только она вышла в сени, Анелька забыла о ней и опять стала бредить. Теперь ее горячечные видения уже были смутны, ей мерещилась только какая-то бесконечная равнина, которая уходила за хутор, за болота и дальние леса, до самого горизонта, где исчезала за краем неба. И когда Анелька опустила руку, рука скользнула легко, убежала за ворота, за леса и болота и затерялась где-то среди звезд.

Потом Анелька увидела какие-то стены, гладкие и бесконечно высокие, но тут ей стало так тяжело, как будто на нее навалилась вся земля, и солнце, и все звезды с неба. Под этой безмерной тяжестью душа ее корчилась, и съеживалась, и все падала, падала куда-то, забывая тот мир, откуда она пришла.

Внезапно в этом пространстве она ощутила какое-то движение. Казалось, близко, рядом, зашевелился какой-то огромный предмет и двинулся с востока туда, где заходит солнце, заслонив собой весь горизонт. Анелька открыла глаза и увидела, что это Ягна, подняв ее руку, кладет ей под мышку кусок хлеба. Потом Ягна накрыла ее рваным одеялом и спросила:

— Ну как, не лучше тебе, паненка?

Анелька хотела ответить, что ей уже совсем хорошо, но вместо слов из горла ее выходили какие-то невнятные звуки.

Хозяйка зажгла свечу — громницу, накапала с нее воску в кружку с водой и велела Анельке выпить. Больная сделала глоток и удивилась, что вода имеет какой-то металлический вкус.

— И теперь не полегчало, паненка?

— Ох!

Жена Зайца решила прибегнуть к самому сильному средству. Взяв обеими руками концы своего передника, она сложила его в три складки, медленно приговаривая:

Были у святой Оталии три дочки:

Одна пряла,

Другая пряжу мотала.

А третья порчу

Словом божьим снимала.

При последних словах она быстро развернула передник перед глазами Анельки.

— Теперь легче?

— А тетя еще здесь? — вместо ответа спросила больная.

Ягна снова принялась укладывать складки на переднике:

Были у святой Оталии три дочки:

Одна пряла,

Другая пряжу мотала…

Глава шестнадцатая

Помощь подоспела

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Заяц шел домой полдничать, размышляя о том, что хлеб в этом году не уродился — одна солома, а зерна не будет. Вдруг от леса донесся до него какой-то необычный шум. Что-то там грохотало, катилось и порой слышались храп и фырканье.

Заяц остановился и, повернувшись в ту сторону, наставил руку козырьком над глазами. Вдали он увидел четыре конских головы, блестящую высокую шляпу, а еще выше над ней — белый кнут.

Порывшись в памяти, Заяц решил, что это, должно быть, едет карета. На самом же деле это была открытая коляска, широкая, вместительная и очень нарядная.

На неровной и шаткой плотине экипаж умерил ход и сильно закачался. Заяц смотрел на него с жадным вниманием. На козлах он увидел лакея и кучера в парадных ливреях табачного цвета с золотыми пуговицами. А в коляске, запряженной четверкой прекрасных лошадей в сверкающей упряжи, сидела под зонтиком дама средних лет.

На некотором расстоянии от этого экипажа ехала удобная бричка, в которой сидел только возница.

Заяц даже глаза протер, думая, что это ему мерещится. С тех пор как свет стоит, на плотине не видывали ничего подобного!

«Может, наш пан с пани приехали за детьми? — подумал он. — Нет, пана не видно, а у пани откуда бы такая карета, если она недавно уезжала в повозке еврея? Или вельможный пан слез в лесу, чтобы сосчитать, сколько Заяц у него сосен вырубил?»

Между тем экипаж остановился.

— Эй ты, ворона! — крикнули с козел.

— Это вы меня?.. — осведомился Заяц, снимая шапку.

— Ясно, тебя, а то кого же? Что, к вам на хутор нет другой дороги, поудобнее?

— Где там!

— Да тут коляска может опрокинуться!

— Может! — подтвердил мужик рассеянно, сам не зная, что говорит.

— Вот дубина! — буркнул человек в ливрее, потом опять повысил голос: — Как же так! Значит, вельможной пани придется идти до хутора пешком?

— Видно, что так…

— Кшыстоф, я выйду, — отозвалась дама из коляски.

Кшыстоф соскочил с козел и, открыв дверцы, помог даме выйти, затем отступил в сторону. Так как дорога была вся в выбоинах и засыпана хворостом, то он, шагая сзади, поддерживал пани тремя пальцами за локоть и говорил:

— Ясная пани, правее пожалуйте! Вот на эту кочку, ясная пани… Пан Петр, ты подожди, пока ясная пани пройдет, потом потихоньку доедешь до двора… Попрошу вас сюда, ясная пани, здесь тропка.

Заяц, слыша все это, заподозрил, что знатная пани — слепая и не видит дороги. Потом под впечатлением этой торжественной процессии даже стал подумывать, не следует ли ему стать на колени.

Дама тем временем уже поравнялась с ним и спросила:

— Дети здесь?

— А?

— Пани спрашивает, здесь ли дети, — повторил господин в ливрее и украдкой показал Зайцу внушительный кулак в серой перчатке.

— Это, стало быть, наших помещиков дети? А как же, здесь, — ответил Заяц.

— Здоровы? — спросила дама.

— Паненка совсем расхворалась. Лежит…

— А приезжал кто-нибудь?

— Была какая-то тетка.

— Не знаешь, говорила она что-нибудь детям о матери?

— Говорила, что пани наша поехала в Варшаву.

— Ага! И больше ничего?

— А еще поклоны передавала и сказала, что пани скоро заберет их отсюда.

— Вот как!

Дама пошла дальше, к хутору, а человек в ливрее — за нею, все что-то бурча себе под нос. На пани было длинное черное платье и шелковая накидка. Когда она приподняла платье, Заяц увидел белоснежную плоеную юбку.

«Может, это у нее рубаха такая?» — подумал он, не понимая, к чему знатные дамы носят не одну, а две юбки.

Над головой поглощенного этими мыслями Зайца вдруг зафыркала передняя лошадь. Он отскочил и медленно побрел за экипажем.

«Ого, сразу видно настоящих господ — ишь в какой блестящей карете ездят! — думал мужик. — Чудо, не карета. В нее, как в зеркало, глядеться можно».

И он действительно раз-другой посмотрел в заднюю стенку коляски, но то, что он там увидел, его окончательно поразило. Поверхность была вогнутая, и Заяц видел все отражения опрокинутыми, уменьшенными, но растянутыми в ширину. Над остроконечным небом лежала дорога, в глубине узкая, а ближе неожиданно расширявшаяся. У него, Зайца, голова была как дыня и помещалась она ниже ног, коротеньких, как зубья у грабель. А когда он протянул руку к этому диковинному зеркалу, рука его будто выросла и заслонила всю его фигуру.

«Бесовское наваждение, — решил Заяц. — Не миновать беды!»

Он не чаще чем раз в несколько лет выезжал из своей глуши, и кареты были ему знакомы так же мало, как законы оптики.

Между тем дама вошла в дом, а камердинер ее остановился на пороге.

Жена Зайца только что начала в третий раз заговаривать болезнь Анельки, как шуршание длинного шлейфа привлекло ее внимание. Она обернулась и обомлела, увидев в комнате незнакомую пани, от которой так и веяло «ясновельможностью».

Не обратив внимания на удивленную хозяйку, пани подошла к Анельке и с выражением непритворного сострадания на еще красивом, хотя и несколько увядшем, лице взяла девочку за руку.

— Анельця! — сказала она ласково.

Анелька вскинулась, как подброшенная пружиной, и села на постели, уставив блуждающий взгляд на незнакомку. Она словно собирала разбегавшиеся мысли, пыталась что-то вспомнить, но не узнавала ее. Появление этой дамы, впрочем, не удивило Анельку — быть может, она приняла ее за одно из видений, являвшихся ей в бреду.

— Анельця! — повторила дама.

Девочка улыбнулась ей, но молчала.

— Горячка… не в себе она, — шепотом пояснила Ягна.

Дама, увидев кружку с водой, намочила свой батистовый платочек и вытерла Анельке лоб и виски. Потом сложила мокрый платочек и положила его на голову больной.

Холод на минуту вернул Анельке сознание, и она заговорила:

— Вы — наша бабушка? Или еще другая тетя? Вас мама прислала?

Дама вздрогнула.

— Я приехала за вами. Поедешь со мной?

— А куда? К маме? Или домой, в усадьбу? Мне так хочется в наш сад. Здесь холодно…

— Чего же ты плачешь, детка? — спросила дама, нагнувшись к ней. Она тут же отшатнулась, когда в лицо ей ударило горячее дыхание больной. Но, глянув в белое, облитое лихорадочным румянцем лицо Анельки, в ее большие кроткие и печальные глаза, подумала о безмерном несчастье, постигшем этого ни в чем не повинного ребенка, и не могла удержаться от слез.

Анелька закрыла глаза. Казалось, она дремлет, утомленная разговором. Дама опять намочила платок и положила ей на лоб, затем вышла в сени.

— Кшыстоф, — сказала она камердинеру, — сейчас же садись в бричку и поезжай домой.

— Слушаю, вельможная пани.

— Пусть поставят кровать в той гостиной, что окнами в парк. Пошли в местечко за лекарем и вызови телеграммой из Варшавы еще одного — управляющий даст тебе адрес.

Камердинер поклонился, но не уходил, желая, видимо, высказать свое мнение.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Да. Я полагаю, что вельможной пани нельзя здесь оставаться одной, без всяких услуг, — важно изрек Кшыстоф.

— Да ведь мы все отсюда уедем, как только больная немного успокоится.

— Не пристало вельможной пани возить больных, это дело докторов и монашек.

Дама покраснела и с минуту была в нерешимости, словно признавая авторитет Кшыстофа в таких вещах. Но вместе с тем ей не нравились эти замечания, и она ответила сухо:

— Делай, что я сказала.

— Раз вельможная пани велит, я поеду, но снимаю с себя всякую ответственность, — сказал Кшыстоф, чопорно поклонившись. — Однако лошадям надо дать отдохнуть.

Пани вернулась к Анельке, раздумывая, почему ей неприлично ухаживать за больными. Она села у топчана и растроганно всматривалась в лицо девочки.

«Как она похожа на него! — мысленно говорила она себе. — Тот же рот… Да, видна его кровь… Бедный! Я постараюсь вознаградить его за все, что он выстрадал».

В ее воображении встал красивый отец Анельки, и теперь она уже без колебаний решила ухаживать за больной. Ведь это его ребенок, она это сделает для него!

Кучер, замотав вожжи, спустился с козел торжественно, как небожитель, сошедший с небес в нашу юдоль слез, и, по привычке всех кучеров, сложил руки на животе. Кшыстоф подошел к нему, поглаживая холеными пальцами свои английские бакенбарды.

— Вот так имение! — сказал кучер презрительно, кивком головы указывая на облезлую избу.

Кшыстоф с высокомерным состраданием поднял брови и, уставившись на одну из блестящих пуговиц его ливреи, сказал:

— Судьба играет человеком, как хочет! Верите ли, я здесь чувствую себя заброшенным в какие-то Гималаи!

— Вы, наверное, здорово скучаете по Варшаве?

Пан Кшыстоф махнул рукой.

— И по Парижу, Вене и так далее! Но что поделаешь? Вот бывший мой пан сейчас в Африке. Если он может жить там, так я могу жить здесь.

Наступило молчание.

— И стоит нашей пани гоняться за таким помещиком! — Кучер подбородком указал на хлев.

Но Кшыстоф возразил, подумав:

— Ну, не скажите… Правда, дела у него расстроены… но имя, связи, шик!

— Так, значит…

— Он настоящий пан! Княжеского рода… Если бы не он, я бросил бы эту службу. При нем я почувствую себя человеком: совсем другое положение, и от людей почет! У вас тоже будет тогда на пуговицах настоящий герб, а не какой-то там лев с факелом — ведь это же одна комедия!

— Ага! — промычал кучер.

— Так-то! — заключил пан Кшыстоф. — А пока до свиданья! Еду приготовить все к приему детей и разослать нарочных за докторами.

Он дотронулся двумя пальцами до полей круглой шляпы.

— Адью! — отозвался кучер, уважительно кланяясь старшему товарищу.

Камердинер, шествуя медленно и важно, подошел к дому и, натягивая снятые минуту назад перчатки, крикнул вознице в бричке:

— Подавай!

Бричка подкатила с грохотом.

— Лети вовсю, хотя бы лошадей загнал! Только через плотину поезжай осторожно.

— А если и вправду загоню лошадей? Что тогда? — спросил возница.

— Раз я говорю, что можно загнать, значит имею на то причины, — с достоинством отпарировал Кшыстоф.

Ступив на подножку, он застегнул перчатки, потом приподнял сзади пальто, уселся поудобнее и глубоко вздохнул.

Стоявший у хлева Заяц снял рваную соломенную шляпу:

— Счастливого пути вельможному пану!

Это польстило Кшыстофу. Он дружелюбно хмыкнул, полез в карман и, бросив мужику злотый, сказал:

— Ты хорошо присматривал за детьми, друг, и мы тебе за это благодарны. Смотри же, хозяйство держи в порядке, и мы постараемся тебя вознаградить. Ну, пошел!

Бричка тронулась, проехала мимо Зайца, согнувшегося в поклоне чуть не пополам.

— Вот это паны! — пробормотал он. Никогда еще он не получал такой щедрой подачки.

Увидев издали коляску и лошадей, Юзек забыл о рыбе и, бросив сито, побежал на хутор. Он был уверен, что это приехали отец с матерью, а главное — ему хотелось поскорее рассмотреть экипаж.

Он влетел во двор, красный, растрепанный, и, не спросив ни у кого позволения, стал карабкаться на козлы.

— Куда, малый! — прикрикнул на него кучер.

— Я хочу покататься, — объяснил Юзек, хватаясь за вожжи.

Лошади тронулись. Кучер едва успел сдержать их и рассердился.

— Хочу кататься! Хочу кататься! — твердил Юзек.

На этот шум из дома вышла приезжая пани, — она уже справлялась у хозяйки, где мальчик, — и Юзек бросился к ней, крича:

— Отчего он не едет, когда я ему приказываю?

Вдруг он остановился в смущении, увидев перед собой незнакомую женщину. А ей понравился этот смелый мальчуган, который, несмотря на бедность и заброшенность, не понимал, как может кучер не выполнить его приказа.

«Вылитый отец!» — подумала она и, подойдя, нежно поцеловала Юзека.

— А где мама? — спросил оробевший мальчик.

— Мамы нет.

— И папы тоже нет?

— Нет. Но ты скоро его увидишь.

— А… а вы кто?

— Я? — переспросила дама с улыбкой, скрывая замешательство. — Я ваша… родственница. — И опять поцеловала его.

Юзеку понравился экипаж, кучер в ливрее и элегантный туалет дамы. Он поздоровался с ней уже как со старой знакомой, проявив необычный для него восторг.

— Вы наша родственница? — сказал он. — Вот хорошо! Тетя, наверное? У нас тут уже была одна тетя, но ту привез мужик в телеге… Я ее не хочу… А вы тоже тетя, а?

— Можешь называть меня мамой… мамой-крестной, — сказала дама, с трудом скрывая волнение.

— Мамой? Хорошо. Значит, вы будете моя вторая мама. А покататься можно?

— Петр! — крикнула дама кучеру. — Покатай панича.

Юзек мигом забрался на козлы рядом с кучером. Держась руками за вожжи, пока они объезжали кругом двор, он воображал, что сам правит, и был этим очень доволен.

Дама смотрела на него с гордостью и восхищением. Ее радовала мысль, что в ее гнезде поселится этот львенок.

Холодные компрессы настолько помогли Анельке, что уже можно было сказать ей о предстоящем отъезде. Весть эту она выслушала равнодушно и дала себя одеть.

Дама с жалостью и чем-то вроде стыда рассматривала ее гардероб, состоявший из плохо выстиранного белья и отрепьев, бывших некогда платьями.

Наконец дети были готовы к отъезду — так как Юзека одевать не нужно было, — и пани объявила Ягне, что ей придется ехать с ними.

— Одевайся же скорее, голубушка, если есть во что, нам времени терять нельзя, — добавила пани.

Ошеломленная Ягна побежала искать мужа. Он стоял перед домом и все еще созерцал коляску.

— Слушай-ка, вельможная пани велит мне ехать! — сказала она ему с плачем.

— Куда?

— А я знаю? С детьми — и все. Ой, горе мое!

Пани, услышав ее причитания, вышла из сеней, чтобы успокоить бедную женщину. Заяц поклонился ей в ноги и стал умолять:

— Смилуйтесь, пани, оставьте мне мою бабу. Я без нее тут и дня не высижу, а вы ей приказываете ехать в такую даль…

Пани удивилась:

— Какая даль, что это ты выдумал? Я живу за милю отсюда, в Вульке… Как только паненка поправится, я отошлю тебе жену, а пока нужно, чтобы за больной ходил человек, к которому она привыкла.

— В Вульке? Это в усадьбе, что ли? — спросил Заяц.

— Да, в усадьбе.

— Ну, а как же я тут один останусь? Смилуйтесь, пани…

Дама вынула кошелек.

— На вот тебе пять рублей. А жене дам двадцать… и даже больше, если будет хорошо ухаживать за больной. Ребенку на новом месте было бы тоскливо среди незнакомых… А когда пан приедет, он велит вам тут выстроить дом получше и жалованья прибавит, будете обеспечены до конца жизни.

Заяц слушал и поглядывал то на пятирублевку, то на пани. Потом сказал жене:

— Ну, собирайся, Ягна! Не слышишь, что пани говорит?

Жене Зайца усадьба в Вульке и обещания пани тоже показались такими заманчивыми, что она тотчас побежала в дом, перерыла весь сундук и через несколько минут вышла разодетая как на храмовой праздник, не забыла даже бусы надеть. Башмаки она несла в руках.

— Почему не обулась? — спросила пани.

— И правда! — шепотом ответила баба и напялила громадные башмаки на свои красные босые ноги.

Коляска подъехала к дому. Ягна взяла Анельку на руки, как малого ребенка, и уложила на сиденье в углу коляски, сама же заняла место впереди. Рядом с Анелькой села пани, а Юзек был уже на козлах.

Экипаж двинулся шагом.

— Ну, будь здоров! — сказала пани Зайцу, который стоял как приговоренный к смерти.

А жена даже не простилась с ним. Он и сам был так озабочен и растерян, что забыл об этой формальности, а Ягна была всецело поглощена тем, что едет в карете, запряженной четверкой лошадей. Она так осмелела, что, прикажи ей сейчас муж остаться дома, она не послушалась бы его, хотя бы ей по возвращении грозила за это взбучка.

Однако мужу и в голову не пришло противиться приказу вельможной пани, как ни тяжело было у него на душе. Шагал бедняга позади, шагах в двадцати за экипажем, смотрел издали на жену, как на икону, и знаками показывал ей, как сильно он огорчен: то разводил руками, то ломал их, сжимал кулаки и, наконец, начал рвать на себе волосы.

— Ой, да отстань ты! — крикнула жена, рассердившись.

— Что такое? — спросила пани, удивленная этим неожиданным выкриком.

— Да вот бежит за каретой, как теленок за коровой, и волосы на себе рвет… Спятил, что ли?

Пани обернулась к Зайцу и, увидев часть его пантомимы, сказала:

— Ну, если уж ты так убиваешься, то лучше не жди, пока жена вернется, а сам приходи в Вульку.

— А когда приходить, пани?

— Когда хочешь.

Это разрешение настолько успокоило Зайца, что он только погрозил жене кулаком и пошел обратно к дому. Теперь ничто уже не мешало Ягне оставаться при больной.

Ехали медленно. Свежий воздух немного оживил Анельку, она стала озираться вокруг, мысль ее работала. Кто эта добрая женщина? Куда они едут? Может быть, в новом месте ждет мама, которая вздумала им устроить сюрприз?

Она смотрела на склоненные над дорогой ивы, на ровную и широкую поверхность болота, испещренную кочками.

Когда ехали лесом, она вслушивалась в его монотонный шум. Ей чудилось, что деревья протягивают к ней ветви и шепчут что-то, но, раньше чем она успевала уловить хоть слово, дерево оставалось позади.

«Что они хотят сказать?» Анелька напрягала слух — вот-вот она поймет. Весь лес знает какую-то тайну, не печальную и не радостную, но очень-очень важную, и шепчет ее. А она, Анелька, не понимает…

Непрерывное и медленное движение, смена картин, смутных и сливавшихся одна с другой, начинали раздражать Анельку. Она закрывала глаза, и тогда ей казалось, что коляска внезапно остановилась. Открывала — нет, едут, и из-за тополей смотрят на нее любопытные глаза. Кто это? Что это там? Множество видений, бесформенных, туманных и безмолвных, проходили перед ней.

Казалось, путешествию не будет конца. Проехали лес. Анелькой овладела боязнь пространства. Какое небо огромное, глубокое, а она лежит над этой бездной, ни к чему не прикрепленная! Ей казалось, что она сейчас куда-то провалится, потом — что вокруг уже не пустота, а плотная густая масса, которая сдавливает ее со всех сторон.

Она застонала.

— Что с тобой, деточка? — спросила пани.

— Боюсь… Я упаду туда! — объяснила Анелька, указывая рукой на небо. — Ой, держите меня!

Пани велела поднять верх коляски, и Анелька немного успокоилась. Но едва проехали еще шагов двести, как девочка заплакала и стала просить:

— Ой, оставьте меня здесь!.. Положите меня в поле, я тут умру. Так все у меня внутри дрожит… Не знаю, что со мной… не знаю, куда меня везете. Я никому ничего плохого не сделала, за что же меня так мучают? Мама! Ой, мама!

До усадьбы было уже недалеко. Оттуда вызвали людей, и они перенесли Анельку на руках. Юзек и Ягна плакали, а пани была в сильном беспокойстве.

Глава семнадцатая

Под заботливой опекой

В просторной комнате в кожаном кресле сидит пан Драгонович, уездный лекарь, а рядом на табурете — пани Вихшицкая, компаньонка той дамы, которая увезла к себе Анельку и Юзека.

Доктор Драгонович — невысокий, хорошо сохранившийся и гладко выбритый старичок в длинном сером сюртуке.

Пани Вихшицкая — дама постного вида, тщедушная, в черном платье, гладко причесанная, с ватой в ушах.

Они беседуют вполголоса.

— Тоже придумали — вызвать этого молокососа из Варшавы! Как будто у нас тут без него мало нахалов! — с сердцем говорил доктор, короткой ручкой ероша седеющие волосы. — Что от него толку? Отправит больную на тот свет да положит себе в карман несколько сотен…

— Что поделаешь, пан доктор, раз она так настаивала! Она не только сотен, а и тысяч не пожалеет, лишь бы вылечить девочку. Денег много, вот она дурь свою и тешит, — отозвалась пани Вихшицкая. — Я ей ясно сказала: если наш доктор не поможет, так никто не поможет. Разве я не помню, как вы хорошо лечили мне ухо. Ну и что же? Заартачилась и слушать не стала. А скажите, пан доктор, мне ваши пилюльки принимать еще?

— Принимать, принимать! — рассеянно буркнул доктор. — С тех пор как провели железную дорогу, люди здесь с ума посходили — подавай им все только из Варшавы! Платья из Варшавы, конфеты из Варшавы, врачи из Варшавы, а нас, местных горемык, совсем в угол загнали.

Скрипнула дверь, и вошел молодой шатен. Компаньонка вскочила, изобразив на бледном лице елейную улыбочку.

— Ну, как вы, пан консультант, нашли нашу больную? — спросила она. — Бедный ангелочек! Я в своей жизни видела тысячи больных, но ни одного мне не было так жаль!

Молодой врач прервал этот поток излияний.

— Вот мы сейчас посоветуемся с уважаемым коллегой насчет состояния пациентки, — сказал он и поклонился любезной даме, а та улыбнулась еще приятнее и, придерживая обеими руками пышную юбку, присела, как пансионерка.

— Еще я хотела узнать, чего вы, пан доктор, пожелаете на завтрак? Можно подать полендвицу, яйца, ветчину, птицу… вино, пиво…

— Благодарю, мне все равно, — ответил молодой врач и поклонился вторично с таким решительным видом, что дама быстро ретировалась.

— Вы из Варшавы, пан? — осведомился Драгонович, сплетая пальцы и глядя через плечо на шатена. — Что, и там такая сушь стоит, как у нас?

Шатен, в свою очередь, посмотрел сверху вниз на старичка и небрежно развалился в кресле рядом.

— У нас была сушь, а теперь уже перепадают дожди, — ответил он. — Ну, как же вы, уважаемый коллега, нашли вчера пациентку?

Тон его задел Драгоновича.

— Обычные симптомы воспаления легких, — сказал он неохотно. — Жар, озноб, язык обложен, пульс учащенный. Других признаков…

— А можно узнать, что вы ей прописали?

Драгоновичу все больше не нравился этот экзамен.

— Я прописал то, что всегда прописывают в подобных случаях, — ответил он ворчливо. — К несчастью, пани, которая опекает больную, не позволила поставить ей кровососные банки.

— И правильно! — вполголоса вставил шатен.

— Что вы сказали?

— Больная малокровна. Всякая потеря крови ей опасна.

— Что же, вы даже при воспалении легких не ставите банок? — воскликнул Драгонович. — Вот так новость! — И засмеялся, потирая руки.

— У больной вовсе не воспаление легких…

— Как! А что говорит ее левое легкое?

— Левое ничего не говорит. Правое слегка задето.

— Правое? — Драгонович повысил голос. — А я говорю — левое.

— Я ее выслушал и установил, что правое.

— А какое же легкое вы считаете правым? То, что лежит у пациентки справа, или то, которое находится против вашей правой руки, когда вы исследуете больного?

— Разумеется, правое легкое у больного находится с правой стороны.

Драгонович так разозлился, что в первую минуту не мог выговорить ни слова. Но скоро овладел собой и заговорил тише, с вымученной иронией:

— Отлично!.. Пусть будет по-вашему… А как же вы определяете болезнь пациентки?

— У нее малярия, — ответил шатен лаконично, не глядя на Драгоновича.

— Ма-ля-рия? — раздельно повторил старый лекарь, вставая. — Ага, эта новая болезнь, которую выдумал там у вас, в Варшаве, великий Барановский или великий Халубинский! Знаю я этих господ, которые лечат больных молоком и свежим воздухом. Я направил к ним как-то пациента с сердечной болезнью, а они объявили, что у него катар желудка, — это тоже их новое изобретение! Ха-ха! Катар желудка… Жаль, что они не прописали ему нюхательный табак, чтобы он вычихал свой катар!

Тут уже и шатен вскочил с места.

— Разрешите вам заметить, уважаемый коллега, — тон был раздраженный, — что с диагнозом этих врачей в наших медицинских кругах считаются больше, чем со всеми вашими здешними авторитетами вместе взятыми. А что касается катара желудка…

Но Драгонович уже не слушал. Схватил со стола шляпу, надел ее тут же, в комнате, и вышел, хлопнув дверью. В буфетной он обозвал молодого варшавянина «фатишкой» и потребовал лошадей. Но, к счастью для всего страждущего человечества, пани Вихшицкая перехватила обиженного эскулапа по дороге и, чтобы успокоить его оскорбленное самолюбие, повела к двум заболевшим батракам. Он написал им по два саженных рецепта и назначил кровососные банки — по тридцати штук каждому.

Между тем молодой лекарь, утомленный путешествием от самой Варшавы, глубже уселся в кресло и, подперев голову рукой, обдумывал план лечения Анельки.

«Здесь имеется налицо лихорадка, упадок сил, мозговые явления, немного задеты легкие. Пациентка жила в болотистой местности… Назначим прежде всего хинин… крепкое вино… Да есть ли здесь выдержанное вино?.. Быть может, мышьяк? Нет, не стоит!.. Как здесь душно! Или Acidum carbolicum cristalisatum? Нет, бесполезно. А может, Acidum salicilicum? Но для чего?»

Так углубляясь в дебри фармакопеи, молодой лекарь искал все новых путей и средств. Уже мелькала у него в уме идея нового, оригинального и вернейшего способа лечения. Уже он этим способом мысленно снизил температуру у больной, укрепил ее силы…

Но тут он крепко уснул.

Из комнаты, где он сидел, высокая двустворчатая дверь, украшенная золоченой резьбой, вела в гостиную, где лежала Анелька.

Часть мебели отсюда вынесли, а оставшуюся отодвинули к стенам и покрыли чехлами. Окна были открыты, но шторы опущены, и в комнате царил полумрак.

Анелька, вся в белом, лежала посреди гостиной на широкой кровати из черного дуба. Ухаживала за ней Ягна. Бедная женщина до сих пор опомниться не могла. Где она? Кто она теперь? Величина этой затемненной залы, множество невиданных вещей ее пугали. В памяти бродили старые сказки о заколдованной королевне и других чудесах, — слушать о них было очень любопытно, но когда сталкиваешься с ними в жизни, они причиняют много хлопот и тревог. Черная кровать с резьбой напоминала катафалк, мебель в чехлах — мертвецов в саванах, фортепьяно — гроб, куда скоро уложат ее, Ягну. Да и убежать нельзя — пол скользкий, как лед, сделаешь шаг, и тебя сразу кто угодно поймает!

Анелька почти все время лежала молча, с закрытыми глазами, как будто в забытьи. После всех потрясений ею овладела апатия, она была сонная и вялая. Бредовые видения рассеялись, все чувства притупились. Говорила она редко и тихо, отрывистыми словами.

Когда из сада веял ветерок, комната наполнялась ароматом цветов, птичьим щебетом, а порой сюда доносились веселые голоса здоровых людей. Но обычно в узкий просвет между шторами видны были только зыбкие тени листьев, слышался их шелест, как журчанье ручейка, быстро бегущего по камешкам, — истинное подобие вечности.

А иногда кто-то стоял за окном и с любопытством заглядывал в эту красиво убранную обитель горя. При виде таинственных фигур, то появлявшихся, то бесшумно исчезавших, Ягна думала: «Быть может, это смерть заглядывает сюда, чтобы узнать, не пора ли?..»

— Пить! — шепнула Анелька.

Ягна сорвалась со стула и поднесла к ее губам чашку с каким-то сладким и прохладительным питьем.

— Что, уже вечер?

— Нет, паненка, еще и полдень не пробило.

Молчание.

— А что это так мелькает за окном?

— Это деревья, паненка, качаются в саду.

— А!.. Там хорошо, должно быть… А мне так скучно… Я так больна…

— Не горюйте, паненка, скоро поправитесь. Был уже тут и второй лекарь. Из Варшавы, слышь, привезен. Осмотрел вас и даже рубашку расстегнул, бесстыдник! Потом у меня стал все выспрашивать. А я давай ему рассказывать (и немало, прости господи, наврала), так он даже за голову схватился и пошел с тем старым совет держать. Уж что-нибудь да надумают вдвоем… Так шумели, так шумели, что я испугалась — не дерутся ли?.. А мне вот о Кубе моем забота: как-то он там один на хуторе? — заключила Ягна, думая о муже.

Анелька сплела худые пальчики и закрыла глаза. Она дышала часто и прерывисто. Ягна умолкла и завозилась в мягком кресле, на котором она до сих пор еще никак не умела сидеть. Сядет на краешек — и съедет, а опереться на ручки не смеет. Глубоко усесться нельзя — а то еще, упаси бог, растянешься, как на кровати.

Если бы ей дали простую табуретку, она бы сразу почувствовала себя как дома, а с этими удобными креслами одни неприятности! Еще один такой день — и впору хоть в окно выскочить да убежать на край света!

За садом послышался мерный стук брички на шоссе и тяжелый конский топот.

— Едет кто-то!

Ягна оживилась — наконец-то она в этой смущавшей ее нарядной темнице услышала отголоски, напоминавшие, что за ее пределами есть знакомый мир и в нем — хутор, по которому она так соскучилась.

Грохот утих.

«К нам кто-то приехал», — подумала Ягна, недоумевая, кто бы это мог быть.

В это время пани Вихшицкая, возвращаясь из флигеля, увидала за воротами большую бричку и раскормленных лошадей, а на козлах — человека в крестьянской одежде, но выбритого, как ксендз. Из брички вылезла какая-то женщина и решительно направилась к дому.

Это была тетя Андзя. Увидев Вихшицкую, в которой она тотчас признала особу своего круга, она обратилась к ней.

— Я — Анна Стоковская, — сказала она торопливо. — Я узнала, что здесь дети пана Яна, Анелька и Юзек. Они мне племянники!

— А! — Пани Вихшицкая присела, склонив голову набок.

— Я как раз ехала на хутор, чтобы перевезти детей к себе, но по дороге встретила хуторского приказчика, и он мне сказал, что дети здесь, у вас. Можете себе представить, пани, — этот мужик едет сюда со всем хуторским хозяйством!

— Знаю, знаю… его жена ходит за больной Анельцей, — прервала ее Вихшицкая. — Простая баба… и если бы не упорство баронессы…

«Баронессы?» — удивилась про себя тетушка Андзя, а вслух сказала:

— Я хотела бы поговорить с баронессой. Поблагодарю ее за заботу о детях и увезу их к себе.

Пани Вихшицкая ничего не ответила, только головой покачала. Она повела приезжую в комнаты, затем пошла доложить о ней баронессе.

Тетушка Андзя села на плюшевый диван и, чтобы убить время, стала рассматривать безделушки на столиках и картины, среди которых был портрет мужчины в интендантском мундире.

«Богачка, сразу видно, — размышляла тетушка. — Значит, он был барон? Но чего ей надо от детей? Кто ей про них дал знать? Должно быть, она добрая женщина…»

Тихо открылась дверь, и в гостиную вошла хозяйка, дама лет сорока, рослая, смуглая, с живыми черными глазами. Черты ее грубоватого и чувственного лица хранили еще следы красоты.

«Еврейка?» — мелькнуло в голове у тетушки Андзи. Но она торопливо встала и низко поклонилась.

Баронесса сердечно пожала ей руку.

— Вы — тетя Анельци и Юзека?

— Да.

— Садитесь, пожалуйста. Вы, кажется, близкая родственница их бедной матери?

Лицо тетушки Андзи затуманилось.

— Я слышала, что последние часы она провела в вашем доме, — продолжала баронесса. — И там она… Бедные дети!

— Я как раз хотела поблагодарить вас, пани, за ваши заботы…

— О, это мой долг, — быстро перебила баронесса.

— И приехала я еще для того, чтобы взять детей. Потому что я недавно поступила на службу к одному почтенному канонику, — продолжала тетушка с некоторым замешательством.

Баронесса заерзала на диване.

— Он человек очень хороший и с достатком, так что согласен, чтобы дети жили со мной. И дал мне даже жалованье вперед за три месяца, чтобы я могла купить для них все необходимое.

— А мне думается, что для детей пана Яна это неподходящее место даже временно, — возразила баронесса.

— Я слово дала Меце, что не оставлю их, бедняжек, и сдержу его, — с живостью сказала пани Анна. — Состояния у меня давно уже нет, но я прокормлю их и на свой заработок, а почтенный каноник…

— Вы, пани, видно, не знаете, что я взяла детей к себе по просьбе пана Яна. Я вам покажу его письмо. Впрочем, он и сам сюда приедет через два-три дня. И если бы даже пан Ян не дал мне такого права, я все равно не могла бы сейчас отпустить с вами детей, потому что Анелька тяжело больна…

Тетка поникла головой.

— У нас тут два врача, — продолжала баронесса. — И, если потребуется, можем пригласить еще других, хотя бы самых известных в Польше. Анелька будет иметь наилучший уход.

— Значит, мне придется уехать и оставить больную племянницу? — нерешительно сказала тетушка Анна.

— Вовсе нет! — Баронесса протянула ей руку. — Напротив, я надеюсь, что вы у нас поживете. — И, заметив колебания пани Анны, добавила настойчиво: — Я вас очень прошу! В моем доме все встречают истинно польское гостеприимство, а в особенности люди… доброжелательные. Вам отведут отдельную комнату. И будете ухаживать за Анелькой.

Но тетушка все еще была в нерешимости.

— Право… Как ни трудно мне отказаться, не могу же я злоупотреблять вашей любезностью.

— Мой дом — ваш дом, пани, а я ваш искренний друг. Притом вы же знаете, что в Польше у нас не найдется и двух семей, которые не были бы между собой в родстве. Все мы родственники.

Удивленная и тронутая тетушка сдалась наконец и, написав канонику, что просит дать ей отпуск на несколько дней, пошла к Анельке.

Ягна, узнав ее, ахнула и поклонилась ей чуть не в ноги. Анелька посмотрела, грустно улыбнулась и опять закрыла глаза.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Анельця? — спросила тетушка. Но Анелька молчала.

— Ничего, — ответила за нее Ягна. — Ее два доктора лечат. А кормят как! Только ешь! Одно плохо — темно тут. И сесть как следует не на чем, вот и маешься. Я в этой тьме забыла уже, каков белый свет. И еще мне моего мужика жалко.

— Так поезжайте к себе домой, а я с Анелькой побуду. Мужа вашего я по дороге встретила. Едет сюда со всем хозяйством…

— Одурел, что ли? — вскрикнула жена Зайца. — На кого же он все оставил?

— Вот уж этого не знаю. Да он сейчас подъедет. Выйдите во двор, так наверное его увидите.

Ягна вышла и, скользя по навощенному полу, с трудом добралась до прихожей.

— Ох, и дворец же, господи Иисусе! И в неделю всего не обойдешь! — бормотала она.

Оставшись вдвоем с теткой, Анелька открыла глаза.

— Тетя, я хочу сесть.

Та подняла ее, усадила, подложив под спину подушки, но, видя, что девочке и в таком положении сидеть трудно, обняла ее, а руки ее положила к себе на плечи.

— Ой, тетя, если бы вы знали, как я больна…

— Это пройдет, деточка. Тебе станет легче, как только лекарства подействуют.

— Правда? — переспросила Анелька, целуя ее. — А я уже думала, что умру.

— Ну как тебе не стыдно! — возмутилась тетка. — Разве можно говорить такие вещи! Мало ли людей хворает? Я сама сколько раз…

— Мне было очень грустно. Никого тут со мною нет. Нет мамы… Хоть бы она не узнала, что я больна!

Даже этот короткий разговор совсем обессилил девочку, и она легла, обливаясь холодным потом.

— Нет, я, наверное, умру… О, господи!

— Да перестань же, Анельця, не разрывай моего сердца!

— А я не боюсь, тетя… Только… не знаю, как умирают… и оттого мне так грустно…

Скрипнула дверь, и по полу пролегла широкая полоса света. Вошла баронесса, ведя за руку Юзека.

— Смотри, Анелька, как меня одели! — крикнул мальчик. — Сапожки у меня и бархатная курточка!

— Тсс, Юзек! Ну, как Анельця? — спросила баронесса, подойдя к кровати.

Тетка покачала головой.

— Я верхом катался, — говорил Юзек, — и гулял с Кшыстофом в саду… И мама мне обещала…

Анелька так и подскочила на постели.

— Где мама? — воскликнула она, широко раскрыв глаза.

Юзек притих, а баронесса отступила от кровати.

— Где мама? — повторила Анелька.

— Я говорю про маму-крестную, — пояснил Юзек, указывая на баронессу.

Анелька упала на подушки и закрыла лицо руками.

Сцена эта привела в замешательство тетку Андзю, а еще больше — баронессу. Осведомившись, не нужно ли чего больной, она тотчас вышла.

Между тем действительно приехал Заяц в телеге, запряженной парой заморенных волов. На телеге помещался сундук и вся одежда, а сзади были привязаны лошадь и корова.

Этот своеобразный кортеж батраки приветствовали традиционным: «Слава Иисусу!», лакеи баронессы — зубоскальством, а Ягна — радостными криками. Она бросилась навстречу мужу, раскрыв объятия, но Заяц огорошил ее сердитым вопросом:

— Ну… Какого черта я сюда притащился?

— О! Да ты же сам к вельможной пани напрашивался, — возразила жена, удивленная такой забывчивостью.

— А что же мне было делать?

Тут рассердилась уже Ягна.

— Не чуди, не чуди! Разве не лучше тебе пожить среди людей, а не одному, как волк в лесу?

— Тем временем кролики все передохнут!

— Ничего с ними не станется.

— Ну, а что я здесь делать буду?

— Отдохнешь. Ты же всегда так хотел отдохнуть.

— А куда мне заезжать? Не стоять же у ворот, чтобы эти паршивцы-лакеи надо мной смеялись?

Ягна по-наполеоновски скрестила руки. Это был самый главный вопрос. Где ему поместиться? Мужу полагается быть при жене, а жена живет в барском доме, значит и его надо туда же. А лошадь? А волы?

Ягна так и не решила бы этого вопроса, если бы не появился Шмуль на своей двуколке. Супруги обрадовались ему, как мессии, и спросили совета. Еврей ничего не сказал, только усмехнулся и ушел в дом.

Через четверть часа телегу водворили в сарай, лошадь — в конюшню, волов и корову — в хлев, а самого Зайца — во флигель.

Туда принесли ему обед и бутылку пива. Мужик наелся, пояс распустил, утер рот рукавом, а потом сел на лавку — и как заревет, даже стекла в окнах дребезжали:

— И зачем я, несчастный, приехал в эту пустыню! Лучше бы мне помереть в одночасье! Ни поля, ни леса, ни воды…

Не сказал он только: «Ни людей», — потому что его окружало десятка два дворовых обоего пола, издевавшихся над отчаянием бедного хуторянина. А он тосковал не по людям, а по родному болоту, темному лесу да своей ветхой избе.

Так он ревел и обливался слезами с полчаса, пока не пришла пани Вихшицкая и не отчитала его как следует. Тогда Заяц поплелся в конюшню и хлев — присмотреть за своей скотиной и познакомиться со здешними работниками.

Потолковал с ними немного, потом лег на солому. Но спать не хотелось, и он стал ходить из угла в угол. Он скучал по работе, по жене и хутору.

Не прошло и двух-трех часов после его приезда, как ему уже так опротивела эта Вулька с ее домом, прекрасными постройками и парком, что он места себе не находил.

«Что тут за жизнь? — рассуждал он сам с собой. — Вот у нас — так просто рай!»

Наконец, Заяц отправился в корчму, и там он, всю жизнь бывший трезвенником, впервые постиг глубокую истину, что рюмочка, если ее почаще доливать, — великая утешительница страждущих.

По возвращении из корчмы он уже не тосковал по хутору, совсем другие мысли его занимали:

«А ведь, по правде говоря, здесь, в Вульке, весело живется! Дом — что костел, постройки все хорошие, каменные. Есть и пивоварня, и винокурня, и мельница — у человека душа радуется! К обеду звонят, словно на молитву, а людей — как на ярмарке! И кормят до отвала».

Он шагал по дороге, и так ему было легко, земли под собой не чуял, а мысли в голове плясали, не связанные друг с другом, и пролетали как вихрь. Еще никогда в жизни у Зайца не было столько мыслей в голове, хотя он от природы склонен был к размышлениям. В конце концов ему стало так весело, что он даже запел:

Ой, в зеленой луже

Прыгают лягушки… —

добрел до хлева и повалился на солому. Вот тут можно выспаться по-христиански!

Во сне ему казалось, что кто-то тормошит его.

— Куба! Куба! Проснись!

— Брысь! Кыш! Кыш! — бурчал, ничего не соображая, Куба.

— Да ты пьян, скот этакий! Куба!

— Чего пристала! Не видишь, что я делаю? — огрызнулся Заяц и, уткнувшись лицом в солому, стал дрыгать ногами.

Разбудить его никак не удавалось, и он проспал до восхода солнца.

А в этот вечер врачи снова осмотрели больную и устроили в соседней комнате второй консилиум.

— Итак, коллега, вы продолжаете утверждать, что это не воспаление легких? — начал Драгонович, снисходительно улыбаясь.

— Да, утверждаю. И убежден, что вы, коллега, сделали слишком поспешное заключение, — сухо ответил варшавянин.

Это было уже чересчур. Драгонович закинул ногу на ногу, сложил руки и, свысока глядя на молокососа, спросил:

— Простите… А сколько вам лет?

Шатен встал.

— Дорогой коллега, лет мне столько, что в моей практике было уже сто случаев воспаления легких.

Тут и Драгонович вскочил с места.

— Это меня мало интересует, — крикнул он, размахивая руками. — А где вы кончали университет?

Шатен засунул руки в карманы.

— Во всяком случае, не в Пацанове, уважаемый коллега!

Физиономия старого доктора из красной стала багровой.

— И я тоже не в Пацанове! Но, так как у меня столько лет практики, сколько вам от роду, и нас на одной скамье не пороли, — тут доктор сделал рукой несколько размашистых жестов сверху вниз, — то попрошу вас, милостивый государь, не величать меня коллегой!

После этой речи Драгонович вышел, чтобы успокоиться, а варшавянин так и застыл посреди комнаты.

Всю ночь он не спал, усиленно обдумывая следующие важные вопросы: как следует отнестись к выходке коллеги Драгоновича — ответить на нее устно или письменно? Или подать жалобу в ближайшее общество врачей?

Не следует ли в ответ на грубости коллеги Драгоновича потребовать удовлетворения? И найдется ли в здешних местах достаточное число секундантов?

На другой день оба противника были бледны и завтракали без всякого аппетита. Каждый из них принял твердое решение не разговаривать с другим, стараться на него не смотреть и спешно потребовать лошадей.

Оба так и сделали. А так как баронесса больше доверяла варшавскому врачу, то уехал Драгонович, получив щедрый гонорар.

В прихожей старый доктор застал камердинера Кшыстофа и лакея. Пан Кшыстоф приказал этому лакею подать пану доктору пальто, а пан доктор попросил пана Кшыстофа передать лекарю из Варшавы, что он — хлыщ и пустозвон.

Кшыстоф был поражен.

— Позвольте вам сказать, пан доктор, что я имею удовольствие знать этого пана и…

— Что, вы с ним пили в одном кабаке? — спросил окончательно взбешенный Драгонович.

Это пахло оскорблением, но Кшыстоф сохранил самообладание.

— Я по кабакам не хожу, — возразил он с достоинством, — и пана доктора встречал в таких кругах, где вы, пан не бываете!

Сказав это, он ушел, не простясь, и затем объявил баронессе, что старый доктор — человек невоспитанный и он, Кшыстоф, не согласен на будущее время оказывать ему почтение, хотя бы ему пришлось из-за этого уйти от пани баронессы.

Так молодой лекарь стал хозяином положения и мог лечить больную без всяких помех.

Он энергично занялся Анелькой. Целыми часами сидел подле нее, сам давал лекарства и вино, заказывал для нее бульон, выстукивал, выслушивал, измерял температуру. Но когда баронесса спрашивала о состоянии больной, он качал головой и отвечал цветистыми фразами:

— Больная сейчас проходит по узкой кладке, с которой легко свалиться и которая так же легко может сломаться. Но… — тут он наклонял голову и разводил руками, — у природы есть свои средства!

— Значит, состояние тяжелое? — с тревогой спрашивала баронесса.

— Не следует терять надежды до последней минуты.

— Когда же вы ожидаете кризиса?

— При малярии кризиса не бывает. Болезнь постепенно проходит, силы прибавляются, и наступает выздоровление.

— Не надо ли срочно вызвать отца?

— Да, не мешает. Его приезд может даже благотворно подействовать на нервную систему больной.

— Тут приехал арендатор из их имения и очень хотел бы ее проведать. Он хороший человек. Можно его пустить?

— Конечно! — сказал доктор.

На основании этого «конечно» Шмулю разрешено было навестить Анельку, которую он не видел уже несколько недель. Ему сказала об этом пани Вихшицкая, и Шмуль первым делом спросил:

— Извините, пани… А этой болезнью заразиться нельзя?

— Что это вам в голову взбрело!

— Видите ли, пани… У меня дети… И как раз сейчас очень много дела.

— Да ты же сам просил, а теперь боишься!

В Шмуле вдруг ожил дух Маккавеев. Он поплевал на ладонь, пригладил ею волосы и, хоть и побледнев немного, стал перебирать ногами, как горячий боевой конь перед битвой.

Они уже выходили из комнаты, как вдруг пани Вихшицкая, что-то вспомнив, взяла со стола большой флакон и щедро полила одежду Шмуля одеколоном.

— Это против заразы? — спросил он, раздувая ноздри.

— Да.

В коридоре попался им навстречу камердинер Кшыстоф. Смерив Шмуля взглядом с головы до ног, он спросил:

— Что это пан Шмуль сегодня надушился?

— Это не я, это пани Вихшицкая меня… — пояснил Шмуль.

Проходя через комнаты, они встретили одного из лакеев, и тот со смехом воскликнул:

— Ох, и несет же от вас, Шмуль!

Еврей окончательно смутился.

В следующей комнате молодой лекарь внимательно оглядел Шмуля, который благоухал, как экстракт каких-то духов.

В довершение всего натолкнулись они на Ягну, и она закричала:

— Ой, господи, да от вас так пахнет, Шмуль, как от ясной пани!

Арендатора даже пот прошиб. Он уже не думал об Анельке, об опасности заразиться, а только о том, как бы скрыть свой позор. Приятный аромат, исходивший от него, казался ему грехом более тяжким, чем кража или жульничество, за которые вот так же тычут в человека пальцами.

Очутившись в гостиной, где лежала больная, он, всегда такой бойкий, совсем смутился и готов был сквозь землю провалиться.

— Вот, панна Анеля, я привела вам Шмуля, — сказала Вихшицкая.

Девочка улыбнулась.

— А где же он?

— Я тут, — отозвался Шмуль, прячась за Вихшицкую.

— Ага! Как поживаете, Шмуль? Что же вы не привезли нам ни одного письма от мамы? Я даже не знаю, где мама и что с ней.

В эту минуту тетушка Анна стала подавать Шмулю какие-то таинственные знаки. Анелька заметила это и испугалась.

— Шмуль, — вскрикнула она, — где моя мама? Что это тетя вам так машет руками?

— Вельможная пани здорова, — сказал Шмуль не своим голосом.

Анелька рассердилась.

— А почему вы, Шмуль, такой странный? Подойдите сюда… Ближе!

— Идите же, Шмуль, — сказала пани Вихшицкая.

— Подойдите, Шмуль, — звала и тетушка.

Но Шмуль не трогался с места.

— Вы меня боитесь? — спросила Анелька. — Разве я так больна, что ко мне уже и подойти близко нельзя?

— Извините, паненка, — вымолвил наконец Шмуль, запинаясь. — Я не подхожу не оттого, что вы больны, а оттого, что я… от меня немного воняет, я потом приду. — И он выбежал из комнаты.

Вихшицкая, смеясь, объяснила, что она надушила Шмуля и он этим очень сконфужен.

Тетушка Анна поддержала этот шутливый разговор, но Анельку не удалось успокоить. С этой минуты она не переставала твердить, что не выздоровеет и что мама, должно быть, тоже больна.

— Я, наверное, умру, тетя, — говорила она тихо, с хватающей за сердце покорностью. — Вы молитесь за меня. Может, позовете ксендза?

Тетка была в отчаянии.

— Что ты говоришь, родная моя! Зачем думаешь о смерти? Ведь доктор тебя каждый день осматривает и ничего такого страшного не находит.

Анелька замолчала, но через некоторое время шепотом попросила:

— Все-таки, тетя, позовите ко мне ксендза.

Пани Анна была женщина набожная и верила в божие внушение.

— Ну хорошо, деточка, раз ты так хочешь, я его приглашу. Не раз святые дары возвращали людям здоровье лучше всяких лекарств, это всем известно. — А мысленно добавила: «И во всяком случае, если уж тебе суждено умереть, лучше перед смертью причаститься».

Когда баронессе сказали, что больная требует ксендза, она так всполошилась, что у нее началось сердцебиение. Отправив пану Яну две телеграммы с просьбой немедленно приехать, она спросила врача, не ухудшит ли состояние девочки страшный обряд причащения.

— О нет, — ответил врач. — Напротив, если она сама пожелала этого, он может даже оказать спасительное действие на ее нервную систему.

— А как она? Неужели безнадежна?

Доктор высоко поднял брови.

— Поверьте, пани, у природы есть средства, о которых мы еще понятия не имеем.

Из этих туманных фраз баронесса заключила, что надежды больше нет, и, послав третью телеграмму пану Яну, заперлась у себя.

В доме и деревне распространилась весть, что Анелька совсем плоха.

Ночью на станцию послали за паном Яном самый лучший экипаж баронессы. А в десять часов утра приехал ксендз.

Анельке сказали об этом и надели на нее чистое белье.

Ее все занимало — и надетая на нее вышитая кофточка, и то, что прислуга ходит на цыпочках, и слезы тетки, и ужас Ягны. Удивительно приятно было думать, что она будет исповедоваться и умрет как взрослые!

Тетка заметила, что девочка сегодня спокойнее и совсем перестала бредить. И она сказала Анельке, что с минуты на минуту приедет отец.

— Да? Это хорошо, — отозвалась Анелька.

Перед исповедью лекарь опять осмотрел больную, измерил температуру и задумался. Он велел ей давать почаще крепкое вино, опустить шторы, так как яркий свет резал ей глаза, — и ушел в деревню навестить нескольких пациентов. Тетка Анна придвинула к кровати кресло и подложила Анельке под спину подушки, чтобы она могла сидеть.

— Знаете, тетя, мне сегодня ночью снилось небо. Там море — как зеленое золото, а на море острова тоже будто из золота, но это только издали так кажется, а вблизи на небе все такое же, как у нас на земле: и деревья там, и лужайки, и цветы, как у нас, только еще лучше. В одном саду гуляла мама, а перед ней бегал Карусик… И оба такие красивые! Я их звала, но они не слышали. А потом я проснулась.

— Успокойся, детка, и прочитай молитву, — просила тетка, заметив, что разговор утомляет Анельку и на щеках у нее запылал яркий румянец.

На пороге открытой двери появился старый ксендз в белом стихаре. Анельке вдруг стало жутко.

— Уже? — вскрикнула она. — Ой, как страшно! Почему здесь так темно?

— У тебя же глазки болят, вот доктор и велел опустить шторы, — шепнула тетка.

— Они уже не болят. Отворите хоть одно окно! А то мне кажется, что я лежу на кладбище, в той часовне, где похоронены дедушка и бабушка.

— Откройте окна! — сказал и ксендз, садясь у кровати.

Заскрипели шторы, и яркий дневной свет залил гостиную. Тетка вышла, закрыв рукой глаза, а ксендз зашептал что-то по-латыни. За окном вторили ему шелест ветвей и птичий гомон.

— Молись, дитятко, — сказал ксендз.

— Как там хорошо! — прошептала Анелька, указывая на сад. — Боже мой, боже, увижу ли я еще наш дом… и мамочку?

Потом она стала бить себя в грудь и посмотрела на ксендза, ожидая его вопросов.

— Ты исповедовалась на страстной, дитя мое?

— Да.

— Это хорошо. Надо исповедоваться хотя бы раз в год. А в костел ходила каждое воскресенье?

— Нет.

— Так, верно, молилась дома?

— Не всегда, — сказала Анелька, потупившись. — Иногда я в воскресенье бегала по саду и играла с Карусем.

— Играть в праздник можно, но надо и помолиться. А по утрам и перед сном ты каждый день читала молитвы?

Анелька задумалась.

— Один раз я вечером не молилась.

— Отчего же?

— Я долго сидела около мамы и заснула в кресле. — И она добавила с дрожью в голосе: — В тот вечер у нас дом сгорел. Может, это за мои грехи? — Она робко посмотрела на ксендза.

Ксендз был смущен.

— Не знаю, дитя мое, — сказал он. — Но думаю, что нет. А родителей ты слушалась? И охотно делала все, что они велели?

— Нет, — шепотом призналась Анелька. — Папа мне не позволил разговаривать с Гайдой, а я разговаривала…

— Это нехорошо. Родителей надо всегда слушаться, потому что они ничего не запрещают без причины. А о чем же ты разговаривала с этим человеком?

— Я его попросила, чтобы он не бил свою дочку… она такая маленькая.

— А, вот оно что!.. Это хорошо, дитятко, но родителей все-таки надо слушаться. А имя божие не поминала всуе?

— Поминала.

— Неужели? А зачем же?

— Я просила бога, чтобы он прислал отца домой. А потом — чтобы маму…

— Ага… — Ксендз достал из кармана фуляровый платок и высморкался.

— Больше ничего не припомнишь, дитя мое?

— Ничего.

— Теперь бей себя в грудь и говори: «Господи, помилуй». А в покаяние прочитай один раз молитву за спасение всех грешных душ.

Старый ксендз дрожащим голосом пробормотал над Анелькой латинские слова и почти выбежал из гостиной, чтобы ни с кем не встретиться.

В тот же день, когда молодой лекарь возвращался из деревни в усадьбу, мимо него стрелой промчалась карета, запряженная четверкой лошадей. Лекаря словно что-то толкнуло, и он прибавил шагу.

«Это, должно быть, отец больной девочки, — подумал он. — Только бы он сразу не ворвался к ней, а то испортит мне все дело».

И он рысью помчался к дому.

Карета все же значительно его опередила. Едва она остановилась у крыльца, пан Ян выскочил, сердечно поздоровался с хозяйкой дома, вышедшей к нему навстречу, и попросил, чтобы его сейчас же провели к дочке.

— От нее только что ушел ксендз, — предупредила баронесса.

Пан Ян задрожал.

— Проводите меня к ней, я хочу увидеть ее, пока она жива… Судьба ставит у меня на дороге одну могилу за другой…

Тетка Анна поспешила к Анельке, за ней в гостиную вошли пан Ян и баронесса.

— Вот я и приехал. Я здесь, деточка! — воскликнул нежный отец, подбегая к кровати.

Анелька обрадовалась, хотя не так сильно, как боялся лекарь.

— Хорошо, что ты приехал, папа. Нам было так плохо…

Пан Ян обнял ее и стал целовать.

— Я знаю, что вам плохо жилось на этом проклятом хуторе. Я уже продал его. Слава богу, что добрая пани Вейс…

— Вейс? — переспросила Анелька, широко открыв глаза.

В памяти ее всплыл подслушанный когда-то разговор отца с Шмулем.

— Ну да! Ведь вы находитесь в доме баронессы Вейс, — удивленно ответил пан Ян.

Анелька внимательнее всмотрелась, в отца — и вдруг у ворота его черного сюртука заметила две нашитые белые полоски.

— Что это? Траур? — Она вся задрожала. — По ком ты носишь траур, папа?

Внезапная догадка мелькнула у нее в голове.

— Мама умерла! — вскрикнула она, закрыв глаза руками, и упала на подушки.

Отец наклонился к ней.

— Анельця! Успокойся!.. Анельця! О, боже! — Он опустился на колени.

Девочка лежала бледная, недвижимая.

В эту минуту в комнату вбежал доктор. Увидев, что тетка Анна громко рыдает, баронесса близка к обмороку, а пан Ян стоит у кровати на коленях, он понял, что случилось недоброе. Подошел, пощупал у Анельки пульс, проверил, дышит ли. Анелька не дышала.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пан Ян обвенчался с пани Вейс на масленой, и уже в великом посту пошли слухи, что он под башмаком у своей второй жены, ибо она была дама весьма энергичная. Она окружила комфортом своего избранника, давшего ей знатное имя, но ограничила его расходы вне дома. Благодаря тайному вмешательству Шмуля пан Ян теперь почти не имел возможности делать долги, да и соседи принимали его не очень охотно. Поэтому он стал домоседом и — начал полнеть.

Юзека мачеха балует, однако воспитывает в надлежащих рамках. Мальчик обещает вырасти порядочным человеком.

Шмуль получил наконец от пани Вейс в аренду мельницу, и дела его идут все лучше, а Заяц служит в поместье у пани Вейс.

Жаль только, что с того дня, как бедняга, в тоске по хутору, впервые посетил корчму, он довольно часто прикладывается к рюмочке, и потому жена пилит его день и ночь.

notes

Примечания

1

Сервитут — предоставленное крестьянам право в точно указанных размерах пользоваться помещичьим лесом, выгоном и другими угодьями. Освободить свои угодья от сервитутов помещик мог лишь с согласия крестьян.

Table of Contents

Болеслав ПРУС АНЕЛЬКА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья,

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания

1