Annotation

Обаяние произведений Кристофера Ишервуда кроется в неповторимом сплаве прихотливой художественной фантазии, изысканного литературного стиля, причудливо сложившихся, зачастую болезненных обстоятельств личной судьбы и активного неприятия фашизма.

- Кристофер Ишервуд

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- Глава двенадцатая

- Глава тринадцатая

- Глава четырнадцатая

- Глава пятнадцатая

- Глава шестнадцатая

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

Кристофер Ишервуд

Труды и дни мистера Норриса

Посвящается У. X. Одену

Глава первая

Мне с самого начала показалось, что глаза у него необычайного светло-голубого оттенка. На несколько ничего не значащих секунд они встретились с моими, пустые и с явственной ноткой страха. Это странное сочетание тревоги, невинности и порока всколыхнуло во мне смутное воспоминание о каком-то нелепом происшествии, совершенно вылетевшем у меня из памяти; кажется, я был тогда в четвертом старшем[1] и дело было в классной комнате. Это были глаза школьника, которого поймали с поличным на мелкой шкоде. Хотя, насколько я мог судить, ни на чем таком я его не поймал, вот разве что он думал в этот момент о чем-то неподобающем; может быть, ему показалось, что я умею читать мысли. Во всяком случае, он, кажется, не видел и не слышал, как я потянулся к нему через все купе — из своего угла в его собственный, — потому что при звуке моего голоса он вздрогнул, да так резко, что эта его нервическая реакция ударила меня, как отдача охотничьего ружья. И я инстинктивно отшатнулся.

Впечатление было точь-в-точь такое, как если бы мы столкнулись на улице лбами. Мы оба смутились, готовые рассыпаться во взаимных извинениях. Я улыбнулся, изо всех сил пытаясь его успокоить, и повторил свой вопрос:

— Прошу прощения, сэр, у вас не найдется спички?

Но даже и теперь он не ответил сразу. Казалось, он что-то наскоро прикидывает в уме, а тем временем его нервно подрагивающие пальцы вцепились в жилет и разыграли целый каскад неуверенных, суетливых жестов. Исходя из общего смысла этой пантомимы, можно было с равной степенью вероятности предположить, что он вот-вот разденется, или достанет револьвер, или же просто решил проверить, не украл ли я у него бумажник. Затем краткий приступ ажитации прошел, и взгляд стал ясным: так исчезает мимолетное облачко, оставив за собой чистое голубое небо. До него наконец дошло, чего я, собственно, от него хочу:

— Ах да. Э — конечно. Разумеется.

Он осторожно дотронулся кончиками пальцев до левого виска, кашлянул и вдруг — улыбнулся. Улыбка у него была совершенно очаровательная.

— Само собой, — повторил он. — С превеликим удовольствием.

Изящным движением двумя пальцами он порылся в жилетном кармашке дорогого на вид костюма из мягкой серой ткани и выудил золотую зажигалку. Руки у него были белые, маленькие и очень ухоженные.

Я предложил ему сигарету.

— Э — благодарю вас. Премного благодарен.

— Сначала вы, сэр.

— Нет-нет. Прошу вас.

Крошечный огонек зажигалки задрожал между нами, мимолетный, как воцарившаяся в купе душноватая атмосфера, результат нашей чрезмерной вежливости. Единственный неловкий жест, единственный выдох — и огонек погаснет; одно неосторожное слово — и атмосфера исчезнет без следа. Сигареты задымились, обе. Мы оба откинулись на спинки сидений, каждый на своем месте. Незнакомец по-прежнему не слишком-то спешил мне доверять: кто знает, не зашел ли он слишком далеко, не окажусь ли я на поверку занудой, а то и просто жуликом. Робкая его душа в любой момент была готова скрыться. А я, в свою очередь, ничего не взял почитать. И провидел впереди семь или восемь часов глухого молчания. Я решительно настроился на беседу:

— Вы не знаете, в котором часу мы будем на границе?

Позже, вспоминая об этом разговоре, я никак не мог понять, что в этом вопросе было такого необычного. Да меня и в самом деле совершенно не интересовал ответ; я всего лишь хотел спросить о чем-нибудь, с чего можно начать разговор и в чем нельзя было бы при этом заподозрить ни дерзости, ни излишнего любопытства. Однако действие на незнакомца мой вопрос произвел прелюбопытнейшее. Мне определенно удалось разжечь в нем интерес к своей персоне. Он окинул меня долгим подозрительным взглядом, и черты его лица едва заметно затвердели. Это был взгляд игрока в покер, которому внезапно приходит в голову, что у противника на руках флеш-рояль и что теперь вести себя придется крайне осторожно. Наконец он ответил, медленно и тщательно подбирая слова:

— Боюсь, что точно вам сказать не смогу. Но, должно быть, где-нибудь через час.

Его взгляд, на секунду потерявший былую напряженность, опять потемнел. Его явно мучила какая-то крайне неприятная мысль, и он даже чуть-чуть отдернул голову, как от назойливой осы. А потом вдруг добавил с неожиданно прорезавшейся сварливой интонацией:

— Эти мне границы… такое ужасное неудобство.

Я был не совсем уверен, как мне следует на это реагировать. У меня промелькнула мысль: а что, если он состоит членом какой-нибудь умеренной интернационалистической организации, вроде Союза Лиги Наций. Я решил рискнуть:

— Давно пора от них избавиться.

— Совершенно с вами согласен. Давно пора.

В искренности его реакции сомневаться не приходилось. У него был крупный, туповатый и мясистый нос и подбородок, который, казалось, привычно съехал на сторону — как сломанная гармоника-концертина. Когда он начинал говорить, подбородок выписывал самые немыслимые фигуры, а на щеке возникала глубокая, сложной конфигурации ямочка, похожая на шрам. В сравнении с румяными щеками лоб был мраморно-белым, как у античной статуи; на лбу лежала замысловато выстриженная темно-русая с проседью челка: тяжелая, компактная и плотная. Приглядевшись повнимательней, я с немалым интересом обнаружил, что он носит парик.

— А в особенности, — я поспешил развить успех, — ото всех этих бюрократических формальностей: проверки паспортов и тому подобного.

Стоп. Все назад. По выражению его лица я сразу понял, что затронул какую-то новую, весьма тревожную ноту. Мы говорили на схожих, но по сути разных языках. Впрочем, на сей раз в реакции незнакомца элемент недоверия отсутствовал совершенно. С обезоруживающей миной неприкрытой, искренней заинтересованности он спросил:

— А у вас когда-нибудь бывали с этим сложности?

Странным мне показался не столько сам вопрос, сколько та интонация, с которой он был задан. Дабы не выказать удивления, я улыбнулся:

— Да нет конечно. Наоборот. Они ведь чаще всего даже не дают себе труда открыть багаж; что же до паспорта, они туда вообще едва заглядывают.

— Везет же некоторым.

Все, что я подумал по этому поводу, должно быть, достаточно ясно отразилось на моем лице, и он спешно добавил:

— Я знаю, оно, конечно, нелепо с моей стороны, но я совершенно не переношу, когда меня принимаются теребить, поднимать с места — обыскивать…

— Что ж тут такого? Прекрасно вас понимаю.

Я улыбнулся еще раз, мне показалось, я понял, что к чему. Старичок всего лишь навсего — невиннейшим образом — пытался провезти какую-нибудь копеечную контрабанду. Отрез шелка жене или другу — коробочку сигар. А теперь, естественно, перепугался. На вид он был достаточно состоятельным человеком, чтобы заплатить любую пошлину за что угодно. Впрочем, у богатых свои причуды.

— Так значит, вы в первый раз едете через эту границу? — спросил я тоном добродушным и покровительственным. Я не дам ему упасть духом, а если дело примет нежелательный оборот, подскажу какую-нибудь подходящую к случаю ложь, способную смягчить сердце таможенника.

— Нет, в последние годы — нет. Обычно я езжу через бельгийскую границу. В силу ряда причин. Н-да.

Выражение лица у него снова сделалось несколько отсутствующим, он помолчал и с мрачным видом поскреб подбородок. Потом внезапно что-то заставило его вспомнить о моем присутствии:

— У меня такое впечатление, что на данной стадии нашего с вами знакомства мне следует представиться. Артур Норрис, джентльмен. Или удобнее будет сказать: человек со средствами? — он нервически хихикнул, но тут же испугался и вскинулся. — Нет-нет, я вас умоляю, не нужно вставать!

Но мы сидели слишком далеко друг от друга, чтобы обменяться рукопожатием, не поднимаясь с места. Компромиссным решением стал обмен полупоклонами сидя, от пояса.

— Меня зовут Уильям Брэдшоу, — сказал я.

— Боже правый, а вы по случайности не из саффолкских Брэдшоу?

— В общем, да. До войны мы жили неподалеку от Ипсуича.

— Да что вы говорите? В самом деле? Одно время я частенько наезжал к миссис Хоуп-Лукас. У нее было славное такое имение возле Мэтлока. А до замужества она была Брэдшоу.

— Да, совершенно верно. Это моя прабабушка Агнес. Она умерла лет семь назад.

— Правда? Боже мой. Какая жалость… Конечно, мы с ней приятельствовали, когда я был еще совсем молодым человеком; а она была, скажем так, дамой средних лет. В общем, речь идет о девяносто восьмом годе.

Тем временем я потихоньку разглядывал его парик. Мне еще ни разу не доводилось видеть такой тонкой работы. На затылке, где он постепенно переходил в собственные волосы мистера Норриса, разглядеть границу было совершенно невозможно. Вот разве что пробор сразу бросался в глаза, но даже и он, на расстоянии трех-четырех ярдов, вполне прошел бы не слишком строгую призывную комиссию.

— Н-да, ничего не скажешь, — вздохнул мистер Норрис. — Боже мой, до чего тесен мир.

— С матушкой моей вы, конечно, не знакомы? А с дядей, адмиралом?

Я смирился с необходимостью поиграть в игру под названием «найди общих знакомых», скучную, но невзыскательную, которая могла длиться часами. Я уже видел в перспективе целую череду обязательных ходов — дядюшек, тетушек, кузенов, их владений и свадеб, завещаний, закладных и купчих. Затем переход к частной школе и университету, обязательно сравнить впечатления о качестве еды, обменяться анекдотами о преподавателях, знаменитых матчах и состязаниях по гребле. Все было расписано вплоть до мельчайших подробностей, до интонации.

Но, к моему немалому изумлению, мистер Норрис, как выяснилось, вовсе не горел желанием играть в эту игру. Он торопливо ответил:

— Нет, боюсь, что нет. После войны я как-то растерял связи со своими английскими друзьями. По большей части приходилось жить за границей.

Он сказал «за границей», и мы оба автоматически посмотрели в окно. Голландия скользила мимо легко, как послеобеденный сон: плоский заболоченный пейзаж с бесшумным электропоездом, идущим по насыпи вдоль канала.

— Вы хорошо знаете здешние места? — спросил я. С тех пор как я заметил парик, у меня отчего-то уже не получалось называть его «сэр». К тому же, если он носил его нарочно, чтобы казаться моложе, было бы откровенной бестактностью с моей стороны настойчиво подчеркивать разницу в возрасте.

— Я довольно хорошо знаком с Амстердамом, — мистер Норрис быстрым нервическим движением потер подбородок. Это было нечто вроде тика: потереть подбородок и открыть при этом рот, словно ощерившись, но без всякой свирепости в выражении лица — как старый лев в зоопарке. — Н-да уж, довольно хорошо.

— Хотел бы я там побывать. Должно быть, тихое и мирное местечко.

— Совсем наоборот. Уверяю вас, это один из самых опасных городов Европы.

— В самом деле?

— Да-да. Я ужасно привязан к Амстердаму и тем не менее всегда говорил: ему присущи три губительнейших недостатка. Начнем с того, что лестницы во многих домах уж такие крутые, что нужно быть профессиональным скалолазом, чтобы взбираться на них, не рискуя при этом схватить инфаркт или свернуть себе шею. Во-вторых, мотоциклисты. Они в буквальном смысле слова наводняют город и, кажется, считают делом чести ездить по улицам без какого бы то ни было уважения к человеческой жизни. Не далее как сегодня утром я буквально чудом избежал смерти. А в-третьих, там ведь каналы. Летом, знаете ли… такая антисанитария. Ну то есть полнейшая антисанитария. Я вам передать не могу, чего я только там не перенес. Каждую неделю — ангина, как будто по расписанию.

К тому времени как мы добрались до Бентгейма, мистер Норрис успел прочесть целую лекцию об основных неудобствах главнейших европейских городов. Прежде всего меня поразила широчайшая география его путешествий. Он страдал от ревматизма в Стокгольме и от сквозняков в Каунасе; в Риге он скучал, в Варшаве с ним обошлись в высшей степени неуважительно, в Белграде он не сумел отыскать своего излюбленного сорта зубной пасты. В Риме ему досаждали насекомые, в Мадриде — нищие, в Марселе — клаксоны такси. В Бухаресте у него был неприятнейшего рода опыт с ватерклозетом. Константинополь он находил дорогим и безвкусным. Единственные два города, к которым он относился в высшей степени одобрительно, были Париж и Афины. Афины в особенности. В Афинах он отдыхал душой.

Поезд остановился. Бледные, плотного телосложения мужчины в синих мундирах вышагивали по платформе с той смутно зловещей неспешностью, которая вообще свойственна должностным лицам на приграничных станциях. Что-то в них было от тюремных надзирателей. Складывалось впечатление, что никто из нас дальше не едет. В дальнем конце коридора эхом отдался голос: «Deutsche Pass-Kontrolle».

— Наверное, — светски улыбаясь, сказал мистер Норрис, — одно из самых светлых моих воспоминаний связано с бесцельными утренними прогулками по всем этим чудным старым улочкам за храмом Тесея.

Нервничал он страшно. Его ухоженная белая рука безостановочно теребила на мизинце кольцо с печаткой; беспокойные голубые глаза то и дело бросали быстрые взгляды в коридор. Голос сделался фальшивым; пронзительный, исполненный натужного игривого веселья, он более всего был похож на голос персонажа из довоенной салонной комедии. Говорил он очень громко, настолько, что его наверняка было слышно в соседнем купе:

— Там постоянно натыкаешься, причем совершенно неожиданно, на самые что ни на есть удивительные уголки. Одинокая колонна, которая возвышается посреди груды мусора…

— Deutsche Pass-Kontrolle. Приготовьте, пожалуйста, паспорта.

В дверном проеме нашего купе появился человек в мундире. При звуке его голоса мистер Норрис вздрогнул — не сильно, но вполне заметно. Стараясь дать ему побольше времени на то, чтобы совладать с нервами, я торопливо протянул чиновнику свой паспорт. Как и следовало ожидать, он едва на него взглянул.

— Я еду в Берлин, — сказал мистер Норрис, с очаровательной улыбкой вручая чиновнику паспорт; очаровательной настолько, что она изрядно проигрывала в естественности. Чиновник никак на нее не отреагировал. Буркнув в ответ что-то невнятное, он продолжал с видимым интересом листать паспорт, а потом вынес его в коридор, встал поближе к окну и стал рассматривать страницы на свет.

— Весьма примечательно, — беззаботным тоном продолжил мистер Норрис, обращаясь к мне, — что во всей классической литературе вы не найдете ни единого упоминания о холме Ликабет.

Я был просто поражен, увидев, в каком он состоянии; пальцы у него дрожали, голос, казалось, вот-вот выйдет из-под контроля. На мраморно-белом лбу выступили бисеринки пота. Если именно это он имел в виду, когда говорил о том, что не любит, когда его начинают «теребить», если всякий раз, обходя служебные инструкции, он впадал в такую же панику, то облысеть он мог еще в молодости — от одних только нервов. Он бросил в коридор быстрый, совершенно отчаянный взгляд. Подошел еще один чиновник. Повернувшись к нам спиной, они принялись изучать паспорт уже вдвоем. Откровенно героическим усилием воли мистер Норрис умудрился не сбиться с беззаботной интонации разговорчивого гида.

— Насколько нам известно, в древности там должны были кишмя кишеть волки.

Паспорт перекочевал в руки второго чиновника, и тот взял его с таким видом, будто вот-вот готов был унести паспорт с собой. Его коллега сверился с маленькой, черной, изрядно замусоленной записной книжкой. Потом поднял голову и отрывистым тоном спросил:

— В настоящий момент вы проживаете на Курбьештрассе, 168?

На секунду мне показалось, что вот сейчас мистер Норрис упадет в обморок.

— Э — да… так точно…

Как пташка перед коброй, он был не в силах оторвать от своего мучителя беспомощного и завороженного взгляда. Он словно ждал, что его арестуют прямо здесь и сейчас. В действительности же ничего подобного не случилось, чиновник сделал в блокнотике отметку, еще раз что-то буркнул и, повернувшись на каблуках, прошел к следующему купе. Его коллега отдал паспорт мистеру Норрису, сказал: «Благодарю вас, сэр», вежливо козырнул и ушел вслед за первым.

Мистер Норрис с глубоким вздохом опустился на жесткую деревянную скамью. С минуту казалось, что он не в состоянии вымолвить ни слова. Вынув большой, белого шелка платок, он принялся вытирать им лоб, старательно избегая касаться краев парика.

— Я прошу прощения, но не будете ли вы так добры открыть окно, — неверным голосом наконец сказал он. — Как-то здесь сделалось ужасно душно, ни с того ни с сего.

Я поспешил выполнить его просьбу.

— Может быть, чего-нибудь вам принести? — спросил я. — Стакан воды?

Он слабым жестом отмахнулся от моего предложения:

— Весьма любезно с вашей стороны… Нет, не надо. Я через минуту приду в себя. Сердце у меня уже не то.

Он вздохнул:

— Староват я стал для такого рода приключений. Все эти переезды… ничего хорошего.

— Знаете, зря вы все это принимаете так близко к сердцу. — В тот момент я сильнее, чем когда-либо, чувствовал, что должен защитить его, уберечь от всех возможных неприятностей. Эта преданная готовность подставить плечо, которую он с такой подозрительной легкостью во мне пробудил, станет подспудным лейтмотивом всех наших дальнейших с ним отношений. — Нельзя же так расстраиваться из-за пустяков.

— И это вы называете пустяками! — он вскинулся в довольно жалкой пародии на возмущение.

— Конечно. Как и следовало ожидать, все уладилось буквально за пару минут. Он просто спутал вас с кем-то другим, с однофамильцем.

— Вы в самом деле так думаете? — ему совершенно по-детски хотелось, чтобы его утешили, уверили в том, что все хорошо.

— А у вас есть другое объяснение?

Мистер Норрис, судя по всему, не был в этом уверен.

— Ну, что же — э — вы, вероятно, правы, — с сомнением в голосе сказал он.

— К тому же дело-то обычное. Самых добропорядочных людей принимают за известных на весь мир похитителей бриллиантов. Их раздевают и обыскивают с ног до головы. Удивительно, как с вами не проделали того же самого!

— Ну у вас и шуточки! — хихикнул мистер Норрис. — От одной только мысли о чем-то подобном всякий порядочный человек должен стыдливо зардеться.

Мы рассмеялись оба. Я был рад, что мне настолько легко удалось его приободрить. Но, боже мой, подумал я, что же с ним будет, когда объявится таможенник? Если мои подозрения насчет контрабандных подарков родным и близким были верны, то истинная причина его беспокойства крылась именно здесь. Маленькое недоразумение с паспортным контролем совершенно выбило его из колеи: соответственно таможенник должен довести его в буквальном смысле слова до сердечного приступа. Я уже начал подумывать о том, чтобы поднять нужную тему и предложить ему перепрятать контрабанду в мой чемодан; но он, казалось, пребывал в настолько счастливом неведении относительно грядущих бед, что у меня попросту не хватило духу его тревожить.

Я ошибся. Таможенный досмотр, когда дело дошло до него, для Норриса, казалось, был чистой воды удовольствием. Он не подал ни малейшего признака беспокойства; да и среди его багажа не обнаружилось ничего, что подпадало бы под таможенные ограничения. Он бегло говорил по-немецки, он смеялся и шутил с таможенниками по поводу большого флакона духов Коти:

— Да-да, уверяю вас, исключительно для моего личного пользования. Я не расстался бы с ним ни за какие сокровища. Давайте-ка я капну вам на носовой платок. Такой восхитительный аромат, такой освежающий.

Но вот наконец все осталось позади. Поезд, неторопливо постукивая колесами, въехал в Германию. По коридору, названивая в маленький гонг, прошел стюард из вагона-ресторана.

— А теперь, дорогой мой мальчик, — сказал мистер Норрис, — после всех этих тревог и треволнений и вашей более чем своевременной моральной поддержки, за которую я вам настолько благодарен, что словами этого просто не выразишь, я надеюсь, вы окажете мне честь и позволите угостить вас ленчем.

Я поблагодарил его и принял приглашение.

Как только мы успели поуютнее расположиться в вагоне-ресторане, мистер Норрис немедля заказал себе рюмочку коньяка:

— Вообще-то я взял себе за правило никогда не пить перед едой, но бывают такие случаи, когда сама ситуация прямо-таки взывает к необходимости пропустить по маленькой.

Подали суп. Он съел одну ложку, а потом подозвал официанта и обратился к нему с мягким упреком.

— Вы, конечно, согласитесь со мной, что здесь слишком много лука? — спросил он с самой искренней тревогой в голосе. — Не могли бы вы в виде исключения оказать мне любезность? Я бы хотел, чтобы вы сами его попробовали.

— Слушаюсь, сэр, — сказал официант, страшно, к слову сказать, занятый, и, с видом одновременно высокомерным и почтительным, тут же унес тарелку.

Мистер Норрис был искренне обижен:

— Нет, вы видели? Он не стал пробовать суп. Он не захотел признаться в том, что суп приготовлен не так. Боже мой, какие твердолобые порой попадаются люди!

Однако буквально через несколько минут он уже и думать забыл об этом маленьком разочаровании в человеческой природе. И с величайшим вниманием принялся изучать карту вин:

— Так, поглядим… Поглядим… Как вы смотрите на то, чтобы рискнуть и заказать рейнвейн? Не против? Имейте в виду, чистой воды лотерея. В поездах всегда нужно рассчитывать на худший из возможных вариантов. Но думаю, мы все-таки рискнем. Как вы считаете?

Рейнвейн был подан и оказался превыше всяческих похвал. Такого славного рейнвейна мистер Норрис, по его словам, не пробовал с тех пор, как обедал в прошлом году со шведским посланником в Вене. А еще были почки, его излюбленное блюдо.

— Надо же, — с видимым удовольствием заметил он, — а я, оказывается, всерьез проголодался… Если хотите попробовать настоящие почки, езжайте в Будапешт. Для меня это было просто откровением… Надо сказать, эти тоже приготовлены превосходно. Вы со мной согласны? Поистине превосходно. Поначалу мне показалось, что я распробовал этот противный красный перец, но, видимо, просто разыгралось воображение. — Он подозвал официанта:

— Вы не могли бы передать шефу мое искреннее восхищение и сказать, что с таким изумительным обедом его можно только поздравить? Благодарю вас. А теперь принесите-ка мне сигару.

Принесенные сигары долго обнюхивались и взвешивались между большим и средним пальцем. Наконец мистер Норрис выбрал самую крупную на всем подносе:

— Как, дорогой мой мальчик, вы не курите сигар? Нет, вы положительно должны попробовать. Ну что ж, может быть, вам в таком случае свойственны какие-то другие пороки?

К этому времени он пребывал уже в самом радужном расположении духа.

— Надо заметить, чем старше я становлюсь, тем больше ценю маленькие радости жизни. Я уже давно взял себе за правило путешествовать исключительно первым классом. Стоит того. С вами здесь обращаются с куда большей предупредительностью. Взять хотя бы сегодняшний день. Если бы я не сидел в купе третьего класса, им бы и в голову не пришло меня потревожить. Вот вам немецкий чиновник, от и до. «Нация офицеров запаса» — кажется, так их кто-то назвал? Прямо-таки не в бровь, а в глаз! До чего же верно…

Потом какое-то время мистер Норрис молча ковырял в зубах.

— Мое поколение привыкло воспринимать роскошь с эстетической точки зрения. Однако после войны люди как-то изменили свое к ней отношение. Теперь по большей части роскошь стала просто вопиющей. Удовольствия вкушаются примитивно, грубо. Вы не находите? Порой и сам начинаешь ощущать некоторое чувство вины: столько кругом страданий, опять же безработица. В Берлине в этом отношении очень худо. Очень… впрочем, вы и сами наверняка все знаете. Я, со своей стороны, делаю, конечно, все, что могу, но это же капля в море. — Мистер Норрис вздохнул и дотронулся губами до салфетки. — А мы здесь с вами купаемся в роскоши. Сторонники общественных реформ, вне всякого сомнения, нас бы за это осудили. Но тем не менее, если подумать, не пользуйся люди вагоном-рестораном, весь здешний обслуживающий персонал тоже вынужден был бы жить на пособие по безработице… Боже, боже мой. Жизнь в наши дни — такая сложная штука.

Расстались мы на вокзале Цоо. Мистер Норрис долго держал мою руку, невзирая на толкотню прибывших с нашим поездом пассажиров.

— Auf Wiedersehen, дорогой мой мальчик. Auf Wiedersehen. Прощаться не стану, потому что надеюсь увидеться с вами в самом ближайшем будущем. Все те маленькие неудобства, которые мне пришлось пережить в этой ужасной поездке, с лихвой компенсированы величайшим удовольствием от знакомства с вами. А теперь скажите, не согласились бы вы выпить со мной чаю, у меня на квартире, где-нибудь на этой неделе? Что, если в субботу? Вот моя карточка. Пожалуйста, не откажите.

Я пообещал, что приду.

Глава вторая

В квартире у мистера Норриса были две парадные двери. И стояли они бок о бок. В обеих были проделаны маленькие круглые глазки, и на обеих красовались отполированные до блеска ручки и медные таблички. На левой табличке было выгравировано: Артур Норрис. Частная квартира. На правой: Артур Норрис. Экспорт и импорт.

После секундной нерешительности я нажал на кнопку у левой двери. Звонок прозвучал неожиданно резко и громко; его наверняка нельзя было не услышать даже в самой отдаленной части квартиры. И тем не менее ничего не произошло. За исключением самого звонка, я не услышал изнутри ни звука. Я как раз собирался нажать на кнопку еще раз, когда вдруг заметил, что кто-то смотрит на меня через дверной глазок. Было ясно, что наблюдают за мной уже не первые две секунды. Я растерялся и совершенно не знал, что мне делать дальше — не то поиграть с глазком в гляделки, не то просто-напросто сделать вид, что ничего не заметил. Я с нарочитым видом принялся разглядывать потолок, пол, стены; затем, как бы невзначай, пробежался взглядом по двери, чтобы убедиться, что глаз исчез. Ничего подобного. Разозлившись, я повернулся к двери спиной. Прошла минута, не меньше.

Потом наконец щелкнул замок, и я обернулся — но открылась не левая дверь, а правая, Экспорт и импорт. На пороге стоял молодой человек.

— Могу я видеть мистера Норриса? — спросил я.

Молодой человек окинул меня подозрительным взглядом. Глаза у него были водянистого светло-желтого цвета и прыщавая, похожая на вчерашнюю кашу, кожа. Голова была большая и круглая, и она как-то не слишком удачно сидела на его невысоком полном теле. На нем была элегантная пиджачная пара и лакированные туфли. На вид он мне совершенно не понравился.

— Вам назначено?

— Так точно, — сказал я тоном как нельзя более резким.

И тут же на лице у молодого человека заиграла масленая улыбка:

— Ах да, вы, должно быть, мистер Брэдшоу? Если позволите, один момент.

И, к полному моему удивлению, он захлопнул дверь у меня перед носом только для того, чтобы секундой позже появиться в левой двери и отступить в сторону, приглашая меня войти. Его поведение показалось мне тем более удивительным, что, едва ступив через порог, я тут же заметил: та часть прихожей, которая относилась к Частной квартире, была отделена от Экспорта и импорта всего лишь тяжелой, плотно задернутой шторой.

— Мистер Норрис просил передать вам, что он выйдет буквально сию же минуту, — сказал большеголовый молодой человек, неслышно ступая по толстому ковру на самых кончиках своих туфель. Говорил он еле слышно, так, словно боялся, что нас могут подслушивать. Он открыл передо мной дверь просторной гостиной, молча усадил на стул и исчез.

Оставшись в одиночестве, я озадаченно огляделся вокруг. Мебель, ковер, цветовая гамма были подобраны со вкусом. Но в целом комната выглядела как-то бесхарактерно. Она была похожа на сценическую декорацию или витрину стильного мебельного магазина: элегантно, дорого, без каких бы то ни было излишеств. Честно сказать, мистер Норрис виделся мне на фоне куда более экзотическом; ему бы подошла какая-нибудь китайщина с алыми и золотыми драконами.

Двери молодой человек за собой не закрыл. Я услышал, как где-то совсем рядом, буквально за ближайшим косяком, он сказал, судя по всему, в телефонную трубку: «Этот джентльмен, он уже здесь, сэр». И тут же, из-за двери с противоположной стороны гостиной, ему ответил голос мистера Норриса, причем слышимость была даже более отчетливой, чем в первом случае: «В самом деле? Благодарю вас».

Меня разбирал смех. Эта маленькая комедия была настолько нелепой и неуместной, что за ней мерещилось нечто едва ли не зловещее. Секундой позже в комнату вошел сам мистер Норрис, нервически потирая наманикюренные ручки:

— Ах, дорогой мой мальчик, какая честь! Я несказанно рад приветствовать вас под сенью моей скромной обители.

«А выглядит-то он так себе», — подумал я. Сегодня у него в лице не было давешнего розоватого отлива, а под глазами залегли круги. Он на секунду присел в кресло, но тут же вскочил, как будто не мог остановиться на одной какой-то позе. Парик у него, судя по всему, тоже был другой, поскольку у этого крепления были видны ясно, как божий день.

— Вы, наверное, хотели бы взглянуть на квартиру? — спросил он, нервически дотронувшись до висков кончиками пальцев.

— Да, конечно, — я удивленно улыбнулся в ответ, ибо на повестке дня у мистера Норриса явно было что-то более спешное и значимое, чем мой визит. Он суетливо подхватил меня под локоть и повлек за собой к двери в противоположной стене, из-за которой сам же появился не далее чем минуту назад.

— Да-да, сперва сюда.

Но мы едва успели сделать несколько шагов, как из прихожей послышались громкие голоса.

— Нет, нельзя. Никак невозможно, — донесся голос молодого человека, который впустил меня в квартиру. И незнакомый, громкий и сердитый голос ответил:

— Врешь, мерзавец! А я тебе говорю, что он здесь!

Мистер Норрис остановился, как подстреленный.

— О господи! — одними губами прошелестел он — о господи!

В тревоге и замешательстве он застыл посреди комнаты, так, будто отчаянно пытался решить для себя, в какую сторону ему бежать. Его ладошка у меня на локте сжалась сильнее — он не то искал поддержки, не то просил меня его не выдавать.

— Мистер Норрис не вернется до позднего вечера, — в голосе у молодого человека звякнул металл, извиняющихся ноток не стало совершенно. — И ждать его вам не имеет никакого смысла.

Судя по всему, он стоял теперь несколько ближе может быть, прямо за дверью гостиной, загораживая проход. В следующий миг дверь гостиной тихо притворили снаружи, и в замочной скважине щелкнул ключ. Нас заперли.

— Он там, в комнате! — во весь голос и с явной угрозой выкрикнул незнакомец. Послышалась какая-то возня, а затем звук тяжкого удара, как если бы молодого человека с силой швырнули о дверь. Этот последний звук вывел мистера Норриса из ступора. Одним-единственным, на удивление проворным движением он утянул меня за собой в смежную комнату. Там мы и остановились, прямо за дверью, в любой миг готовые к дальнейшему отступлению. Дыхание у него стало тяжелым и прерывистым.

Тем временем незнакомец тряс дверь в гостиную так, словно пытался сорвать ее с петель.

— Ах ты, чертов мошенник! — жутким голосом орал он. — Ну погоди у меня; ну я до тебя доберусь!

Все это было так необычно, что я совершенно забыл испугаться, хотя в человеке за дверью вполне можно было предположить пьяного или буйнопомешанного. Я вопросительно взглянул на мистера Норриса, и тот шепотом поспешил меня успокоить:

— Мне кажется, он сейчас уйдет.

Более всего меня поразило то обстоятельство, что, хотя он и был откровенно напуган, сама эта сцена его ничуть не удивила. Он ответил мне так, словно речь шла о каком-нибудь не слишком приятном, но в то же время вполне заурядном явлении природы — к примеру, о грозе со шквалом. В глазах у него было неспокойное выражение человека, которому есть чего опасаться и который поэтому всегда начеку. Рука его лежала на дверной ручке, готовая захлопнуть дверь при малейшем намеке на реальную угрозу.

Однако мистер Норрис все-таки не ошибся. Незнакомец вскоре устал ломиться в дверь гостиной. Отпустив финальный залп чисто берлинских ругательств, голос удалился. Секундой позже мы услышали, как с оглушительным грохотом захлопнулась входная дверь.

Мистер Норрис облегченно перевел дух.

— Я знал, что надолго его не хватит, — удовлетворенно заметил он. Он не глядя вынул из кармана конверт и принялся им обмахиваться.

— Так это некстати, — проворчал он. — Такое впечатление, что некоторые люди не имеют представления о каких бы то ни было манерах… Мальчик мой, я вынужден самым искренним образом извиниться за этакое беспокойство. Уверяю вас, я даже и предположить не мог…

Я рассмеялся:

— Все в порядке. Было даже забавно.

Мистеру Норрису это, похоже, польстило:

— Я страшно рад, что вы не приняли это близко к сердцу. Не так уж и много найдется людей вашего возраста, свободных от этих нелепых буржуазных предрассудков. Я чувствую, у нас с вами много общего.

— Да, наверное, — ответил я, не слишком, правда, понимая, о каких конкретных предрассудках идет речь и какое они могут иметь отношение к сердитому незнакомцу за дверью.

— Поверьте моему опыту, за всю мою долгую и не лишенную разного рода событий жизнь я не встречал человека, который по своей совершенно непроходимой тупости мог бы сравниться с мелким берлинским лавочником. Заметьте, я ничего не говорю о здешних солидных фирмах. Они-то по большей части ведут себя вполне разумно — более или менее…

Его, похоже, потянуло на откровения, и разговор мог бы и впрямь получиться не лишенным интереса, если бы не щелкнул замок и на пороге гостиной не появился большеголовый молодой человек. Вид его, казалось, совершенно прервал течение мысли мистера Норриса. Манера у него тут же сделалась какой-то расплывчато-угодливой, было такое впечатление, что нас с ним застали с поличным на каком-то странном и совершенно недопустимом с точки зрения общественной морали деянии и извиниться, замять возникшую неловкость можно только путем строжайшего следования нормам этикета.

— Позвольте представить: герр Шмидт — мистер Брэдшоу. Герр Шмидт — мой секретарь и моя правая рука. Вот только в нашем случае, — мистер Норрис нервно хихикнул, — поверьте мне, правая рука прекрасно отдает себе отчет в том, что творит левая.

То и дело нервически покашливая в кулачок, он попытался перевести шутку на немецкий. Герр Шмидт, который шутки явно не понял, даже и не пытался сделать вид, что ему смешно. Однако тут же отпустил в мою сторону этакую доверительную ухмылочку, словно приглашая разделить его презрительно-покровительственное отношение к претензиям работодателя на юмор. На улыбку я не ответил. Шмидт мне был откровенно антипатичен. Он это понял; и мне понравилось, что он это понял.

— Могу я пару минут поговорить с вами наедине? — спросил он у мистера Норриса тоном, откровенно рассчитанным на то, чтобы задеть меня. Его галстук, пиджак и воротничок были безупречны. Я не смог заметить ни малейшего следа той взбучки, которую он, видимо, только что получил.

— Да-да. Э — да, конечно. Разумеется. — Тон у мистера Норриса был несколько обиженный, но вполне смиренный. — Мой дорогой мальчик, вы простите меня — всего на одну минуту? Терпеть не могу заставлять гостей ждать, но дело такое, что совершенно не терпит отлагательств.

Он поспешил через гостиную и исчез за третьей по счету дверью со Шмидтом в кильватере. Шмидт, естественно, собирался посвятить его в детали скандала. Я начал было подумывать о возможности подслушать их беседу, но потом отказался от этой затеи, как от слишком рискованной. Когда-нибудь, когда я узнаю мистера Норриса ближе, я так или иначе все из него вытяну. Мистер Норрис не производил впечатления человека скрытного.

Я огляделся и обнаружил, что комната, в которой я все это время простоял, была спальней. Она была не очень велика и занята почти без остатка двуспальной кроватью, объемистым шкафом и изящной работы туалетным столиком с трельяжем — на столике по росту выстроились бутылочки с духами, лосьонами, антисептическими средствами, баночки питательных и увлажняющих кремов в количестве достаточном, чтобы составить ассортимент приличного парфюмерного магазина. Я поспешно открыл ящик стола. Там не было ничего, кроме двух палочек губной помады и карандаша для бровей. Прежде чем я успел продолжить поиски, в гостиной отворилась дверь.

В спальню суетливо вбежал мистер Норрис.

— А теперь, после столь прискорбной интерлюдии, давайте продолжим наш эксклюзивный тур по личным апартаментам Его Величества. Прямо перед вашими глазами — мое скромное непорочное ложе; мне прислали его из Лондона по специальному заказу. Немецкие кровати всегда казались мне до смешного мелкотравчатыми. Самые лучшие во всей Англии спиральные пружины, мой мальчик. Как вы наверняка уже заметили, я в достаточной степени консервативен, чтобы хранить верность английским простыням и одеялам. От этих немецких мешков с перьями меня мучают кошмары.

Говорил он быстро, изо всех сил стараясь казаться оживленным, но я сразу понял, что разговор с секретарем произвел на него самое тягостное впечатление. Судя по всему, лишний раз возвращаться к визиту незнакомца было бы сейчас совершенно неуместно. Мистер Норрис самым явственным образом давал понять, что не желает говорить на эту тему. Выудив из жилетного кармана ключик, он открыл шкаф и распахнул передо мною дверцы:

— Сколько себя помню, я всегда придерживался правила: на каждый день недели у меня должен быть свой костюм. Вам это может показаться пижонством, но если бы вы только знали, как много значило для меня — в самые критические минуты — ощущать, что я одет в полном соответствии с внутренним настроем. Мне кажется, весьма немаловажный фактор, если вы хотите быть уверены в себе.

За спальней настала очередь столовой.

— Обратите внимание на стулья, — сказал мистер Норрис и добавил, к некоторому моему удивлению, — смею вас уверить, что этот гарнитур был оценен в четыре тысячи марок.

Из столовой мы прошли по коридору на кухню, где меня представили суровому на вид молодому человеку, который как раз заваривал чай.

— Это Герман, мой мажордом. Был у меня давным-давно, еще в Шанхае, один китайчонок, так вот эти двое делят между собой звание лучшего повара, который когда-либо у меня служил.

— А что вы делали в Шанхае?

На лице у мистера Норриса появилось неопределенное выражение:

— Хм. А что вообще делают люди, оказавшись в том или ином месте? Наверное, можно сказать, что я ловил рыбку в мутной воде. Н-да… Заметьте, речь в данном случае идет о тысяча девятьсот третьем годе. Мне говорили, что сейчас там все переменилось до неузнаваемости.

Мы вернулись в гостиную; за нами с подносом шел Герман.

— Такие нынче времена, — изрек мистер Норрис, приняв чашку чая, — тебе мешают жить, а ты мешаешь ложечкой чай.

Я неловко улыбнулся. И только некоторое время спустя, узнав его получше, я понял, что такого рода замшелые шутки (у него их был целый репертуар) вовсе и не были предназначены для того, чтобы кого бы то ни было смешить. Они всего лишь входили на правах непременных составных частей в тот или иной из его маленьких повседневных ритуалов. Вовремя не сказать подобающую к случаю шутку было бы все равно что совершить бестактность — скажем, забыть поблагодарить человека, который оказал тебе любезность.

Отправив положенный ритуал, мистер Норрис погрузился в молчание. Его, должно быть, сильно тревожила недавняя неприятная сцена. Как обычно, когда меня предоставляли самому себе, я принялся разглядывать его парик. Должно быть, я уставился на него совсем уж невежливо: мистер Норрис внезапно вскинул глаза и перехватил мой взгляд. И весьма удивил меня, спросив просто и прямо:

— Что, съехал?

Я покраснел как рак и совершенно потерялся:

— Разве что самую малость.

И тут я прыснул со смеху. Вернее, рассмеялись мы оба. В ту минуту я готов был броситься ему на шею. Мы наконец-то озвучили эту тему, и облегчение было столь глубоким и взаимным, что более всего мы походили на парочку, только что признавшуюся друг другу в любви.

— Надо бы чуть-чуть его поправить, влево, — сказал я и с готовностью протянул руку. — Позвольте, я…

Но тут я, похоже, все-таки перегнул палку.

— Боже мой, оставьте! — выкрикнул мистер Норрис, невольно отпрянув назад. Через миг он снова взял себя в руки и страдальчески мне улыбнулся:

— Боюсь, что в данном случае речь идет об одном из тех — э — таинств туалета, с которыми лучше иметь дело в тиши будуара. Прошу меня простить.

— Боюсь, что этот сидит не самым лучшим образом, — продолжил он, вернувшись через несколько минут из спальни. — Мне он никогда особо не нравился. Он у меня проходит по второму, так сказать, разряду.

— А сколько их у вас в таком случае?

— В общей сложности три, — мистер Норрис принялся разглядывать ногти на руках: скромная гордость владельца.

— И подолгу они служат?

— Как ни жаль, но хватает их — всего ничего. Мне приходится покупать себе новый примерно каждые восемнадцать месяцев, а денег они стоят просто немыслимых.

— Сколько примерно, если не секрет?

— От трехсот до четырехсот марок, — информация, судя по его тону, была вполне серьезная и даже деловая. — Мастер, который их для меня делает, живет в Кёльне, и мне приходится лично ездить к нему на примерки.

— Этакое, должно быть, для вас неудобство.

— И не говорите.

— А можно еще один вопрос? Как вы умудряетесь делать так, чтобы они с вас не падали?

— Тут есть такой маленький кусочек клейкой ленты, — мистер Норрис понизил голос до шепота, так, словно речь шла о величайшей в мире тайне. — Прямо вот здесь.

— И — неужели этого достаточно?

— Для обычной повседневной носки и тряски — вполне. Хотя вынужден признаться, бывали в моей пестрой жизни такие моменты, при воспоминании о которых меня бросает в дрожь, такие моменты, когда, можно сказать, все было потеряно.

После чая мистер Норрис провел меня в свой кабинет, который как раз и находился за третьей ведущей из гостиной дверью.

— Здесь у меня хранятся несколько весьма ценных книг, — сказал он мне. — Несколько книг более чем занятных.

Тон у него сделался жеманным и многозначительным. Я нагнулся, чтобы прочесть названия на корешках: «Девчонка с золотым хлыстом», «Камера пыток мисс Смит», «Заточенный в женской гимназии, или Интимный дневник Монтегю Доусона, флагелланта». Так я получил первое беглое представление о сексуальных пристрастиях мистера Норриса.

— Когда-нибудь я покажу вам и другие сокровища из моей коллекции, — игриво добавил он, — когда буду в достаточной степени в вас уверен.

Он провел меня через всю квартиру в маленький деловой кабинет. Именно здесь, дошло до меня, и ожидал мистера Норриса его непрошеный визитер, когда пришел я. Комнатка выглядела до странности голой. Стол, стул, картотечный шкафчик и на стене большая карта Германии. Шмидт как будто испарился.

— Мой секретарь как раз вышел, — объяснил мистер Норрис, с явной неприязнью оглядывая стены кабинета: судя по всему, эта комната навевала на него не самые приятные мысли. — Понес машинку к мастеру почистить. Ему об этом как раз и нужно было со мной поговорить, когда он меня отозвал.

Эта ложь была настолько бессмысленной, что я воспринял ее едва ли не как оскорбление. Конечно, я не рассчитывал на какое бы то ни было доверие с его стороны, но все-таки не стоило обращаться со мной как с недоумком. Окончательно избавившись от каких бы то ни было комплексов по поводу неуместных тем, я самым что ни на есть инквизиторским тоном спросил:

— А что вы, собственно, импортируете и экспортируете?

Он улыбнулся, лицемерно и вкрадчиво. Сбить его с толку оказалось не так-то просто.

— Дорогой мой мальчик, чего я только в свое время не экспортировал? Мне кажется, я вполне могу сказать, что экспортирую все, что только — э — годится на экспорт.

Профессиональным жестом агента по недвижимости он вытянул один из картотечных ящичков:

— Кстати, обратите внимание, последняя модель.

Ящичек был девственно пуст.

— Назовите хоть что-нибудь конкретное, что идет у вас на экспорт, — с улыбкой настаивал я.

Мистер Норрис сделал вид, что задумался.

— Часы, — наконец сказал он.

— И куда же вы их экспортируете?

Быстрым нервическим движением он потер себе подбородок. На сей раз мой допрос все-таки достиг своей цели. Он занервничал и даже слегка разозлился:

— Право, мальчик мой, если вам угодно вдаваться в технические детали, вам придется поговорить с моим секретарем. У меня просто нет времени во все это вникать. Всю самую — э — грязную, так сказать, работу я полностью переложил на его плечи. Да-да…

Глава третья

Через несколько дней после Рождества я позвонил Артуру (мы уже успели перейти на имена) и предложил провести Silvesterabend[2] вместе.

— Дорогой мой Уильям, ну конечно же, я буду просто счастлив. В высшей степени… Другой такой очаровательной и приятной во всех отношениях компании, чтобы отметить наступление этого в высшей степени зловещего Нового года, я и представить себе не могу. Я бы пригласил вас отобедать со мной, но, к сожалению, у меня уже назначена встреча. Ну и где же, по вашему мнению, нам лучше всего встретиться?

— Как насчет «Тройки»?

— Прекрасно, мальчик мой, прекрасно. Я полностью вверяю себя в ваши руки. Боюсь, что среди такого количества юных лиц я буду чувствовать себя несколько не к месту. Старый пень, одной ногой в могиле… И никто не скажет: «Нет же, нет!» Никто не скажет. Сколь жестокосердна молодость. Что ж, ладно. Такова жизнь…

Если уж Артур начал изливать по телефону душу, остановить его не было никакой возможности. Чаще всего в таких случаях я просто клал трубку на несколько минут на стол, зная, что когда я опять поднесу ее к уху, он будет все так же безостановочно тараторить на том конце провода. Однако сегодня у меня был ученик, который ждал урока английского языка, так что мне пришлось прервать Артура самым невежливым образом:

— Ну, значит, договорились. В «Тройке». В одиннадцать.

— Самое удобное для меня время. А я тем временем постараюсь не есть лишнего, пораньше лечь спать и вообще как смогу приготовлюсь к целой ночи Wein, Weib und Gesang.[3] В особенности в том, что касается Wein. Благослови вас Бог, мой мальчик. До свиданья.

Вечером под Новый год я поужинал дома с домохозяйкой и с остальными жильцами квартиры. В «Тройку» я, очевидно, приехал уже будучи, изрядно пьян: у меня отложилось в памяти, что я очень удивился, когда, глянув ненароком в зеркало в гардеробной, обнаружил у себя на лице накладной клоунский нос. В ресторане было не протолкнуться до такой степени, что разницы между танцующими и теми, кто просто стоял в проходах, не было практически никакой. Некоторое время порыскав по залу, я в конце концов обнаружил в дальнем углу Артура. С ним за столиком сидел еще один господин, несколько младше его, с моноклем и набриолиненными темными волосами.

— Ах, Уильям, вот и вы. А мы-то уже начали было беспокоиться, что вы нас надули. Позвольте мне представить друг другу двух моих самых близких друзей: мистер Брэдшоу — барон фон Прегниц.

Барон, человек светский и скользкий, склонил голову. Выгнувшись в мою сторону, более всего похожий в этой позе на выпрыгнувшую из воды треску, он спросил:

— Извините, вы хорошо знаете Неаполь?

— Нет. Ни разу там не был.

— Прошу прощения. Ошибся. У меня было такое чувство, что мы с вами уже где-то встречались.

— Не исключено, — вежливо ответил я, удивляясь про себя, как он может улыбаться и не ронять при этом монокля. Монокль был без ленточки и без оправы и выглядел так, как будто его ввинтили в розовое, гладко выбритое лицо барона путем какой-то кошмарной хирургической операции.

— Тогда, может быть, вы были в прошлом году в Жуан-ле-Пен?

— Нет, боюсь, что нет.

— Ага, понятно, — вежливая улыбка сожаления. — В таком случае, прошу меня извинить.

— Какие пустяки, — сказал я. Мы оба рассмеялись самым сердечным образом. Артур, который, кажется, был рад, что я произвел на барона благоприятное впечатление, тоже к нам присоединился. Я единым махом опрокинул в себя бокал шампанского. Оркестрик из трех музыкантов играл: «Gruss' mir mein Hawai, ich bleib' Dir treu, ich hab' Dich gerne».[4] Танцующие, столпившись под огромным закрепленным под потолком навесом, который тихо поблескивал в восходящих потоках нагретого и прокуренного воздуха, раскачивались в медленном, полупаралитическом ритме.

— Вы не находите, что здесь немного душновато? — с беспокойством спросил Артур.

В витринах за стойкой стояли подсвеченные снизу бутылки с разноцветными напитками, фуксиновые, вермильоновые, изумрудные. Казалось, они освещали собой весь зал. Табачный дым ел глаза, и по щекам у меня потекли слезы. Музыка то пропадала, то вдруг начинала звучать неестественно громко. Я провел рукой по клеенчатой драпировке алькова у себя за спиной и удивился, до чего она прохладная на ощупь. Лампы были похожи на колокольчики альпийских коров. А над стойкой бара, на самом верху, сидела лохматая белая обезьяна. Еще чуть-чуть, еще один глоток шампанского, ровно один глоток — и на меня снизойдет озарение. Я сделал глоток. И тут же с необычайной ясностью, без злобы, без страсти, понял, что такое жизнь. Помню только, что она имела какое-то отношение к блестящему, медленно поворачивающемуся вокруг своей оси навесу под потолком. «Да, — прошептал я сам себе, — пускай себе танцуют. Они танцуют. Я рад».

— Знаете, а мне здесь нравится. Просто невероятно, — с восторгом сообщил я барону. Он вроде бы совсем не удивился.

Артур с торжественным видом сдержал отрыжку.

— Дорогой Артур, ну зачем вы такой печальный. Устали?

— Нет, Уильям, не устал. Может быть, просто немного задумался. В подобных ситуациях есть своя торжественная нотка. Вы, молодежь, имеете полное право радоваться жизни. Веселитесь, я ни на минуту вас не осуждаю. Но всякому человеку есть что вспомнить.

— Воспоминания — самое главное наше богатство, — одобрительно промолвил барон. Он тоже был сильно пьян, и с лицом у него начали понемногу происходить какие-то сложные структурные изменения. Вокруг монокля образовалось нечто вроде легкого локального паралича. Только благодаря моноклю его лицо до сей поры умудрилось сохранить форму. И он удерживал его в глазнице отчаянным напряжением лицевых мышц, задрав не занятую в деле бровь, перекосив уголки рта: вдоль пробора, между тонких, атласно-гладких волос выступили крохотные бисеринки пота. Перехватив мой взгляд, он поплыл в мою сторону, вынырнув на поверхность той призрачной субстанции, которая нас с ним разделяла.

— Прошу прощения. Вы позволите задать вам вопрос?

— Сколько угодно.

— Вы читали «Винни Пуха» А. А. Милна?

— Читал.

— И, скажите на милость, понравилась вам эта книга?

— Очень.

— В таком случае очень рад. Мне тоже. Очень.

И тут мы все встали. Что случилось? Пробило полночь. Зазвенели бокалы.

— Ваше здоровье, — сказал барон с видом человека, которому удалось к месту ввернуть особенно удачную цитату.

— Позвольте мне, — сказал Артур, — пожелать вам обоим всяческих благ, успехов и счастья в тысяча девятьсот тридцать первом году. Всяческих благ…

Его голос неловкой нотой повис в тишине. Он нервно пробежал пальцами по краю густой челки на лбу. И тут с жутким грохотом грянул оркестр. Подобно паровозу, который медленно, напрягая все силы, взобрался наконец на самую вершину долгого и многотрудного подъема, мы ринулись очертя голову вниз, в Новый год.

События следующих двух часов сохранились в моей памяти как-то смутно. Мы были в маленьком баре: я помню только, как развевались приклеенные к электрическому вентилятору султаны алого серпантина, ни дать ни взять морские водоросли — очень красиво. Мы бродили по улицам, а на улицах было полным-полно девушек, и они стреляли нам прямо в лицо из хлопушек. Мы ели яичницу с ветчиной в ресторане первого класса на вокзале Фридрихштрассе. Артур куда-то исчез. Барон по этому поводу напускал на себя вид таинственный и лукавый; хотя я никак не мог взять в толк, почему. Он просил, чтобы я называл его Куно, и объяснял, как искренне он восхищается природным английским аристократизмом. Мы ехали в такси вдвоем. Барон рассказывал мне о своем приятеле, юном итонце. Итонец два года провел в Индии. На следующее утро по возвращении он встретил на Бонд-стрит своего старого школьного друга. Они не виделись бог знает сколько времени, но старый друг сказал ему: «Привет. Боюсь, что не смогу с тобой сейчас поболтать. Обещал маме походить с ней по магазинам» — и больше ничего.

— И знаете, я это нахожу совершенно очаровательным, — подвел черту под историей барон. — Этот ваш знаменитый английский самоконтроль.

Такси оставило позади несколько мостов, потом газовый завод. Барон сжал мою руку и произнес длинную речь о том, как прекрасно быть молодым. Язык у него заплетался, а с английским дела обстояли все хуже и хуже:

— Видите ли, извините меня. Я наблюдал за вашими реакциями весь вечер. Я надеюсь, вы не обижены?

Я отыскал в кармане накладной нос и приладил его на место. В кармане нос слегка помялся. На барона этот мой жест явно произвел впечатление:

— Вы понимаете, для меня это все есть очень интересно.

И тут мне пришлось остановить такси у ближайшего фонаря, чтобы проблеваться.

Мы ехали вдоль высокой темной стены, поверх которой я вдруг ухватил глазом украшенный чугунным литьем крест.

— Господи, — сказал я, — вы что, на кладбище меня везете?

Барон в ответ только улыбнулся. Мы остановились; было такое впечатление, что угла темнее этого не сыскать во всем городе. Я обо что-то споткнулся, и барон услужливо подхватил меня под руку. Ему явно приходилось здесь бывать и раньше. Мы прошли через подворотню во внутренний двор. В нескольких окнах горел свет, слышался смех и обрывки патефонной музыки. В одном из окон на секунду возник силуэт — голова и плечи, проорал: «Prosit Neujahr!»[5] и смачно плюнул. Плевок с тихим влажным звуком приземлился на тротуар прямо у меня под ногами. В других окнах тоже появились головы. «Пауль, свинья этакая, ты, что ли?» — крикнул кто-то. «Рот-Фронт!» — заголосили рядом, и раздался еще один, куда более громкий всплеск. Кажется, на сей раз, подумал я, опорожнили пивную кружку.

Засим настал один из нескольких периодов моей новогодней ночи, проведенных, так сказать, под общим наркозом. Понятия не имею, как барону удалось втащить меня вверх по лестнице. Я никаких трудностей подъема не помню. Мы оказались в комнате, битком набитой какими-то людьми, которые танцевали, кричали, пели, пили, хватали нас за руки и хлопали по спине. Там была огромная кованая газолиновая горелка, переделанная под электрические лампочки и увешанная бумажными гирляндами. Мой взгляд неприкаянно бродил по комнате, запинаясь о слишком большие или, напротив, слишком маленькие предметы — о бадью с крюшоном, в которой плавал спичечный коробок, раздавленную бусинку, бюст Бисмарка на высоком, в готическом стиле буфете, — фиксировал их на долю секунды и снова терял в общей ярко разукрашенной круговерти. Самым удивительным из этих мимолетных видений было видение Артуровой головы с открытым ртом и в съехавшем на левый глаз парике. Я встал, чтобы пойти и поискать к голове тело, и тут же как-то очень уютно упал на диван, схватившись в падении за верхнюю половину барышни и упав лицом в пахнущие пылью кружевные подушечки. Шум вечеринки накатывал на меня с громоподобной ритмичностью океанского прибоя. И обладал довольно странной властью успокоить, убаюкать. «Котик, не спи», — сказала барышня, за которую я зацепился. «А я и не думал», — ответил я, сел и стал приглаживать волосы. И внезапно почувствовал себя совершенно трезвым.

Прямо напротив меня в большом кресле расположился Артур с худой темноволосой девицей на коленях. Вид у девицы был надутый. Пальто и пиджак он снял и выглядел в высшей степени по-домашнему. На нем были веселенькие полосатые подтяжки. Рукава рубашки подхвачены эластическими манжетками. Если не считать легкой поросли у самого основания черепа, он был совершенно лыс.

— Куда вы, черт возьми, его подевали? — воскликнул я. — Вы же простудитесь.

— Я это не сам придумал, Уильям. Но идея довольно изящная, вы не находите? Дань, так сказать, уважения Железному Канцлеру.

Настроение у него было куда более радужным, чем в начале вечера, и, самое странное, он был трезв как стеклышко. Голова у него была крепкая просто на диво. Я глянул вверх и увидел парик, ухарски надетый Бисмарку на шлем. Канцлеру он явно был великоват.

Обернувшись, я обнаружил бок о бок с собой на диване барона.

— Привет, Куно, — сказал я. — А вы как тут оказались?

Вместо ответа он подарил меня лучезарно-несгибаемой улыбкой и отчаянным усилием задрал вверх бровь. Казалось, еще минута — и его не станет. И только после этого выпадет монокль.

Граммофон взревел. Большая часть присутствовавших кинулась танцевать. Была едва ли не сплошь одна молодежь: юноши в рубашках и девицы в расстегнутых платьях. В воздухе висел тяжкий запах пыли, пота и грошовых духов. Сквозь толпу протиснулась невероятных габаритов женщина, в каждой руке — по стакану красного вина. На ней были розовая шелковая блузка и очень короткая белая гофрированная юбка; ноги втиснуты в до смешного миниатюрные туфельки на высоком каблуке, поверх которых пучились наплывы обильной, затянутой в чулки плоти. Восковые розовые щеки и волосы, выкрашенные в цвет фальшивого золота, в тон полудюжине браслетов на голых напудренных руках. Вид у нее был зловещий и странный, как у огромной, в человеческий рост, куклы. И, как у куклы, у нее были совершенно круглые голубые глаза, в которых не было ни капли смеха, несмотря на то что губы она растянула в широкой, сияющей золотыми зубами улыбке.

— Это Ольга, наша хозяйка, — пояснил Артур.

— Привет, Малыш! — Ольга вручила мне стакан. И тут же ущипнула Артура за щеку. — А у тебя, голубчик, как дела?

Жест был настолько безразличный, что мне пришел на ум ветеринар, осматривающий лошадь. Артур хихикнул:

— Не самый уместный эпитет, а, как вам кажется? Голубчик. Что ты на это скажешь, Анни? — обратился он к сидевшей у него на коленях брюнетке. — Какая-то ты сегодня неразговорчивая. Не настроена блистать. Или тебе мешает сосредоточиться присутствие этого крайне привлекательного молодого человека? Уильям, вас, кажется, можно поздравить с победой. Я серьезно.

Анни улыбнулась холодной улыбочкой шлюхи. Потом почесала бедро и зевнула. На ней была прекрасного кроя маленькая черная жакетка и черная юбка. На ногах — высокие черные сапоги, зашнурованные под самое колено, с любопытной золотой окантовкой по верху голенища. Из-за них весь ее костюм приобретал смутное сходство с мундиром.

— Что, понравились Аннины сапожки? — довольным голосом сказал Артур. — Вы еще не видели другой пары. Алая кожа под черный каблук. Я их сам для нее проектировал. На улицу она в них не ходит; говорит, слишком бросаются в глаза. Но иногда, когда она чувствует себя особенно энергичной, она их надевает для меня.

Тем временем несколько ближайших к нам пар перестали танцевать. Они сгрудились вокруг нас, переплетясь руками, и с наивным, дикарским интересом принялись смотреть Артуру в рот, как будто ждали, что оттуда вот-вот примутся выскакивать разноцветные слова. Один из молодых людей начал смеяться:

— Я говори ваш англиски, нет?

Рука Артура пустилась в меланхолическое путешествие по бедру Анни. Барышня тут же вскинулась и резким движением с безличной злостью норовистой кошки по ней ударила.

— Ах, лапочка моя, какая ты у нас сегодня жестокая! Я понимаю, что за такое поведение непременно должен быть наказан. Анни у нас девушка весьма суровая. — Артур едва не прыснул со смеху и продолжил по-английски самым что ни на есть светским тоном: — Вам не кажется, что личико у нее изысканно красивое? В своем роде — совершенство. Как Рафаэлева Мадонна. Недавно мне пришел в голову маленький такой каламбур. Я сказал, что красота Анни — это красота грехо-римской богини. Надеюсь, хотя бы в этом я был оригинален? Правда? Не слышу вашего смеха.

— Нет-нет, мне действительно понравилось.

— Грехо-римская богиня. Рад, что вы оценили. Моя первая мысль была: надо сказать Уильяму. Вы меня положительно вдохновляете. Вы заставляете мой талант блистать ярче. Я всегда говорил: хочу иметь в качестве друзей только три типа людей — тех, кто очень богат, тех, кто очень умен, и тех, кто очень красив. Вы, мой дорогой Уильям, проходите по второй категории.

Я легко догадался, по какой категории проходит барон фон Прегниц, и оглянулся, чтобы проверить, не слышал ли он последней Артуровой фразы. Но барон был занят совершенно другими материями. Он возлежал на дальнем от меня конце дивана в объятиях какого-то могучего, облаченного в боксерский свитер юноши, который методично вливал ему в глотку полную кружку пива. Барон, с головы до ног улитый пивом, слабо протестовал.

Внезапно до меня дошло, что одной рукой я обнимаю девушку. Она уютно устроилась у меня на плече, в то время как с другой стороны некий юноша вполне любительски пытался залезть ко мне в карман. Я открыл было рот, чтобы заявить протест, но потом передумал. Зачем устраивать сцену под занавес такой чудесной ночи? Пускай его угощается моими деньгами. В лучшем случае там осталось марки три. Так или иначе, барон за все заплатит. В этот момент я увидел его лицо с почти микроскопической отчетливостью. Он, как я только что заметил, принимал искусственные солнечные ванны. Вокруг носа у него начала шелушиться кожа. До чего же славный человек барон! Я поднял в его честь стакан. Он блеснул рыбьим глазом у боксера из-под руки и сделал слабое ответное движение головой. Говорить он явно был не в состоянии. Когда я повернулся обратно, Артура и Анни на месте не оказалось.

Со смутным намерением пойти их поискать я нетвердо встал на ноги только для того, чтоб оказаться вовлеченным в разразившуюся тем временем с новой силой танцевальную горячку. Меня обнимали за талию и за шею, меня целовали, тискали, щекотали, меня раздели наполовину; я танцевал с девушками, с юношами, с двумя или тремя партнерами одновременно. До двери в противоположном конце комнаты я добрался минут через пять-десять, не раньше. За дверью оказался темный, хоть глаз коли, коридор, и в дальнем его конце — едва заметная искра света. Он был настолько плотно заставлен мебелью, что идти можно было только протискиваясь вдоль стен. Я успел, как мог, ощупью, добраться до середины, когда спереди, из освещенной комнаты, донесся отчаянный крик:

— Nein, nein! Не надо! О Господи! Hilfe! Hilfe![6]

Голос не узнать было невозможно. Они затащили туда Артура и теперь грабили его и били. Мне давно следовало догадаться. Мы с самого начала сваляли дурака, что вообще забрели в местечко вроде этого. Винить тут некого, кроме самих себя. Преисполнившись пьяной храбрости, я бросился в конец коридора и распахнул дверь.

Первой, кого я увидел, была Анни. Она стояла в самой середине комнаты. Артур в подобострастной позе скорчился у ее ног. Он успел расстаться еще с несколькими предметами туалета и теперь был одет легко, но вполне добропорядочно, в комплект розово-голубого шелкового нижнего белья, резиновый бандажный пояс и пару носков. В одной руке у него была щетка, а в другой — желтая ветошка для полировки обуви. Над ним нависла Ольга, угрожающе размахивая тяжелым кожаным хлыстом.

— И ты, свинья, называешь это чисткой! — жутким голосом возопила она. — А ну-ка заново, сию же минуту! И если найду хоть пятнышко грязи, так тебя отделаю, что неделю сидеть не сможешь.

И она подкрепила свои слова, крепко вытянув Артура хлыстом по ягодицам. Он взвизгнул от боли и наслаждения и с лихорадочной быстротой принялся надраивать Анни сапоги.

— Простите меня! Простите! — голос у Артура был пронзительный и радостный, как у играющего ребенка. — Перестаньте! Вы же меня убьете!

— Убить тебя мало, — тут же нашлась Ольга, стеганув его еще раз. — Я шкуру с тебя спущу!

— Ой! Ой! Не надо! Сжальтесь надо мной! Ой!

Шума от них было столько, что они даже не слышали, как я к ним вломился. Но теперь они меня заметили. Мое присутствие ни одного из них нимало не смутило. Более того, к Артуровым играм оно, кажется, добавило лишнюю толику пикантности.

— О боже! Уильям, спасите меня! Не желаете? Вы такой же зверь, как и все они. Анни, любовь моя! Ольга! Вы только посмотрите, что она со мной делает. Бог знает, чего они только надо мной сейчас не сотворят!

— Заходи-заходи, малыш, — с игривостью тигрицы воскликнула Ольга. — Погоди у меня! И до тебя дойдет очередь. Вот тогда ты у меня запоешь!

И она играючи вытянула меня хлыстом, после чего я пулей вылетел в коридор, а вослед мне неслись страдальчески-радостные выкрики Артура.

Несколько часов спустя я проснулся, калачиком свернувшись на полу и уткнувшись лицом в диванную ножку. Вместо головы у меня был паровозный котел — и жуткая ломота во всем теле. Праздник кончился. В разгромленной комнате в самых разных, но равно неудобных позах лежало с полдюжины человек. Сквозь жалюзи светило утро.

Убедившись, что ни барона, ни Артура среди павших нет, я выбрался меж безжизненных тел вон из квартиры, а затем вниз по лестнице, через внутренний двор и на улицу. Дом, казалось, был сплошь населен беспробудными пьяницами. Я не встретил ни единой живой души.

Вышел я в один из закоулков возле канала, неподалеку от станции Мёкленбрюке, примерно в получасе ходьбы от дома. На электричку денег не было. К тому же прогулка должна была пойти мне на пользу. И я неверным шагом двинулся домой по мрачным улицам, где с подоконников и волглых веток деревьев свисали спутанные ленты серпантина. Как только я переступил порог, домохозяйка встретила меня новостью, что Артур звонил уже трижды, интересовался, где я и как себя чувствую.

— Я всегда говорила: такой приличный господин. И такой деликатный.

Я согласно кивнул головой и отправился спать.

Глава четвертая

Фройляйн Шрёдер, моя домохозяйка, была от Артура положительно без ума. В телефонных разговорах она неизменно обращалась к нему Herr Doktor, что в ее устах представляло собой наивысший возможный знак уважения.

— Ах, это вы, Herr Doktor? Ну конечно же я вас узнала; я ваш голос узнаю из миллиона. Только какой-то он у вас нынче утром усталый. Опять вчера вернулись домой за полночь? Na, na,[7] уж меня-то, старуху, вам никак не обмануть; я знаю, что бывает с джентльменами, которые отправятся под вечер покутить… Что вы такое сказали? Как вам не стыдно! Ах вы льстец! Что ж, все вы мужчины одним миром мазаны; от семнадцати и до семидесяти… Pfui! Я вам удивляюсь… Да нет, конечно, ничего подобного я делать не стану! Ха-ха! Хотите поговорить с герром Брэдшоу? Да, конечно, а я совсем забыла. Одну минуту, я его сейчас позову.

Когда Артур заходил ко мне на чай, фройляйн Шрёдер надевала черное бархатное платье с низким вырезом и нитку вулвортских[8] жемчужин. Она выходила открыть ему дверь, с нарумяненными щеками и подведенными глазами, этакой карикатурой на Марию Шотландскую. Как-то раз я обратил внимание Артура на это сходство, и он пришел в восторг:

— Право, Уильям, какой вы недобрый. Вам пальца в рот не клади. Я начинаю всерьез опасаться вашего язычка, нет, в самом деле.

После этого случая он, говоря о фройляйн Шрёдер, почти неизменно упоминал о ней как о «Ее Величестве». Другим излюбленным эпитетом была La Divine[9] Шрёдер.

Как бы он ни спешил, у него всегда находилось время, чтобы пару минут пофлиртовать с ней; он покупал ей цветы, сигареты и сладости, он сопереживал малейшим недомоганиям ее чахлого кенаря Ханса. Когда в конце концов Ханс умер и фройляйн Шрёдер лила по нему слезы, мне показалось, что и Артур тоже вот-вот расплачется. Он был самым искренним образом расстроен. «Боже, боже мой, — повторял он. — Какая жестокая штука природа».

Остальным моим друзьям Артур понравился гораздо меньше. Я представил его Хелен Пратт, но знакомство как-то сразу не заладилось. В те времена Хелен состояла берлинской корреспонденткой одного из лондонских политических еженедельников и подрабатывала переводами и уроками английского языка. Иногда мы с ней передавали друг другу учеников. Миловидная и хрупкая на вид блондинка, а по сути настоящий кремень, она была выпускницей Лондонского университета и относилась к сексу всерьез. Как дни, так и ночи она привыкла проводить в сугубо мужском обществе, и общество дамское было, с ее точки зрения, ненужным излишеством. Она могла перепить на спор едва ли не любого из английских журналистов и время от времени так и делала, но скорее из принципа, нежели удовольствия для. При первом же знакомстве она с ходу начинала звать тебя по имени и сообщала о том, что ее родители торгуют в Шепердз-Буш табаком и сладостями. Это у нее называлось «проверкой», и от результатов оной, то есть от вашей непосредственной реакции, зависело ее дальнейшее к вам отношение: вы либо оказывались в числе ее друзей, либо же сразу могли катиться ко всем чертям. И прежде прочего Хелен терпеть не могла, когда ей напоминали о том, что она женщина: постель не в счет.

Я слишком поздно сообразил, что Артур совершенно не приспособлен к общению с такого рода женщинами. Она буквально с первой минуты откровеннейшим образом его напугала. Одним мановением руки она смела все те маленькие, отполированные до блеска формы вежливости, благодаря которым ему удавалось уберечь от синяков и ссадин свою нежную душу.

— А, привет, ребята, — сказала она, небрежно протянув нам руку поверх газеты. (Мы договорились встретиться в маленьком ресторанчике, сразу за Мемориальной церковью.)

Артур осторожно взял протянутую руку. И замешкался у стола в ожидании привычного ритуала. Ничего не произошло. Он прочистил горло, кашлянул:

— Вы не разрешите присесть?

Хелен, которая как раз собралась зачесть нам что-то вслух, глянула на него так, словно уже успела забыть о его существовании, а теперь вдруг с удивлением обнаружила, что он все еще здесь.

— А в чем, собственно, дело? — спросила она. — Что, стульев не хватает?

Каким-то образом разговор зашел о берлинской ночной жизни. Артур захихикал и сделался игрив. Хелен, мыслившая в категориях статистики и психоанализа, взирала на него с этаким гадливым недоумением. Наконец Артур отпустил нечто лукавое относительно «особого ассортимента „Западного Кауфхауса“».

— А, так вы об этих шлюхах из дома на углу, — сказала Хелен бодрым и прозаическим тоном классной наставницы, дающей урок биологии, — которые рядятся в сапоги со шпорами, чтобы возбудить фетишистов?

— Хм, да уж, право, ха-ха, я вам доложу, — Артур хихикнул, кашлянул и быстрым движением дотронулся до парика, — нечасто мне приходилось встречать столь, если вы мне позволите так выразиться, столь, э-э — продвинутую, или, я бы даже сказал, э-э — столь современную юную леди…

— Бо-оже! — Хелен запрокинула голову и неприятнейшим образом расхохоталась. — Меня никто не называл юной леди с тех самых пор, как я по воскресеньям после обеда помогала матушке по магазину.

— А давно вы — э-э — в этом городе? — быстро спросил ее Артур. Смутно отдавая себе отчет в том, что совершил какой-то промах, он решил, что должен поменять тему. Я заметил взгляд, которым подарила его Хелен, и понял, что все кончено.

— Хочешь совет? — спросила меня Хелен Пратт в следующий раз, как мы с ней увиделись. — Я бы на твоем месте не доверяла этому типу ни вот настолько.

— А я и не доверяю, — ответил я.

— Ну да, а то я тебя не знаю. Ты же как все мужики, существо мягкотелое. Придумываешь себе о людях невесть что, вместо того чтобы принимать их такими, какие они есть. Ты на рог его хоть раз обращал внимание?

— Неоднократно.

— Бр-р, гадость какая. Меня просто с души воротило, каждый раз, как гляну. Гадкий такой и вялый, как у жабы.

— Ну, — рассмеялся я, — может быть, у меня к жабам слабость.

Неудача меня не слишком обескуражила, и я решил испробовать Артура на Фрице Венделе. Фриц был германо-американец, этакий молодой повеса, проводивший все свободное время в дансингах и за бриджем. У него была необычайная страсть к обществу художников и писателей, и он приобрел в их глазах некоторый вес благодаря тому, что стал работать на модного торговца живописью. Галерейщик ничего ему не платил, но Фриц, будучи человеком богатым, вполне мог позволить себе такое хобби. Его любовь к сплетням могла сравниться только с его же собственным умением разыскивать для них материал, и при других обстоятельствах из него вышел бы первоклассный частный сыщик.

Фриц пригласил нас обоих к себе домой на чашку чая. Они с Артуром поговорили о Нью-Йорке, о живописи импрессионистов и о неопубликованных текстах людей, близких к Уайльду. Артур блистал остроумием и оказался человеком необычайно информированным. Черный глаз Фрица блестел всякий раз, как он отмечал для себя очередную эпиграмму — глядишь, пригодится, — а я не мог сдержать улыбки, довольной и гордой, ибо чувствовал личную ответственность за успех этой встречи. Мне по-детски хотелось, чтобы Артур понравился, произвел впечатление; может быть, оттого, что и сам я, в свою очередь, нуждался в каких-то окончательных для себя доказательствах.

Мы распрощались, пообещав друг другу непременно свидеться в самом ближайшем будущем. Через пару дней я случайно встретил Фрица на улице и по той радости, с которой он бросился мне навстречу, сразу понял, что он припас для меня какую-нибудь редкостную гадость. С четверть часа он весело трепался о бридже, о ночных клубах и о своем наиновейшем предмете страсти — известной в городе скульпторше; и при каждом воспоминании о том пикантном блюде, которое он оставил напоследок, его ехидная улыбка делалась все шире и шире. Наконец, он разродился:

— Кстати, ты давно видел своего приятеля, Норриса?

— Да не так чтобы очень, — ответил я. — А что?

— Да нет, ничего, — подчеркнуто медленно произнес Фриц, нахально глядя мне прямо в глаза. — Просто я бы на твоем месте был поосторожнее.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне тут про него рассказывали довольно странные вещи.

— Да неужели?

— Конечно, очень может быть, что и наврали. Ты же знаешь, как верить людям.

— И знаю, как ты людей слушаешь, Фриц.

Он ухмыльнулся, я ничуть его не задел:

— В общем, поговаривают, что этот твой Норрис — не более чем дешевый мелкий жулик.

— Ну, знаешь, я бы не сказал, что «дешевый» — это самый подходящий для него эпитет.

Фриц улыбнулся, этак терпеливо и свысока:

— Ты, наверное, будешь очень удивлен, если узнаешь, что он уже успел побывать в тюрьме?

— То есть ты хочешь сказать: я должен удивиться тому обстоятельству, что твои друзья говорят, что он сидел в тюрьме. Да ничуть. Твои друзья еще и не такого могут наговорить.

Фриц не ответил. Он просто стоял и улыбался.

— И за что же, интересно знать, его, с их точки зрения, посадили? — спросил я.

— Не знаю, — все так же медленно процедил Фриц. — Но кажется, могу себе представить.

— А я не могу.

— Послушай, Билл, — тон у него вдруг сделался совершенно серьезным. Он положил мне руку на плечо. — В общем, я хочу сказать, что дело в следующем. Оно, конечно, если речь идет о нас с тобой, нам на все это плевать, какого, в самом деле, черта? Но есть же вокруг и другие люди, о которых тоже приходится думать, разве не так? Вот представь, что будет, если Норрис зацепит какого-нибудь парня и вытрясет из него все на свете, до последнего цента?

— Это будет ужасно.

Фриц сдался. Его последний залп звучал так:

— Ну что ж, не говори потом, что я тебя не предупреждал.

— Нет, Фриц, что ты. Ни за что.

Расстались мы друзьями.

Возможно, Хелен Пратт была насчет меня не так уж и не права. Понемногу, шаг за шагом, я выстроил для Артура романтические декорации и ревниво следил за тем, чтобы никто их ненароком не опрокинул. По большому счету мне даже нравилось рядить его — про себя — в костюм опасного преступника; впрочем, всерьез я ни на минуту в эту бредовую идею так и не поверил. Все мое поколение — поколение снобов, вот только вместо аристократа мы воздвигли на пьедестал криминальную личность. А еще я привязался к Артуру из чистого упрямства. Если моим друзьям не нравится его рот или его прошлое, тем хуже для них; меня же грела мысль, что сам я, несомненно, глубже, человечней, чем они, и куда лучше разбираюсь в тонкостях людской природы. И если иногда, в письмах в Англию, я отзывался о нем как о «прелюбопытнейшем старом жулике», это свидетельствовало только лишь о желании как-то его приукрасить; сделать из него человека дерзкого и уверенного в себе, расчетливого, но способного при этом на самые безудержные порывы. Каковыми качествами он в действительности очевиднейшим и мучительнейшим образом не обладал.

Бедный Артур! Редко мне доводилось встречать на своем веку человека с такими слабыми нервами. По временам мне даже начинало казаться, что он страдает какой-то слабой формой мании преследования. Я и сейчас отчетливо вижу перед собой его фигуру: он ждет меня в укромном уголке своего любимого ресторана, усталый, отрешенный, неспокойный; руки заученно-небрежным движением легли на колени, голова склонилась набок, неловко, под этаким странным углом, как будто он к чему-то прислушивается, как будто в любой момент готов вздрогнуть от близкого звука удара. Я слышу его голос: он говорит по телефону, осторожно подбирая слова, прижав трубку как можно ближе к губам и — едва ли не шепотом.

— Алло. Да, это я. Так значит, вы видели эту партию? Прекрасно. Так — когда мы с вами сможем встретиться? Давайте в обычное время, в доме заинтересованного лица. И пожалуйста, попросите того, другого господина тоже туда прийти. Нет-нет. Герра Д. Это чрезвычайно важно. Всего доброго.

Я рассмеялся:

— Вас послушать: ни дать ни взять — заправский конспиратор.

— Да-да, вот только брать меня не стоит, — хихикнул Артур. — Да нет, уверяю вас, дорогой мой Уильям, противоправное деяние, о котором только что шла речь, заключается всего лишь в акте продажи кое-какой старой мебели, в каковой сделке я по чистой случайности оказался — э — материально заинтересован.

— Тогда чего, спрашивается, ради такой режим секретности?

— Ну, никогда не знаешь, кто может тебя подслушать.

— Да кто бы вас ни подслушал, неужели вы думаете, что это кому-то может быть интересно?

— В наши дни лишние меры предосторожности еще никому не вредили, — туманно резюмировал Артур.

К этому времени я уже успел взять у него и прочесть практически все его «занятные» книги. Дрянь по большей части была еще та. Повествование велось в неожиданно ханжеском, снобистски-жеманном, будто нарочно рассчитанном на мелких лавочников тоне, и в самых ключевых местах авторы, несмотря на искренние потуги на непристойность, впадали в совершеннейшую расплывчатость, что раздражало страшно. Кроме прочего, у Артура был полный комплект «Моей жизни и моих любовей», надписанный автором. Я спросил его, был ли он знаком с Фрэнком Харрисом.[10]

— Да, отчасти. Мы с ним не виделись несколько лет. Когда я узнал, что он умер, — это был такой шок… Он был гений в своем, конечно, роде. Бездна остроумия. Помню, однажды в Лувре он мне сказал: «Ах, мой дорогой Норрис, мы с вами — последние оставшиеся в живых из великого племени джентльменов и авантюристов». Знаете, язык у него был — как бритва. Если он кого-то припечатал, то человек помнил потом об этом до самой смерти.

— Что приводит на память, — раздумчиво продолжил Артур, — вопрос, который однажды задал мне последний лорд Дизли. «Мистер Норрис, — спросил он меня, — вы авантюрист?»

— Н-да, вопрос весьма нестандартный. Честно говоря, остроумия я здесь не вижу. По-моему, это откровенная грубость.

— Я ответил: «Мы все авантюристы. А разве сама по себе жизнь — не авантюра?» Весьма искусно, не находите?

— Иного ответа он и не заслуживал.

Артур скромно потупился, принялся разглядывать ногти:

— Мои лучшие афоризмы всегда рождались на судебной скамье.

— Вы хотите сказать, что вас судили?

— Не меня судили, Уильям. Я судился. С «Ивнинг пост», за оскорбление чести и достоинства.

— А что они такого про вас наговорили?

— Были там такие, знаете ли, грязные измышления относительно того, как осуществляется управление одним фондом — доверенное, к слову сказать, мне.

— И вы, конечно, выиграли процесс?

Артур бережно погладил пальцами подбородок.

— Они оказались не в состоянии привести достаточно веских оснований для выдвинутых обвинений. Мне присудили пятьсот фунтов в качестве возмещения морального ущерба.

— И часто вам приходилось судиться за клевету?

— Пять раз, — скромно признался Артур. — А еще в трех случаях дело до суда не доходило.

— И вы неизменно получали возмещение?

— Так, кое-что. Пустяки, говорить не стоит. Но душу греет.

— Должно быть, неплохой источник дохода.

Артур возвел очи горе:

— Избави меня боже. Да и суммы не так чтобы очень.

Тут мне показалось, что настал момент задать самый главный вопрос:

— Скажите, Артур, а вам приходилось сидеть в тюрьме?

Он медленно потер подбородок. В его прозрачных голубых глазах поселилось довольно странное, как мне показалось, выражение. Облегчение? А может быть, и вовсе — нечто вроде удовлетворенного тщеславия?

— Так значит, вы слышали об этом деле?

— Да, — соврал я.

— В свое время столько было шума по этому поводу. — Артур скромно сложил ладошки на рукояти зонта. — А не приходилось вам по случайности читать полного отчета о свидетельских показаниях?

— Нет. К сожалению, нет.

— Да, жаль, жаль. Я бы с удовольствием одолжил вам на некоторое время подборку газетных вырезок, но сами понимаете, разъездной образ жизни; короче говоря, они безвозвратно утрачены. А я бы с такой радостью выслушал ваше непредвзятое мнение… Мне кажется, присяжные были с самого начала откровеннейшим образом настроены против меня. Будь у меня опыт, которым я обладаю сейчас, меня бы непременно оправдали. И адвокат — он мне давал совершенно неправильные советы. Я должен был настаивать на своей полной невиновности, но он убедил меня в том, что собрать необходимые доказательства будет совершенно невозможно. И судья, конечно, обходился со мной совершенно не должным образом. Он до того дошел, что обвинил меня в соучастии в чем-то вроде шантажа.

— Да что вы говорите! Это, пожалуй, и в самом деле было слишком, не так ли?

— Именно так, — Артур печально покачал головой. — Английское правосудие отличается полным отсутствием элементарной чуткости. Оно не в состоянии отличить друг от друга сколь-нибудь тонкие нюансы человеческого поведения.

— И сколько… сколько вам дали?

— Восемнадцать месяцев общего режима. В Вормвуд-Скраббз.

— Надеюсь, с вами там обращались подобающим образом?

— Со мной обращались согласно правилам. Пожаловаться не могу… Тем не менее с момента выхода из тюрьмы я почувствовал живейший интерес к тюремной реформе. Взял себе за правило подписываться за разного рода общества, которые организуются для этой цели…

Повисла пауза: судя по всему, Артур погрузился в не самые приятные воспоминания.

— Думается, — наконец продолжил он, — что я могу с уверенностью сказать одно: за всю мою жизнь я крайне редко делал что-либо выходящее за рамки закона, если вообще… С другой стороны, я придерживаюсь и всегда буду придерживаться убеждения, что одной из привилегий, присущих обеспеченным, но не столь щедро одаренным — умственно одаренным — членам общества, является поддержка таких людей, как я. Надеюсь, здесь вы со мной заодно?

— Поскольку не имею чести быть одним из обеспеченных членов общества, — ответил я, — то несомненно.

— Страшно рад. Знаете, Уильям, у меня такое чувство, что со временем наши с вами взгляды на самые разные предметы станут более чем близкими… Просто невероятно, какое количество денег буквально валяется у нас под ногами, и нужно только нагнуться и взять их. Да-да, всего лишь нагнуться и подобрать. Даже в наши дни. Нужно только уметь смотреть. И капитал. Некоторая начальная сумма есть вещь совершенно необходимая. Как-нибудь я непременно должен рассказать вам о том, как я работал с одним американцем, который считал себя прямым потомком Петра Великого. Весьма поучительная история.

Иногда Артур говорил о своем детстве. Он был болезненным ребенком и никогда не ходил в школу. Единственный сын, он жил вдвоем с вдовой-матерью, в которой души не чаял. Вместе с ней они изучали литературу и искусство; вместе ездили в Париж, Баден-Баден, Рим, вращались только в самом лучшем обществе, перебираясь из Schloß[11] в château,[12] из château во дворец, нежные, очаровательные, умеющие быть благодарными, в состоянии непрерывной нежной заботы друг о друге. Болели они тоже вдвоем и, лежа в комнатах со смежной дверью, просили, чтобы их кровати придвинули к разделяющей комнаты стенке, так, чтобы они могли говорить не напрягая голоса. Рассказывать истории, отпускать забавные, им одним понятные шуточки, — и тем занимать друг друга на всем протяжении утомительных бессонных ночей. Потом, когда дело начинало идти на поправку, их бок о бок катали в креслах по паркам Люцерна.

Эта инвалидная идиллия по самой своей природе не могла длиться долго. Артур непременно должен был вырасти; отправиться в Оксфорд. А мама непременно должна была умереть. До самой последней минуты оберегая его душевный покой, она запрещала слугам слать ему телеграммы: до тех пор, пока она в сознании. Когда наконец они нарушили ее запрет, было уже слишком поздно. Ее хрупкий сын был избавлен — как она того и хотела — от тягостной сцены прощания с умирающей.

После ее смерти здоровье у него резко пошло на поправку, поскольку теперь он мог рассчитывать только на себя самого. Это новое и довольно мучительное положение вещей было существенно облегчено за счет унаследованного им небольшого состояния. Денег у него должно было хватить лет на десять — сообразно стандартам лондонской светской жизни девяностых годов. Истратил он их, однако, меньше чем за два года. «Именно тогда, — сказал Артур, — я впервые постиг значение слова „роскошь“. С тех пор, как это ни прискорбно звучит, я был вынужден добавить в свой словарь и другие слова; и слова эти порой звучали весьма неприятно». «Хотел бы я, — сказал он в другой раз самым естественным образом, — чтобы у меня сейчас были деньги. Теперь-то я знаю, что с ними делать». Тогда ему было всего двадцать два, и что с ними делать, он не знал. Они исчезли с поистине волшебной скоростью, канули в лошадиные пасти и в чулочки балерин. Железной хваткой смыкались над ними маслянистые ладони слуг. Они превращались в роскошные костюмы, которые он, разочарованный, через неделю-другую дарил лакею; в восточные безделушки, которые каким-то неведомым образом — когда он приносил их домой — трансформировались в ржавые железные горшки; в пейзажи новоявленного гения-импрессиониста, которые при свете дня на следующее утро оказывались детской мазней. Холеный и остроумный, сорящий деньгами направо и налево, он должен был казаться в своем, достаточно обширном кругу одним из самых перспективных с точки зрения выгодного брака молодых холостяков; но в конечном счете вовсе не девушки, а добрые дедушки, ссужавшие деньги под процент, уловили его в свои сети.

Строгий дядя, к которому пришлось обратиться за помощью, его пусть нехотя, но спас; однако выставил свои условия. Артур должен был остепениться и засесть за подготовку к судейской карьере. «И я с чистой совестью могу сказать: я сделал в этом направлении все, на что был способен. Я даже передать вам не могу, какие это были страдания. Так что пару месяцев спустя я был просто вынужден предпринять определенные шаги». Когда я спросил его, что это были за шаги, он как-то резко потерял к разговору всякий интерес. Я сделал вывод, что он каким-то образом умудрился пустить в ход свои светские связи. «В то время это казалось такой, знаете ли, гнусностью, — загадочно добавил он. — А я был весьма чувствительный молодой человек. Сейчас подобные эксцессы могут вызвать разве что улыбку».

«Именно с тех времен я и веду отсчет своей карьере; и, в отличие от Лотовой жены, никогда не имел привычки оглядываться. Случалось мне переживать свои взлеты и падения… взлеты и падения. Взлеты вписаны теперь в историю Европы. О падениях я предпочитаю не вспоминать. Что поделаешь. Как сказал вошедший в поговорку ирландец, взялся за гуж, от гужа и погибнешь».

В ту весну, да и в начале лета, взлеты и падения у Артура, насколько я мог судить, случались довольно часто. Обсуждал он их весьма неохотно; однако состояние его духа всегда можно было прямо соотнести с состоянием его финансов. Продажа «старой мебели» (или того, что скрывалось за этим туманным эвфемизмом), кажется, обеспечила ему временную передышку. И в мае он вернулся из короткой поездки в Париж в самом радужном расположении духа, осторожно намекнув мне на то, что у него на примете «тут пирожок, там пирожок, и тесто уже подходит».

За всеми этими сделками угадывалась зловещая тыквоголовая фигура Шмидта. Артур совершенно откровенным образом боялся своего секретаря, и удивляться тут было нечему. Шмидт был слишком незаменим; он всецело проникся интересами своего патрона. Он был из тех людей, которые не только могут, но искренне хотят делать за хозяина всю самую грязную работу. Из случайных замечаний Артура — когда он, в виде исключения, не напускал слишком уж густого тумана — я постепенно смог составить себе более или менее ясное представление о талантах и обязанностях его секретаря. «Людям нашего сословия бывает ужасно неприятно говорить определенным людям определенного сорта вещи. Это затрагивает деликатнейшие струны наших душ. Приходится опускаться до таких страшных грубостей». Со Шмидта же, казалось, все было как с гуся вода. Он мог сказать кому угодно и что угодно. С кредиторами он обращался технично и смело, как профессиональный тореро. Самые невероятные дуплеты Артура он воспринимал как должное и всегда возвращался с деньгами, как ретривер, приносящий хозяину дичь.

Шмидт контролировал карманные деньги Артура и выдавал ему строго отмеренные суммы. Артур долго не хотел мне в этом признаться, но против очевидности деваться было некуда. Случались дни, когда у него не было денег, чтобы заплатить за автобус; в другие дни он говорил мне: «Минутку, Уильям. Я только сбегаю до квартиры и обратно, совсем забыл, понимаете ли, об одной мелочи. Если не возражаете, подождите меня — буквально пару минут — хорошо?» Б таких случаях он спускался обратно на улицу примерно через четверть часа; порой угнетенный до крайности, порою же сияющий, как школьник, которому нежданно-негаданно дали на школьный завтрак необычайно большую сумму.

Мне пришлось привыкнуть и еще к одной его фразе: «Боюсь, что не смогу пригласить вас наверх прямо сейчас. В квартире такой беспорядок». Как я довольно скоро обнаружил, это означало, что дома сейчас Шмидт. Артур, смертельно боявшийся разного рода сцен, под всеми возможными предлогами старался не допустить нашей встречи; ибо с момента самого первого знакомства взаимная неприязнь между нами росла не по дням, а по часам. Шмидт, как мне кажется, не просто меня недолюбливал; он явно видел во мне источник враждебного и совершенно, с его точки зрения, неподобающего влияния на хозяина. На прямой конфликт он никогда не шел. Он всего лишь оскорбительнейшим образом ухмылялся и развлекался тем, что появлялся в комнате в самые неожиданные моменты, бесшумно ступая на носочках туфель. Затем, никем не замеченный, несколько секунд стоял молча, а потом произносил какую-нибудь фразу, заставляя Артура вскрикнуть от испуга и подскочить на месте. Проделав этот номер два или три раза кряду, он вгонял Артура в такое состояние, что тот уже не мог о чем бы то ни было говорить хоть сколь-нибудь связно, и, чтобы продолжить разговор, нам приходилось ретироваться в ближайшее кафе. Шмидт подавал хозяину пальто и с церемонным — немного чересчур церемонным — поклоном выпроваживал нас вон, втайне радуясь, что ему удалось добиться своего.

В июне мы отправились на выходные — прихватив к ним еще пару дней — к барону фон Прегницу; он пригласил нас на свою загородную виллу, расположенную на берегу озера в Мекленбурге. Самая просторная комната на вилле была отведена под гимнастический зал, оборудованный по последнему слову тогдашней техники, поскольку барон избрал себе в качестве хобби физическую культуру. Он ежедневно истязал себя при помощи электрической лошади, гребного тренажера и вращающегося массажного пояса. Было очень жарко, и все купались, даже Артур — в резиновой шапочке, которую он всякий раз тщательно надевал в уединении, в спальне. Дом был полон красивых молодых людей с прекрасными атлетически сложенными телами, каковые они умащивали маслом и часами поджаривали на солнцепеке. Ели они как изголодавшиеся волки, а их застольные манеры глубоко ранили Артура; и говорили по большей части на самом что ни на есть приблатненном берлинском жаргоне. Они боролись и боксировали на пляже и крутили сальто, прыгая с трамплина в озеро. Барон был непременным участником всех этих забав, и ему зачастую здорово доставалось. С добродушной юношеской жестокостью молодые люди подстраивали ему разного рода «случайности», в которых он в очередной раз разбивал монокль, хотя вполне мог свернуть себе шею. Он сносил от них все — с неизменной, словно пристывшей к лицу героической улыбкой.

На второй вечер нашего визита он от них наконец удрал и увел меня в лес на прогулку, в полном одиночестве. Утром они взялись качать его на одеяле; приземлился он в конце концов прямиком на асфальтовую дорожку и до сих пор не так чтобы очень твердо стоял на ногах. Дорогой он, тяжело налегая, опирался на мою руку. «Когда доживешь до моих лет, — печально поведал он мне, — начинаешь понимать, что самые прекрасные в мире вещи относятся к сфере Духа. Сама по себе Плоть не в состоянии дать нам счастья». Тут он вздохнул и едва заметно пожал мне локоть.

— Наш друг Куно — человек замечательный, — заметил Артур, когда мы с ним вдвоем возвращались поездом в Берлин. — Кое-кто здесь считает, что его ждет блестящая карьера. И я ничуть не удивлюсь, если следующее правительство предложит ему один из самых ключевых постов.

— Да что вы говорите?

— Сдается мне, — Артур бросил на меня осторожный и довольно двусмысленный взгляд, — что вами он был просто очарован.

— Вы правда так считаете?

— У меня иногда возникает такое чувство, Уильям — жаль, знаете ли, что вы при ваших талантах недостаточно амбициозны. Молодой человек не должен упускать таких возможностей. Куно мог бы очень, ну то есть очень во многом вам помочь.

Я рассмеялся:

— То есть вы хотите сказать, помочь нам обоим.

— Ну, если вы так ставите вопрос, то почему бы и нет. Я готов признать, что в подобном случае и для меня открылись бы определенные перспективы. Уж в чем в чем, а в лицемерии меня упрекнуть трудно. Ну вот, к примеру, он мог бы взять вас к себе секретарем.

— Не сердитесь, Артур, — сказал я, — но боюсь, что с такого рода обязанностями я просто не справлюсь.

Глава пятая

Ближе к концу августа Артур уехал из Берлина. Обстоятельства его отъезда были окутаны атмосферой тайны; он даже и словом не обмолвился, что вообще куда-то собирается. Я дважды звонил к нему на квартиру, когда был уверен, что Шмидта там наверняка нет. Герману, повару, только-то и было известно, что хозяин уехал на неопределенный срок. Во второй раз я спросил, куда же он все-таки уехал, и ответ был — в Лондон. Я начал беспокоиться, что в Германию Артур больше не вернется. Надо полагать, у него были для этого достаточно веские основания.

Но вот однажды, на второй неделе сентября, раздался телефонный звонок. На проводе был Артур собственной персоной:

— Это вы, мой мальчик? А я как раз вернулся — наконец-то! Мне столько всего нужно вам рассказать. Только прошу вас, не говорите, что сегодняшний вечер у вас занят. Не занят? Тогда не могли бы вы зайти ко мне в районе половины седьмого? Мне кажется, я имею полное право добавить, что у меня для вас припасен маленький сюрприз. Нет-нет, ни слова больше. Приходите и сами все увидите. Au revoir.

Когда я добрался до его квартиры, Артур был в прекраснейшем из настроений:

— Дорогой мой Уильям, если бы вы только знали, какое счастье снова вас видеть! Как вы тут без меня обретались? Ни с кем не побратались?

Артур хихикнул, почесал подбородок и быстрым беспокойным взглядом пробежался по комнате, как будто был не вполне уверен, что мебель по-прежнему стоит на своих местах.

— Как там Лондон? — спросил я. Что бы он там ни говорил по телефону, пускаться в откровения Артур был, видимо, не слишком склонен.

— Лондон? — озадаченно переспросил он. — Ах да. Лондон… Если уж начистоту, Уильям, то не был я ни в каком Лондоне. Я был в Париже. Просто в настоящий момент было бы желательно, чтобы некоторые здешние персоны имели не слишком ясное представление о том, куда я ездил.

Он выдержал паузу, а потом с многозначительным видом добавил:

— Мне кажется, вам, как своему ближайшему и весьма доверенному другу, я могу сообщить, что этот мой визит некоторым образом имел отношение к здешней коммунистической партии.

— Вы хотите сказать, что сделались коммунистом?

— Во всем, кроме самого этого названия, Уильям. Во всем, кроме названия. — Он немного помолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. — Более того, я пригласил вас сюда, чтобы сегодня же вечером вы стали свидетелем того, что я назвал бы моим Confessio Fidei.[13] Через час я должен выступить на митинге протеста против эксплуатации китайского крестьянства. Надеюсь, вы окажете мне честь своим присутствием?

— О чем речь!

Митинг должен был состояться в Нойкёльне. Артур настоял на том, чтобы мы всю дорогу проделали на такси. Он был настроен на широкие жесты.

— У меня такое чувство, — заметил он, — что я буду вспоминать об этом вечере как о поворотном пункте всей моей карьеры.

Он откровенно нервничал и всю дорогу вертел в руках пачку исписанных листов. Время от времени он бросал за окошко такси тоскливые взгляды, словно готов был вот-вот попросить водителя остановиться.

— Сдается мне, в вашей карьере было изрядное множество поворотных пунктов, — сказал я, чтобы хоть как-то его отвлечь.

И эта нарочитая лесть мигом прогнала печаль с его чела:

— Было, Уильям. Ой было. И ежели судьба распорядится так, что жизнь моя закончится сегодня ночью (а я искренне надеюсь, что она распорядится иначе), я смогу положа руку на сердце сказать: «По крайней мере, я жил…» Хотел бы я, чтоб вы знавали меня в давно минувшие дни, в Париже, перед самой войной. Тогда у меня была собственная машина и апартаменты в Буа. Вот уж где, скажу я вам, было на что взглянуть. Дизайн спальни я делал сам, сплошь алое и черное. И у меня была уникальная коллекция кнутов, — Артур вздохнул. — По природе я человек чувствительный. И на окружающую среду реагирую самым непосредственным образом. Я — как цветок, и когда мне светит солнышко, я раскрываюсь. Чтобы понять, какой я есть на самом деле, вам нужно увидеть меня в соответствующей обстановке. Хороший стол. Хороший винный погреб. Искусство. Музыка. Красивые вещи. Общество — очаровательное и остроумное. И вот тогда я могу блистать. Я преображаюсь.

Такси остановилось. Артур суетливо расплатился с водителем, и мы прошли через обширный пивной павильон под навесом, пустой и темный, в такой же безлюдный ресторан, где престарелый официант сказал нам, что митинг состоится наверху. «Только не в первую дверь, — добавил он. — Там клуб любителей кегельбана».

— Боже мой, — воскликнул Артур. — Мне кажется, мы безнадежно опоздали.

Он оказался прав. Митинг был в полном разгаре. Взбираясь по широкой шаткой лестнице, мы слышали, как отдается в длинном запущенном коридоре голос оратора. У двойных дверей стояли на страже два крепко сбитых молодых человека в нарукавных повязках с серпом и молотом. Артур торопливо им что-то объяснил, и нас впустили. Он нервически сжал мою руку. «Ну, увидимся позже». Я сел на ближайший свободный стул.

Зал был просторный и стылый. Украшенный безвкусной барочной росписью, он был построен, должно быть, лет тридцать тому назад и с тех пор ни разу не ремонтировался. Гигантское панно на потолке — выполненные в розовых, голубых и золотых тонах херувимы, облака и розы — облупилось и было сплошь покрыто потеками сырости. Вдоль стен были натянуты красные транспаранты с белыми надписями: «Arbeiterfront gegen Faschismus und Krieg», «Wir fordern Arbeit und Brot», «Arbeiter aller Länder, vereinigt euch!»[14]

Президиум сидел за длинным столом на сцене лицом к аудитории. За ними на драном заднике был изображен лесистый горный склон. В президиуме сидели два китайца, девушка-стенографистка и костлявый мужчина с пушистой шевелюрой, который положил подбородок на руки так, словно слушал музыку. Перед ними, в опасной близости от края платформы, стоял невысокий широкоплечий рыжеволосый человек и размахивал, как флагом, листом бумаги:

— Вот цифры, товарищи. Вы их слышали. Они сами за себя говорят, не так ли? Мне к ним добавить нечего. Завтра мы напечатаем их в «Welt am Abend». Нет смысла искать их в капиталистической прессе, потому что их там не будет. Заправилы капитала не допустят их на страницы своих газет, потому что появись они там — и биржевой курс рухнет. Вот ведь какая жалость. Но ничего. Рабочие их увидят. Рабочие поймут, что за ними стоит. Давайте направим послание нашим китайским товарищам: «Рабочие, члены Германской коммунистической партии, протестуют против зверств японской военщины. Рабочие требуют оказать помощь сотням тысяч китайских крестьян, оставшихся без крова». Товарищи, китайское отделение МАБ[15] обращается к нам с просьбой о материальной помощи для борьбы с японским империализмом и европейскими эксплуататорами. Наш долг оказать им эту помощь. И мы им ее окажем.

Он говорил и улыбался задиристой, торжествующей улыбкой; его ровные белые зубы отблескивали в свете ламп. Жестикуляция у него была крайне сдержанная, но каждый жест отличался невероятной законченностью и силой. Временами казалось, что гигантская энергия, сосредоточенная в этом невысоком коренастом теле, физически оторвет его от сцены, словно слишком мощный для такого ограниченного пространства мотоцикл. Мне приходилось два или три раза встречать в газетах его фото, но имени я вспомнить так и не смог. Там, где я сидел, слышимость была не самая лучшая. Его голос дробился, раскатываясь по просторному сырому залу громоподобным эхом.

На сцене появился Артур, торопливо обменялся рукопожатием с китайцами, извинился, посуетился, стал пробираться к стулу. Взрыв аплодисментов, который последовал за финальной фразой рыжеволосого, заметно его напугал. Он сел, как упал.

Пока в зале хлопали, я, чтобы лучше слышать, переместился на несколько рядов вперед, протиснувшись к мелькнувшему впереди пустому стулу. Как только я сел, меня потянули за рукав. Это была Анни, барышня в сапогах. Бок о бок с ней сидел тот парень, который на новогодней вечеринке у Ольги лил Куно в глотку пиво. Они оба почему-то очень мне обрадовались. Парень стиснул мне руку, причем хватка у него была такая, что я едва не заорал от боли.

В зале было битком. Люди по большей части пришли сюда в засаленной рабочей одежде. На большинстве мужчин были бриджи с чулками из грубой шерсти, свитера и остроконечные вязаные шапочки. Я никогда прежде не бывал на коммунистических митингах, и более всего меня поразило напряженное внимание на всех этих, ряд за рядом, устремленных к сцене лицах; лицах берлинского рабочего класса, бледных, изборожденных преждевременными морщинами, зачастую изможденных и аскетических, как лица ученых, с зачесанными назад с широких крепких лбов редкими светлыми волосами. Они пришли сюда не для того, чтобы посмотреть на людей или показать себя, и даже не для того, чтобы исполнить некий общественный долг. Они были внимательны, но ни в коем случае не пассивны. Они не были зрителями. С пытливой, сдержанной страстностью они принимали участие во всем, что говорил рыжеволосый. Он говорил за них, он выражал их мысли. Они слушали свой собственный коллективный голос. В перерывах они с внезапной, спонтанной яростью принимались этому голосу аплодировать. Их страстность, живущее в них ясное понимание цели воодушевили меня. Я был — снаружи. Может быть, когда-нибудь я тоже буду с ними — но не одним из них. Пока же я просто сидел среди них, не уверенный в правильности сделанного шага дезертир от собственного класса, и моим чувствам мешали отлиться в простую и ясную форму разом и анархистские дискуссии в Кембридже, и слова из церковной службы, и та музыка, которую играл духовой оркестр, когда семнадцать лет назад полк моего отца шел на железнодорожную станцию для отправки на фронт. Тем временем коренастый рыжий оратор закончил выступление и под гром аплодисментов вернулся на свое место за столом.

— Кто это такой? — спросил я.

— Ты что, не знаешь? — в изумлении воскликнул приятель Анни. — Это же Людвиг Байер. Один из лучших наших людей.

Парня звали Отто. Анни представила нас друг другу, и я пережил еще одно сокрушительное рукопожатие. Отто поменялся с ней местами, чтобы удобнее было говорить со мной:

— Ты позавчера вечером не был во Дворце спорта? Ну, ты многое потерял! Он говорил два с половиной часа подряд и даже глотка воды не выпил.

Встал делегат от Китая. Его представили. Он говорил на гладком, академически правильном немецком. Его предложения были — как легкая заунывная гнусавинка азиатских музыкальных инструментов: он говорил о голоде, о страшных наводнениях, о японских авианалетах на беззащитные города. «Немецкие товарищи, я привез вам печальное послание от моей несчастной страны».

— Бог ты мой! — прошептал Отто. Речь китайца явно произвела на него впечатление. — Да там, наверное, хуже, чем у моей тетки на Зимеонштрассе.

Была уже четверть десятого. Вслед за китайцем говорил человек с пушистой шевелюрой. Артур начал проявлять признаки нетерпения. Он то и дело поглядывал на часы, а потом украдкой дотрагивался до парика. Потом настала очередь второго китайца. По-немецки он говорил много хуже своего коллеги, но аудитория готова была слушать его с тем же напряженным вниманием, что и остальных ораторов. С Артуром, по всей видимости, началась уже едва ли не истерика. Наконец он встал и кружным путем прошел за спинку стула Байера. Наклонившись вперед, он начал что-то говорить взволнованным шепотом. Байер улыбнулся и сделал добродушный, успокаивающий жест. Его, кажется, эта сценка даже позабавила. Артур нерешительно вернулся на место, где вскоре опять начал ерзать.

Потом китаец наконец-то замолчал. Тут же встал Байер, ободряюще взял Артура за руку — как мальчишку — и вывел его на авансцену:

— Это товарищ Артур Норрис, он пришел, чтобы рассказать нам о преступлениях британского империализма на Дальнем Востоке.

Само по себе зрелище — Артур стоит на сцене — было до того нелепым, что мне только ценой большого усилия удалось удержать на лице серьезную мину. Мне казалось, весь зал давно уже должен был грохнуть со смеху. Но нет, аудитории, судя по всему, Артур ничуть не казался смешным. Даже Анни, у которой причин воспринимать его в ироническом свете было больше, чем у кого бы то ни было из присутствующих, была совершенно серьезной.

Артур кашлянул, пошелестел бумажками. А потом начал говорить на беглом, скрупулезно выверенном немецком, вот только, может быть, чуть-чуть слишком быстро:

— С того самого дня, как лидеры союзных держав с присущей им безграничной мудростью сочли необходимым составить тот, вне всякого сомнения, вдохновленный свыше документ, который известен как Версальский договор; с того самого дня, я повторяю…

По рядам слушателей пробежала легкая рябь, как будто вызванная смутной тревогой. Но на этих бледных, серьезных, устремленных вперед лицах по-прежнему не было ни тени иронии. Они без колебаний приняли этого образованного, с изящными манерами буржуа, приняли его стильный костюм, его изящное, в духе rentier,[16] остроумие. Он пришел сюда, чтобы им помочь. Его вывел на сцену Байер. Он был — друг.

— Британский империализм на протяжении последних двух столетий исправно поставлял своим жертвам весьма сомнительного свойства блага: Библию, Бутылку и Бомбу. И, осмелюсь заметить, из всей этой троицы Бомба, как правило, бывала губительна менее двух прочих.

Вспыхнули первые аплодисменты: с некоторым запозданием, несмелые, как если бы слушатели искренне одобряли то, о чем Артур говорит, но все еще сомневались в самой манере изложения. Явно приободрившись, он продолжил:

— Мне приходит на память история об англичанине, немце и французе, которые поспорили между собой, кто из них срубит за день больше деревьев. Первому рубить выпало французу…

Финал анекдота потонул в дружном хохоте и громких аплодисментах. Отто в полном восторге от души навесил мне по спине: «Mensch! Der spricht prima, wahr!»[17] И тут же снова нагнулся вперед, весь внимание, глаза устремлены на сцену, рука у Анни на плече. Артур, сменив изящно-ироничный тон на риторическую серьезность, явно двигался к кульминации:

— Мы сидим сегодня в этом зале, но в ушах у нас звучит голос голодающего китайского крестьянства. Он доносится до нас сквозь необозримые просторы мира. Будем надеяться, что вскоре он зазвучит еще громче, заглушив бессмысленную трескотню дипломатов и музыку оркестров, играющих танцевальную музыку в роскошных отелях, где жены фабрикантов и поставщиков оружия перебирают свои жемчуга, купленные ценою крови невинных детей. Но мы должны добиться того, чтобы этот голос дошел до каждого мыслящего человека в Европе и в Америке. Ибо тогда, и только тогда, будет положен конец всей этой бесчеловечной эксплуатации, этой торговле живыми человеческими душами…

И Артур завершил свою речь энергичным росчерком пера. Лицо у него раскраснелось. В зале волна за волной накатывала громовая овация. Многие кричали: «Браво!» Хлопали еще вовсю, когда Артур спустился со сцены и подошел ко мне. Мы шли к дверям, и люди поворачивали головы нам вслед. Отто и Анни ушли с митинга вместе с нами. Отто все выкручивал Артурову руку, то и дело нанося ему тяжкой пролетарской дланью сокрушительные удары в плечо:

— Артур, ах ты ж старая кляча! Ну ты даешь!

— Да, спасибо, мой мальчик. Спасибо, — морщился Артур. Он был весьма доволен собой. — Как они это восприняли, Уильям? Кажется, неплохо? Надеюсь, я достаточно ясно выразил основную мысль? Ну пожалуйста, скажите, что так оно и было.

— Так оно и было, Артур, святая истинная правда. Я был просто ошарашен.

— Как мило с вашей стороны: похвала из уст столь сурового критика, как вы, для моих ушей — просто музыка.

— Я и понятия не имел, что у вас настолько серьезный ораторский опыт.

— В свое время, — скромно признался Артур, — у меня была возможность довольно часто выступать на публике, хотя и совсем в ином роде, чем сегодня.

Мы приехали к нему на квартиру и съели ужин. Ни Шмидта, ни Германа не было: Отто и Анни заварили чай и накрыли на стол. На кухне они чувствовали себя как дома и точно знали, где что лежит.

— Анни выбрала себе Отто в качестве телохранителя, — пояснил Артур, пока их обоих не было в комнате. — В несколько иной жизненной ситуации можно было бы сказать, что он ее импресарио. Кажется, он имеет с ее заработков некоторый процент. Я предпочитаю не вдаваться в подробности. Он славный мальчик, но невероятно ревнив. К счастью, на постоянных клиентов это не распространяется. Не хотел бы я попасть к нему в черный список. Насколько я понимаю, он чемпион своего боксерского клуба — в среднем весе.

Наконец еда была готова. Он засуетился, принялся отдавать распоряжения:

— А не снабдит ли нас товарищ Анни стаканами? Очень мило с ее стороны. Может быть, если товарищ Отто будет так любезен, мы могли бы даже выпить бренди? Я не знаю, пьет ли бренди товарищ Брэдшоу. Давайте его об этом спросим.

— В такой исторический момент, товарищ Норрис, я выпью все, что мне нальют.

Отто вернулся с известием, что бренди вышел весь.

— Не важно, — сказал Артур, — бренди — напиток не пролетарский. Выпьем пива. — Он наполнил наши стаканы. — За мировую революцию!

— За мировую революцию.

Мы чокнулись. Анни со вкусом потягивала пиво, держа бокал двумя пальцами за ножку и жеманно отставив мизинчик. Отто осушил свой стакан единым духом и от всей души саданул донышком об стол. У Артура пиво пошло не в то горло, и он закашлялся. Он перхал, хватал ртом воздух, пытался дотянуться до салфетки.

— Боюсь, что это дурной знак, — в шутку сказал я. Он тут же всерьез расстроился:

— Пожалуйста, не говорите так, Уильям. Я не люблю, когда люди говорят подобные вещи, пусть даже в шутку.

Так я впервые обнаружил у Артура склонность к суеверию. Меня это позабавило, но и произвело определенное впечатление. Он, кажется, и в самом деле воспринял все происшедшее всерьез. Неужто и впрямь на моих глазах произошло нечто вроде религиозного обращения? Поверить в этакое было нелегко.

— А давно вы стали коммунистом, Артур? — спросил я по-английски, как только мы принялись за еду.

Он осторожно прокашлялся и бросил неспокойный взгляд в сторону двери:

— Если по совести, Уильям, то да. Мне кажется, я с уверенностью могу сказать, что всегда придерживался твердого убеждения в том, что по большому счету — все мы братья. Классовые барьеры никогда и ничего для меня не значили, а ненависть к тирании у меня в крови. Будучи совсем еще маленьким ребенком, я совершенно не выносил какой бы то ни было несправедливости. Она оскорбляет мое чувство прекрасного. Это же так глупо, так неэстетично. Помню свои чувства, когда меня впервые ни за что ни про что наказала няня. Не то чтобы я возражал против самого наказания; меня возмутила топорность исполнения, отсутствие, знаете ли, творческого подхода. Вот это, как мне помнится, причинило мне глубокую внутреннюю боль.

— Тогда почему вы не вступили в партию много лет тому назад?

Внезапно вид у Артура сделался какой-то отсутствующий; он пригладил височки кончиками пальцев:

— Время еще не пришло. Было слишком рано.

— А что на все на это говорит Шмидт? — самым злонамеренным образом поинтересовался я.

Артур еще раз метнул в сторону двери торопливый взгляд. Как я и подозревал, он боялся, что нас в любую минуту может застукать его секретарь.

— Боюсь, мы еще не успели обсудить с ним этой темы с глазу на глаз.

Я усмехнулся:

— Не Сомневаюсь, что со временем вы непременно обратите его в свою веру.

— Заткнитесь, эй вы, англичане, — воскликнул Отто, наградив меня могучим тычком в бок. — Мы с Анни тоже хотим знать, о чем идет речь.

За ужином пиво лилось рекой. И к концу вечера я, должно быть, уже не слишком твердо держался на ногах, потому что, поднимаясь из-за стола, опрокинул стул. К обратной стороне сиденья была приклеена бирка с номером 69.

— А это еще зачем? — спросил я.

— Ах, это? — торопливо переспросил Артур; вид у него был более чем сконфуженный. — Это просто номер по каталогу, видите ли, я купил его на распродаже. И, надо же, так и забыл отклеить… Анни, любовь моя, как ты считаешь, вы не могли бы с Отто переправить все это на кухню и поставить в раковину? Не хочу оставлять Герману слишком много работы на утро. Он будет дуться на меня весь день.

— Так зачем там эта бирка? — мягко, но настойчиво повторил я, когда они оба вышли. — Если серьезно.

Артур печально покачал головой:

— Ах, дорогой мой Уильям, ничто не укроется от вашего взгляда. Вот и еще одна из наших маленьких домашних тайн стала достоянием гласности.

— Боюсь, что в моем случае острота зрения компенсируется недостатком догадливости. Какая еще тайна?

— Как хорошо, что ваша юная жизнь еще ни разу не была омрачена такого рода омерзительными переживаниями. Должен с сожалением признаться, что в вашем возрасте я уже успел свести знакомство с джентльменом, чья собственноручная подпись красуется на каждом предмете обстановки во всей этой квартире.

— Бог ты мой, так речь о судебном приставе?

— Я предпочитаю слово Gerichtsvollzieher.[18] Звучит много лучше.

— Но Артур, — и когда он сюда явится?

— Как ни жаль, он является сюда едва ли не каждое утро. А иногда еще и после обеда. Правда, он крайне редко застает меня дома. Я предпочитаю, чтобы с ним общался Шмидт. Я видел его пару раз, и он произвел на меня впечатление человека малокультурного, если не сказать — и вовсе лишенного какой бы то ни было человеческой культуры. Не думаю, чтобы у нас с ним нашлось что-то общее.

— Но ведь он может попросту вывезти всю вашу мебель, причем довольно скоро.

Мое беспокойство, кажется, доставило Артуру некое изысканное удовольствие. Он с преувеличенным безразличием затянулся сигареткой:

— Да, кажется, речь шла о следующем понедельнике.

— Жуть какая! Неужели ничего нельзя сделать?

— Ну конечно же, что-нибудь сделать можно. Что-нибудь мы непременно сделаем. Мне придется нанести очередной визит моему шотландскому другу, мистеру Исааксу. Мистер Исаакс уверяет меня, что происходит из старинного шотландского рода, из инвернесских Исааксов. В первый раз, когда я имел счастье познакомиться с ним, он едва не заключил меня в объятья: «Ах, дорогой мой мистер Норрис, — сказал он, — мы же с вами земляки».

— Но Артур, если вы пойдете к ростовщику, вы только усугубите свое положение. И давно это тянется? Мне всегда казалось, что вы человек довольно состоятельный.

Артур рассмеялся:

— Будем надеяться, что мои богатства лежат хотя бы в области духа… Дорогой мой мальчик, пожалуйста, не берите в голову. Я прожил своим умом вот уже тридцать лет и собираюсь продолжать в том же духе до тех пор, пока меня не призовут туда, где меня встретит — боюсь, не слишком ласково — компания моих весьма респектабельных пращуров.

Прежде чем я успел задать очередной вопрос, из кухни вернулись Анни и Отто. Артур сердечнейшим образом их поприветствовал, и вскоре Анни уже сидела у него на коленях, шлепками и укусами пресекая довольно робкие авансы с его стороны, тогда как Отто, сняв пиджак и закатав рукава, с головой ушел в починку граммофона. В этой идиллической картине из семейной жизни я почувствовал себя лишним и вскоре откланялся.

Отто, с ключом от парадной двери, спустился меня проводить. На прощание он с убийственно серьезным видом поднял сжатый кулак:

— Рот-Фронт.

— Рот-Фронт, — ответил я.

Глава шестая

Как-то утром, вскоре после описанных выше событий, ко мне в комнату, шаркая тапочками, вошла фройляйн Шрёдер — в страшной спешке, — чтобы сообщить мне, что по телефону со мной очень хочет поговорить Артур:

— Наверное, что-нибудь очень серьезное. Герр Норрис со мной сегодня даже не поздоровался, — последнее обстоятельство явно произвело на нее впечатление и, похоже, всерьез ее задело.

— Алло, Артур? Что стряслось?

— Мальчик мой, ради бога, только не задавайте мне сейчас никаких вопросов, — тон у него был нервически-раздражительный, и говорил он так быстро, что я едва успевал улавливать смысл сказанного. — Я этого просто не вынесу. Скажите мне одну только вещь: вы можете приехать ко мне прямо сейчас?

— Ну… видите ли, ко мне должен в десять прийти ученик.

— Вы можете отменить занятие?

— Это действительно настолько важно?

Артур коротко, но весьма раздраженно и даже с некоторой злостью простонал:

— Важно ли это? Дорогой Уильям, пожалуйста, постарайтесь напрячь воображение. Если бы это не было важно, стал бы я названивать вам в столь немыслимо ранний час? Единственное, чего я от вас хочу, так это прямого ответа: Да или Нет. Если вопрос в деньгах, то я с радостью заплачу вам вашу обычную таксу. Сколько вы берете за час?

— Заткнитесь, Артур, и не говорите глупостей. Если дело срочное, то конечно же я приеду. Буду у вас через двадцать минут.

Обе двери в квартиру Артура стояли раскрытыми настежь, и я вошел, не позвонив. Артур, по всей видимости, метался, как заполошная курица, из комнаты в комнату. В данный момент он задержался в гостиной: одевался перед выходом, нервически натягивая перчатки. Герман, стоя на коленях, с недовольным видом рылся в прихожей в шкафу. Шмидт с сигаретой в зубах, лениво привалившись к косяку, стоял у двери в кабинет. Он даже и не пытался хоть как-то помочь своему хозяину и откровенно наслаждался его душевными муками.

— Ну наконец-то, Уильям, наконец-то! — воскликнул, увидев меня, Артур. — А я-то уж думал, вы никогда не придете. О Господи, Господи! Неужто уже так поздно? Да бог с ней, с этой серой шляпой. Пойдемте, Уильям, пора. Я все вам объясню по дороге.

Когда мы двинулись к выходу, Шмидт оделил нас неприятной саркастической улыбкой.

Мы с удобством устроились на империале омнибуса; Артур немного успокоился и стал говорить чуть более связно.

— Для начала, — он стал быстро-быстро рыться в карманах и извлек на свет божий сложенный листок бумаги, — прочтите, пожалуйста, вот это.

Я развернул бумажку. Это была Vorladung[19] из политической полиции. Герру Артуру Норрису надлежало явиться на Александерплац сегодня до часу дня. Что будет в случае его неявки, указано не было. Формулировка была официальной и прохладно-вежливой.

— Боже милостивый, Артур, — сказал я, — что все это значит? Во что вы еще успели ввязаться?

Сквозь явную тревогу и общую нервозность на лице у Артура проглянуло выражение этакой скромной гордости.

— Я льщу себя мыслью, что мои связи, — он понизил голос до полушепота и смерил быстрым взглядом сидящих неподалеку пассажиров, — с представителями третьего Интернационала все-таки дали свои плоды. Мне сообщили, что мои труды получили достаточно лестную оценку не где-нибудь, а в определенных московских кругах… Я, кажется, рассказывал вам о своей поездке в Париж — рассказывал? Да-да, конечно… Так вот, я должен был выполнить там некую скромную миссию. Я пообщался с рядом высокопоставленных персон и привез обратно кое-какие инструкции… Впрочем, сейчас это не важно. Как бы то ни было, складывается такое впечатление, что здешние власти информированы гораздо лучше, чем мы предполагали. Вот с чем я столкнулся. А вопрос, надо сказать, весьма деликатного свойства. И мне нужно быть чрезвычайно осторожным, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего.

— Может быть, вас даже пропустят по третьей степени.[20]

— Фу, Уильям, как вы можете говорить такие страшные вещи? Вы меня с ума сведете.

— Но Артур, это же будет… Я хотел сказать: а может быть, вам это придется по вкусу?

Артур хихикнул:

— Xa-xa. Ха-ха. Должен признать, Уильям, что даже в самый жуткий час ваше чувство юмора неизменно приходит мне на помощь… Ну что ж, если бы допрос вела фройляйн Анни или какая-нибудь другая столь же очаровательная юная леди, я, глядишь, и прошел бы через него с — э — так сказать, основательно смешанным чувством. Н-да, — он беспокойным движением поскреб подбородок. — Мне будет совершенно необходима ваша моральная поддержка. Вы должны пойти со мной и подставить, так сказать, дружеское плечо. А если это, — он нервически оглянулся через плечо, — свидание закончится для меня плачевно, я бы попросил вас сходить к Байеру и рассказать ему, как было дело.

— Схожу. Непременно схожу.

Когда мы вышли из автобуса на Александерплац, беднягу Артура так трясло, что я предложил зайти в ресторан и выпить по рюмке коньяку. Сидя за маленьким столиком, мы глядели, как глыбится на той стороне проезжей части огромная тускло-коричневая масса полицайпрезидиума.

— Вражеская крепость, — сказал Артур, — в которую я, такой маленький и несчастный, должен отправиться совершенно один.

— Вспомните о Давиде и Голиафе.

— Что вы такое говорите. Боюсь, что нынче утром у меня с Псалмистом[21] мало общего. Я скорее чувствую себя жуком, которого вот-вот переедет паровой каток… Знаете, что забавно: я с самых ранних лет инстинктивно недолюбливал полицию. Меня раздражает покрой их мундиров, а уж эти немецкие шлемы — они не просто отвратительны, в них, знаете ли, есть нечто зловещее. Стоит мне только увидеть, как один из этих монстров заполняет официальную форму своим нечеловеческим, как в детской прописи, почерком, и у меня возникает странное такое чувство — как будто екает что-то внутри.

— Да-да, прекрасно вас понимаю.

Артур немного приободрился:

— Я очень рад, что вы сейчас со мной, Уильям. Бы умеете так близко к сердцу принять чужую боль. И в день своей крестной муки я не мог бы пожелать себе наперсника лучшего, чем вы. Полная противоположность мерзавцу Шмидту, который только и делает, что злорадствует по поводу моих несчастий. Ничто не может доставить ему большего наслаждения, чем если он вдруг окажется вправе сказать: «А что я вам говорил».

— По большому счету ничего особенного они с вами там не сделают. Это над рабочими они могут измываться как хотят. Не забывайте: вы принадлежите к тому же классу, что и их хозяева. Вам только нужно сделать так, чтобы они об этом не забывали.

— Я попытаюсь, — с сомнением в голосе сказал Артур.

— Еще коньяку?

— Да, пожалуй, не откажусь.

Вторая порция коньяку возымела эффект совершенно магический. Мы вышли из ресторана в тихое и влажное осеннее утро, смеясь, рука об руку.

— Смелей, товарищ Норрис. Думайте о Ленине.

— Боюсь, ха-ха, что меня скорее вдохновит маркиз де Сад.

Впрочем, атмосфера полицейской штаб-квартиры мигом его отрезвила. Со все большим и большим ощущением подавленности и страха мы вышагивали по бесконечным каменным коридорам с пронумерованными дверьми, сталкивались с чиновниками, несшими пухлые папки с досье на всевозможные преступления, нам то и дело указывали неверное направление и гоняли вверх-вниз по лестницам. Наконец мы оказались во внутреннем дворе, куда выходили ряды заложенных массивными коваными решетками окон.

— Господи ты боже мой, — застонал Артур, — боюсь, на сей раз мы сунули голову в такую западню, из которой нам уже не выбраться.

В ту же секунду откуда-то сверху раздался пронзительный свист.

— Привет, Артур!

Из-за решетки в одном из верхних окон на нас смотрел Отто.

— За что они тебя взяли? — весело прокричал он.

Прежде чем хоть кто-то из нас успел ответить, за спиной Отто появилась облаченная в мундир фигура и оттащила его от окна. Сценка получилась более чем краткой, однако успела произвести на нас обоих весьма удручающее впечатление.

— Кажется, они успели загрести всю вашу шайку, — криво ухмыльнувшись, сказал я.

— В самом деле, ничего не понимаю, — совершенно смешавшись, сказал Артур, — а вдруг они…

Мы прошли в арку, потом опять вверх по лестнице и попали в настоящий улей из крохотных комнатенок и темных коридоров. На каждом этаже стояли умывальники, выкрашенные в гигиенический зеленый цвет. Артур сверился со своей Vorladung и нашел-таки номер комнаты, в которую он должен был явиться. Мы попрощались торопливым шепотом.

— До свидания, Артур. Удачи. Подожду вас здесь.

— Спасибо вам, мой милый мальчик… А если все кончится плохо и я выйду из этой комнаты под стражей, не заговаривайте со мной и вообще не подавайте виду, что вы со мной знакомы, пока я сам первый с вами не заговорю. Было бы неразумно вовлекать во все это еще и вас… Вот адрес Байера; на случай, если вам придется идти туда одному.

— Уверен, что не придется.

— И знаете, что я еще хотел вам сказать, — в голосе у Артура появились скорбные интонации человека, поднимающегося по ступеням виселицы. — Сегодня утром по телефону я вам всякого наговорил, весьма опрометчиво с моей стороны. Но я был так расстроен… Если мы с вами больше не увидимся или увидимся очень не скоро, то я бы не хотел, чтобы у вас от нашей последней встречи остался неприятный осадок.

— Артур, перестаньте молоть чушь. Ничего подобного нет и быть не может. Идите с миром, и давайте побыстрее со всем этим покончим.

Он пожал мне руку, застенчиво постучал в дверь и скрылся за нею.

В ожидании я сел на скамью под кроваво-красным плакатом с объявлением награды за выдачу какого-то убийцы. На другом ее конце сидел толстый еврей, адвокат-трущобник, и его клиентка, заплаканная маленькая проститутка.

— Единственное, что ты должна запомнить раз и навсегда, — повторял он ей по сотому, наверное, разу, — с вечера шестого числа ты больше ни разу его не видела.

— Но они же все равно все из меня вытянут, — всхлипывала проститутка. — Как пить дать. Они так смотрят. А потом как вдруг о чем-нибудь спросят. И даже подумать некогда.

Артур вернулся почти через час. По его лицу я сразу понял, что беседа была вовсе не такой страшной, какой он ее себе представлял. Он очень спешил:

— Пойдемте, Уильям. Пойдемте. Не желаю оставаться здесь ни на секунду больше, чем то диктует необходимость.

Выйдя на улицу, он подозвал такси и велел шоферу ехать к отелю «Кайзерхоф», добавив привычную фразу:

— Только, если можно, не слишком быстро.

— Кайзерхоф! — воскликнул я. — Мы что, собираемся нанести визит Гитлеру?

— Нет, Уильям. Не собираемся… хотя, не могу не признать, легкий флирт с вражеским лагерем доставляет мне определенное удовольствие. Я уже говорил вам, что в последнее время взял себе в привычку ходить туда делать себе маникюр? Не говорил? У них работает прекрасный мастер. Сегодня, однако, цель у нас совсем другая. Штаб-квартира Байера тоже на Вильгельмштрассе. И было бы нехорошо с точки зрения конспирации ехать отсюда прямиком туда.

Засим последовала чистой воды комедия: мы зашли в отель, выпили в холле по чашке кофе и перелистали утренние газеты. Правда, к некоторому моему разочарованию, ни Гитлера, ни кого-либо другого из вождей наци мы так и не увидели. Через десять минут мы снова были на улице. Я поймал себя на том, что украдкой оглядываюсь по сторонам в поисках слежки. Мания преследования — болезнь заразная.

Байер занимал большую, пребывающую в полном беспорядке квартиру в одном из самых неухоженных домов по ту сторону Циммерштрассе. Контраст с тем, что Артур назвал «вражеским лагерем», с роскошным, холодновато-мрачным, уставленным дорогой мягкой мебелью интерьером, в котором мы только что пили кофе, был и в самом деле разительный. Дверь в квартиру неизменно стояла настежь. Внутри стены были сплошь увешаны плакатами на немецком и на русском, объявлениями о массовых митингах и демонстрациях, антивоенными карикатурами, картами промышленных районов и графиками, отражающими масштабы и рост забастовочного движения. На голых дощатых полах — ни единого ковра. Постоянный и неотвязный стрекот пишущих машинок. Мужчины и женщины самого разного возраста сновали туда-сюда, болтали, сидя на перевернутых ящиках из-под сахара, в ожидании каких-то важных встреч; терпеливые, добродушные — и чувствовали себя как дома. Казалось, что незнакомых друг с другом людей здесь просто не бывает; стоило человеку войти, и его тут же окликали по имени. Впрочем, даже и к явным незнакомцам обращались на ты. Курили все, и пол был усыпан раздавленными окурками.

Среди всей этой дружеской, энергичной суеты мы наконец нашли и Байера, он сидел в крохотной неуютной комнатке и диктовал письмо барышне — той самой, которую я видел на сцене в Нойкёльне. Увидев Артура, он обрадовался, но ничуть не удивился:

— Ах, Норрис, здравствуйте-здравствуйте. Чем могу быть полезен?

По-английски он говорил, сильно налегая на слова и с достаточно резким акцентом. И кажется, мне еще ни разу в жизни не приходилось видеть таких прекрасных зубов.

— Уже успели пообщаться с нашими друзьями? — тут же добавил он.

— Да, — ответил Артур, — мы прямиком оттуда.

Барышня встала, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Артур, скромно сложив обтянутые перчатками ладошки на коленях, начал рассказывать о своей встрече с полицейскими чиновниками в полицайпрезидиуме. Байер откинулся на спинку стула и стал слушать. У него были необычайно, почти нечеловечески живые глаза какого-то редкостного, темного, красно-коричневого оттенка. Взгляд — прямой, даже с вызовом, и полный смеха, хотя на губах — ни тени улыбки. Он слушал Артура; его лицо и тело пребывали в состоянии полного покоя. Он ни разу не кивнул, не переменил позы, не пошевелил пальцами. В самом этом спокойствии была какая-то могучая, едва ли не гипнотическая уверенность в себе. И Артур тоже не мог ее не почувствовать; он нервически ерзал на стуле и старался не смотреть Байеру в глаза.

Для начала Артур заверил нас в том, что чиновники обращались с ним крайне предупредительно. Один сразу помог ему снять пальто и шляпу, а второй предложил присесть — и сигару. Артур сел, но от сигары отказался; на этом факте он настаивал особо, так, словно приводил его в качестве свидетельства собственной чистоты и стойкости. Вслед за тем чиновник, по-прежнему сама любезность, попросил разрешения закурить. Артур ему в разрешении не отказал.

Затем начался разговор на тему коммерческой деятельности Артура в Берлине, перекрестный допрос, замаскированный под легкую болтовню. Здесь Артур в детали вдаваться не стал. «Вам это будет неинтересно», — сказал он Байеру. Тем не менее я для себя успел сделать вывод, что вежливым чиновникам удалось изрядно его напугать. Они слишком много знали.

Покончив с прелиминариями, они перешли к истинной сути дела. «Насколько мы понимаем, мистер Норрис, вы недавно совершили поездку в Париж. Эта поездка была как-то связана с вашим частным бизнесом?»

К такому повороту дела Артур, конечно, подготовился заранее. Может быть, даже слишком хорошо подготовился. Его версия событий отличалась обилием подробностей. Но чиновник выпустил из нее воздух одним-единственным вежливым вопросом. Он назвал имя и адрес, по которому мистер Норрис дважды нанес визит, вечером в день прибытия и утром в день отъезда. И там он тоже обсуждал материи, связанные с его частными деловыми интересами? Артура как будто обухом по голове ударили. И тем не менее он, по его словам, действовал с крайней степенью осторожности. «Я, конечно, не настолько глуп, чтобы с порога все отрицать. Я как бы ненароком спустил все это дело на тормозах. Мне кажется, я произвел на них впечатление. Они были потрясены, честное слово, в буквальном смысле слова потрясены».

Артур выдержал паузу и скромно добавил: «Льщу себя мыслью, что на определенного рода ситуациях я, так сказать, собаку съел. И не одну».

Судя по тону, здесь ожидалась некая реакция со стороны собеседника: одобрение, поддержка, что-нибудь в этом роде. Но Байер не выразил ни одобрения, ни поддержки, он не двинул пальцем и не сказал ни слова. Его темно-карие глаза все так же внимательно глядели на Артура — улыбчивые, умные, бдительные. Артур кашлянул, коротко и нервно.

Стараясь хоть как-то прорвать это спокойное, гипнотическое молчание, он постарался выжать из своего рассказа все, что мог. Говорил он, должно быть, не менее получаса, хотя, в общем-то, рассказывать больше было не о чем. Полиция, продемонстрировав истинный уровень своей осведомленности, поспешила заверить мистера Норриса в том, что его частная деятельность ни в малой степени ее не интересует до тех пор, покуда поле этой деятельности лежит за пределами Германии. Что же касается Германии, то тут вопрос совершенно другой. Германская республика всегда рада гостям, однако просит их не забывать о том, что законы гостеприимства ко многому обязывают не только хозяина, но в не меньшей степени и самого гостя. Короче говоря, было бы очень жаль, если бы Германской республике пришлось лишить себя удовольствия, которое доставляет ей общество мистера Норриса. Чиновник выразил глубокую уверенность в том, что мистер Норрис, как человек светский, вполне его поймет.

В самом конце, когда Артуру уже подали пальто и шляпу и он уже совсем было направился к выходу, прозвучал еще один вопрос, заданный таким тоном, что сразу стало ясно, что он не имеет ни малейшего касательства ко всему, о чем прежде шла речь: «Вы недавно вступили в коммунистическую партию?»

— Я, конечно, сразу заметил расставленную мне ловушку, — сказал нам Артур. — Это была просто-напросто ловушка. Но думать приходилось быстро; малейшее колебание при ответе сыграло бы самую что ни на есть роковую роль. Именно на такие детали они прежде всего и обращают внимание… Я не являюсь членом ни коммунистической партии, сказал я им, ни какой-либо другой организации левого толка. Просто-напросто мне импонирует позиция КПГ по ряду неполитических вопросов… Мне кажется, я правильно поступил? По крайней мере, мне показалось, что так будет правильно. Н-да.

Тут Байер наконец улыбнулся и открыл рот:

— Вы действовали совершенно верно, дорогой мой Норрис. — Казалось, что-то в рассказе Артура изрядно его позабавило.

Артура словно за ушками почесали.

— Товарищ Брэдшоу оказал мне неоценимую помощь.

— В самом деле?

Байер и не подумал спрашивать, какую.

— Вы интересуетесь нашим движением?

Его глаза в первый раз за все это время цепко прошлись по мне. Нет, впечатления на него я не произвел. Но и отбраковывать меня с порога он тоже не собирался. Молодой буржуазный интеллектуал, подумал он. Энтузиаст, до определенных пределов. Образован, в определенных пределах. Если говорить с ним, попутно переводя сказанное на язык его класса, можно рассчитывать на вполне здравую ответную реакцию. Может принести определенную, не слишком значительную пользу: всякий человек хоть на что-нибудь, да сгодится. Я почувствовал, как заливаюсь краской.

— Я бы хотел помочь вам, если бы знал, как, — сказал я.

— Вы говорите по-немецки?

— Он прекрасно говорит по-немецки, — тут же встрял Артур, похожий на беспокойную мамашу, которая пытается отрекомендовать своего сына главе университетского колледжа. Байер улыбнулся и оглядел меня еще раз:

— Ну что ж.

Он порылся в бумажных залежах на столе:

— Есть одна работа, для которой вы вполне бы могли сгодиться. Вот это нужно будет перевести на английский. Сможете? Это отчет о нашей деятельности за прошлый год. Впрочем, сами увидите. Заодно получше разберетесь в том, чего мы добиваемся. Я думаю, вас это заинтересует.

Он вручил мне толстую пачку бумаги и встал из-за стола. Ростом он был даже меньше, а в плечах — шире, чем показался мне тогда на сцене. Он положил руку Артуру на плечо.

— Все, что вы мне рассказали, — крайне интересно, — он пожал нам обоим руки и расцвел широчайшей — прощальной — улыбкой. — А вы уж будьте добры, — шутливо добавил он, обращаясь к Артуру, — не втягивайте молодого человека в ваши темные дела.

— Нет, что вы, уверяю вас, мне бы такое и в голову не пришло. Его безопасность и благополучие мне дороги почти так же, как мои собственные, — хотя, конечно, в несколько меньшей степени… Ну, ха-ха-ха, не стану больше отнимать у вас вашего драгоценного времени. До свидания.

Разговор с Байером вернул Артуру приподнятое состояние духа:

— Вы произвели на него благоприятное впечатление, Уильям. Нет-нет, уж вы мне поверьте. Я это сразу понял. А он по части человеческой природы тот еще дока. Мне кажется, ему понравилось, как я вел себя на Александерплац. Как вы считаете?

— Наверняка понравилось.

— Вот и мне так показалось.

— А кто он вообще такой? — спросил я.

— Я сам почти ничего о нем не знаю, Уильям. Слышал, что начинал он как химик-исследователь. Не думаю, чтобы родители у него были из рабочих. По нему не скажешь, ведь правда? В любом случае его настоящая фамилия никак не Байер.

После этой встречи мне захотелось увидеться с Байером еще раз. С переводом я покончил быстро, как только смог, выкраивая время в перерывах между уроками. Ушло на это два дня. Рукопись представляла собой отчет о целях и обстоятельствах осуществления ряда забастовок, а также о мерах, принятых для обеспечения семей бастующих одеждой и продовольствием. Главную трудность представляли многочисленные и постоянно встречающиеся в тексте аббревиатуры, начальные буквы каких-то причастных к делу организаций. Поскольку я понятия не имел, как большая часть этих организаций называется по-английски, придумать, как и чем заменить эти аббревиатуры, я тоже был не в состоянии.

— Это не так уж и важно, — ответил Байер, когда я задал ему этот вопрос. — Мы сами доведем все, что нужно, до ума.

Было в самом его тоне что-то неуловимо для меня унизительное. Рукопись, которую он дал мне для перевода, не представляла ровным счетом никакой важности. Вероятнее всего, ее даже не станут отправлять в Англию. Байер дал ее мне вместо игрушки, чтобы избавиться от назойливого и бесполезного для дела восторженного юноши как минимум на неделю.

— Ну как работа, заинтересовала? — продолжил он. — Рад. В наши дни каждый человек обязан быть в той или иной степени осведомлен об этой проблеме. Вы читали что-нибудь у Маркса?

Я ответил, что как-то раз пытался продраться через «Das Kapital».

— Ну, для начала это слишком. Попробуйте начать с «Коммунистического манифеста». И с некоторых брошюр Ленина. Погодите, я вам сейчас достану…

Он был само дружелюбие. И совсем не спешил от меня отделаться. Неужто у него и вправду не было на сегодняшний вечер никаких более важных дел? Он спросил меня об условиях жизни в лондонском Ист-Энде, и я попытался восстановить в памяти впечатления, оставшиеся с тех пор, как три года тому назад я прожил там несколько дней в, так сказать, познавательных целях. Его внимание уже само по себе льстило и рождало ответную потребность быть полезным. Почти все время говорил я, а он меня слушал. Получасом позже, когда с книгами и еще одним переводом под мышкой я совсем было собрался попрощаться, Байер внезапно задал мне вопрос:

— А вы давно знакомы с Норрисом?

— Уже больше года, — машинально ответил я, не успев сообразить, к чему, собственно, меня об этом спрашивают.

— В самом деле? И где вы познакомились?

На сей раз особенности его интонации от моего внимания не ускользнули. Я пристально посмотрел на него. Но в этих необычайных глазах не было ни тени подозрительности, ни тени угрозы или лукавства. С мягкой улыбкой на лице он просто сидел и ждал моего ответа.

— Мы познакомились в поезде, по пути в Берлин.

Во взгляде Байера мелькнула тень удивления. И с обезоруживающей, мягкой прямотой он спросил:

— Вы с ним действительно близко дружите? Вы часто видитесь?

— Да. Очень часто.

— У вас, должно быть, не слишком много друзей-англичан здесь, в Берлине?

— Да, конечно.

Байер с серьезной миной кивнул. А потом встал из-за стола и протянул мне руку:

— Мне пора. Работа. Если захотите о чем-нибудь мне рассказать, пожалуйста, не стесняйтесь, приходите в любое удобное для вас время.

— Большое спасибо.

Ну вот все и прояснилось, думал я, спускаясь по замусоренной лестнице. Никто здесь и не думал доверять Артуру. Байер тоже ему не доверяет, но готов использовать его в своих интересах, приняв должные меры предосторожности. А заодно использовать и меня, потому что шпиона удобнее, чем я, ему не найти. Нет смысла посвящать меня в какие бы то ни было тайны. Из меня и так не составит никакого труда выкачать любую интересующую его в данный момент информацию. Я был зол, но отчасти эта ситуация меня и позабавила.

В конце концов кто я такой, чтобы судить.

Глава седьмая

Отто объявился у Артура примерно неделю спустя, небритый и исхудавший. Из тюрьмы его выпустили за день до этого. В тот вечер я как раз зашел к Артуру и застал их в столовой доедающими более чем плотный ужин.

— А что вам давали по воскресеньям? — еще с порога услышал я вопрос. — У нас был гороховый суп с колбасой. Совсем недурно.

— Ну-ка, ну-ка, — задумался Артур. — Боюсь, так вот сразу не вспомню. Во всяком случае, аппетита у меня все равно не было… Ах, Уильям, дорогой мой, это вы! Садитесь, прошу вас. Конечно, если вам не претит общество двух старых тюремных крыс. Мы с Отто как раз обменивались впечатлениями.

За день до того, как мы с Артуром нанесли визит на Александерплац, у Отто с Анни вышла ссора. Отто хотел дать пятнадцать пфеннигов человеку, который собирал деньги в фонд МАБ. Анни же никак не желала на это соглашаться «из принципа». «С какой, спрашивается, стати эти грязные коммунисты должны получать мои деньги? — сказала она. — Мне они, между прочим, тоже не даром достаются». Притяжательное местоимение вступило в противоречие с тем статусом и с теми правами, которыми, с точки зрения Отто, он обладал; он великодушно не стал обращать на это внимания. Но прилагательного он стерпеть не мог никак. Он влепил ей пощечину, «не сильную», как он нас уверял, которой, однако, хватило, чтобы Анни кувырком перелетела через кровать и ударилась головой о стену; от удара забранная в рамку фотография Сталина слетела с гвоздика и упала на пол; стекло разбилось. Анни стала всячески ругаться и плакать. «Будешь знать, как говорить о вещах, в которых ничего не смыслишь», — сказал ей на это Отто тоном вполне примирительным. Они вообще довольно часто ссорились из-за коммунизма. «Ты у меня уже вот где сидишь, — закричала тогда Анни, — ты и твои чертовы красные. Убирайся вон!» Она швырнула в него рамкой от фотографии, но не попала.

Тщательно обдумав всю эту историю в ближайшем Lokal,[22] Отто пришел к выводу, что пострадавшей стороной является он. Обиженный и злой, он стал пить Korn.[23] И выпил немало. Он пил до девяти часов вечера, а потом пришел со своей корзиной знакомый парень по имени Эрих, который продает крекеры, ходит по кафе и ресторанчикам во всей округе, передает весточки и разносит сплетни. Он сказал Отто, что только что видел Анни в нацистском Lokal на Кройцберге с Вернером Бальдовом.

Вернер был старый враг Отто: как политический, так и личный. Год тому назад он вышел из коммунистической ячейки, к которой принадлежал Отто, и вступил в местный нацистский штурмовой отряд. А к Анни он всегда неровно дышал. Отто, который уже успел набраться под самую завязку, сделал нечто такое, что трезвому ему никогда бы даже и в голову не пришло; он вскочил и отправился, один как перст, в нацистский Lokal. Двое полицейских, которые минуты через две после того, как он туда вошел, проходили мимо, вероятнее всего, спасли его от множественных переломов. Его как раз успели выкинуть оттуда во второй раз, и он собирался попробовать в третий. Полицейским стоило немалого труда его увести; он дрался и брыкался вплоть до самого участка. Возмущенные нацисты, естественно, тут же все переврали. На следующий день в их газетах этот инцидент принял форму «трусливого и вероломного нападения на национал-социалистический Lokal группы из десяти вооруженных коммунистов, девятерым из которых успешно удалось скрыться». У Отто в бумажнике была даже вырезка из газеты, каковую он с гордостью нам и продемонстрировал. До самого Вернера ему добраться так и не удалось. Как только он появился в Lokal, Вернер с Анни тут же ушли в заднюю комнату.

— Вот пусть теперь с ней и целуется, с этой грязной сучкой, — яростно добавил Отто. — Она мне теперь и даром не нужна, пускай хоть на коленях ползает.

— Да уж, да уж, — автоматически подхватив привычную тему, начал Артур, — такие нынче времена, тебе мешают жить…

И оборвал себя на полуслове. Что-то было не так. Он прошелся неспокойным взглядом по выстроившимся в боевой порядок чашечкам и блюдцам, похожий на актера, которого лишили законной реплики. Заварочного чайника на столе не было.

Буквально через несколько дней Артур позвонил мне, чтобы сообщить, что Отто с Анни помирились.

— Я так и знал, что вы будете рады. Не могу не добавить, что до некоторой степени я сам выступил в качестве инструмента для наведения, так сказать, мостов. Н-да… Блаженны миротворцы… Если уж совсем начистоту, мне очень хотелось добиться примирения именно сейчас ввиду одной маленькой годовщины, которая приходится не далее как на следующую среду… Вы не знали? Да-да, мне стукнет пятьдесят три. Благодарю вас, мой милый мальчик. Благодарю вас. Должен признаться, не так-то легко привыкнуть к мысли, что листва моя желтеет… Ну а теперь — могу я пригласить вас на этакий пустячный банкетишко? Прекрасный пол также будет представлен. Помимо воссоединившейся пары будут мадам Ольга и еще две мои в высшей степени сомнительные и очаровательные знакомые. Я велю снять в гостиной с пола ковер, чтобы молодежь могла потанцевать. Будет довольно мило, как вы считаете?

— Действительно, очень мило с вашей стороны.

В среду вечером мне пришлось провести совершенно незапланированный урок, и к Артуру на квартиру я приехал позже, чем намеревался. Внизу, у парадного, меня ждал Герман.

— Простите меня, ради бога, — сказал я. — Надеюсь, вы не очень долго тут стоите.

— Все в порядке, — коротко ответил Герман. Он отпер дверь и провел меня вверх по лестнице. Нет, какое он все-таки унылое существо, подумал я. Даже ради дня рождения не расстанется с этой вечно кислой миной.

Артура я обнаружил в гостиной. Он, без пиджака и жилета, откинулся на спинку дивана, сложив на коленях ладошки.

— А вот и вы, Уильям.

— Артур, ради всего святого, не сердитесь на меня. Я спешил, как только мог. Думал, никогда не выберусь. Ни с того ни с сего пришла та дамочка, про которую я вам рассказывал, и потребовала дать ей двухчасовой урок, прямо здесь и сейчас. Проще говоря, ей нужно было рассказать мне о том, что еще успела натворить ее дочка. Я думал, она никогда не остановится… Да, а что, собственно, случилось? На вас лица нет.

Артур печально поскреб подбородок:

— Мальчик мой, я страшно подавлен.

— Но почему? С какой стати?.. Да, и где все остальные гости? Еще не приходили?

— Приходили. И я был вынужден отправить их восвояси.

— Так значит, вы все-таки заболели?

— Нет, Уильям. Не заболел. Боюсь, что я просто старею. Всегда боялся сцен, а сегодня решил, что ничего такого я просто не вынесу.

— А кто собирался устроить вам сцену?

Артур медленно встал с дивана. И вдруг я увидел, каким он будет через двадцать лет: довольно жалкий старичок с нетвердой походкой.

— Это долгая история, Уильям. Может быть, сперва перекусим? Боюсь, что ничем, кроме омлета и пива, вас угостить не смогу; если у нас еще осталось пиво.

— Осталось или нет, не имеет значения. У меня для вас скромный подарок.

Я вынул бутылку коньяка, которую все это время держал за спиной.

— Мой дорогой мальчик, вы меня просто пугаете. Не стоило, знаете. Право, не стоило. Вы уверены, что можете себе это позволить?

— Легко. Мне в последнее время удается откладывать немалые деньги.

— А я всегда воспринимал, — Артур печально покачал головой, — способность откладывать деньги как способность едва ли не волшебную.

Мы прошли по тому месту, где недавно лежал ковер, и звук наших шагов по голым доскам отдавался непривычным и гулким эхом.

— Все было готово для веселья, но тут явился призрак и празднества не стало, — Артур нервически хихикнул и потер ладошки.

Но мрачный Призрак, немой укор,

Мне подал знак, наложив запрет

На песни, на дружеский разговор,

На хлеб и вино и на яркий свет!

— В самую точку, а, как вам кажется? Надеюсь, вы узнали Уильяма Уотсона?[24] Я всегда считал его величайшим из современных поэтов.

Столовая была украшена к празднику бумажными гирляндами; над столом висели китайские фонарики. Увидев их, Артур покачал головой:

— Может быть, снимем все это, а, Уильям? Как вы считаете, они не испортят вам настроения — окончательно?

— С какой стати? — ответил я. — Они разве для этого предназначены? В конце концов, что бы там ни случилось, у вас все равно сегодня день рождения.

— Ну что ж. Может быть, вы и правы. У вас такой философский склад ума. Боже, какие жестокие удары нам иногда наносит жизнь.

Герман мрачно внес омлет. И с горечью, но и не без толики скрытого удовольствия доложил, что масла в доме нет ни грамма.

— Нет масла, — повторил за ним Артур. — Масла нет. Как хозяин я попросту уничтожен… Кто бы мог подумать, видя мое нынешнее унижение, что мне случалось принимать под своей кровлей сразу по нескольку особ королевской крови? Сегодня вечером я намеревался закатить вам роскошнейшее из пиршеств. Не стану цитировать меню, чтобы не раздражать лишний раз вашего аппетита.

— А по-моему, так и омлет весьма неплох. Может быть, вы все-таки зря распустили гостей по домам?

— Распустил, Уильям. Распустил. К несчастью, просить их остаться было никак невозможно. Вызвать неудовольствие Анни — что может быть страшнее? Она наверняка ожидала, что стол будет ломиться от яств… К тому же Герман уже тогда мне сказал, что даже яиц в доме осталось совсем немного.

— Артур, а теперь давайте выкладывайте начистоту: что случилось?

Он улыбнулся; я был слишком нетерпелив, а он, как всегда, любил поиграть в таинственность. Потом задумчиво защемил подбородок между большим и указательным пальцем:

— Ну что ж, Уильям, та довольно-таки мерзкая история, которую я вам сейчас поведаю, строится вокруг ковра из моей гостиной.

— Который вы сняли, чтобы удобней было танцевать?

Артур покачал головой:

— Как ни жаль, сняли его вовсе не для танцев. Это была всего лишь façon de parler.[25] Я не хотел без лишней надобности терзать вашу чувствительную душу.

— То есть вы его продали?

— Не продал, Уильям. Как будто вы первый день меня знаете. Я продаю вещь только в том случае, если не могу ее заложить.

— Очень жаль. Ковер был славный.

— Да, был… И стоил гораздо больше тех двухсот марок, которые мне за него дали. Но в наше время рассчитывать на большее не приходится… Во всяком случае, этого бы вполне хватило, чтобы покрыть расходы на запланированное маленькое торжество. К несчастью, — тут Артур бросил взгляд в сторону двери, — орлиный или, лучше сказать, острый, как у стервятника, глаз Шмидта споткнулся о зияние на том месте, где раньше был ковер, а его сверхъестественная проницательность позволила ему практически с ходу опровергнуть все придуманные мною объяснения. Он был со мной так жесток. Так строг… Короче говоря, в итоге более чем неприятного разговора я остался один с суммой в четыре марки семьдесят пять пфеннигов. Последние двадцать пять пфеннигов ушли в результате того, что в последний момент ему, к несчастью, пришла в голову запоздалая мысль. Он поехал домой на автобусе, и ему понадобились двадцать пять пфеннигов, чтобы заплатить за билет.

— Он что, и в самом деле унес все ваши деньги?

— Да-да, ведь это же мои деньги, разве не так? — Артур с готовностью ухватился за малейшую возможность одобрения с моей стороны. — Так я ему и сказал. Но он все кричал на меня и кричал, жутко кричал.

— Просто неслыханно. А почему бы вам его просто-напросто не уволить?

— Что ж, Уильям, вам я скажу, почему. Причина элементарная. Я должен ему содержание за девять месяцев.

— Н-да, что-то в этом духе я и предполагал. Тем не менее это не повод для того, чтобы позволять кричать на себя. Я бы на вашем месте ничего подобного терпеть не стал.

— Ах, милый мой мальчик, вы, право, такой непреклонный. Жаль, что вас здесь не было и некому было меня защитить. Мне кажется, вы бы сумели дать ему отпор. Хотя, должен вам заметить, — с сомнением добавил Артур, — Шмидт, если захочет, тоже может быть человеком страшно твердым.

— Но Артур, вы что, всерьез пытаетесь убедить меня в том, что планировали потратить двести марок, чтобы накормить обедом семь человек? Бросьте вы сказки рассказывать.

— Я хотел, чтоб были подарки, — кротко сказал Артур. — Каждому из вас какую-нибудь мелочь на память.

— Оно, конечно, было бы очень мило с вашей стороны… Но по-моему, это все-таки чистой воды блажь. Вы питаетесь одной яичницей, но как только к вам в руки попадает некоторая сумма денег, вы тут же торопитесь пустить ее на ветер.

— Только, пожалуйста, Уильям, хоть вы-то не читайте мне морали, а не то я, право, расплачусь. Я не могу отказать себе в удовлетворении своих маленьких слабостей. Жизнь и в самом деле потеряла бы всякий блеск, если бы мы хотя бы время от времени не могли закатить себе пиршества.

— Ладно, — рассмеялся я. — Морали читать я не стану. Может быть, на вашем месте я сделал бы то же самое.

После ужина, когда мы, захватив бутылку коньяка, вернулись в обездоленную гостиную, я спросил у Артура, давно ли он виделся с Байером. И поразился тому, как при упоминании этой фамилии изменилось его лицо. Он сварливо поджал губки и, стараясь не глядеть мне в глаза, нахмурился и мотнул головой:

— Я стараюсь без особых причин там не появляться.

— Что так?

Не часто мне приходилось видеть его в подобном расположении духа. Казалось, он всерьез обиделся на меня за то, что я вообще поднял эту тему. Какое-то время он молчал. А потом вдруг взорвался, совершенно по-детски:

— Не появляюсь, потому что не хочу появляться. Потому что мне там не нравится. Там жуткий беспорядок. Меня это угнетает. Я человек тонкий, и полное отсутствие какого бы то ни было порядка не может меня не возмущать… Вы знаете, что на днях Байер потерял один очень важный документ? И как вы думаете, где этот документ в конечном счете отыскался? В корзине для мусора. И к тому же… как только подумаешь, что эти люди получают зарплату из денег, выкроенных рабочими из своих и без того нищенских заработков… Просто сердце кровью обливается… А еще, там просто пруд пруди агентов. Байеру даже имена их известны. И что он, спрашивается, предпринял по этому поводу? Ничего. Ровным счетом ничего. Ему как будто и дела нет. Вот что меня больше всего возмущает: та совершеннейшая беспечность, с которой там ведут работу. Были бы мы в России, всех этих шпиков быстренько бы поставили к ближайшей стенке.

Я усмехнулся. Артур в качестве воинствующего революционера — это было что-то новенькое.

— Но вы же, помнится, так им восхищались.

— Ну, по-своему, он, конечно, человек весьма способный. Кто бы сомневался, — Артур яростно потер подбородок: обнажились зубы, знакомая маска старого плененного льва. И добавил: — Я в Байере разочаровался. Очень разочаровался.

— В самом деле?

— Да.

Его явно так и подмывало чем-то со мной поделиться, и если бы не последний барьер врожденной осмотрительности… Но нет. Искушение было слишком сильным:

— Уильям, если я вам сейчас кое о чем расскажу… но только вы должны поклясться мне всем, что только есть у вас самого святого, что дальше вас эта история не пойдет.

— Обещаю.

— Ну ладно. Когда я доверился партии или, вернее, пообещал ей свою помощь (не подобало бы мне самому об этом говорить, но я тот самый человек, который мог ввести их в такие сферы, куда прежде они попасть и не мечтали)…

— Ничуть в этом не сомневаюсь.

— А потому я сразу оговорил, что, как мне кажется, было вполне естественно с моей стороны, в некотором роде (как бы поизящней выразиться?) — ну, скажем — некое qui pro quo.[26]

Артур помедлил и выжидающе на меня посмотрел:

— Надеюсь, Уильям, вас это не шокирует?

— Ни в малейшей степени.

— Прекрасно. Я сразу должен был догадаться, что вы на такого рода предметы станете смотреть с разумной точки зрения… В конце концов, мы люди светские. Лозунги, флаги, транспаранты — это все прекрасно для тех, кто шагает плечом к плечу в общем строю, но вождям-то хорошо известно, что политические кампании невозможны без серьезного финансового обеспечения. Перед тем как сделать решительный шаг, я об этом поговорил с Байером, и, должен сказать, он оказался человеком весьма трезво мыслящим. Он сразу понял, что, будучи связан пятью тысячами фунтов долга, я…

— Господи, неужели так много?

— Да-да, как это ни прискорбно. Конечно, далеко не все из этих обязательств в равной степени не терпят отлагательств… О чем это я? Ах да. Будучи связан пятью тысячами фунтов долга, я вряд ли мог оказать нашему общему делу серьезную помощь. Как вы сами прекрасно знаете, я жертва вульгарнейших по сути своей затруднений…

— И Байер согласился заплатить по некоторым из ваших счетов?

— Вы, как всегда, берете быка за рога, Уильям. В общем, да, можно сказать, что он мне намекнул, весьма прозрачно намекнул, что Москва не останется передо мной в долгу, если я с успехом выполню мое первое поручение. Я выполнил. И Байер первый признает, что с этой стороны ко мне претензий никаких. И что же дальше? А ничего. Конечно, я понимаю, что полностью возлагать вину на него одного было бы нелепо. И он сам, и машинистки, и все, кто у него там работает, порой вынуждены месяцами ждать обещанных денег. Но согласитесь, все равно досадно. И я не могу отделаться от мысли, что если бы он захотел надавить как следует где нужно и на кого нужно… А его, кажется, даже забавляет, когда я прихожу к нему и говорю, что едва наскребаю денег на то, чтобы как следует поесть… Вы в курсе, что я до сих пор не расплатился за ту поездку в Париж? Мне пришлось платить за проезд из собственного кармана; и естественнейшим образом рассчитывая на то, что уж дорожные-то расходы мне обязательно будут компенсированы, я поехал первым классом.

— Бедный Артур! — Мне стоило изрядного труда удержаться от смеха. — И что же вы теперь будете делать? Имеет смысл рассчитывать на то, что в конечном счете вам все-таки заплатят?

— Думаю, ни малейшего, — с мрачной миной сказал Артур.

— Послушайте, а давайте я вам ссужу хоть сколько-то. У меня есть десять марок.

— Нет, Уильям, благодарю вас. Я ценю ваш порыв, но брать у вас в долг — увольте. У меня такое чувство, что это подорвало бы нашу прекрасную дружбу. Нет, я подожду еще пару дней, а потом придется предпринять определенного рода шаги. А если и это не возымеет эффекта, я знаю, что мне делать дальше.

— Загадки, загадки.

На какой-то миг мне даже показалось: а не подумывает ли Артур свести счеты с жизнью? Однако сама мысль о том, что он попытается покончить жизнь самоубийством, была настолько нелепой, что я невольно улыбнулся.

— Да нет, надеюсь, что все у вас наладится, — сказал я, и мы стали прощаться.

— Я тоже, дорогой мой Уильям, я тоже искренне на это надеюсь, — Артур осторожно выглянул на лестницу. — И не забудьте передать от меня поклон божественной Шрёдер.

— В самом деле, Артур, почему бы вам в ближайшее же время к нам не заглянуть? Сто лет уже не бывали. Она без вас положительно чахнет.

— С превеликим удовольствием — как только разделаюсь со всеми этими напастями. Если, конечно, я с ними когда-нибудь разделаюсь, — Артур глубоко вздохнул. — Доброй ночи, дорогой мой мальчик. Храни вас Бог.

Глава восьмая

На следующий день, в четверг, я был занят уроками. В пятницу я несколько раз пытался прозвониться к Артуру на квартиру, но номер был неизменно занят. В субботу я уехал на выходные к друзьям в Гамбург и вернулся в Берлин только в понедельник, ближе к вечеру. В тот же вечер я снова набрал номер Артура, чтобы рассказать ему о поездке; ответа по-прежнему не было. Я звонил четыре раза с промежутками в полчаса, а потом запросил телефонистку. Она на официальном жаргоне объяснила мне, что «аппарат абонента более не используется».

Не то чтобы я очень этому удивился. При нынешнем состоянии Артуровых финансов вряд ли стоило ожидать, что он станет платить по телефонным счетам. И тем не менее, подумал я, он мог бы зайти ко мне или хотя бы передать весточку. Впрочем, и он тоже наверняка был сильно занят.

Прошло еще три дня. Такого, чтобы за целую неделю мы с ним ни разу не встретились или хотя бы не переговорили по телефону, мне даже и припомнить было нелегко. Артур мог заболеть. И чем чаще я об этом думал, тем больше крепла во мне уверенность, что его молчание объясняется именно этим. У него долги, и он очень переживает по этому поводу: вполне мог довести себя до нервного срыва. А я за все это время даже ни разу о нем не побеспокоился. Внезапно мной овладело острое чувство вины. Сегодня же после обеда, решил я, зайду и навещу его.

Шел я быстро, повинуясь не то какому-то смутному предчувствию, не то угрызениям совести, а потому добрался до Курбьештрассе в рекордные сроки: быстро взбежал по лестнице и, даже не успев перевести дыхания, нажал кнопку звонка. В конце концов, Артур уже не мальчик. Такая жизнь, как у него, сломает кого угодно, а у него слабое сердце. Новости могут оказаться более чем серьезными. Если, скажем, вдруг… ба, а это еще что такое? Я так спешил, что, скорее всего, просто ошибся этажом. На двери, у которой я стоял, не было таблички с именем: то была чужая дверь. Вот так всегда: стоит только дать волю нервам — и тут же начинают происходить совершенно нелепые, совершенно идиотские случайности. Мой первый импульс был бежать вверх или вниз по лестнице, я не был уверен, куда именно. Но ведь, в конце концов, я позвонил к людям в дверь. И будет лучше всего, если я дождусь, пока кто-нибудь не выйдет ко мне, так, чтобы я смог объясниться.

Я стал ждать; минуту, две, три. Дверь не открывалась. Судя по всему, никого не оказалось дома. Ну что ж, не придется строить из себя дурака.

Но тут я заметил еще кое-что. На обеих дверях видны были маленькие квадратики, более темные, чем остальное дерево. Не узнать в них следы, оставшиеся от снятых табличек с именем хозяина квартиры, было просто невозможно. Теперь я углядел даже крошечные отверстия на тех местах, где раньше были ввернуты шурупы.

Мной овладело нечто вроде паники. За полминуты я успел взбежать вверх по лестнице, до самого конца, а потом спуститься вниз, и тоже до упора; очень легко и быстро, как бегаешь порой в кошмарном сне. Двух табличек с фамилией Артура нигде не было видно. Впрочем, стоп: может быть, я вообще зашел не в тот дом. Случались со мной конфузы и почище этого. Я вышел на улицу взглянуть на номер над дверью. Нет, никакой ошибки не было.

Я понятия не имею, в какие тяжкие я пустился бы дальше, если бы в эту минуту не появилась консьержка. Она знала меня в лицо и кивнула — не слишком любезно. К Артуру ходили явно не самые приятные, с ее точки зрения, люди. А после визитов пристава о доме и вовсе, вне всякого сомнения, пошла дурная слава.

— Если вы ищете своего друга, — она как-то не по-хорошему старательно сделала особый акцент на последнем слове, — то вы опоздали. Он уехал.

— Уехал?

— Так точно. Два дня назад. Квартира сдается. А вы что, не знали?

Должно быть, мина смятения на моем лице была настолько комичной, что она — этак через губу — добавила:

— Вы не единственный, кого он не поставил об этом в известность. Тут таких уже с дюжину приходило. Что, денег вам остался должен?

— Куда он уехал?

— Вот уж не знаю, да и мне-то какое дело? Заходит сюда этот его повар, забирает почту. Вот у него и спросите.

— Не могу. Я не знаю, где он живет.

— Ну, тогда ничем не могу вам помочь, — сказала консьержка с каким-то злобным удовлетворением.

Должно быть, Артур редко давал ей на чай. — Почему бы вам не обратиться в полицию?

С этим заключительным аккордом она скрылась в своей кабинке и захлопнула дверь. Я медленно пошел вниз по улице, чувствуя внутри нечто вроде оцепенения.

Однако ответ на свой вопрос я получил довольно скоро. На следующее же утро пришло письмо с обратным адресом одной пражской гостиницы:

Дорогой мой Уильям!

Пожалуйста, не держите на меня зла. Я был вынужден уехать из Берлина крайне спешно и втайне, что само по себе никак не позволило мне с Вами снестись. Та маленькая операция, о которой я Вам говорил, оказалась, к сожалению, нимало не удачной, и доктор мне прописал немедленную перемену климата. И в самом деле, берлинская атмосфера сделалась в последнее время настолько нездоровой, и в особенности для людей моего склада, что останься я еще хотя бы на неделю — и мне почти наверняка не удалось бы избежать опасных осложнений.

Я продал свои лары и пенаты, а выручку по большей части вынужден был принести в жертву требованиям разнообразных моих приспешников. Впрочем, я не жалуюсь. Все они, за единственным исключением, служили мне верно, а что заработано честным трудом, то заработано. Что же касается этого единственного исключения, то я не желаю более осквернять своих уст его гнусным именем. Достаточно сказать, что он был и остается отъявленнейшим мерзавцем и вел себя соответственно.

Здешнюю жизнь я нахожу весьма приятной. Кухня вполне приличная; пусть она и не столь хороша, как в моем любимом и несравненном Париже, куда я и намереваюсь в следующую среду направить свои усталые стопы, но все же мною лучше всего того, что способен предложить этот варварский Берлин. Не приходится жаловаться и на отсутствие утех, связанных с прекрасным и жестоким полом. И я уже распускаю листики, я расцветаю под благостным воздействием удобств цивилизации. И до того, право слово, распустился, что в Париж, боюсь, прибуду едва ли не без всяких средств к существованию. Но это не важно. Мамона грехов человеческих, вне всякого сомнения, с готовностью примет меня в своем обиталище, и если не обеспечит меня на веки вечные, то по крайней мере даст возможность осмотреться и прикинуть, что к чему.

Пожалуйста, передайте мой самый — по-братски — горячий поклон нашему общему другу и прибавьте на словах, что по прибытии я непременно выполню все его многочисленные поручения.

Не задерживайтесь с ответом — порадуйте меня своим неподражаемым остроумием.

С чем и остаюсь, искренне Ваш

Артур.

Первым делом я — быть может, без должных на то оснований — разозлился. Мне пришлось признаться себе в том, что чувство, которое я испытывал к Артуру, было в значительной степени чувством собственника. Он был моим открытием, он должен был принадлежать мне безраздельно. Я был страшно обижен: как старая дева, от которой сбежала кошка. Нет, так все-таки нельзя, просто глупо с моей стороны. Артур — сам себе голова и совершенно не обязан отчитываться передо мной в своих поступках. Я, словно родитель, склонный потакать своему ненаглядному чаду, начал подводить под его поведение разумные доводы и, естественно, нашел таковые в избытке. Разве не было ему свойственно определенное благородство? Вынужденный жить в состоянии едва ли не круговой обороны, он тем не менее справлялся со всеми своими неприятностями исключительно в одиночку. Он старательно избегал вовлекать меня в возможные — ожидаемые в будущем — проблемы с властями. В конце концов, сказал он себе, я уеду из этой страны, но Уильяму-то придется остаться здесь и зарабатывать свой хлеб; я не имею права потакать своим личным чувствам за его счет. Я живо представил себе, как Артур в последний раз идет быстрым шагом по нашей улице: с потаенной болью бросает взгляд вверх, на окно моей комнаты: колеблется: печально бредет прочь. Кончилось все это тем, что я сел и написал ему письмо, милое и непринужденное; я не стал задавать вопросов, да и вообще, постарался избежать каких бы то ни было оговорок, способных одного из нас скомпрометировать. Фройляйн Шрёдер, которую новость об отъезде Артура весьма расстроила, добавила длинный постскриптум. Он не должен забывать о том, писала она, что есть в Берлине дом, где ему всегда будут рады.

Любопытство мое осталось, мягко говоря, неудовлетворенным. Логичнее всего было бы расспросить обо всем этом Отто, но — где его искать? Я решил для начала зайти к Ольге. Насколько мне было известно, Анни снимала там комнату.

В последний раз я видел Ольгу во время той самой вечеринки, в середине новогодней ночи; однако Артур, который время от времени между делом к ней заходил, достаточно много мне о ней рассказывал. Подобно большинству людей, умудрявшихся даже в тогдашние лихие времена как-то сводить концы с концами, она была дама на все руки. «Если не слишком деликатничать», — как любил говаривать Артур, она была сводней, торговала кокаином и занималась скупкой краденого; кроме того, она сдавала жилье внаем, стирала и под настроение замечательно вышивала. Артур показал мне однажды салфетку, которую она вышила ему в подарок на Рождество: это было настоящее произведение искусства.

Дом я отыскал без всякого труда и прошел через арку во внутренний дворик. Он был глубокий и узкий, как поставленный на попа гроб. Причем поставлен этот гроб был вверх ногами, поскольку чем выше был этаж, тем заметней выдавались навстречу друг другу фасады. На самом верху серый квадрат неба был схвачен решеткой из массивных деревянных балок, которые, перекрыв двор, выступали в роли распорок. Здесь же, внизу, куда даже в ясный летний полдень никак не доходили солнечные лучи, царил глубокий полумрак, как в горном ущелье. Три стороны двора глядели окнами; с четвертой высилась бесконечная глухая стена высотой около восьмидесяти футов, чья отштукатуренная поверхность вздулась пузырями и полопалась, оставив незаживающие, забитые печной сажей язвы. У подножия этого жутковатого обрыва стояла чудная маленькая будка — вероятнее всего, наружный нужник. Рядом с ней лежала сломанная тачка с одним колесом и висело отпечатанное типографским способом объявление, выцветшее до полной неудобочитаемости, с указанием часов, когда обитателям многочисленных здешних квартир разрешалось выбивать ковры.

На лестнице даже сейчас, в середине дня, было темным-темно. Спотыкаясь и считая этажи, я поднялся наверх и постучал, очень надеясь, что не ошибся дверью. Послышался шорох тапочек, звякнули ключи, и дверь приоткрылась, самую малость, насколько позволяла накинутая цепочка.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Уильям, — сказал я.

Имя не произвело ровным счетом никакого впечатления. Дверь задумчиво дрогнула и начала закрываться.

— Друг Артура, — торопливо добавил я, пытаясь сделать так, чтобы мой голос вызывал доверие. Собеседницы своей я не видел совершенно: в квартире было хоть глаз коли. Такое впечатление, что говоришь в исповедальне со священником.

— Погодите минутку, — сказал голос.

Дверь закрылась, и тапочки заширкали куда-то прочь. Потом, судя по звуку шагов, вышел кто-то другой. Дверь снова отворилась, и в узкой прихожей зажегся свет. На пороге стояла Ольга, собственной персоной. Ее могучее тело было завернуто в кричаще яркое кимоно, и она носила его с достоинством жрицы, облаченной в ритуальные одежды. Я совершенно забыл, какая же она в действительности огромная.

— Ну? — сказала она. — Вам чего?

Она меня не узнала. И имела все основания принять меня за сыщика. Тон у нее был агрессивный и резкий; ни малейшего следа неуверенности или испуга. Своих врагов она привыкла встречать в полной боевой готовности, сколько бы их ни оказалось. Взгляд ее холодных голубых глаз, неусыпно бдительных, как у тигрицы, скользнул поверх моего плеча в сумеречный колодец лестницы. Она проверяла, нет ли за моей спиной кого-то еще.

— Могу я поговорить с фройляйн Анни, — вежливо спросил я.

— Нет. Она занята.

Тем не менее мой английский акцент несколько ее успокоил; она коротко добавила: «Заходите», повернулась и пошла в гостиную — с полным ко мне безразличием, из чего я сделал вывод: наружную дверь мне придется закрыть самому. Так я — смиренно — и сделал и двинулся за ней следом.

На столе в гостиной стоял Отто в одной рубашке и возился с переделанной газолиновой горелкой.

— Ба, да это же Вилли! — воскликнул он, спрыгнул со стола и так огрел меня по плечу, что чуть не сшиб с ног.

Мы обменялись рукопожатием. Ольга опустилась на стул, лицом ко мне, неспешно и с этаким зловещим достоинством, как предсказательница судеб. На вздувшихся ее запястьях нестройно звякнули браслеты. Меня вдруг заинтересовал ее возраст; может статься, ей всего-то лет тридцать пять, не больше: на одутловатом, лоснящемся лице нет ни единой морщинки. Не то чтобы мне хотелось делиться с ней всем тем, что придется сказать Отто, но, судя по всему, двигаться с места до тех пор, пока я не уйду, она не собиралась. Ее голубые кукольные глаза не мигая бесстыднейшим образом уставились в мои:

— А раньше я нигде не могла вас видеть?

— В этой самой комнате, — сказал я, — сильно пьяным.

— Так-так, — ее грудь заколыхалась в полной тишине. Она смеялась.

Выдержав долгую паузу, я спросил Отто:

— Вы видели Артура до того, как он уехал?

Да, Анни и Отто оба видели его, хотя, похоже, по чистой случайности. Они заглянули к нему в воскресенье после обеда: Артур как раз укладывал чемоданы. Сплошные телефонные звонки и беготня туда-сюда. Потом объявился Шмидт. Они с Артуром ушли в спальню о чем-то переговорить, и вскоре до Анни с Отто донеслись их громкие и злые голоса. Из спальни вышел Шмидт, за ним следом — Артур, он был в ярости, но в ярости бессильной. Отто так и не смог окончательно разобраться, в чем, собственно, было дело, но речь шла о бароне и о каких-то деньгах. Артур вышел из себя из-за того, что Шмидт что-то такое сказал барону; Шмидт же то поливал его презрением, то принимался оскорблять. Артур крикнул ему: «С вашей стороны это не только чернейшая неблагодарность, это еще и чистой воды предательство!» Эту фразу Отто запомнил совершенно точно. Она, судя по всему, произвела на него особенное впечатление; возможно, в силу того что в его представлении слово «предательство» имело четко выраженный политический привкус. В общем, он принял как данность, что Шмидт каким-то образом предал коммунистическую партию. «В первый же раз, как я его увидел, я сказал Анни: „Не удивлюсь, если его послали шпионить за Артуром. И еще эта его огромная раздутая башка — просто вылитый наци“».

То, что за этим последовало, лишний раз утвердило Отто в его мнении. Шмидт уже совсем было собрался уходить, но потом обернулся и сказал Артуру: «Ладно, я ухожу. Оставляю вас на милость ваших распрекрасных дружков-коммунистов. А вот когда они вытянут из вас все до последнего пфеннига…»

Далее он не договорил. Потому что Отто, который был сильно озадачен всем этим разговором и услышал наконец хоть что-то внятное, на что можно было всерьез обидеться, выволок Шмидта из квартиры за шиворот и, от души отвесив ему пинка под зад, спустил с лестницы. На пинке Отто остановился особо, с любовью и гордостью. Это был один из лучших пинков за всю его жизнь, пинок вдохновенный, рассчитанный и исполненный превыше всяких похвал. Он очень старался, чтобы я понял, куда и каким образом пришелся удар. Он заставил меня встать и слегка дотронулся большим пальцем ноги до моей ягодицы. Я понимал, какого труда ему стоит сдержаться и не повторить свой подвиг, а потому чувствовал себя не очень уютно.

— Честное слово, Вилли, ты бы слышал, как он грохнулся! Трах! Бах! Бабах! Он, наверное, с минуту не мог понять, где он и что с ним случилось. А потом разревелся, ну прямо как ребенок. Я над ним смеялся до полного изнеможения, так что меня можно было с лестницы столкнуть одним пальцем.

И Отто стал смеяться, как смеялся в тот день. Смех его шел от души, и не было в нем ни на грош жестокости или злобы. К побитому Шмидту он не испытывал никаких неприязненных чувств.

Я спросил, не было ли с тех пор о нем слышно чего-нибудь еще. Отто не знал. Шмидт поднялся на ноги медленно и с явным трудом, пробормотал сквозь слезы какую-то невнятную угрозу и пошел, прихрамывая, вниз по лестнице. А Артур, который все это время держался на почтительном расстоянии, с сомнением покачал головой и принялся журить Отто: «Знаете, вам, наверное, не следовало этого делать».

— У Артура слишком доброе сердце, — прибавил Отто, добравшись до окончания своей истории. — Он верит всем на свете. И какая, спрашивается, ему за это благодарность? Никакой. Вечно его надувают и предают.

Чем ответить на это последнее замечание, я так и не нашелся. И сказал, что мне пора идти.

Ольгу что-то во мне откровенно забавляло. Бюст ее тихо подрагивал. Когда мы вышли в прихожую, она вдруг ни с того ни с сего ущипнула меня за щеку, неторопливо и крепко, как будто срывала с дерева сливу.

— Экий ты славный парнишка, — грубовато хохотнула она. — Давай-ка заходи сюда как-нибудь вечерком. Я тебя кой-чему научу, о чем ты и понятия не имеешь.

— Надо тебе и правда как-нибудь попробовать с Ольгой, Вилли, — совершенно серьезно посоветовал Отто. — Оно того стоит.

— Не сомневаюсь, — вежливо ответил я и поспешил вниз по лестнице.

Несколькими днями позже мы договорились встретиться с Фрицем Венделем в «Тройке». Я пришел порядком раньше намеченного срока, сел у стойки и обнаружил на соседнем табурете барона.

— Привет, Куно!

— Добрый вечер.

Он чопорно склонил голову с гладко зализанными волосами. К моему удивлению, он будто бы и вовсе был не рад меня видеть. Скорее наоборот. Его монокль отблескивал с убийственно враждебной вежливостью; свободный глаз уклончиво блуждал.

— Сто лет вас не видел, — радостно сказал я, пытаясь сделать вид, что невиннейшим образом не заметил этой его манеры.

Его взгляд прошелся по залу; он откровенно взывал о помощи, но на его зов никто так и не откликнулся. В заведении в столь ранний час было практически пусто. Бармен ненавязчиво двинулся в нашу сторону.

— Выпьете чего-нибудь? — спросил я. Мое общество явно его не радовало, и это начинало меня занимать.

— Э — нет, спасибо, ничего. Видите ли, мне уже пора.

— Как, герр барон, вы нас покидаете — так скоро? — учтиво вставил бармен; сам того не желая, он поставил барона в еще более неловкое положение. — Но вы же пробыли у нас всего минут пять, не больше.

— С вами, часом, не связывался Артур Норрис? — Во власти преднамеренного злого умысла, я даже и не думал обращать внимание на его попытку встать с табурета. А если я слегка не отодвинусь, встать у него не получится.

При звуке этого имени Куно аж вздрогнул:

— Нет. — Тон у него был ледяной. — Ничего о нем не слышал.

— Вы знаете, он сейчас в Париже.

— В самом деле?

— Ну что ж, — сердечнейшим образом сказал я, — не смею вас больше задерживать. — И протянул ему руку. Он едва до нее дотронулся.

— До свидания.

Вырвавшись наконец на свободу, он пулей метнулся к двери: как из чумного барака, ни дать ни взять. Бармен, сдержанно улыбнувшись, собрал монеты и высыпал их в кассу. Не в первый раз он видел, как осаживают попрошаек.

А на мою долю осталась очередная загадка.

Подобно длинному поезду, который останавливается на каждом вшивом полустанке, зима понемногу катилась к концу. Каждую неделю выходили новые чрезвычайные законы.[27] Брюннинг[28] голосом усталого епископа продолжал отдавать приказы лавочникам, но никто его не слушал. «Это фашизм», — жаловались социал-демократы. «Он слабак, — говорила Хелен Пратт. — А этим свиньям нужен настоящий мужчина с волосатой грудью». Был обнаружен Гессенский документ, но по большому счету ни на кого не произвел впечатления. Слишком много скандалов, и этот был уже лишним. Публика устала и объелась сюрпризами до полного несварения желудка. Поговаривали, что к Рождеству наци будут у власти; но Рождество настало, а наци к власти так и не пришли. Артур прислал мне к празднику поздравления на открытке с Эйфелевой башней.

Берлин жил в состоянии гражданской войны. Ненависть вспыхивала внезапно, без предупреждения, из ничего; на уличных перекрестках, в ресторанах, синематографах, дансинг-холлах, плавательных бассейнах; в полночь, после завтрака, посреди бела дня. Выхватывались ножи, в ход шли кастеты, пивные кружки, ножки от стульев и дубинки с залитым внутрь свинцом; пули царапали плакаты на афишных тумбах, рикошетили от жестяных крыш общественных уборных. Посреди людной улицы на человека могли напасть, порвать на нем одежду, избить и оставить его, истекающего кровью, лежать на тротуаре; пятнадцать секунд — и все кончено, и нападавшие скрылись. Отто получил удар бритвой через глазницу наискосок в драке на базарчике возле Кёперникерштрассе. Врач наложил три шва, и ему пришлось провести в клинике целую неделю. Газеты полнились снимками с похорон святых мучеников: нацистов, рейхсбанновцев,[29] коммунистов. Мои ученики глядели на них и качали головами, извинялись передо мной за то, что творится в Германии. «Боже, боже мой, — говорили они, — какой ужас! Так не может больше продолжаться».

Репортеры, специализирующиеся на убийствах, и авторы джазовых песенок безнадежно девальвировали немецкий язык. Словарь газетной брани (предатель, лакей Версаля, свинья и убийца, марксистский жулик, гитлеровская зараза, красная чума) стал напоминать — из-за частотности употребления — те общеобязательные формы вежливости, которые в ходу у китайцев. Слово Liebe, воспарив над языком Гёте, не стоило теперь и поцелуя шлюхи. Весна, луна, юность, розы, девушка, милый, сердце, май — этой обесцененной до последнего предела монетой торговали теперь сочинители бесчисленных танго, вальсов и фокстротов, те, кто всегда готов был предложить вам выход — к счастью, сугубо частному. Найди себе славную крошку, советовали они, и позабудь о кризисе, не обращай внимания на безработных. Лети, тянули они за рукав, лети на Гавайи, в Неаполь, в Никогда-На-Свете-Вену. Хугенберг,[30] который стоял за «УФА»,[31] подавал публике национализм на любые вкусы. Он выпускал на экраны эпические батальные полотна, фарсы из солдатской жизни и оперетты, где веселые проделки военной аристократии начала века были переодеты по вкусу 1932 года. На него работали великолепные режиссеры и операторы, которым приходилось цинически пускать весь свой талант на то, чтоб показать, как прекрасны цепочки пузырьков в шампанском и как играет на шелке яркий свет ламп.

И каждое утро во всем этом огромном, сыром, безотрадном городе и в притулившихся к нему по окраинам колониях сколоченных из ящиков лачуг просыпались молодые люди, просыпались, чтобы хоть как-то скоротать еще один пустой, без смысла и без работы день; они отправлялись торговать шнурками, попрошайничать, играть в шашки в зале биржи труда, околачиваться возле общественных уборных, открывать дверцы авто, ворочать на рынках клети с товарами, сплетничать, слоняться по улицам, воровать, подслушивать, о чем говорят на бегах маклеры, докуривать на двоих подобранные в канавах бычки, петь народные песни во дворах и в вагонах подземки на перегонах между станциями. После Нового года выпал снег, но не лег; о заработке на расчистке улиц можно было забыть. Лавочники вызванивали каждую монету о прилавок, опасаясь фальшивомонетчиков. Астролог фройляйн Шрёдер предсказывала конец света. «Послушай, — говорил мне Фриц Вендель между двумя глотками коктейля в баре отеля „Эдем“, — мне плевать, если эта страна ударится в коммунизм. Тогда, по крайней мере, нам придется ампутировать все лишние идеи. Ну и хрен бы с ними, а?»

В начале марта стали появляться агитационные плакаты к президентским выборам. Готическая вязь под портретом Гинденбурга откровенно взывала к религиозным чувствам: «Он был верен вам; сохраните и вы в Него веру». Нацисты умудрились выдумать формулу, которая разом и отсылала к этой достопочтенной иконе, и позволяла избежать обвинения в святотатстве: «Уважьте Гинденбурга; голосуйте за Гитлера».[32] Отто и его товарищи, вооружившись ведерками с краской и кистями, каждую ночь отправлялись в опасные экспедиции. Они взбирались по отвесным стенам, карабкались по крышам, пробирались в заколоченные досками проемы, стараясь при этом не попасться на глаза полиции и патрулям СА.[33] А на следующее утро прохожие лицезрели в каком-нибудь видном и совершенно, казалось бы, недоступном месте бесстыднейшим образом намалеванное имя Тельмана. Отто снабдил меня пачкой маленьких листовок с клейкой оборотной стороной: «Голосуйте за Тельмана, кандидата рабочих». Я носил их в кармане и, если меня никто не видел, наклеивал на двери и витрины магазинов.

Брюннинг говорил на митинге во Дворце спорта. Мы должны голосовать за Гинденбурга, сказал он нам, и тем спасти Германию. Он делал резкие увещевательные жесты; в свете юпитеров отчаянно сверкали его очки. Б голосе у него дрожала сухая академическая страстность. «Инфляция», — пугал он, и аудиторию бросало в дрожь. «Танненберг»,[34] — напоминал он благоговейно: засим следовали продолжительные аплодисменты.

Байер говорил в парке, в самый снегопад, с крыши фургона; крошечная фигурка с непокрытой головой жестикулирует над огромным волнующимся морем лиц и знамен. За ним возвышался холодный фасад Замка; и, в линию вдоль каменной балюстрады, ряд за рядом молчаливых вооруженных полицейских. «Посмотрите на них, — кричал Байер. — Вот бедолаги! Как только не стыдно заставлять их часами стоять на улице в такую погоду. Впрочем, о чем это я; на них ведь прекрасные теплые шинели, нарочно, чтобы они не мерзли. Кто снабдил их этими шинелями? Мы. Разве не мило с нашей стороны? А кто снабдит теплыми пальто нас самих? Задайте мне вопрос полегче».

— Итак, у нашего старого друга опять прошел все тот же фокус,[35] — сказала Хелен Пратт. — Я так и знала. Поспорила на него с этими бедными дурачками в конторе и выиграла десять марок.

Была первая среда после выборов, и мы стояли на платформе на вокзале Цоо. Хелен пришла проводить меня на поезд, я ехал в Англию.

— Да, кстати, — сказала она, — а что стало с тем странным типом, которого ты как-то вечером приволок с собой? Моррис, так кажется?

— Норрис… я не знаю. Сто лет о нем не слышал.

Странно, что она о нем спросила, потому что буквально минуту назад я и сам подумал об Артуре. Он всегда ассоциировался для меня именно с этой станцией. Скоро минет шесть месяцев, как он уехал, а было все как будто на прошлой неделе. Как только доберусь до Лондона, решил я, напишу ему длинное письмо.

Глава девятая

Однако написать я ему так и не написал. Не знаю даже почему. Настроение было ленивое, а погода вдруг переменилась, и стало тепло. Я часто думал об Артуре; настолько часто, что переписка и в самом деле казалась лишней. Было такое впечатление, словно мы с ним состоим в телепатической связи. А потом я и вовсе уехал на четыре месяца за город и слишком поздно спохватился, что открытку с адресом оставил в Лондоне, в каком-нибудь ящике стола. Впрочем, это все равно не имело особого значения. Вероятнее всего, к этому времени он уже лет сто как успел уехать из Парижа. Если не загремел в тюрьму.

В начале октября я вернулся в Берлин. Старая добрая Тауэнцинштрассе ничуть не изменилась. Из окошка такси, по дороге с вокзала, я заметил нескольких нацистов в униформе СА: запрет отменили.[36] Они деревянной походкой вышагивали вдоль по улицам, и пожилые мужчины в штатском восторженно их приветствовали. Еще несколько штурмовиков стояли на углах, погрохатывая коробками для сбора пожертвований.

Я взобрался по знакомой лестнице. И прежде чем успел нажать звонок, навстречу мне, распахнув объятия, выбежала фройляйн Шрёдер. Должно быть, видела из окна, как я подъехал к дому.

— Герр Брэдшоу! Герр Брэдшоу! Герр Брэдшоу! Ну наконец-то вы к нам вернулись! Честное слово, дайте-ка я вас обниму! До чего приятно вас видеть! А как вы за это время изменились.

— А как у вас здесь шли дела, фройляйн Шрёдер?

— Ну… в общем-то, жаловаться не приходится. Вот летом было совсем туго. А теперь… Ну входите же скорее, герр Брэдшоу, у меня для вас сюрприз.

Она с ликующим видом провела меня за собой через прихожую и театральным жестом распахнула дверь в гостиную.

— Артур!

— Мой дорогой Уильям, добро пожаловать в Германию!

— Я и понятия не имел…

— Герр Брэдшоу, а я вам говорю, что вы выросли!

— Что ж… что ж… снова как в старые добрые времена. Берлин стал похож на самого себя. Мне кажется, стоит пройти ко мне в комнату и выпить по маленькой в честь возвращения герра Брэдшоу. Надеюсь, вы тоже составите нам компанию, фройляйн Шрёдер?

— Ах… как это мило с вашей стороны, герр Норрис, право слово.

— Только после вас.

— Нет уж, прошу.

— Что вы, что вы, как можно.

И прежде чем эта парочка все-таки минула дверь, было еще немало вежливых протестов и поклонов. Судя по всему, близкое знакомство никак не сказалось на их манере общения. Артур был все так же галантен, а фройляйн Шрёдер — все так же кокетлива.

Большой, выходящей окнами на улицу спальни было не узнать. Артур передвинул кровать в ближайший к окну угол, а диван — ближе к печке. Пахнущие пылью горшки с папоротниками исчезли, как и бесчисленные вязаные крючком салфетки на туалетном столике и металлические собачки на книжном шкафу. Не было видно и трех ярких фотохромных картинок с купающимися нимфами; на их месте висели те самые три офорта, которые я привык видеть в гостиной у Артура. А умывальник отныне скрылся за изящной лаковой японской ширмой, которая когда-то стояла в коридоре квартиры на Курбьештрассе.

— Те обломки, — Артур проследил за направлением моего взгляда, — которые мне, по счастью, удалось спасти после кораблекрушения.

— А теперь, герр Брэдшоу, — вставила фройляйн Шрёдер, — скажите мне, только, чур, как на духу. Герр Норрис утверждает, что нимфы, которые у меня здесь висели, были уродливые. А мне они всегда казались очень даже миленькими. Конечно, я понимаю, многие сейчас сочли бы их старомодными.

— Я бы не стал утверждать, что они уродливы, — дипломатично ответил я. — Но это ведь так славно, если время от времени человек меняет обстановку, разве не так?

— Перемены — лучшая приправа к жизни, — промурлыкал Артур, доставая из буфета рюмки. Внутри, как я успел заметить, выстроился в ряд почетный караул бутылок. — Чего вам предложить, Уильям, — кюммеля или бенедиктина? Фройляйн Шрёдер, насколько мне известно, предпочитает шерри-бренди.

Теперь, когда я мог как следует разглядеть их при ярком дневном свете, мне сразу бросился в глаза довольно резкий контраст. Мне показалось, что фройляйн Шрёдер сильно состарилась; ни дать ни взять настоящая старуха. От постоянных забот ее лицо стало сплошь морщины и мешки под глазами; кожа, несмотря на толстый слой румян и пудры, отдавала нездоровым желтоватым оттенком. Питалась она в последнее время явно не самым лучшим образом. Артур, в противоположность ей, определенно стал выглядеть моложе. Он пополнел лицом и был свеж, как розовый бутон; свежевыбритый, наманикюренный и спрыснутый духами. На нем был шикарный, с иголочки, коричневый костюм и крупный перстень с бирюзой, которого я у него раньше не видел. Парик тоже был новый и с явной претензией на роскошь: сплошь блестящие волнистые локоны, которые на височках вились с пышностью едва ли не тропической. И вообще во всем его облике был какой-то особенный, почти богемный шарм. Его можно было бы принять за популярного актера или за богатого скрипача.

— Давно вернулись? — поинтересовался я.

— Дайте подумать… да наверное, уже месяца два… боже, как летит время! Право слово, не сердитесь на меня за то, что я такой дрянной корреспондент. Я был страшно занят, а у фройляйн Шрёдер не нашлось вашего точного лондонского адреса.

— Боюсь, что мы оба с вами не большие любители писать письма.

— Не потому, что мне этого не хотелось, дорогой мой мальчик. Вы уж поверьте. Не проходило дня, чтоб я о вас не вспомнил. И в самом деле — такая радость, что вы теперь снова с нами. Как будто камень с души упал — теперь я смогу спать спокойно.

Последняя фраза прозвучала довольно-таки зловеще. Он что, опять на мели? Оставалось только надеяться, что фройляйн Шрёдер никоим образом по его вине не пострадает. Она сидела на диване с рюмочкой в руке, сияла и впитывала каждое слово; ножки у нее были такие короткие, что черные бархатные туфельки зависли в дюйме от ковра.

— Вы только взгляните, герр Брэдшоу, — она выгнула в мою сторону запястье, — что герр Норрис подарил мне на день рождения. Я так растрогалась, что, хотите верьте, хотите нет, просто расплакалась, и все.

Речь шла об изящном золотом браслете стоимостью по меньшей мере марок в пятьдесят. Я был не на шутку тронут:

— Как мило с вашей стороны, Артур!

Он покраснел. Он сконфузился:

— Маленький знак внимания, не более того. Я просто передать вам не могу, каким утешением стала для меня фройляйн Шрёдер. Я бы с удовольствием нанял ее на работу: в качестве постоянного секретаря.

— Ой, герр Норрис, что вы такое говорите!

— Уверяю вас, фройляйн Шрёдер, я совершенно серьезно.

— Теперь видите, герр Брэдшоу, как он издевается над бедной старой женщиной?

Она была уже слегка пьяна. Когда Артур налил ей еще рюмочку шерри, она плеснула себе на платье. А как только суматоха, вызванная этим маленьким досадным происшествием, улеглась, он сказал, что ему пора:

— Как ни жаль, но я вынужден вас покинуть. Даже в такой знаменательный день… долг превыше всего. Да, надеюсь нынче вечером увидеться с вами, Уильям. Может быть, поужинаем где-нибудь вместе? Как вам, неплохая мысль, а?

— Просто замечательная.

— Ну, тогда я говорю вам au revoir до восьми часов вечера.

Я отправился распаковывать чемоданы, и следом за мной ко мне в комнату пришла фройляйн Шрёдер и не допускающим возражений тоном заявила, что станет мне помогать. Она была все еще пьяненькая и постоянно совала вещи не туда, куда следовало: рубашки — в ящик письменного стола, книжки с носками — в сервант. И безостановочно пела Артуру осанну:

— Его как будто сам Господь ко мне послал. Я даже перестала в срок платить аренду, чего со мной не случалось со времен инфляции. Жена консьержа несколько раз ко мне поднималась специально, чтобы об этом поговорить. «Фройляйн Шрёдер, — она мне говорит, — мы хорошо вас знаем и вовсе не хотим с вами ссориться. Но нам всем надо как-то жить». Право слово, несколько раз по вечерам я до такого доходила, что почти уже решилась пойти на кухню и сунуть голову в духовку. И тут появляется герр Норрис. Я думала, он просто пришел меня проведать, как раньше. А он возьми и спроси: «Сколько вы берете за ту спальню, что окнами на улицу?» Я так и обмерла. «Пятьдесят», — говорю. Про больше-то я даже и заикнуться боялась, такие настали времена. И тряслась вся, как осиновый лист, лишь бы только он не решил, что это слишком дорого. И что, вы думаете, он мне на это ответил? «Фройляйн Шрёдер, — говорит, — мне бы и в голову не пришло заплатить вам меньше шестидесяти. Это был бы чистой воды грабеж». Клянусь вам, герр Брэдшоу, я готова была руки ему целовать.

В глазах у фройляйн Шрёдер стояли слезы. Я начал бояться, что с минуты на минуту она совсем расклеится.

— И он исправно вам платит?

— Как часы, герр Брэдшоу. Прямо как вы сами, ни больше ни меньше. Я таких щепетильных людей вообще не встречала. Да, вы знаете, он даже не позволяет мне расплачиваться с молочником в конце месяца. Только каждую неделю. «Не выношу мысли, что я кому-то должен хотя бы пфенниг» — так он говорит… Побольше бы таких людей, вот была бы жизнь.

Вечером я предложил поужинать в обычном ресторане, но Артур, к моему удивлению, отказался:

— Дорогой мой мальчик, но ведь там так шумно. Только представлю себе, что нужно будет целый вечер слушать джаз, и весь уже на нервах. Что же касается кухни, то даже и в этом некультурном городе трудно будет сыскать что-нибудь более мерзкое. Давайте пойдем в «Монмартр».

— Но, дорогой Артур, там жуткая дороговизна.

— Не важно. Не важно. Жизнь коротка, и нельзя же вечно экономить каждый грош. Я вас приглашаю. Давайте на несколько часов забудем о тяготах этого жестокого мира и будем просто наслаждаться жизнью.

— Очень мило с вашей стороны.

В «Монмартре» Артур заказал шампанское:

— Событие у нас сегодня настолько особенное, настолько важное, что мы, как мне кажется, имеем полное право слегка ослабить пояса наших революционных власяниц.

Я рассмеялся:

— А дела у вас, кажется, и впрямь пошли на лад.

Артур осторожно прихватил большим и указательным пальцем кожу на подбородке:

— Что ж, Уильям, пожаловаться не могу. В настоящий момент. Не могу. Но у меня такое впечатление, что где-то впереди маячат рифы.

— По-прежнему импорт и экспорт.

— Не совсем… Нет, пожалуй… Хотя в определенном смысле да, импорт и экспорт.

— Вы были в Париже — все это время?

— Более или менее. То там, то сям.

— И чем вы там занимались?

Артур беспокойно оглядел залу маленького роскошного ресторанчика и очаровательнейшим образом улыбнулся:

— Так сказать, наводящий вопрос, да, Уильям?

— Вы работали на Байера?

— Э — отчасти. Да.

Взгляд у Артура стал отсутствующим. Он явно пытался уйти от темы.

— А с тех пор как вернулись в Берлин, вы с ним виделись?

— Конечно, — он вдруг посмотрел на меня с нескрываемой подозрительностью. — А почему вы спрашиваете?

— Ну, не знаю. Когда мы виделись с вами в последний раз, вы как-то не очень рвались с ним общаться, разве не так?

— Мы с Байером в прекрасных отношениях, — с пафосом произнес Артур, потом помолчал и добавил: — Вы ведь никому не рассказывали о том, что я с ним поссорился, не так ли?

— Да нет, Артур, конечно же нет. А кому я, по-вашему, мог об этом рассказать?

У Артура явно полегчало на душе:

— Вы уж извините меня, Уильям. Мне следовало бы лучше помнить о том, что я всегда могу положиться на вашу осмотрительность, достойную всяческого восхищения. Однако, видите ли, если по какой-то случайности здесь начнут ходить слухи о том, что между мной и Байером пробежала кошка, я окажусь в более чем нелепой ситуации, вы меня понимаете?

Я рассмеялся:

— Нет, Артур. Я ровным счетом ничего не понимаю.

Артур с улыбкой поднял бокал:

— Не торопите меня, Уильям, хорошо? Вы же знаете, мне всегда нравилось, чтобы у меня была какая-нибудь маленькая тайна. И, честное слово, придет такое время, когда я смогу дать вам самое исчерпывающее объяснение.

— Или выдумать таковое.

— Xa-xa. Ха-ха. Что ж, вижу-вижу, вы безжалостны, как всегда… кстати, о безжалостности: я только что вспомнил. У меня в десять назначена встреча с Анни. Опрометчиво с моей стороны, однако… так что, может быть, примемся за ужин всерьез?

— Ну конечно. Ее нельзя заставлять ждать.

За ужином Артур расспрашивал меня о Лондоне. О городах Берлине и Париже тактично не было сказано ни слова.

С появлением Артура распорядок жизни фройляйн Шрёдер претерпел видимые изменения. Поскольку каждое утро он непременно начинал с горячей ванны, ей, чтобы включить маленький допотопный бойлер, приходилось вставать на час раньше. Она не жаловалась. Более того, Артур, по всей видимости, пуще прежнего вырос в ее глазах из-за того, что причинял ей такого рода бытовые неудобства.

— Он такой особенный человек, герр Брэдшоу. Прямо-таки не джентльмен, а вылитая леди. Все у него в комнате должно быть строго на своих местах, и если что-нибудь не так, он мне такое устраивает. Но, знаете, должна вам сказать, это одно удовольствие, когда ухаживаешь за человеком, который так следит за своими вещами. Вы бы видели, какие у него есть сорочки, а какие галстуки. Просто мечта! А какое у него нижнее белье! Шелковое! Я ему как-то раз и говорю: «Герр Норрис, эти ваши комбинашки скорее мне бы подошли, для мужчины-то они слишком тонкие». Это я, конечно, просто в шутку так сказала. Герр Норрис любит, когда с ним шутят. Он выписывает, знаете ли, четыре ежедневные газеты, не считая иллюстрированных еженедельников, и не дай мне бог выбросить хотя бы одну. Их нужно укладывать по порядку, по дням, если хотите знать, на комоде. Меня такое иногда зло берет, как подумаю, сколько они там пыли собирают. А еще каждый день, перед тем как уйти, герр Норрис дает мне длиннющий такой список, вот как отсюда и до той двери, что я кому должна сказать и передать, если они позвонят или зайдут к нам. И я должна запоминать все эти фамилии и кого он желает видеть, а кого не желает. Звонок у нас теперь просто не умолкает, и все несут телеграммы герру Норрису, и письма с экспресс-доставкой, и авиапочту, и бог знает что еще. А в последние две недели совсем как с ума посходили. Если хотите знать мое мнение, мне кажется, что его слабое место — это женщины.

— С чего вы это взяли, фройляйн Шрёдер?

— А с того, что я давно заметила: герру Норрису все время шлют телеграммы из Парижа. Я их поначалу все вскрывала, думала, а вдруг там что важное, что герру Норрису нужно срочно знать. Но я над ними голову сломала и так ничего и не поняла. Шлет их какая-то женщина по имени Марго. И такие, знаете, попадаются нежные. «Крепко тебя обнимаю», или: «В прошлый раз ты забыл меня поцеловать». Знаете, у меня бы ни в жисть не хватило смелости такое написать в телеграмме; вы только представьте, как телеграфист на почте будет этакое читать! Эти француженки, они, наверное, совсем уже всякий стыд потеряли. Поверьте моему опыту, если женщина выставляет свои чувства напоказ, грош ей цена… А кроме того, она иногда такую чушь пишет.

— Какую «такую чушь»?

— Ну, я и половины не запомнила. Какая-то полная мура насчет чая, и чайников, и хлеба, и масла, и пирожных.

— И впрямь довольно странно.

— И не говорите, герр Брэдшоу. Страннее не бывает… И знаете, что я обо всем этом думаю?

Фройляйн Шрёдер понизила голос до шепота и покосилась на дверь; не иначе, научилась от Артура:

— Мне кажется, это такой тайный язык. Понимаете? У каждого слова есть какой-то другой смысл.

— Шифр?

— Вот-вот. Точно.

Фройляйн Шрёдер многозначительно кивнула головой.

— Но зачем женщине слать герру Норрису шифрованные телеграммы, а, как вам кажется? По-моему, смысла никакого.

Моя наивность вызвала у фройляйн Шрёдер снисходительную улыбку:

— Ах, герр Брэдшоу, уж такой вы умный, такой ученый, а ничего-то вы в жизни не понимаете. Чтобы в этаких делах разобраться, нужна старуха, вот вроде меня. Ясно же, как божий день: эта Марго, как она себя называет (не думаю, что это ее настоящее имя), наверняка ждет ребенка.

— И вы думаете, что герр Норрис…

Фройляйн Шрёдер отчаянно закивала головой:

— Яснее ясного.

— Ну, знаете, должен вам сказать, я не думаю, чтобы…

— Можете смеяться сколько вам угодно, герр Брэдшоу, но помяните мое слово, в конечном счете я окажусь права. Б конце концов, герр Норрис у нас еще мужчина хоть куда. Случалось мне знавать господ, которые по возрасту годились бы ему в отцы, а нате вам, заводили семьи. И к тому же: вы можете придумать какой-нибудь другой резон, чтобы она ему слала вот эдакие телеграммы?

— Нет, не могу.

— Вот видите! — торжествующе воскликнула фройляйн Шрёдер. — Не можете. И я не могу.

Каждое утро фройляйн Шрёдер этаким маленьким паровозиком проносилась, шаркая тапочками, по квартире с криком:

— Герр Норрис! Герр Норрис! Ваша ванна готова! Скорее, скорее, а то бойлер взорвется!

— О боже мой! — раздавалось ответное — по-английски — восклицание Артура. — Погодите, дайте только надену паричок.

Он боялся заходить в ванную, пока не откроют кран и тем самым вероятность взрыва не сойдет на нет. А потому фройляйн Шрёдер героически бросалась вперед и, отвернувшись и обмотав полотенцем руку, поворачивала кран с горячей водой. Если до взрыва и впрямь оставалось рукой подать, то из крана вырывалась струя пара и раздавался громоподобный звук перекипающей воды. Артур, с нервической, похожей на страдальческую львиную морду гримаской, стоял в дверном проеме и наблюдал за мучениями фройляйн Шрёдер, готовый в любой момент дать деру.

После ванны приходил мальчик, ученик из парикмахерской на углу: хозяин присылал его к нам каждое утро, чтобы побрить мистера Норриса и привести в порядок его парик.

— Даже и в самой дикой азиатской глуши, — сказал мне однажды Артур, — я никогда не брился сам, если этого хоть как-то можно было избежать. Бритье — одна из тех унизительных и мерзких операций, которые способны испортить человеку настроение на весь оставшийся день.

Как только цирюльник выходил за порог, Артур звал меня:

— Заходите, мальчик мой, на меня уже можно смотреть. Заходите и поговорите со мной, пока я буду пудрить нос.

В тонком розово-голубом халате, усевшись перед трельяжем, Артур раскрывал передо мной маленькие тайны своего туалета, к которому он подходил с удивительной дотошностью. Мы были знакомы не первый день, но реальное знакомство с тем, какие сложнейшие приготовления предшествуют каждому его появлению на публике, стало для меня полным откровением. Я даже и представить себе не мог, к примеру, что три раза в неделю он тратит по десять минут на то, чтобы проредить пинцетом брови. («Проредить, Уильям; брови не выщипывают. Не выношу я этого дамского жеманства».) Еще пятнадцать минут его драгоценного времени уходили каждый день на массажный валик; затем следовала основательная проработка кожи лица при помощи питательного крема (семь или восемь минут), после чего лицо надлежало осторожно — ни грана лишнего — припудрить пуховкой (еще три или четыре минуты). Педикюр, конечно, полагался только в особенных случаях; но все же обыкновенно Артур тратил по нескольку секунд на то, чтобы умастить пальцы ног во избежание раздражения и мозолей. Не забывал он и о полосканиях: для горла и для полости рта. («Если вступаешь, как это делаю я, в повседневный контакт с представителями пролетариата, приходится быть готовым к тому, что на тебя в любой момент могут наброситься целые тьмы микробов, в буквальном смысле слова».) Я уже не говорю о тех днях, когда он брался за настоящий макияж. («Я, знаете ли, решил, что нынче утром мне положительно необходимо выглядеть чуть поярче; погода такая унылая».) Или о великом, раз в две недели, омовении запястий и тыльной стороны ладоней лосьоном для удаления волос. («Я предпочитаю пореже вспоминать о нашем близком родстве с человекообразными».)

Не удивительно, что после всех этих тягостных процедур у Артура разыгрывался здоровый аппетит. Он умудрился выдрессировать из фройляйн Шрёдер прекрасного специалиста по приготовлению тостов; и ни разу, после первого неудачного опыта, она не подала к столу не надлежащим образом — то есть слишком круто — сваренных яиц. Он кушал конфитюр домашнего приготовления, от одной английской леди, которая жила в Вильмерсдорфе и брала практически вдвое против рыночных цен. У него был свой особенный кофейник, вывезенный из Парижа, и варился в нем специальный сорт кофе, который выписывался прямиком из Гамбурга.[37] «Вроде бы мелочи, — говаривал, бывало, Артур, — однако, имея за плечами столь долгий и печальный жизненный опыт, научаешься ценить их больше, чем эти разрекламированные роскоши, по которым сходит с ума весь свет».

В половине десятого он выходил из дому, и чаще всего мы расставались до самого вечера. У меня день был сплошь занят уроками. Он же взял себе за правило возвращаться после ленча домой и час лежать в постели. «Хотите верьте, Уильям, хотите нет, но в это время мне удается довести мозг до состояния совершеннейшей, стерильной пустоты — порой на несколько минут кряду. Это, конечно, дело практики. Если бы не моя сиеста, я уже давно превратился бы в этакого дерганого невротика».

По вечерам, три раза в неделю, приходила фройляйн Анни и Артур предавался своим весьма своеобразным удовольствиям. В гостиной, где сидела за шитьем фройляйн Шрёдер, слышать его можно было вполне отчетливо.

— Боже мой, боже мой! — сказала она мне как-то раз. — Надеюсь, герр Норрис ничего себе не повредит. В его-то годы следует быть поосторожнее.

Как-то раз во второй половине дня, примерно неделю спустя после моего приезда, я остался в квартире один. Ушла даже фройляйн Шрёдер. Прозвенел звонок. Принесли телеграмму, Артуру, из Парижа.

Искушение было такое, что противостоять ему не имело смысла; я даже и не пробовал. Словно для того, чтобы нарочно облегчить мне задачу, конверт заклеили небрежно; он сам собой раскрылся у меня в руках.

«Очень мучит жажда, — прочел я, — надеюсь следующий чайник скоро вскипит поцелуи только хорошим мальчикам — Марго».

Я нашел у себя в комнате бутылочку с клеем и аккуратно заклеил конверт. Потом оставил его у Артура на столе и отправился в кино.

Вечером, за ужином, Артур выглядел откровенно подавленным. Он почти ничего не ел и все время просидел, с желчной гримаской уставившись прямо перед собой.

— Что случилось? — спросил я.

— Общее положение вещей, мой мальчик. То, как идут дела в этом грешном мире. Малая толика Weltschmerz,[38] только и всего.

— Не отчаивайтесь. Сами же знаете, дороги истинной любви никогда не бывают гладкими.

Но Артур никак на эту мою фразу не отреагировал. Он даже не спросил, что я, собственно, имею в виду. Ближе к концу нашей трапезы я должен был отлучиться в заднюю часть ресторана, нужно было позвонить по телефону. Вернувшись в зал, я заметил, что он с напряженным вниманием читает какую-то бумажку, которую при моем приближении торопливо сунул в карман. Впрочем, недостаточно быстро для того, чтобы я не узнал в ней сегодняшнюю телеграмму.

Глава десятая

Невинности у Артура в глазах было разве что самую малость больше, чем следовало бы.

— Да, кстати, Уильям, — тон был нарочито беззаботным, — у вас по случайности ничем не занят следующий четверг, вечер?

— Вроде бы ничем.

— Великолепно. Тогда могу я пригласить вас на маленький дружеский ужин?

— Звучит заманчиво. А кто еще будет?

— Ну, круг совсем узкий. Только мы с вами и барон фон Прегниц.

Имя это Артур произнес как бы совершенно между делом.

— Куно! — воскликнул я.

— Вы, кажется, весьма удивлены, Уильям, если не сказать — неприятно удивлены? — Он был сама невинность. — А мне всегда казалось, что вы с ним такие большие друзья.

— Вот и мне так казалось, до последней нашей с ним встречи. Он меня просто в упор не желал замечать.

— Ах, дорогой мой мальчик, если вы позволите выразить мое собственное мнение по этому поводу, то мне кажется, виной всему отчасти ваше же собственное воображение. Я глубоко уверен, что он попросту не способен на такого рода вещи; на него это совсем не похоже.

— Но вы же не станете утверждать, что мне это все приснилось, не так ли?

— Ну конечно, я ни на секунду не усомнился ни в едином вашем слове. Если он и был, как вы говорите, немного бестактен, то вероятнее всего — просто голова у него была занята совсем другими вещами. Вы, кстати, в курсе, что у него в новом правительстве достаточно высокий пост?

— Да, кажется, видел что-то такое в газетах.

— К тому же если он во время тогдашней вашей встречи и вел себя несколько странно, то, уверяю вас, это было следствием маленького недопонимания, которое с тех пор было успешно улажено.

Я улыбнулся:

— Нет необходимости делать из этого тайну, Артур. Половина сюжета мне уже известна, так что вы смело можете доверить мне и вторую половину. Сдается мне, здесь не обошлось без вашего секретаря, а?

Артур скорчил забавную брезгливую гримаску:

— Прошу вас, Уильям, не называйте его так. Говорите просто — Шмидт. Не люблю, когда мне напоминают об этом обстоятельстве. Что ж, людям, беспечным настолько, что они держат дома змей и поят их молочком, рано или поздно всегда приходится об этом сожалеть.

— Хорошо. Пусть будет Шмидт… Итак?

— Я вижу, что вы, как обычно, информированы куда лучше, чем я предполагал, — вздохнул Артур. — Ну что ж, если вам угодно узнать всю печальную правду, я, как бы это ни было для меня тяжело, не считаю себя вправе вам отказать. Как вам известно, последние дни моей жизни на Курбьештрассе были омрачены состоянием самого горького безденежья.

— Как же, как же.

— И если не вдаваться в достаточно мерзкие подробности, которые по большому счету все равно уже не играют никакой роли, я был вынужден искать способ, чтобы добыть деньги. Я обдумывал все мыслимые и немыслимые способы. И когда настало время хвататься за соломинку, когда волки, так сказать, уже рычали у меня под самой дверью, я сунул гордость в карман…

— И попросили Куно ссудить вам энную сумму?

— Спасибо вам, дорогой мой мальчик. Вы, как обычно, щадите мои чувства. Что ж, самая болезненная часть истории позади… Да, вот как низко я пал. Я нарушил один из самых священных своих принципов — никогда не занимать денег у друга. (Ибо, смею вас уверить, я относился к нему именно как к другу, причем к близкому.) Н-да…

— И он вам отказал? Вот скотина, вот скупердяй!

— Нет, Уильям. Вы слишком забегаете вперед. Вы его недооцениваете. У меня нет оснований полагать, что он бы мне отказал. Как раз наоборот. Я ведь вообще в первый раз его о чем-то просил. Но о моих намерениях узнал Шмидт. Остается только предполагать, что он систематически вскрывал всю мою корреспонденцию. Как бы то ни было, он явился прямиком к фон Прегницу и категорически отсоветовал ему давать мне деньги в долг; наговорил он ему уйму всякого, причем по большей части то были гнуснейшего рода инсинуации. Человеческая природа — материя для меня отнюдь не новая, но даже я не мог себе вообразить подобного предательства, подобной неблагодарности…

— А как вы думаете, зачем он это сделал?

— Мне кажется, в первую очередь просто из вредности. Насколько нормальный человек вообще в состоянии разобраться в мотивах, движущих этакой вот злобной душонкой. Впрочем, не стоит сбрасывать со счетов и того обстоятельства, что при благоприятном исходе событий он вполне мог лишиться своей законной доли. Видите ли, обычно он устраивал такого рода займы лично и, естественно, не забывал положить себе в карман определенный процент — прежде чем деньги вообще появлялись у нас, так сказать, в кассе… Господи, как же стыдно вам все это рассказывать.

— И сдается мне, по-своему он был прав? Я имею в виду: вы же на сей раз не собирались с ним делиться, не так ли?

— В общем и целом нет, не собирался. Он настолько безобразно вел себя во всей этой истории с ковром, что странно было бы ожидать от меня иной линии поведения. Вы помните про ковер?

— Еще бы я не помнил.

— Эпизод с ковром стал, так сказать, прямым объявлением войны между нами. Хотя я по-прежнему старался реагировать на все его претензии крайне вежливо.

— И как на это все отреагировал Куно?

— Он, естественно, был очень расстроен — и возмущен. И надо признать, проявил ко мне совершенно излишнюю суровость. Написал мне письмо, весьма пренеприятное письмо. Как джентльмен джентльмену, конечно; по-другому он просто не может. Но сухое. Очень сухое.

— А почему он вообще поверил Шмидту и принял его сторону против вас?

— Я нимало не сомневаюсь, что у Шмидта нашлись подходящие средства убеждения. В моей биографии, как вам, вне всякого сомнения, известно, есть такие эпизоды, которые легко можно отынтерпретировать самым превратным образом.

— И мне, насколько я понимаю, тоже мимоходом досталось?

— Увы. Самая большая мерзость во всей этой грязной истории как раз и заключается в том, что он и вас сумел запятнать той самой грязью, в которой я давно успел изваляться по уши.

— А что именно он сказал обо мне Куно?

— Кажется, он дал понять, что вы, если говорить в предельно общих словах, были соучастником в моих неблаговидных делишках.

— Вот это ничего себе!

— Вряд ли стоит особо оговаривать то обстоятельство, что он представил нас обоих самыми что ни на есть кроваво-красными большевиками.

— Боюсь, что он изрядно мне польстил.

— Ну — э — в общем, да, конечно. Можно и так на это посмотреть. К несчастью, революционный пыл — отнюдь не самая лучшая рекомендация в глазах барона. У него весьма старомодные представления о левых. Он до сих пор уверен, что у каждого из нас в кармане бомба.

— И все же, несмотря на это, он готов отужинать с нами в следующий четверг?

— Ну, теперь-то, к счастью, у нас с ним совсем другие отношения. С тех пор как я вернулся в Берлин, мы виделись уже не один раз. Потребовались, конечно, немалые дипломатические усилия; однако я думаю, что мне удалось более или менее убедить его в совершеннейшей абсурдности выдвинутых Шмидтом обвинений. По счастливому стечению обстоятельств я смог оказать барону небольшую конфиденциальную услугу. Прегниц — человек в высшей степени разумный и всегда открыт к диалогу.

Я улыбнулся:

— Мне кажется, вам пришлось изрядно для этого попотеть. Надеюсь, что оправдаю возложенные на меня ожидания.

— Одна из моих характернейших черт, Уильям, — вы, если вам угодно, можете называть это слабостью — заключается в том, что я терпеть не могу терять друзей, особенно в тех случаях, когда этого можно каким-то образом избежать.

— И вы проявляете заботу о том, чтобы и я, в свою очередь, тоже не лишился друга?

— Ну, в общем, да, короче говоря, если бы я счел, что послужил причиной, пусть даже косвенной, серьезного охлаждения отношений между Прегницем и вами, мне это было бы в высшей степени неприятно. И если с той или другой стороны еще существуют хоть какие-то сомнения или взаимные претензии, то я самым искренним образом надеюсь, что эта встреча решительно положит им конец.

— Коль скоро речь обо мне, беспокоиться вам не о чем.

— Как я рад от вас это слышать, дорогой мой мальчик. Страшно рад. Дуться глупо, ведь так? В этой жизни ложное чувство гордости — едва ли не основная причина наших самых болезненных потерь.

— В первую очередь финансовых.

— Н-да… и это, конечно, тоже. — Артур прихватил подбородок пальцами и на секунду задумался. — Хотя, в общем-то, я сейчас говорил о вещах скорее духовных, нежели о грубой материи.

Тон был — мягкий упрек.

— Да, кстати, — спросил я, — а что сейчас поделывает Шмидт?

— Дорогой мой Уильям, — Артура мои слова явно задели, — откуда же мне-то об этом знать?

— Я просто подумал — а вдруг он по-прежнему вас донимает?

— В первые несколько месяцев, пока я жил в Париже, он довольно часто слал мне письма, полные в высшей степени вздорных угроз, — и требовал денег. Я просто-напросто не обращал на них внимания. А с тех пор и вовсе ничего о нем не слышал.

— А у фройляйн Шрёдер он не появлялся?

— Слава богу, нет. До сей поры. Если он каким-то образом вызнает адрес, это будет просто кошмарный сон.

— А мне кажется, что рано или поздно он именно так и сделает.

— Что вы такое говорите, Уильям! Не говорите так, прошу вас… У меня и без того голова идет кругом. А это было бы последней каплей в горькой чаше моих страданий.

Вечером, в день назначенного дружеского ужина, Артур по дороге в ресторан устроил мне последний инструктаж:

— И вы, мой дорогой мальчик, конечно же, будете в достаточной степени осторожны, чтобы ненароком не упомянуть о Байере или о наших с вами общих политических убеждениях?

— Я еще не окончательно сошел с ума.

— Да-да, конечно, Уильям. Пожалуйста, не подумайте плохого, я никоим образом не хотел вас обидеть. Но порой даже самые предусмотрительные из нас выдают себя неосторожным словом… И еще одна маленькая деталь: может быть, на данной стадии процессуального действия было бы неблагоразумно обращаться к Прегницу по имени. Хотя бы для того, чтобы не показалось, что мы перед ним заискиваем. Такие вещи очень легко можно понять превратно.

— Я буду чопорен как церемониймейстер.

— Только не это, мальчик мой, я вас умоляю. Будьте естественны, очаровательны, чувствуйте себя как дома. Может быть, малую толику формальной вежливости — для начала. Пускай он сам ищет способов пойти нам навстречу. Чуть-чуть этакой дипломатической сдержанности, только и всего.

— Если вы и дальше будете продолжать в том же духе, то окончательно вгоните меня в ступор и я буду не в состоянии даже рта раскрыть.

Когда мы пришли в ресторан, Куно уже сидел за заказанным Артуром столиком. Сигарета у него между пальцами успела догореть почти до самого фильтра; на лице — впитанное с молоком матери выражение: барин скучает. Увидев его, Артур буквально задохнулся от ужаса:

— Мой дорогой барон, умоляю вас, простите меня. Такая непростительная ошибка. Я что, сказал — в половине? Правда? И вы провели здесь уже четверть часа? Господи, стыд-то какой. Я даже не знаю, как мне просить у вас прощения. — Артурово угодничество, судя по всему, привело барона в не меньшее замешательство, чем меня самого. Он сделал едва уловимый, но откровенно неприязненный жест похожей на рыбий плавник рукой и что-то пробормотал в ответ, но я не расслышал. — …Этакая непростительная глупость с моей стороны. Я просто понять не могу, как оно так вышло…

Мы сели. Артур все что-то лепетал; его извинения более всего походили на тему с вариациями. Он проклинал свою память и вспоминал сходные случаи, когда она его точно так же подводила. («Как сейчас помню в высшей степени неприятное происшествие в Вашингтоне, когда я совершенно забыл о необходимости выполнить одну немаловажную с дипломатической точки зрения миссию в доме испанского посланника».) Он винил свои часы; в последнее время, по его словам, они стали спешить. («Обычно, примерно раз в год, я посылаю их к изготовителю, в Цюрих, чтобы их перебрали и наладили».) И он по меньшей мере пять раз уверил барона в том, что, в чем бы ни состояла допущенная оплошность, сам он не несет за нее ровным счетом никакой ответственности. Я готов был провалиться на месте. Артур явно нервничал и был не уверен в себе; вариации уже дошли до опасной грани и в любой момент могли разрешиться серией диссонансных аккордов. Еще ни разу на моей памяти он не был настолько многословен — и настолько утомителен. Куно укрылся за ледяным стеклышком монокля. Лицо у него было корректным — как ресторанное меню — и столь же маловразумительным.

К середине рыбной перемены блюд Артур наконец иссяк. Наступило молчание, пожалуй еще более тягостное, чем его болтовня. Мы сидели вокруг элегантного ресторанного столика, похожие на троих шахматистов, с головой ушедших в решение трудной позиционной задачи. Артур теребил пальцами подбородок и бросал в мою сторону быстрые отчаянные взгляды, взывая о помощи. Я был глух и нем. Я был злопамятен. Я вообще согласился прийти сюда сегодня только потому, что поверил: Артуру уже удалось более или менее наладить отношения с Куно и путь к всеобщему урегулированию открыт. Но — ничего подобного. Куно по-прежнему относился к Артуру весьма подозрительно, и вся эта суета, конечно же, никак не шла на пользу дела. Время от времени я чувствовал на себе его оценивающий взгляд и — ел себе спокойно, не поднимая головы и не глядя ни вправо, ни влево.

— Мистер Брэдшоу только что вернулся из Англии.

Артур словно бы из последних сил вытолкнул меня на авансцену, умоляя сыграть наконец свою роль. Теперь они оба смотрели на меня: Куно — с интересом, но настороже, Артур — с откровенно заискивающим выражением лица. Контраст между ними был настолько разителен и комичен, что мне против воли пришлось улыбнуться:

— Да, — сказал я, — в самом начале месяца.

— Прошу прощения, вы были в Лондоне?

— Какое-то время — да.

— В самом деле? — в глазах у Куно зажегся теплый огонек. — И могу ли я поинтересоваться, как там сейчас?

— Погода в сентябре была просто замечательная.

— Ага, понятно…

На губах у него играла смутная, скользкая какая-то улыбка; он как будто смаковал про себя приятные воспоминания. В его монокле блеснул меланхолический огонек. Изысканный холеный профиль стал задумчив, сентиментален и тих.

— Я всегда говорил, — вставил неисправимый Артур, — что сентябрьскому Лондону свойственно совершенно особенное очарование. Мне приходит на память одна необычайно красивая осень — осень девятьсот пятого. До завтрака я выходил на мост Ватерлоо полюбоваться собором Святого Павла. Я снимал в то время целую анфиладу в отеле «Савой»…

Куно сделал вид, что не слышит его:

— А — прошу прощения — как там конногвардейцы?

— Сидят где сидели.

— Правда? До чего же приятное известие. Более чем…

Я усмехнулся. Куно одними уголками тонких рыбьих губ улыбнулся в ответ. Артур издал непривычно резкий смешок и тут же прихлопнул его ладошкой. И тут Куно откинул голову назад и расхохотался во всю глотку: «Хо! Хо! Хо!» Я еще ни разу не слышал, чтобы он смеялся по-настоящему. Его смех был — фамильная ценность, экспонат для краеведческого музея; аристократический, мужественный и бутафорский, он словно бы передавался по наследству вместе с тяжелыми старинными сервизами: сейчас такой услышишь разве что со сцены профессионального театра. Он, кажется, и сам себя отчасти устыдился, потому что, едва оправившись, поспешил добавить извиняющимся тоном:

— Видите ли, я — прошу прощения — прекрасно их помню.

— Это напомнило мне, — Артур перегнулся через край столика; тон у него сделался пикантным, — об истории, которую рассказывали об одном пэре эпохи… назовем его просто лордом Икс. За правдивость истории могу ручаться головой, потому что я сам знавал этого человека в Каире, необычайно эксцентрическая личность…

Оставалось констатировать, что вечеринка спасена. Я вздохнул чуть свободнее. Куно расслаблялся постепенно, и переход от стадии к стадии был микроскопически тонок: от вежливого полуудивления до неподдельнейшего бесшабашного веселья. Мы выпили довольно много бренди и три полные бутылки поммара.[39] Я рассказал совершенно идиотский анекдот про двух шотландцев, которые ходили в синагогу. Куно начал от случая к случаю подталкивать меня под столиком ногой. Казалось, времени прошло до смешного мало: но я глянул на часы и обнаружил, что уже одиннадцать.

— Господи боже мой! — всполошился вдруг Артур. — Простите меня ради бога, но я должен бежать. Небольшое дельце…

Я вопросительно посмотрел на Артура. Никогда в жизни он не назначал свиданий на столь поздний час; кроме того, по четвергам Анни у нас не появлялась. Однако Куно, судя по всему, ничуть не удивился. Он был сама любезность:

— О чем речь, дружище… Мы все прекрасно понимаем. — И наступил мне под столиком на ногу.

— Ну что ж, — сказал я, как только Артур нас оставил, — мне, пожалуй, тоже пора.

— Что вы, как можно.

— И тем не менее, — твердо сказал я и высвободил ногу. Он наступил мне прямо на мозоль.

— Знаете, я давно мечтал показать вам свою новую квартиру. Здесь рядом, десять минут езды на машине.

— Прекрасная мысль, но как-нибудь в другой раз.

Он улыбнулся уголками губ:

— Тогда, может быть, я просто подброшу вас домой?

— Большое спасибо, не откажусь.

Его божественно сложенный шофер эдак через губу поприветствовал нас, усадил в мягкие недра огромного черного лимузина и подоткнул меховую полость. Как только мы тронулись и заскользили вдоль по Курфюрстендамм, Куно нашарил под полостью мою ладонь.

— Вы все еще дуетесь на меня, — с упреком в голосе шепнул он.

— С чего бы это?

— Нет уж, извините, дуетесь.

— Да нет, ничего подобного.

Куно едва заметно стиснул мне руку:

— Могу я кое о чем вас спросить?

— Валяйте.

— Видите ли, мне не хотелось бы, чтобы вы восприняли этот вопрос как личный. Вы верите в платоническую дружбу?

— Может быть, — осторожно ответил я.

Ответ, кажется, совершенно его удовлетворил. Тон у него сделался еще более доверительным:

— Вы уверены, что не хотите подняться и взглянуть на мою квартиру? Всего на пять минут?

— Не сегодня.

— Вы совершенно в этом уверены? — Он снова пожал мне руку.

— Совершеннее некуда.

— А как-нибудь в другой раз, вечерком? — Еще одно рукопожатие.

Я рассмеялся:

— Мне кажется, квартиры лучше осматривать при свете солнца. Как вы считаете?

Куно тихо вздохнул, но не стал упорствовать. Буквально через минуту лимузин остановился у моего подъезда. Я бросил взгляд вверх, на Артурово окно: там горел свет. Куно я, однако, говорить об этом не стал.

— Ну, доброй ночи, спасибо, что подвезли.

— Бросьте, этакая мелочь.

Я кивнул в сторону шофера:

— Сказать ему, чтобы отвез вас домой?

— Нет-нет, благодарю вас, — с печалью в голосе проговорил Куно и попытался выкроить улыбку. — Наверное, не стоит. Пока не стоит.

Он откинулся назад, на подушки, с примороженной к лицу улыбкой; машина тронулась, и мертвенный свет уличного фонаря призрачным зайчиком скакнул к нему на монокль.

Стоило мне переступить порог квартиры — и Артур, в одной сорочке, тут же появился в дверях своей спальни. Вид у него был довольно-таки встревоженный:

— Уже вернулись, Уильям?

Я усмехнулся:

— А вы мне разве не рады, Артур?

— Ну конечно, мальчик мой. Что за вопрос! Просто я не ожидал, что вы вернетесь так быстро, только и всего.

— Я так и подумал. Ваше свидание тоже, кажется, надолго вас не задержало.

— Оно — э — сорвалось. — Артур зевнул, Ему настолько хотелось спать, что даже врать было трудно.

Я рассмеялся:

— Я знаю, что вы хотели как лучше. Не волнуйтесь. Мы расстались самыми добрыми друзьями.

Он тут же просиял:

— Правда? Господи, я так рад. А мне на секунду показалось, что произошла какая-нибудь маленькая нелепая размолвка. Ну, теперь я лягу спать со спокойной совестью. Но прежде хочу еще раз поблагодарить вас, Уильям, за вашу неоценимую помощь.

— Всегда рад, — сказал я. — Спокойной ночи.

Глава одиннадцатая

Наступил ноябрь, и на первой же неделе транспортники объявили забастовку. Погода стояла мерзкая и промозглая. Улицы были сплошь покрыты слоем жирной жидкой грязи. Отдельные трамваи все-таки ходили, с полицейскими на передней и задней площадках. Иногда на них нападали, били стекла и заставляли пассажиров выйти. На улицах было пусто, сыро, серо и слякотно. Все ждали, что правительство фон Папена[40] вот-вот введет в стране чрезвычайное положение. Берлину же до всего этого не было ровным счетом никакого дела. Прокламации, стрельба на улицах, аресты; к ним уже давно успели привыкнуть. Хелен Пратт ставила на Шляйхера.[41] «Он из них самый шустрый, — говорила мне она. — Слушай, Билл, давай поспорим на пять марок, что к Рождеству он всех обставит. На спор?» Я отказался.

Переговоры Гитлера с правыми закончились провалом; Свастика даже начала осторожно заигрывать с Серпом и Молотом. Между вражескими лагерями, как сказал мне Артур, уже имели место определенные контакты — пока телефонные. В толпах, которые освистывали штрейкбрехеров и забрасывали их камнями, нацистские штурмовики стояли бок о бок с коммунистами. Тем временем КПГ глядела с нацистских плакатов на мокрых афишных тумбах этаким жупелом, скелетом в красноармейской форме. Через несколько дней должны были состояться очередные выборы: четвертые с начала года. На политические митинги ходили с охотой; это было дешевле, чем кино, дешевле, чем выпивка. Старики сидели по домам, в жалких сырых квартирах, варили себе ячменный кофе, заваривали жидкий чай и уныло говорили о Крахе.

7 ноября объявили результаты выборов. Нацисты потеряли два миллиона голосов. Коммунисты получили на одиннадцать мест больше. В Берлине перевес в их пользу составил более 100 000.[42] —«Вот видите, — сказал я фройляйн Шрёдер, — это ваших рук дело». Мы все-таки заставили ее сходить в пивную на углу и проголосовать, в первый раз за всю ее жизнь. И вот теперь она была в совершеннейшем восторге, как будто поставила на призовую лошадь: «Герр Норрис! Герр Норрис! Вы только подумайте! Я сделала так, как вы мне велели; и все вышло в точности по вашим словам! Жена консьержа, она, знаете, такая вечно вся из себя, и за выборами она следит уже не первый год, и вот она была уверена, что на этот раз наци выиграют еще миллион голосов. Ну, я вам скажу, я над ней и посмеялась. „Ага, фрау Шнайдер! — сказала я ей. — Вот видите, я тоже кое-что понимаю в политике!“»

В первой половине дня мы с Артуром заглянули на Вильгельмштрассе, в штаб Байера, «дабы вкусить свою толику, — как выразился Артур, — от плодов победы». Складывалось впечатление, что точно такая же идея пришла в голову еще нескольким сотням человек. Вверх и вниз по лестнице шли толпы настолько густые, что мы вообще с трудом прорвались в здание. Настроение у всех было самое радужное, люди перекрикивались, поздравляли друг друга, свистели, пели. Пока мы пробирались вверх по лестнице, навстречу нам попался Отто. И от восторга едва не вывернул мне руку.

«Mensch! Вилли! Jetzt geht's los![43] Пусть теперь только попробуют хотя бы речь завести о запрете на партию! А если заведут, мы станем драться! Наци теперь — отыгранная карта, можешь мне поверить. Через шесть месяцев у Гитлера даже и штурмовиков не останется!»

С ним было с полдюжины приятелей. Каждый из них пожал мне руку, тепло и искренне, как брату, которого сто лет не видел. Тем временем Отто крепко, этаким медведем-подростком, обнял Артура: «Ба, Артур, старая ты калоша, и ты здесь? Вот это да! Вот это здорово! Так и врезал бы тебе на радостях, да так, чтоб своих не узнал!»

И он по-дружески угостил Артура хуком в ребра: у Артура перехватило дыхание. Стоявшие вокруг сочувственно засмеялись. «Наш старый добрый Артур!» — воскликнул во весь голос один из приятелей Отто. Имя услышали, подхватили, стали передавать из уст в уста. «Артур… кто такой Артур? Да брось, ты что, не знаешь Артура?» Нет, они его не знали. Впрочем, это было и не важно. Возникло имя, и в нем, как в фокусе, вспыхнуло ликование всех этих радостных и возбужденных молодых людей; оно просто попало в кон. «Артур! Артур!» — подхватили со всех сторон. Кричали уже и на лестничной площадке наверху, и внизу, в холле. «Артур пришел!» — «Да здравствует Артур!» — «Артура! Артура!» В одну минуту поднялась настоящая буря. Из сотни глоток разом рвались теперь приветственные клики, неудержимые, громоподобные, как бы и в шутку, но как бы и всерьез. Потом вступила еще целая сотня голосов и еще. Старая ветхая лестница дрогнула; с потолка упал отслоившийся кусочек штукатурки. Звук в этом замкнутом пространстве реверберировал с кошмарной силой; толпа сама не ожидала, что она в состоянии произвести такой шум, и возбудилась пуще прежнего. С улицы хлынул могучий, судорожный, нарастающий с каждым мгновением вал желающих причаститься невидимому объекту всеобщих восторгов. Волна поклонников Артура локтями прокладывала себе дорогу вверх по лестнице только для того, чтобы сшибиться с другой, встречной волной, которая катилась сверху. И каждый хотел дотронуться до Артура. Его безостановочно лупили по спине, он вздрагивал и втягивал плечи. Его взялись было качать, но неудачно, и дело едва не кончилось падением через перила, головой вперед. С него сшибли шляпу. Мне удалось ее спасти, и я с минуты на минуту ждал, что вот сейчас настанет очередь парика. Хватая воздух ртом, Артур пытался, как умел, остаться на высоте положения: «Благодарю вас… — лепетал он. — Весьма польщен… право, не заслужил… о господи! О боже ты мой!»

Его могли бы и впрямь серьезно помять, если бы Отто и его приятели силой не проложили ему дорогу на верхнюю лестничную площадку. Их могучие тела разбрызгивали перед нами толпу, а мы изо всех сил спешили следом. Артур вцепился мне в руку, разом испуганный и скромно зардевшийся от удовольствия. «Ты только представь себе, Уильям, они все меня знают», — задыхаясь, шепнул он мне на ухо.

Но толпа с ним еще не наигралась. Добравшись до двери в штаб, мы оказались в самой выгодной позиции для того, чтобы нас смогла лицезреть вся столпившаяся внизу, втиснувшаяся в лестничный пролет людская масса. Они увидели Артура, и здание потряс еще один кошмарный приветственный вопль. «Пусть скажет речь!» — завопил кто-то. «Речь! Речь! Речь!» Стоявшие на лестнице принялись ритмично скандировать и топать ногами; тяжелая поступь их башмаков была ужасна, как ход колоссального поршня. Казалось, если Артур не сделает хоть что-нибудь, чтобы их угомонить, лестница просто рухнет.

В решающий момент распахнулась дверь штаба. Это был Байер, собственной персоной, — он вышел посмотреть, из-за чего на лестнице шум. Улыбчивым взглядом снисходительного к детским шалостям директора школы он разом окинул всю сцену, и она явно его позабавила. Рев толпы ничуть его не смутил; дело привычное. Он улыбнулся и пожал руку перепуганному и совершенно сбитому с толку Артуру, возложив ему на плечо уверенную отеческую длань. «Людвиг!» — заревели зрители. «Людвиг! Артур! Речь!» Байер рассмеялся и одним-единственным добродушным жестом поприветствовал их и объявил митинг закрытым. И развернулся, чтобы препроводить нас с Артуром в штаб. Шум снаружи постепенно стих, распавшись на пение, на отдельные шутливые выкрики. В самом штабе зажатые между кучками отчаянно спорящих между собой мужчин и женщин машинистки искренне старались сосредоточиться на работе. Стены были сплошь оклеены сводками новостей с результатами выборов. Мы протиснулись в маленький кабинет Байера. Артур тут же опустился на стул и принялся обмахиваться своей чудом уцелевшей шляпой.

— Нет, ну надо же… бог ты мой! Вот уж, что называется, попал в водоворот истории; еле выбрался. Нет, это и в самом деле красный день календаря для нашего общего дела.

Взгляд Байера остановился на нем: живо, заинтересованно и как будто даже с легкой толикой удивления:

— А что, вас это удивляет?

— Ну — э — должен признать, что я никак, даже в самых радужных мечтах, не осмеливался надеяться на столь решительную — э — победу.

Бауэр одобрительно кивнул:

— Да, вышло и в самом деле неплохо. Но как мне кажется, было бы неразумно преувеличивать значимость нашего успеха. Нам сыграл на руку целый ряд факторов. Хотя сам по себе факт, конечно, как это по-вашему, симптомический?

— Симптоматический, — тихо кашлянув, поправил его Артур. Его голубые глаза нервически бегали по грудам бумаг на рабочем столе Байера. Байер одарил его лучезарной улыбкой:

— Ах да, конечно. Симптоматический. Он симптоматичен с точки зрения того этапа, на котором мы в данный момент находимся. Мы еще не готовы перебраться на ту сторону Вильгельмштрассе, — он пренебрежительно махнул рукой в сторону Министерства иностранных дел и резиденции Гинденбурга. — Нет. Еще не готовы.

— Как вы думаете, — спросил я, — это действительно означает, что наци сходят со сцены?

Он покачал головой: решительно и твердо:

— К сожалению, ничего это не означает. У нас нет повода праздновать победу. Для них это всего лишь временное отступление. Видите ли, мистер Брэдшоу, экономическая ситуация работает на них. Сдается мне, мы о наших друзьях еще много чего услышим.

— Прошу вас, что вы такое говорите, этакая гадость, — суетливо теребя шляпу, проворчал Артур. Его глаза продолжали тайком обследовать стол. Байер проследил за направлением его взгляда.

— А вы не любите нацистов, Норрис?

Его тон был полон этакого веселого изумления. Казалось, именно в данном месте и в данную минуту он отчего-то находит Артура особенно забавным. И я никак не мог взять в толк — отчего. Он подошел к столу и начал как бы между делом перебирать лежащие там бумаги.

— Ничего себе! — возмущенно вскинулся Артур. — Вы что, сомневаетесь? Естественно, я их терпеть не могу. Гнусные типы…

— Ну зачем же так! — Байер, выдержав долгую паузу, достал из кармана ключ, открыл ящик стола и вынул из него тяжелый запечатанный пакет. В его рыжевато-карих глазах плясали чертики. — Позиция совершенно ошибочная. Сегодняшний наци завтра может оказаться коммунистом. Когда они увидят, куда их завела предложенная вождями программа, может статься, их окажется не так уж и трудно переубедить. Вот если бы все противоречия можно было разрешить столь же просто. Но видите ли, есть и другие люди, на которых такого рода аргументы не действуют.

Он, улыбаясь, вертел в руках пакет. Артур, как зачарованный, никак не мог оторвать от пакета глаз; Байер же, казалось, забавлялся, испытывая на нас свой гипнотический дар. Как бы то ни было, Артур явно чувствовал себя не в своей тарелке:

— Э — н-да. Ну, в общем… может быть, вы и правы…

Повисла странная пауза. Байер улыбался сам себе, загадочно, одними кончиками губ. Видеть его в подобном расположении духа мне до сей поры не доводилось. И вдруг он словно бы вспомнил о предмете, который держал в руках:

— Да, кстати, дорогой мой Норрис… Вот те самые документы, которые я обещал вам показать. Не будете ли вы так любезны вернуть мне их завтра утром? Сами знаете, мы должны их передать, и чем быстрее, тем лучше.

— Да, конечно. Непременно… — Артур в буквальном смысле слова подскочил со стула, чтобы взять пакет. Он был похож на пса, которому доверили кусочек сахара. — Уверяю вас, я буду беречь их как зеницу ока.

Байер улыбнулся и смолчал. Несколько минут спустя он любезно вывел нас из здания через черный ход по лестнице, которая вела во внутренний дворик. Таким образом, Артур избежал повторной встречи со своими почитателями.

Мы вышли на улицу и двинулись прочь; вид у Артура был задумчивый и как-то неуловимо несчастный. Два раза он тяжело вздохнул.

— Что, устали? — спросил я.

— Да нет, мальчик мой, не то чтобы устал… Просто решил предаться излюбленному своему греху — философствовал. Когда доживешь до моих лет, начинаешь все отчетливее и отчетливее понимать, какая это странная и непростая штука, жизнь. Ну вот, к примеру, взять хотя бы нынешнее утро. Наивный энтузиазм всех этих юношей; он тронул меня буквально до глубины души. В подобных случаях начинаешь чувствовать себя таким никчемным. Есть, наверное, такие люди, которым незнакомы муки совести. Только я к их числу не отношусь.

Самое странное в этой нелепой вспышке откровенности заключалось в том, что Артур, судя по всему, действительно верил в то, говорил. Это была самая настоящая исповедь, вот только я тогда не захотел его понять.

— Да-да, — осторожно поддакнул я, — и у меня порой случается точно такое же чувство.

Артур не ответил. Он просто вздохнул — в третий раз. По лицу его пробежала внезапная тень тревоги; он торопливо прошелся пальцами по раздувшемуся карману, где лежали бумаги Байера. Они были на месте. Он облегченно вздохнул.

Ноябрь событиями не баловал. У меня снова прибавилось учеников, и я был занят. Байер дал мне для перевода две объемистые рукописи.

Пошли слухи, что КПГ собираются запретить; скоро, буквально через несколько недель. Отто их всерьез не воспринимал. У правительства просто духу на это не хватит, сказал он. Партия станет драться. У всех членов его ячейки есть револьверы. А чтобы полиция их не нашла, сказал он, мы подвешиваем их в нашем Lokal к потолочным балкам, на веревочках. Полиция вообще в те дни стала гораздо активнее. В Берлине, говорили нам, намечаются серьезные зачистки. К Ольге уже несколько раз неожиданно приходили люди в штатском, но пока ничего не нашли. Она была предусмотрительна до крайности.

Мы с Куно несколько раз выезжали поужинать вместе и пили у него дома чай. Он бывал попеременно то сентиментален, то страшно озабочен. В кабинете министров шли какие-то бесконечные интриги, и у него, вероятно, и в самом деле были серьезные поводы для беспокойства. А еще ему недоставало свободы прежнего богемного образа жизни. Он был теперь лицом официальным, и это автоматически лишало его общества тех молодых людей, с которыми я познакомился на его мекленбургской вилле. В утешение ему остались разве что их фотографии: он держал их в роскошном альбоме, а альбом — под замком, в самом дальнем шкафу. Однажды, когда мы были вдвоем, Куно мне их показал:

— Понимаете, иногда по вечерам мне просто нравится на них смотреть. А потом порой мне приходят в голову истории о том, как мы живем все вместе на каком-нибудь заброшенном островке посреди Тихого океана. Вы меня, конечно, извините — надеюсь, это не показалось вам полной чушью?

— Никоим образом, — успокоил его я.

— Вот-вот, я так и знал, что вы меня поймете.

Он приободрился и стал застенчиво рассказывать дальше. Фантазия насчет необитаемого острова не вчера пришла ему в голову. Он лелеет ее вот уже несколько месяцев; и понемногу она разрослась в своего рода маленький, для внутреннего пользования, культ. Под ее влиянием он даже успел собрать небольшую, большей частью на английском языке, библиотечку историй о мальчиках, где речь шла именно о такого рода приключениях. Своему книгопродавцу он объяснил, что у него племянник в Лондоне и что книги для него. Впрочем, большая часть этих книжек, по мнению Куно, в чем-то, в какой-то малости, все же не дотягивала. В них появлялись то взрослые, то спрятанные кем-то сокровища, то поразительные научные открытия. И тут же все шло насмарку. И только одна история действительно ему понравилась. Называлась она «Те семеро, что потерялись».

— Мне кажется, книга просто гениальная, — Куно говорил совершенно искренне. В глазах его горел восторг. — Я был бы вам так признателен, если бы вы согласились ее прочесть, — вы меня понимаете?

Я взял у него книгу. В своем роде она была очень даже ничего. Семерых юношей, в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет, выбрасывает на необитаемый остров, где есть вода и полным-полно всякой зелени. У них нет с собой ни пищи, ни инструментов, если не считать сломанного перочинного ножика. Основу повествования составлял сухой фактологический отчет, списанный по большей части с «Швейцарских робинзонов», о том, как они охотились, как ловили рыбу, как построили себе хижину и как в конце концов умудрились спастись. Я прочел ее за один присест и на следующий же день отнес Куно. Мои похвалы в ее адрес привели его в полный восторг:

— Вы помните Джека?

— Того, который умел ловить рыбу? Да, конечно.

— А теперь скажите мне, будьте любезны, — ну разве он не похож на Гюнтера?

Я понятия не имел, кто такой Гюнтер, но догадался, что это наверняка кто-нибудь из мекленбургской компании.

— Да, пожалуй, и в самом деле похож.

— Ах, я так рад, что и вам это тоже бросилось в глаза. А Тони?

— Тот, у которого так замечательно выходит лазать по деревьям?

Куно с готовностью закивал головой:

— Он не напоминает вам Хайнца?

— Да, наверное, вы правы.

Тем же манером мы перебрали прочих персонажей: Тедди, Боба, Рекса, Дика. Куно каждому подобрал пару. Я поздравил себя с тем, что действительно прочел книгу и теперь смог с честью выдержать этот пристальный допрос. Наконец мы добрались и до Джимми, до главного героя, отличного пловца, до юноши, который в каждой сложной ситуации брал на себя роль лидера и у которого на всякую возникающую трудность непременно находилась свежая идея.

— Вы, может быть, его не узнали?

Тон у Куно был до нелепого, до смешного застенчивый. Я понял, что не имею права на ошибку. Вот только что, спрашивается, я должен был ему на это ответить?

— Была у меня одна мысль… — рискнул я.

— Правда?

Теперь он и вовсе залился краской.

Я кивнул, улыбнулся и стал старательно симулировать проницательность, надеясь хоть на какую-то подсказку.

— Он — это я, вы понимаете? — Куно настолько искренне верил сам себе, что говорил просто и прямо, с полной убежденностью. — Когда я был мальчишкой. Но ведь точь-в-точь… Этот писатель — гений. Он рассказывает обо мне такое, о чем посторонний человек не может, не должен знать. Я — Джимми. Джимми — это я. Это просто поразительно.

— Да уж, более чем странно, ничего не скажешь, — согласился я.

Впоследствии мы еще несколько раз возвращались к теме острова. Куно в деталях рассказывал мне о том, как он себе его представляет, и дотошнейшим образом описывал внешность и характерные особенности своих воображаемых компаньонов. Воображение у него и впрямь было весьма живое. Я искренне жалел о том, что с нами нет автора «Тех семерых, что потерялись». То-то бы он удивился, узрев столь экзотические плоды своих непритязательных трудов. Я понял, что стал единственным конфидентом Куно во всем, что касалось этой темы. И чувствовал себя до крайности неловко — как человек, которого против его желания произвели в члены некоего тайного общества. Если рядом оказывался Артур, Куно совершенно откровенно выказывал желание отделаться от него и остаться со мной наедине. Артур, естественно, не мог этого не замечать и как-то раз весьма недвусмысленно высказался относительно природы наших с Куно долгих бесед вдвоем, чем очень меня задел. Однако духу на то, чтобы выдать ему маленькую тайну Куно, у меня все равно не хватило.

— Послушайте, — сказал я однажды Куно, — а почему бы вам именно так и не сделать?

— Прошу прощения?

— Почему бы вам не отправиться на Тихий океан, не найти там остров, такой же, как в книге, и на самом деле там не поселиться? Вы будете не первым человеком, который отважился на подобное. И я не вижу совершенно никаких причин, которые помешали бы вам это сделать.

Куно печально покачал головой:

— Нет, к сожалению. Это никак невозможно.

Тон у него был настолько тоскливый и безнадежный, что я замолчал. И больше ни разу не заговаривал с ним на эту тему.

Ноябрь шел себе день за днем, и Артур выглядел все более и более подавленным. Вскоре я обратил внимание на то, что и денег у него явно поубавилось. Не то чтобы он жаловался на жизнь. Более того, трудности свои он держал в строжайшем секрете. И экономил, по возможности не привлекая к этому внимания: перестал ездить на такси на том основании, что автобусы ходят ничуть не медленней, избегал дорогих ресторанов, поскольку, по его словам, тамошние роскошные блюда никак не уживались с его пищеварением. Визиты Анни также сделались более редкими. Артур взял в привычку рано отходить ко сну. Днем его теперь подолгу не бывало дома. Потом я выяснил, что значительную часть времени он проводит в штабе у Байера.

Следующей телеграммы из Парижа ждать пришлось недолго. Убедить фройляйн Шрёдер, столь же до бесстыдства любопытную, как и я сам, вскрыть конверт, подержав его над паром, покуда Артур не вернулся домой вздремнуть после обеда, не составило ровным счетом никакого труда. Тесно прижавшись, голова к голове, мы прочли:

Твой чай никуда не годится не понимаю чем дело подозреваю тебя другая женщина без поцелуев

Марго.

— Вот видите, — воскликнула фройляйн Шрёдер, вся восторг и ужас, — она пыталась от него избавиться.

— Ради бога, что вы имеете…

— Ну же, герр Брэдшоу, — она настолько увлеклась, что даже шлепнула меня по руке, — ну разве можно быть таким непонятливым! От ребенка, естественно. Он, должно быть, послал ей какой-нибудь гадости… Ах эти мне мужчины! Если бы он только обратился ко мне, уж я бы сказала ему, что нужно делать. Гарантия полная.

— Ради всего святого, фройляйн Шрёдер, только не упоминайте ни о чем подобном при мистере Норрисе.

— Ну, герр Брэдшоу, уж на меня-то вы можете положиться!

И тем не менее каким-то образом она, очевидно, натолкнула Артура на подозрения относительно нашего с ней неблаговидного поступка. Ибо с этого момента телеграммы из Франции приходить перестали. Должно быть, Артур на всякий случай просто попросил высылать их на какой-нибудь другой адрес.

А потом, однажды вечером в начале декабря, когда Артура не было дома, а фройляйн Шрёдер принимала ванну, раздался звонок в дверь. Я открыл. На пороге стоял Шмидт:

— Добрый вечер, мистер Брэдшоу.

Вид у него был неряшливый и потертый. На большом, сальном, лунообразном лине — нездоровая бледность. Сперва мне даже показалось, что он попросту пьян.

— Что вам угодно? — спросил я.

Шмидт одарил меня неприязненной усмешкой:

— Я хочу видеть Норриса. — И тут же, буквально угадав ход моей мысли, добавил: — Только не надо ничего выдумывать; я знаю, что теперь он живет здесь, ясно?

— Что ж, в данный момент вы все равно с ним встретиться не сможете. Его нет дома.

— А вы уверены, что его нет дома? — Шмидт с улыбочкой смерил меня взглядом полуприкрытых глаз.

— Совершенно. В противном случае я бы не стал вам этого говорить.

— Ага… Понятно.

Какое-то время мы стояли, глядя друг на друга и неприязненно друг другу улыбаясь. Меня так и подмывало захлопнуть дверь прямо у него перед носом.

— Для мистера Норриса будет лучше, если он все-таки встретится со мной, — выдержав паузу, сказал Шмидт так, как если бы до сего момента вовсе ничего на этот счет не говорил: с налету, бесцеремонно. Я, как только мог неприметно, подпер дверь ступней на случай, если он вдруг попробует вломиться в дом силой.

— Мне кажется, — спокойным голосом сказал я, — мистер Норрис сам в состоянии решить, что для него лучше.

— А вы не могли бы ему передать, что я здесь? — Шмидт опустил глаза на мою ногу и нахальнейшим образом ухмыльнулся. Говорили мы так тихо и на таких пониженных тонах, что случись на лестнице посторонний человек, он непременно принял бы нас за соседей, которые сошлись по-приятельски поболтать.

— Я вам уже сказал, что мистера Норриса нет дома. Вы что, немецкого языка не понимаете?

Улыбочка у Шмидта была сама по себе оскорбление. Устало приспустив веки, он разглядывал меня с некоторым даже интересом, с веселым презрением знатока — словно картину с дикой, непростительной ошибкой в рисунке. Затем он снова заговорил, медленно и тщательно подбирая слова:

— Вас не слишком затруднит передать мистеру Норрису от меня послание?

— Так я и сделаю.

— Тогда не будете ли вы так любезны передать мистеру Норрису, что я подожду еще три дня, но не более? Вы хорошо меня поняли? В конце этой недели, в том случае, если он не даст о себе знать, я сделаю именно так, как обещал ему в письме. Он поймет, о чем идет речь. Может быть, ему показалось, что я на это не осмелюсь. Что ж, тогда у него будет прекрасная возможность убедиться в том, какую он совершил ошибку. Мне неприятности не нужны, если только он сам на них не нарывается. Но мне ведь нужно на что-то жить… Я так же, как и он, должен о себе заботиться. В том смысле, что и у меня есть свои права. И если ему кажется, что он может меня эдак походя унасекомить, то он ошибается…

Его начала бить дрожь. Им овладело какое-то отчаянное чувство, ярость или крайняя степень слабости, и тело тряслось как осиновый лист. На секунду мне показалось, что вот сейчас он упадет.

— Вы больны? — спросил я.

Мой вопрос оказал на Шмидта совершенно необычное действие. Сальная, улыбчивая гримаска на его лице застыла вдруг каменной маской ненависти. Совершенно потеряв над собой контроль, он сделал шаг вперед и в буквальном смысле слова проорал мне в лицо:

— Это не твоего ума дело, ты понял? Просто пойдешь и передашь Норрису, что я тебе сказал. А если он не сделает как я хочу, пожалеет, что вообще на свет родился! И тебя это тоже касается, свинья чертова!

Его истероидная вспышка ярости внезапно передалась и мне. Я отступил на шаг и с грохотом захлопнул дверь, попытавшись поймать в проеме эту выставленную вперед, орущую рожу — так, чтобы прямо в челюсть. Но он, очевидно, успел отпрянуть. Его голос осекся, как граммофон, если поднять иглу. И больше он не издал ни единого звука. Я стоял за запертой дверью, и сердце злобно колотилось в ребра. Потом я услышал его тихие шаги: через площадку и дальше, вниз по лестнице.

Глава двенадцатая

Часом позже домой вернулся Артур. Я проводил его в спальню, чтобы поделиться новостью:

— Шмидт приходил.

Если бы неловкий спиннингист смахнул у Артура с головы парик, даже и тогда на его лице вряд ли появилось бы столь явное выражение испуга:

— Уильям, прошу вас, начните с самого худшего. Только не тяните ради бога. Когда он приходил? Вы сами с ним говорили? И что он сказал?

— Он ведь пытается вас шантажировать, правда?

Артур бросил в мою сторону быстрый взгляд:

— Он сам вам это сказал?

— Трудно было понять его иначе. Он сказал, что уже писал к вам и что если вы до конца этой недели не сделаете так, как он хочет, начнутся неприятности.

— Что, прямо так и сказал? О господи…

— Почему бы вам раньше не рассказать мне о том, что вы получили от него письмо, — с упреком сказал я.

— Я понимаю, мальчик мой, все я понимаю, — Артур был само отчаяние. — У меня последние две недели буквально на языке вертелось. Но знаете ли, не хотел вас без причины беспокоить. Все надеялся, что, может быть, как-нибудь да пронесет.

— Ладно, Артур, давайте начистоту: знает Шмидт о вас что-нибудь такое, что действительно может обернуться для вас серьезными неприятностями?

Все это время он нервно мерил шагами комнату — и тут вдруг опустился на стул и принялся рассматривать носки своих гамаш: безутешная фигура, по-домашнему, в сорочке.

— Да, Уильям, — произнес он тихим, извиняющимся голосом. — Боюсь, что знает.

— Какого рода эта информация?

— Право же, я… я не думаю, что даже вам я стал бы раскрывать детали моего прискорбного прошлого.

— Меня не интересуют детали. Единственное, что я хочу знать: может ли Шмидт каким-либо образом подвести вас под уголовную статью?

Артур подумал с минуту, глубокомысленно потирая подбородок:

— Не думаю, чтобы он на такое осмелился. Пожалуй, нет.

— А я бы на вашем месте не был в этом так уверен, — сказал я. — Мне показалось, что дела у него идут, мягко говоря, не самым лучшим образом. Что положение у него попросту отчаянное. И вид у него был такой, как будто он всерьез недоедает.

Артур снова вскочил и принялся бегать по комнате мелкими тревожными шажками.

— Давайте не будем впадать в панику, Уильям. Давайте сядем вместе и все хорошенько обдумаем.

— Вы не первый день знакомы со Шмидтом; как вам кажется, если вы заплатите ему разом хорошего отступного за то, чтобы он оставил вас в покое, он угомонится?

Артур ни секунды не колебался:

— Даже и не подумает. Это его, кровопийцу, только раззадорит… О боже мой, боже мой!

— А если вам взять и уехать из Германии, насовсем? Он сможет вас отыскать?

Артур, который уже воздел было в беспредельном отчаянии руки горе, вдруг замер:

— Пожалуй, что и нет… да нет же, наверняка не сможет, — и тут же испуганно посмотрел на меня. — Вы что, действительно считаете, что мне стоит уехать?

— И разом решить все проблемы. А что, есть какие-то альтернативы?

— Я таковых не вижу. Совершенно.

— Вот и я — то же самое.

Артур безнадежно повел плечами:

— Да-да, мой милый мальчик. Вам легко говорить. Но деньги — откуда взять денег?

— А мне казалось, что вы идете в гору, — я изобразил на лице легкое удивление. Артур как-то ненавязчиво отвел взгляд, стараясь не встречаться со мной глазами:

— Только при определенных условиях.

— Вы имеете в виду, что можете заработать денег только здесь, в Германии?

— Н-ну, по большей части…

Этот допрос был ему явно не по вкусу, он уже начал проявлять признаки нетерпения. А я уже не мог противиться искушению и забросил удочку наугад:

— Но вам же платят ваши парижские друзья?

Я попал в самое яблочко. В мошеннических глазках Артура загорелся тревожный огонек — но не более того. Может быть, он давно был готов к подобному вопросу:

— Дорогой мой Уильям, я понятия не имею, о чем идет речь.

Я усмехнулся:

— Ладно, Артур, бог с вами. Это не мое дело. Я всего лишь пытаюсь вам помочь — как могу.

— Это, конечно, очень благородно с вашей стороны, мой дорогой мальчик, — вздохнул Артур. — Так это все сложно; так некстати…

— Во всяком случае, в одном мы можем быть совершенно уверены… Лучшее, что вы сейчас можете сделать, — это выслать Шмидту некоторую сумму, чтобы выиграть время. Сколько он хочет?

— Сотню, — выдавил из себя Артур, — прямо сейчас. И потом по пятьдесят в неделю.

— А он нахал. Как вам кажется, вы сможете найти полтораста марок?

— В случае крайней необходимости — наверное, да. Но так это, знаете ли, против шерсти.

— Я понимаю. Но в конечном счете это позволит вам сэкономить в десять раз большую сумму. Что я предлагаю: вы высылаете ему полторы сотни и письмо, в котором обещаете заплатить оставшуюся часть суммы к первому января…

— Но послушайте, Уильям…

— Погодите минуту. Тем временем вы сможете устроить свой отъезд из Германии — не позже конца декабря. Это даст вам три недели форы. Если вы сейчас согласитесь платить по первому его требованию, он не станет вас беспокоить до начала нового года. Он будет уверен в том, что вы у него на крючке.

— Да. Я думаю, вы правы. Мне придется приучить себя к этой мысли. Все это так неожиданно.

Артуром овладела внезапная вспышка возмущения:

— Экая ведь гнусная гадина! Если когда-нибудь мне представится возможность разделаться с ним раз и навсегда…

— Не стоит беспокоиться. Рано или поздно он сам себе сломает шею. Сейчас же самая главная проблема — где найти денег на ваш отъезд? Занять вам, вероятнее всего, не у кого?

Но Артур уже напал на другую какую-то мысль:

— Как-нибудь, но я из этой передряги непременно выпутаюсь, — тон у него стал значительно энергичнее. — Дайте мне только время подумать.

Пока Артур думал, прошла неделя. Погода ничуть не улучшилась. И настроение от этих тусклых, гаснувших, едва успев начаться, дней у всех у нас складывалось препаршивое. Фройляйн Шрёдер жаловалась на боли в спине. У Артура пошаливала печень. Ученики у меня, как на подбор, пошли безалаберные и глупые. Я чувствовал себя не в своей тарелке и срывался по пустякам. Меня уже тошнило от нашей убогой квартиры, от голого, облупленного фасада напротив, от промозглых улиц, от затхлого, шумного ресторанчика, в который мы ходили, чтобы съесть дешевый комплексный ужин: пережаренное мясо, неизменную кислую капусту, суп.

— Бог ты мой, — воскликнул я как-то вечером, обращаясь к Артуру, — чего бы я только не дал, чтобы на пару дней вырваться из этой берлинской дыры!

Артур, который задумчиво и отрешенно ковырял в зубах, внимательно на меня посмотрел. И к немалому моему удивлению, явно вознамерился помочь мне развеяться:

— Должен вам заметить, Уильям, я и сам обратил внимание, что как-то вы в последнее время утратили свойственную вам жизнерадостность. И вид у вас, знаете ли, какой-то бледный.

— Неужели?

— Боюсь, что вы стали слишком много работать. Просиживаете целыми днями в квартире. Такому молодому человеку, как вы, нужны физические нагрузки, нужен свежий воздух.

Я улыбнулся: его заботливость позабавила меня и даже немного заинтриговала:

— Знаете, Артур, вы сейчас говорите, ни дать ни взять, как мой домашний доктор.

— Дорогой мой мальчик, — он сделал вид, что немного обижен, — зачем же поднимать на смех мою, самую искреннюю, смею заметить, заботу о вашем здоровье? В конце концов, по возрасту я вполне гожусь вам в отцы. На мой взгляд, это достаточное основание для того, чтобы время от времени я чувствовал себя in loco parentis.[44]

— Прошу прощения, папочка.

Артур улыбнулся, с некоторым, впрочем, усилием. Я реагировал не так, как следовало бы. Он никак не мог найти повода затронуть тему, которая явно вертелась у него на языке, — какой бы эта тема ни была. Немного поколебавшись, он попробовал еще раз:

— А скажите-ка, Уильям, не приходилось ли вам, как человеку, наклонному к путешествиям, бывать в Швейцарии?

— Был грех. Провел как-то раз три месяца в одном женевском pension, пытался учить французский.

— Ах да, кажется, вы мне об этом рассказывали, — Артур беспокойно кашлянул. — Но я говорю скорее о горнолыжных курортах.

— Нет. От этих радостей я был избавлен.

Артур был просто шокирован:

— Право, мальчик мой, если мне позволено будет высказать свое мнение, вы в своем небрежении физической культурой иногда заходите слишком далеко, слишком. Не то чтобы я пытался принизить значимость умственного и духовного развития, боже упаси. Но вы же еще так молоды. И мне просто страшно смотреть, как вы лишаете себя тех радостей, которые очень скоро будут вам просто-напросто недоступны. Давайте начистоту: ну разве это не поза с вашей стороны?

Я усмехнулся:

— Могу я задать вам вопрос при всем должном уважении к вам, дорогой Артур: а какому виду спорта вы сами были преданы всей душой в возрасте двадцати восьми лет?

— Ну — э — вы же знаете, я всегда отличался слабым здоровьем. Что толку сравнивать. Однако должен вам заметить, что во время одного из моих наездов в Шотландию я сделался довольно-таки завзятым рыболовом. По крайней мере мне довольно часто удавалось подцепить на крючок этих — маленьких таких рыбок с забавными красными и коричневыми пятнышками. Название вылетело из головы.

Я рассмеялся и закурил сигарету:

— А теперь, Артур, поскольку мы оба успели насладиться вашим великолепным выступлением в роли заботливого родителя, может быть, вы все-таки скажете мне, к чему вы действительно клоните?

Он вздохнул, отчасти раздраженно, отчасти со смирением, а может быть, даже и с некоторой толикой облегчения — ему больше не нужно было никем и ничем прикидываться. Когда он снова заговорил, тон у него переменился совершенно:

— В конце концов, Уильям, я не вижу, к чему нам ходить вокруг да около. Мы с вами достаточно долго друг друга знаем. Кстати, сколько времени прошло с тех пор, как мы познакомились?

— Больше двух лет.

— Уже? В самом деле? Дайте-ка я прикину. Да, вы совершенно правы. Как я и говорил, мы знаем друг друга достаточно долго для того, чтобы я имел возможность оценить тот факт, что вы, будучи совсем молодым, уже успели стать человеком совершенно светским, гражданином мира…

— Так бы и слушал вас, и слушал.

— Уверяю вас, я это совершенно серьезно. Ну а сказать я хотел, если говорить вкратце, следующее (только, прошу вас, отнеситесь к этому как всего-навсего к некой туманной возможности, поскольку, не говоря уже о том, что первым делом в расчет будет принято ваше на то согласие, и это самое наипервейшее для меня условие, но вся эта затея должна получить одобрение еще и третьей стороны, которая на настоящий момент вообще ничего пока обо всем этом не знает)…

Закончив абзац, Артур сделал паузу, чтобы перевести дыхание и чтобы усилием воли преодолеть свое обычное нежелание выкладывать карты на стол:

— На данный момент я хочу задать вам один-единственный вопрос: не согласитесь ли вы с возможностью провести на Рождество несколько дней в Швейцарии, на одном из тамошних горнолыжных курортов?

Выдав наконец мучившую его фразу, он тут же страшно смутился, отвел глаза и принялся нервически вертеть в руках стоявший на ресторанном столике судок. Судя по всему, фраза эта потребовала от него немалого нервного напряжения. Какое-то время я просто смотрел на него, не зная, что сказать; потом расхохотался:

— Ну и дела! И только ради этого все и затевалось?

Артур застенчиво присоединился к общему веселью. Исподтишка он внимательно наблюдал за мной, отслеживая различные стадии удивления на моем лице. Выждав психологически значимый, с его точки зрения, момент, он добавил:

— Все расходы, естественно, будут оплачены.

— Но какого черта… — начал я.

— Не имеет значения, Уильям. Не имеет значения. Скажем, мне просто пришла в голову такая мысль. Может, ничего еще и не выйдет — очень даже может быть. Пожалуйста, ни о чем меня сейчас не спрашивайте. Единственное, что я хочу знать: вы согласны обдумать такое предложение, или это не подлежит обсуждению?

— Все на свете подлежит обсуждению — как же иначе? Но для начала мне хотелось бы кое в чем разобраться. Например…

Артур поднял ухоженную белую ладошку:

— Прошу вас, Уильям, только не сейчас.

— Только один вопрос: почему я должен…

— Я не могу сейчас вдаваться в какие бы то ни было подробности, — твердо прервал меня Артур. — Просто не имею на это права.

И словно бы испугавшись не выдержать искушения и все ж таки выболтать лишнее, он подозвал официанта и попросил его нас рассчитать.

Большую часть следующей недели Артур ни словом не обмолвился о своем таинственном швейцарском прожекте. Я также проявил чудеса выдержки и ни разу ему об этом не напомнил; может статься, подобно множеству других его столь же блистательных замыслов, и этот тоже просто-напросто вылетел у него из головы. К тому же были вещи и более насущные. Рождество было уже на носу, скоро кончится год; но, насколько мне было известно, он не сделал ничего, чтобы хоть как-то облегчить себе путь к спасению. Когда я спрашивал его об этом, он напускал туману. Когда я убеждал его в необходимости предпринять хоть какие-то шаги, он делался уклончив. Казалось, он впал в опаснейшее в его положении состояние инерции. Он явно недооценивал мстительности Шмидта и того вреда, который Шмидт был в состоянии ему причинить. Я же волей-неволей смотрел на вещи куда более трезво. У меня все еще стояла перед глазами та более чем зловещая гримаса, которую я видел на лице бывшего секретаря. Артурова беззаботность порой приводила меня едва ли не в бешенство.

— Ради бога, мальчик мой, только не переживайте, — с отсутствующим видом бормотал он, рассеянно, чуть-чуть, как бабочка крыльями, пальпируя края своего сногсшибательного парика. — Довлеет дневи злоба его, вы же понимаете… Н-да.

— Придет такой день, — парировал я, — которому довлеть будут два-три года отсидки.

На следующее утро мой мрачный прогноз получил вполне весомое подтверждение.

Я, как обычно, сидел у Артура в комнате, принимая посильное участие в процедуре его утреннего туалета, — и тут зазвонил телефон.

— Мальчик мой, не будете ли вы так добры узнать, кто там на проводе? — с пуховкой в руке сказал Артур. Он пользовался малейшим предлогом, чтобы не подходить к телефону. Я поднял трубку.

Секундой позже, прикрыв микрофон рукой, я объявил, не без толики мрачного злорадства:

— Это Шмидт.

— О боже! — Артур подскочил так, словно его мучитель воочию объявился на пороге спальни. Его взгляд заметался и на какую-то долю секунды споткнулся о ножки кровати, так, словно он всерьез прикидывал про себя возможность между ними спрятаться. — Придумайте что-нибудь. Скажите, что меня нет дома…

— Мне кажется, — твердо сказал я, — будет лучше, если вы все-таки поговорите с ним лично. В конце концов, он вас не укусит. Но может быть, мы узнаем, что он намерен делать дальше.

— Ну что ж, если вы так настаиваете, — капризно сказал Артур. — Должен вам заметить, что, с моей точки зрения, в этом не было ровным счетом никакой необходимости.

К аппарату он подошел пугливо, выставив перед собой пуховку, словно щит.

— Да. Да, — ямочка у него на подбородке дернулась в сторону. И тут же нервически оскалился своей обычной львиной гримаской. — Н-нет… да нет же… Но прошу вас, послушайте… Право слово, никак не могу… Ну не могу же, уверяю вас…

Он перешел на жалобный, умоляющий полушепот. И криво уронил трубку на рычаг — с выражением безнадежности и отчаяния на лице:

— Уильям, он бросил трубку.

Его отчаяние было настолько театральным, что я не смог сдержать улыбки.

— Что он вам сказал?

Артур прошел через всю комнату и тяжело опустился на кровать. Вид у него был измученный до крайности. Пальцы его не слушались, и пуховка упала на пол.

— Это, знаете, как глухая кобра, которая не слышит флейты заклинателя…[45] Что за чудовище, а, Уильям! Не дай вам бог когда-нибудь в жизни попасться в лапы такого вот монстра…

— Что он вам сказал?

— Он ограничился угрозами, дорогой мой мальчик. Совершенно несвязными. Мне кажется, он просто хотел напомнить мне о своем существовании. И о том, что вскоре ему потребуется очередная сумма денег. Очень это было жестоко с вашей стороны — заставить меня говорить с ним. Настроение испорчено на весь день. Вот, возьмите меня за руку: дрожит, как лист.

— Но Артур, — я подобрал пуховку с пола и положил ее на туалетный столик. — Пенять-то, собственно, не на кого. Лишнее вам предупреждение, только и всего. Видите, он и в самом деле настроен более чем серьезно. И с этим нужно что-то делать. У вас есть хоть какой-нибудь план? Неужели ничего нельзя предпринять?

Артур с видимым усилием поднялся с места:

— Да-да. Конечно же, вы правы. Жребий брошен. Что-то нужно предпринимать. По большому счету нельзя терять ни минуты. Не будете ли вы так любезны набрать по телефону Fernamt[46] и заказать от моего имени разговор с Парижем? Как вы думаете, час не слишком ранний? Нет…

Я назвал оператору номер, который продиктовал мне Артур, и тактично оставил его наедине с телефоном. Увиделись мы только вечером, как обычно, в ресторане за ужином. Я сразу обратил внимание, что вид у него был куда более бодрый. Он даже предложил заказать вина и, стоило мне чуть помедлить с ответом, тут же заявил, что за всю бутылку он заплатит сам.

— Очень укрепляет силы, — настойчиво добавил он.

Я усмехнулся:

— По-прежнему заботитесь о моем здоровье?

— А вам только бы гадости говорить, — улыбнулся Артур. И от моего предложения внести свою долю отказался наотрез. Когда пару минут спустя я в лоб спросил его о том, как идут дела, он ответил:

— Мой милый мальчик, давайте сперва поужинаем. Прошу вас, только не торопите меня, ладно?

Но даже и тогда, когда ужин был съеден и мы оба заказали кофе (еще одна экстравагантность), Артур, судя по всему, был вовсе не намерен спешить и делиться со мной новостями. Вместо этого его вдруг страшно заинтересовало, что я делал сегодня весь день, какие у меня были ученики, где я обедал и тому подобное.

— Кстати, вы давно не виделись с нашим другом Прегницем?

— Если на то пошло, я зван к нему завтра на чашку чая.

— Да что вы говорите?

Я сдержал улыбку. Не первый день знакомы. Как ни тщательно он силился скрыть некую новую нотку в голосе, она от меня не ускользнула. Итак, мы добрались наконец до главной темы вечера.

— А могу я через вас передать для него информацию?

С Артура в тот момент можно было смело рисовать карикатуру. Мы смотрели друг на друга с видом двух старых знакомых, которые из вечера в вечер пытаются надуть друг друга в карты, притом что игра идет не на деньги. Рассмеялись мы одновременно.

— Так что вам, собственно, — спросил я, — от него нужно?

— Уильям, прошу вас… вы порой так резко ставите вопросы.

— Экономлю время.

— Да-да. Вы, конечно, правы. Как раз сейчас, к сожалению, время играет самую определяющую роль. Ну что ж, давайте скажем так: у меня к нему есть маленькое деловое предложение. Или лучше так: я мог бы обустроить для него кое-какой бизнес, а?

— Да что вы говорите, как мило с вашей стороны!

Артур хихикнул:

— Я вообще человек довольно милый, вы не находите, Уильям? Как жаль, что люди так редко это замечают.

— А что за дело, если не секрет? И — как скоро оно окупится?

— А вот это, как говорится, будем посмотреть.

— И вы, я полагаю, получите свой процент?

— Естественно.

— Солидный процент?

— Если все пойдет как нужно. Да.

— Достаточный для того, чтобы уехать из Германии?

— Что вы, более чем. Хорошенькая, кругленькая такая сумма.

— Что ж, за это и в самом деле стоило выпить, не так ли?

Артур скорчил свою обычную нервическую гримаску и принялся разглядывать ногти:

— К сожалению, существуют небольшие сложности, чисто технического, так сказать, свойства. И мне, как обычно, нужен ваш неоценимый совет.

— Прекрасно! И в чем же эти сложности состоят?

Артур посидел еще немного, явно взвешивая про себя, до какой степени меня стоит посвящать в подробности.

— В первую очередь сложность состоит в том, — сказал он наконец, — что дело это никак нельзя обстряпать в Германии.

— Что так?

— Слишком много лишнего шума. Другой заинтересованной в сделке стороной является весьма известный в Европе деловой человек. Вы, вероятно, отдаете себе отчет в том, что высшие деловые круги представляют собой мирок достаточно узкий. Они там все друг за другом следят. Новости распространяются моментально; и достаточно самого маломальского намека, чтобы всем все стало ясно. Если этот человек приедет в Берлин, здешние акулы будут знать об этом прежде, чем он сойдет с поезда. А тайна в нашем деле — вещь первостепенная.

— Звучит весьма интригующе. Но мне вообще не приходило в голову, что Куно имеет какое-то отношение к деловым кругам…

— Строго говоря, он к ним отношения и не имеет, — Артур изо всех сил старался не смотреть мне в глаза. — Это, так сказать, сопутствующий товар, возможность дополнительного заработка.

— Ага. И где вы хотите организовать эту встречу?

Артур не спеша выбрал себе в маленькой вазочке зубочистку.

— Вот здесь-то, мой дорогой Уильям, я и хотел бы воспользоваться счастливой возможностью обратиться к вам за дружеским советом. Место нужно, естественно, выбрать такое, чтобы оно находилось в непосредственной близости от немецкой границы. Куда в это время года человек может уехать, скажем, на выходные отдохнуть, не привлекая тем самым к этому обстоятельству никакого излишнего внимания.

Артур аккуратнейшим образом разломил зубочистку надвое и положил половинки бок о бок на скатерть. А потом, не глядя на меня, продолжил:

— И мне кажется, вы согласитесь со мной, что в данном случае удобнее всего была бы Швейцария.

Повисла долгая пауза. Мы улыбались оба.

— Значит, вот оно как? — наконец сказал я.

Артур разделил зубочистку на четвертинки и поднял на меня глаза: сама невинность, улыбчивая, фальшивая насквозь.

— Да, мой милый мальчик, как вы совершенно справедливо изволили заметить, так оно и есть.

— Н-да уж. Ну вы, оказывается, и фрукт, — рассмеялся я. — Мне кажется, я начинаю понимать, о чем идет речь.

— Должен признаться, Уильям, я уже начал беспокоиться, что вам для этого понадобилось слишком много времени. Не очень-то, знаете ли, на вас похоже.

— Виноват, Артур. Виноват. Но у меня от этих ваших тайн просто голова идет кругом. Может быть, перестанем изъясняться загадками и выслушаем всю историю от начала и до конца?

— Уверяю вас, дорогой мой мальчик, что с огромным удовольствием расскажу вам все, что знаю об этом предприятии. Проблема только в том, что я и сам-то знаю не слишком много. В общем, чтобы не ходить вокруг да около: Прегниц заинтересован в одном из крупнейших в Германии стекольных производств. В каком конкретно — не играет роли. Имени его вы в списке совета директоров все равно не обнаружите, и тем не менее у него есть весьма действенные рычаги влияния — неофициальные. Я, конечно, не хочу делать перед вами вид, будто я сам хорошо во всем этом разбираюсь.

— Стекольное производство? Звучит более чем невинно.

— Но милый мой мальчик, — Артур, казалось, был на все готов, чтобы только меня успокоить, — конечно же. Конечно. Никакого криминала. Природное чувство осторожности — это прекрасно, но не стоит жертвовать ради него чувством пропорции. Если это предложение и кажется вам на первый взгляд несколько странным, то исключительно в силу отсутствия привычки к нравам высших финансовых эшелонов. А между тем подобные вещи случаются едва ли не каждый день. Спросите у кого хотите. Условия самых масштабных сделок чаще всего обсуждаются в исключительно неформальной обстановке.

— Ладно! Ладно! Я все понял. Что дальше?

— Так. На чем я остановился? Ах да. Короче говоря, один из моих ближайших парижских друзей — крупнейший финансист…

— Это не тот, что подписывается именем Марго?

Но на сей раз застать Артура врасплох мне не удалось. Я даже не понял, удивился он моему вопросу или нет. Он ответил улыбкой — не более того:

— А вам палец в рот не клади, Уильям! Что ж, может, оно и так. Давайте для пущей простоты далее именовать его Марго. Н-да… как бы то ни было, Марго чрезвычайно заинтересован в том, чтобы иметь возможность встретиться с Прегницем. Он не очень-то распространялся на эту тему, но дал понять, что хочет предложить нечто вроде синдиката между фирмой Прегница и своей собственной. Но сделка будет носить сугубо неофициальный характер; впрочем, это уже не наше дело. Что же касается Прегница, он должен лично выслушать предложения Марго и принять решение, приемлемы они для его фирмы или нет. Очень может быть, я бы даже сказал — вероятнее всего, они окажутся приемлемы. Если нет, ничего страшного. Вся ответственность будет лежать на Марго. Единственное, о чем он меня попросил, так это организовать неофициальную встречу с бароном на нейтральной территории, где их не донимали бы репортеры из отделов финансовой хроники и где они могли бы спокойно обо всем поговорить.

— И как только вы сведете их между собой, вы получите деньги?

— После того как они встретятся, — Артур понизил голос, — я получу половину. Вторую половину мне заплатят только в том случае, если сделка состоится. Самая большая сложность в том, что Марго желает заполучить барона в самое ближайшее время. С ним всегда так, чуть только попадет к нему в голову какая-то идея. Такой, знаете ли, нетерпеливый человек…

— И он действительно готов платить вам немалые деньги только за то, что вы организуете встречу?

— Не забывайте, Уильям, что для него подобная сумма — пустяк. Если дело выгорит, он, вероятнее всего, заработает миллионы.

— Что ж, мне остается вас только поздравить. Не самый трудный способ зарабатывать деньги.

— Рад, что вы меня понимаете, дорогой мой мальчик, — тон у Артура был настороженный и неясный.

— А что такое, в чем трудность? Вам только-то и нужно, что сходить к Куно и объяснить ему ситуацию.

— Уильям! — Артур словно окаменел от ужаса. — Что вы говорите! Как можно!

— Не вижу препятствий.

— Не видите препятствий? Право, мальчик мой, должен признать, я считал вас человеком куда более чутким на такого рода тонкости. Нет-нет, ни о чем подобном не может быть и речи. Вы плохо знаете Прегница. Он в такого рода вопросах человек чрезвычайно чувствительный, поверьте мне, я это испытал на собственной шкуре. Он воспримет подобный шаг как совершенно непростительное вторжение в его частные дела. И тут же втянет рожки. Позиция чисто аристократическая, в наши стяжательские времена такое — редкость. Должен вам признаться, во мне такого рода вещи вызывают чувство, близкое к восторгу.

Я усмехнулся:

— Он, должно быть, представляет собой весьма экзотическую разновидность делового человека, если почитает себя оскорбленным всякий раз, как ему предлагают целое состояние.

Но Артур уже разошелся, и сбить его с курса было не так-то просто:

— Уильям, я вас прошу, сейчас не самое удачное время для шуток. Вы прекрасно поняли, что я имел в виду. Прегниц просто не желает смешивать деловые отношения с личными, и что касается меня, то здесь я полностью с ним согласен. Любое исходящее от вас или от меня деловое предложение относительно контактов с Марго или с кем бы то ни было еще будет совершенно неуместным. И как таковое будет с негодованием отвергнуто. А потому я умоляю вас, ради всего святого, ни словом, ни полсловом не проговоритесь об этом Прегницу, ни при каких обстоятельствах.

— Не буду, не буду. Только не волнуйтесь. Но послушайте, Артур, насколько я понимаю, вы хотите сказать, что Куно должен отправиться в Швейцарию, ни сном ни духом не догадываясь о том, что должен встретиться там с Марго?

— В самую точку.

— Хм-м… Это, конечно, несколько усложняет ситуацию. И тем не менее я не вижу никаких особых проблем. Во всяком случае, Куно, вероятно, и сам время от времени выезжает в Швейцарию покататься на лыжах. Вполне в его духе. Чего я по-прежнему не понимаю: какова, собственно, моя роль во всем этом предприятии? Вы берете меня с собой для массовости? Или для того, чтобы я время от времени подавал комические реплики и тем разряжал ситуацию?

Артур выбрал себе еще одну зубочистку и разломил ее пополам.

— Я как раз собирался поговорить с вами на эту тему, Уильям, — тон у него был нарочито будничный. — Видите ли, боюсь, что вам придется съездить туда одному.

— Вдвоем с Куно?

— Да, — Артур затараторил с нервической горячностью. — Существует целый ряд причин, в силу которых я никак не могу ни поехать с вами, ни сам уладить все это дело. Начнем с того, что было бы просто нелепо с моей стороны, однажды выехав за пределы Германии, снова сюда возвращаться — а мне так или иначе придется это сделать, хотя бы на несколько дней. Потом, ну не странно ли прозвучит предложение отправиться кататься на горных лыжах, если оно будет исходить из моих уст? Прегниц прекрасно знает, что я этого не люблю и не умею. А вот если предложение поступит от вас, звучать оно будет совершенно естественно. Он, вероятнее всего, будет просто в восторге от перспективы провести время в обществе столь юного и столь энергичного молодого человека, как вы.

— Да-да, это понятно… но как, спрашивается, я смогу наладить контакты с Марго? Я ведь ни разу даже в глаза его не видел.

Артур отмел подобного рода мелочи одним мановением руки:

— Оставьте это мне, мой мальчик, — и ему. Выбросьте из головы все, что я вам тут сегодня наговорил, и отдыхайте себе спокойно.

— И только-то?

— Только и всего. Доставьте Прегница на ту сторону границы, и ваши обязанности на этом можно будет считать законченными.

— Звучит просто восхитительно.

Артур просиял:

— Так вы поедете?

— Сперва я должен все как следует обдумать.

Он разочарованно стиснул пальцами подбородок. Зубочистки лежали на скатерти, аккуратно разломленные на восьмушки. Помолчав с минуту, он неуверенно сказал:

— Помимо возмещения расходов, каковую сумму, как я уже, кажется, сказал, вы получите авансом, я попрошу вас принять еще некоторую — э — так сказать, за беспокойство.

— Нет, Артур, спасибо.

— Извините меня, Уильям, — в голосе у него явственно слышалось облегчение. — Я должен был догадаться, что вы откажетесь.

Я усмехнулся:

— Не хочу лишать вас законного заработка.

Он улыбнулся, внимательно глядя мне прямо в лицо. Он еще не решил, как меня следует понимать. Манера его переменилась совершенно:

— Ну конечно, мой дорогой мальчик, вы вольны поступать так, как вам удобнее. Я никоим образом не хочу давить на вас. Если вы решите отказаться, я просто не стану больше возвращаться к этой теме. В то же время, вы знаете, как это важно для меня. Это мой последний шанс. Я терпеть не могу одалживаться. Может статься, я слишком многого требую от вас. Скажу только, что если вы сделаете это для меня, я буду вам благодарен до конца своих дней. И если когда-нибудь смогу отплатить вам той же монетой…

— Перестаньте, Артур. Перестаньте. А не то я сейчас заплачу, — рассмеялся я. — Ладно, ладно, я постараюсь уломать Куно — как смогу. Но только, ради всего святого, не стройте на сей счет воздушных замков. Я и на минуту не готов предположить, что он действительно поедет. Может быть, у него уже есть какие-то планы.

На сем мы и порешили и больше к этой теме в тот вечер не возвращались.

На следующий день, когда я вернулся от Куно, Артур ждал меня у себя в спальне в состоянии крайнего, отчаянного возбуждения. У него едва хватило терпения закрыть дверь, прежде чем он накинулся на меня с расспросами:

— Быстрее, Уильям, умоляю вас. Начните с самого худшего. Я готов снести удар. Он не едет? Нет?

— Едет, — сказал я. — Он едет.

Казалось, на секунду Артур окаменел от радости — и потерял дар речи. Потом по его телу пробежал спазм; и он исполнил в воздухе нечто вроде антраша.

— Мой милый мальчик! Нет, не могу, я просто обязан вас обнять! — И он в буквальном смысле слова обвил мою шею руками и расцеловал в обе щеки, как французский генерал. — Ну, расскажите, как все прошло? Сильно вам пришлось попотеть? Что он сказал?

— По правде говоря, он сам предложил мне что-то в этом же роде, прежде чем я вообще успел открыть рот. Он намеревался отправиться в Riesengebirge,[47] но я убедил его, что в это время года в Альпах снег много лучше.

— Убедили? Великолепно, Уильям, просто великолепно! Вот уж воистину, вдохновенный…

Я сел на стул. Артур суетился вокруг меня, восторженный и восхищенный:

— Вы уверены, что он ни в чем вас не заподозрил?

— Совершенно.

— И как скоро вы сможете выехать?

— Я думаю, в сочельник.

Артур заботливо наклонился ко мне:

— Как-то не очень радостно вы все это говорите, а, мальчик мой? А я надеялся, что и вам эта поездка тоже доставит немалое удовольствие. Надеюсь, вы, случаем, не заболели?

— Никоим образом, не переживайте, — я встал. — Артур, я кое о чем хочу вас спросить.

Он уловил в моем тоне какую-то лишнюю нотку, и ресницы у него нервически задрожали:

— Что ж — э — само собой. Спрашивайте, мальчик мой. Не стесняйтесь.

— Я хочу, чтобы вы сказали мне правду. Эта операция, которую вы с Марго задумали в отношении Куно, — мошенническая? Да или нет?

— Мой дорогой Уильям — э — право… Мне кажется, вы должны отдавать себе отчет…

— Я, с вашего позволения, хотел бы услышать ответ. Видите ли, для меня это очень важно. Теперь и я тоже замешан в эту историю. Так собираетесь вы обманывать Куно или не собираетесь?

— Ну, доложу я вам… Нет. Конечно же нет. Как я уже успел вам — достаточно подробно — объяснить, я…

— Вы готовы мне в этом поклясться?

— В самом деле, Уильям, мы же с вами не в суде. Только прошу вас, не смотрите на меня так. Хорошо, хорошо, если вам это действительно так необходимо, я клянусь.

— Благодарю вас. Большего мне и не нужно. Простите за резкость. Вы же знаете, я, как правило, никоим образом не вмешиваюсь в ваши дела. Но только, видите ли, теперь это и мое дело тоже.

Артур вяло улыбнулся; ему явно было не по себе:

— Прекрасно понимаю ваше беспокойство, мой мальчик. Конечно же. Но уверяю вас, в данном случае оно не имеет под собой совершенно никаких оснований. Я больше чем уверен, что Прегниц на этом деле очень выиграет, если, конечно, ему достанет мудрости согласиться.

В качестве последней проверки я попытался взглянуть Артуру в глаза. Но нет, испытанная временем процедура не сработала. Передо мною были никак не зеркала души, но всего лишь — часть лица, две круглые порции светло-голубого желе, два голых моллюска, притаившихся в расщелине скалы. Вниманию здесь зацепиться было не за что: ни искры, ни сколь-нибудь живого внутреннего света. Как я ни старался, взгляд сам собой соскальзывал на более характерные, более интересные черты лица: на мягкий, рыльцем, нос, на подбородок-концертину.[48] Сделав три или четыре попытки, я оставил это безнадежное занятие. Что толку. Оставалось только в очередной раз поверить Артуру на слово.

Глава тринадцатая

Наша с Куно поездка в Швейцарию более всего напоминала медовый месяц после брака по расчету. Мы были взаимно вежливы, предупредительны и страшно стеснялись друг друга. Куно являл собой образец ненавязчивого внимания. Он собственными руками загрузил мой багаж, буквально в последнюю секунду перед отправлением поезда выскочил на перрон, чтобы купить журналы, посредством долгих обходных маневров выяснил, что я предпочитаю спать на верхней полке, а потом удалился в коридор, чтобы дождаться, пока я переоденусь. Когда я устал от чтения, он был тут как тут, любезный, хорошо информированный собеседник, готовый в любую минуту подсказать название очередной проплывающей мимо горной вершины. Мы оживленно болтали — периодами по пять минут каждый, между которыми разверзались пропасти внезапного отчужденного молчания. Нам обоим было о чем подумать. Куно, должно быть, переживал относительно зловещих маневров германской политики — или грезил о своем населенном семеркой юношей острове; у меня было время так и эдак повертеть про себя головоломку, связанную с Марго. Реальная ли это фигура? Что ж, у меня над головой в багажной сетке покоился новехонький чемодан из свиной кожи, а в нем смокинг, с иголочки, на заказ, — только вчера забрал у портного. Деньгами нашего общего нанимателя Артур распоряжался по-царски. «Не стесняйтесь, мальчик мой, заказывайте все, что придет вам в голову. Вам ни в коем случае нельзя выглядеть потертым или неухоженным. Кроме того, вы только подумайте: такой шанс…» После некоторых колебаний я и впрямь последовал его совету, хотя и не с тем безудержным размахом, на который он меня настраивал. Статью «дорожные расходы» Артур интерпретировал настолько широко, что умудрился втиснуть в нее — и буквально силком всучить мне — золотые запонки, часы и авторучку. «В конце концов, Уильям, бизнес есть бизнес. Вы не знаете эту публику так, как ее знаю я». Когда он упоминал о Марго, в голосе у него слышались откровенно горькие нотки: «Если бы вы его попросили об одолжении, он вытряс бы из вас все, до последнего пенни».

На Боксинг-дэй,[49] в наше первое утро, я проснулся от жестяного перезвона колокольчиков внизу, на заснеженной улице, и от странного щелкающего звука, тоже металлического, но исходившего из ванной. Сквозь полуоткрытую дверь было видно, как Куно, одетый в спортивные трусики, делает упражнения с ручным эспандером. Истязал он себя жутко: при каждом очередном — отчаянном — усилии на шее у него вздувались жилы, а ноздри то ходили ходуном, то застывали, подрагивая, выгнутые дугой. Того, что за ним наблюдают, он явно не чувствовал. В глазах, непривычно близоруких в отсутствие монокля, застыло самозабвенное, как у одержимого духами, выражение — казалось, он исполняет некий чрезвычайно значимый лично для него религиозный ритуал. Заговорить с ним прямо здесь и сейчас было бы немыслимо: как с человеком, с головой ушедшим в медитацию. Я перевернулся на другой бок и сделал вид, что сплю. Через несколько секунд я услышал, как дверь в ванную за моей спиной тихонько затворилась.

Наш номер находился на втором этаже отеля и выходил окнами на деревенские домики, разбросанные тут и там по-над замерзшим озером; сразу за деревней высились заснеженные, приспособленные под горнолыжный спуск горные склоны, массивные и гладкие, напоминающие контуры огромного, заваленного одеялами тела: вверх по склону тянулась паутинка фуникулера и упиралась в стартовую площадку санной трассы. Не самый адекватный, как мне показалось, фон для транснациональных деловых переговоров. Впрочем, как совершенно справедливо заметил Артур, я ровным счетом ничего не смыслил в нравах высших финансовых эшелонов. Я медленно оделся, размышляя о том, чем сейчас может быть занят мой невидимый работодатель. Приехал он уже или нет? Метрдотель сказал, что гостиница переполнена. Если судить по тому единственному — мельком — взгляду, который нам вчера удалось бросить на собравшихся в большой обеденной зале к ужину постояльцев, их тут должно было быть несколько сотен.

Куно присоединился ко мне за завтраком. Его костюм был скрупулезнейшим образом выдержан в неформальной манере: серые фланелевые брюки, блейзер и вязаный галстук цветов его родного оксфордского колледжа.

— Надеюсь, вам удалось как следует выспаться?

— Благодарю вас, вполне. А вам?

— Нет, не очень вполне, — он улыбнулся, сконфузился и даже слегка покраснел. — Не важно. В ночное время у меня было кое-что почитать, вы понимаете?

Стыдливо зардевшись, он показал мне обложку книги, которую принес с собой. Называлась она «Билли, потерпевший кораблекрушение».

— Хорошо написана? — спросил я.

— Я нахожу, что одна глава очень милая…

Впрочем, прежде чем я успел выслушать пересказ содержания очень милой главы, появился официант и прикатил на маленьком столике с колесиками наш завтрак. Мы тут же вернулись к нашей исходной манере: застенчивые новобрачные.

— Могу я предложить вам немного сливок?

— Самую малость, пожалуйста.

— Так будет в самый раз?

— Благодарю вас, очень мило с вашей стороны.

Голоса наши звучали до того нелепо, что я готов был рассмеяться. Мы были похожи на парочку второстепенных персонажей, которых выводят в первом акте на сцену, чтобы завязать разговор и тем самым подготовить появление главного действующего лица.

К тому времени как мы закончили завтрак, огромные белоснежные склоны уже кишмя кишели крохотными фигурками: одни, закладывая лихие пируэты, с проворством стрекозы скользили вниз, другие запинались и катились кувырком, как покалеченные муравьи. На замерзшую поверхность озера высыпали десятки конькобежцев. В центре огороженного канатами квадрата нечеловечески проворная фигурка в черном трико выделывала чудеса акробатики на радость собравшейся вокруг публике. Наиболее активные из постояльцев, обрядившись в рюкзаки, альпинистские башмаки и вязаные шлемы — этакие солдаты из казарм класса люкс, — отправлялись в долгие и опасные восхождения на главные здешние вершины. И то здесь, то там, среди великой этой армии, виднелись раненые, которые, кто опираясь на палку, кто с рукой на перевязи, брели по снегу неровной походкой выздоравливающих.

Внимательный, как обычно, Куно вбил себе в голову, что он непременно должен научить меня кататься на горных лыжах. Я бы с удовольствием поизмывался над собой сам, но все мои попытки избавиться — и по возможности ненавязчиво — от его опеки успехом не увенчались. Это была его прямая обязанность; возражения не принимались. Итак, мы провели на склоне для начинающих два унизительных и потных часа; я оскальзывался и спотыкался, Куно подхватывал меня и давал полезные советы. «Нет, извините меня, но это снова не слишком правильно… вы держите себя в слишком скованной манере, вы понимаете?» Терпение его, казалось, не ведало границ. Я тоскливо мечтал о ленче.

Часам к одиннадцати неподалеку от нас появился некий молодой человек, лихо промчавшийся между новичками. Он остановился и стал смотреть на нас; должно быть, его забавляла моя откровенная неловкость. Его присутствие выводило меня из себя: я аудитории не заказывал. Отчасти по случайности, отчасти намеренно я заложил в его сторону крутой вираж, когда он меньше всего ожидал от меня чего-то подобного, и сбил его с ног. Мы оба рассыпались в извинениях. Он помог мне подняться на ноги и даже принялся сбивать с меня снег, прямо рукой.

— Позвольте… Ван Хорн.

Его поклон, его лыжи, да и вообще весь его облик, были настолько отточены и по-мужски суровы, что, казалось, он только для того мне и представился, чтобы тотчас вызвать на дуэль.

— Брэдшоу… очень рад.

Я попытался передразнить его манеру и тут же грохнулся лицом вперед в снег; на сей раз меня поднял сам Куно. Я представил их друг другу — в несколько менее формальной манере.

После этого маленького происшествия у Куно, к моему немалому облегчению, желания наставлять меня и воспитывать изрядно поубавилось. Ван Хорн был высокий светловолосый юноша, красивый на этакий суровый викингский манер; впрочем, он изрядно подпортил собственную внешность, сбрив большую часть волос. Наголо выбритый затылок обгорел на горном солнце до истошно-алого цвета. Ван Хорн сказал нам, что проучился три семестра в Гамбургском университете. Застенчив он был до чрезвычайности и густо краснел всякий раз, как Куно с улыбкой и ненавязчивым полупоклоном к нему обращался.

Ван Хорн умел делать разворот, который страшно заинтересовал Куно. Они удалились на некоторую дистанцию, чтобы один смог как следует его продемонстрировать, а другой — попрактиковаться. А вскоре пришло время обедать. По дороге к гостинице молодой человек представил нас своему дядюшке, энергичному толстячку голландцу, который с поразительным мастерством выписывал фигуры на льду. Старший г-н Ван Хорн представлял собой разительный контраст с мрачным замкнутым племянником. В глазах у него прыгали веселые огоньки, и он, казалось, был страшно рад познакомиться с нами. Лицо его загорело до цвета старой дубленой кожи, а еще он был совершенно лыс, носил бакенбарды и маленькую остроконечную бородку.

— Что, уже успел найти себе друзей? — спросил он у племянника по-немецки. — Это дело.

Он смерил нас с Куно взглядом задорно поблескивающих глазок:

— Я сказал Питу, чтобы он подыскал себе здесь какую-нибудь хорошенькую девчушку, но он и слышать ничего не хочет: слишком он у меня застенчивый. Должен вам признаться, я в его годы таким не был.

Пит Ван Хорн вспыхнул, нахмурился, отвернулся в сторону, не пожелав откликнуться на ненавязчиво симпатизирующий взгляд Куно. Господин Ван Хорн, снимая коньки, продолжал болтать со мной:

— Так значит, вам здесь нравится? Видит бог, мне тоже! Я сто лет не получал такого удовольствия. Готов поспорить, что я уже успел сбросить пару фунтов. И знаете, сегодня утром я чувствую себя двадцатилетним — ни годом старше!

Когда мы вошли в столовую, Куно предложил Ван Хорнам пересесть за наш столик — и тут же послал Питу весьма откровенный взгляд. Я почувствовал себя несколько неуютно. Куно взялся за дело как-то уж слишком с места в карьер. Однако г-н Ван Хорн немедля и с видимой радостью согласился. Судя по всему, он не усмотрел в этом предложении ничего странного. Может быть, ему просто не хватало дружеской аудитории.

За обедом Куно едва ли не целиком сосредоточил свое внимание на Пите. По всей видимости, ему отчасти удалось растопить лед, поскольку молодой человек пару раз рассмеялся. Тем временем Ван Хорн потчевал меня бесконечной чередой старых как мир и довольно плоских сугубо мужских историй. Рассказывал он их со смаком и был откровенно доволен собой. Я слушал вполуха. В столовой было тепло, и после морозного горного воздуха меня стало клонить в сон; оркестр, укрывшись за пальмами, играл под сурдинку что-то меланхолическое. Кухня была просто великолепной; давненько я не едал такого вкусного обеда. И все это время где-то на заднем плане маячила мысль: где сейчас Марго, когда и как он появится.

Из коматозного состояния меня вывели все чаще и чаще повторяющиеся фразы на французском. Понимал я через слово, и слова были: «интересно», «не лишено смысла», «в высшей степени типично». Но в первую очередь мое внимание привлек сам голос, доносившийся из-за соседнего столика. Я лениво повернул голову.

За ним сидел крупный, средних лет мужчина и беседовал с изысканно — экзотически — красивой блондинкой того неповторимого типа, который появляется на свет исключительно в Париже. Они оба то и дело поглядывали в нашу сторону и говорили нарочито приглушенными голосами, явно прохаживаясь на наш счет. Мужчине, казалось, мы были особенно интересны. У него была яйцевидная лысая голова; нахальные темные глаза, круглые и навыкате; желтовато-седые волосы по краям лысины были зачесаны назад и напоминали пару сложенных на затылке крыльев. Голос у него был резкий и надтреснутый, и вообще было во всем его облике нечто неуловимо настораживающее и отталкивающее. Я почувствовал, как в груди у меня зашевелился целый клубок довольно смутных и противоречивых чувств: смутное предощущение опасности, любопытство, ожидание, неприязнь. Я оглянулся на Куно, Ван Хорна и Пита; но нет, никто из них не замечал тех цинически-откровенных взглядов, которые бросал в нашу сторону незнакомец. Куно перегнулся к Питу и что-то нашептывал ему чуть не в самое ухо: обходительно, ласково, со скользкой полуулыбочкой. Г-н Ван Хорн перестал наконец разглагольствовать и наверстывал упущенное по части жаренного на решетке мяса. Он заткнул салфетку за воротник и жевал с самозабвенностью человека, которому больше не нужно беспокоиться насчет жирных пятен на жилете. Мне показалось, что я услышал, как наш сосед-француз произнес слово «dégoûtant».[50]

Я часто представлял себе, как должен выглядеть Марго. Он рисовался мне старше, толще и — фигурой несколько более прозаической. Я скромничал: мне даже и в голову не приходило, что я встречу нечто настолько аутентичное, настолько убедительное в своей абсолютной законченности. Обмануться здесь было бы просто невозможно. Я знал, кто этот человек: так, словно был знаком с ним не один год.

Момент был волнующий. Единственное, о чем я сожалел: мне совершенно не с кем разделить это азартное чувство. Ах, какое удовольствие получил бы Артур, окажись он здесь и сейчас! Я мог воочию представить себе его плохо скрываемое, радостное возбуждение, приметы которого будут очевидны всем, кроме него самого; его отчаянные попытки замаскировать происходящее натянутым, натужно-оживленным разговором. От одной только мысли обо всем этом уже хотелось смеяться в голос. Я не рискнул еще раз оглянуться на наших соседей, чтобы не выдать себя. Еще задолго до приезда в Швейцарию я решил, что ни при каких обстоятельствах не выдам своего соучастия в заговоре — ни полунамеком, ни случайным жестом. Марго выполнил свою часть соглашения; я должен показать ему, что и мне тоже можно доверять и рассчитывать на мою осмотрительность.

Как он поведет свою атаку на Куно? Вопрос был и впрямь интригующий. Я попытался поставить себя на его место; начал выдумывать самые экстравагантные хитрости. А что, если он — или, скажем, эта его парижанка — окажется искусным карманником и при первом же удобном случае обчистит Куно: с тем чтобы потом подойти к нему, представиться и сделать вид, что нашел его бумажник на полу. Или, к примеру, сегодня же ночью может случиться ложная тревога по поводу пожара в гостинице. Марго подложит к Куно в спальню дымовые шашки, а затем геройски ворвется, чтобы вывести его, полузадохнувшегося, наружу. Мне казалось очевидным, что они должны прибегнуть к методам весьма радикальным. Марго не был похож на человека, который станет ограничиваться полумерами. Что это они там притихли за моей спиной? Я неловко уронил на пол салфетку, чтобы получить возможность бросить из-под стола взгляд в нужном направлении. И был разочарован, поскольку их за столиком уже не оказалось. Разочарован, однако, по здравом размышлении, ничуть не удивлен. Это была всего лишь рекогносцировка. До вечера Марго, вероятнее всего, ничего предпринимать не станет.

После обеда Куно честно предложил мне пойти отдохнуть. По его словам, мне, как новичку, неразумно было бы излишне перенапрягаться в первый же день тренировок. Немало про себя повеселившись, я согласился. Буквально секунду спустя он уже договаривался с Питом Ван Хорном о том, чтобы отправиться вдвоем на санный спуск. Г-н Ван Хорн уже успел удалиться к себе.

Часов в шесть, после чая, в холле начались танцы. Пит и Куно так и не появились; также и г-н Ван Хорн — к немалому моему облегчению. Я вполне комфортно чувствовал себя в полном одиночестве, наблюдая за постояльцами. Затем появился Марго, один. Он прошел на противоположную от входа сторону застекленной веранды и сел за столик — не далее чем в паре ярдов от меня. Я украдкой, как мне показалось, бросил взгляд в его сторону и тут же встретился с ним глазами. Взгляд был, как и следовало ожидать, холодный, прямой и жестко-испытующий. В груди у меня екнуло: ситуация становилась прямо-таки небезопасной. Может быть, подойти к нему прямо сейчас и попробовать заговорить? В конце концов, это избавило бы его от множества лишних усилий. Мне стоило всего-то навсего сказать Куно, что я случайно повстречал здесь старого знакомого, и представить их друг другу. С какой стати Куно станет подозревать, что встреча подстроена? Я поколебался, начал было вставать, потом передумал. Наши глаза снова встретились. И на сей раз я прекрасно понял смысл его взгляда. «Не валяй дурака, — сказали мне. — Я сам справлюсь. Не суй свой нос в дела, в которых ничего не смыслишь».

«Ладно, — сказал я ему так же молча, едва заметно пожав плечами. — Как знаете. Это ваши дела».

И, с неясным чувством обиды, я встал и вышел из холла; этот молчаливый тет-а-тет начал действовать мне на нервы.

За ужином как Куно, так и г-н Ван Хорн были — каждый на свой лад — в весьма приподнятом состоянии духа. Пит тосковал. Может быть, ему, так же, кстати, как и мне, было неудобно в непривычно жесткой сбруе вечернего костюма. Если так, то во мне он вызывал самое искреннее чувство симпатии. Дядюшка время от времени проходился на его счет — по его молчаливости и так далее, — а я размышлял о том, какое это, должно быть, малоприятное занятие — путешествовать вдвоем с г-ном Ван Хорном.

Мы уже почти покончили с ужином, когда в столовой появились Марго и его спутница. Заметил я их сразу, поскольку с тех самых пор, как мы сели за стол, подсознательно следил за дверью. Марго был во фраке и с цветком в петлице. На девушке было великолепное платье из какого-то переливчатого материала, похожее на серебряную кольчугу. Они прошествовали по длинному проходу между столиками, сопровождаемые взглядами оторвавшихся от ужина постояльцев.

— Глянь-ка, Пит, — воскликнул г-н Ван Хорн, — а вот в самый раз по тебе и красотка. Что бы тебе не пригласить ее сегодня на танец? Ее папаша тебя не укусит.

Чтобы добраться до своего столика, Марго пришлось пройти буквально в нескольких дюймах за спинками наших стульев, — и он походя адресовал нам легкий полупоклон. Куно, с его неизменной обходительностью, не мог, естественно, не вернуть знака внимания. На секунду мне показалось, что Марго воспользуется этим началом — хотя бы для того, чтобы ввернуть подходящее к месту и времени замечание о погоде. Ничего подобного не произошло. Они сели за свой столик, а мы почти в тот же самый момент поднялись, чтобы пройти в курительную и выпить по чашечке кофе.

Здесь излияния г-на Ван Хорна приняли вдруг самый неожиданный поворот. Он словно почувствовал, что его манера доброго старого дядюшки и его сомнительного достоинства истории себя исчерпали. Совершенно внезапно он стал говорить об искусстве: в Париже, по его словам, у него был дом, едва ли не полностью отведенный под своего рода музей и буквально битком набитый гравюрами и старинной мебелью. Он никоим образом не пытался произвести на нас впечатление, но вскоре стало ясно, что в этой области он настоящий эксперт. Куно страшно заинтересовался разговором. Пит сидел с отсутствующим видом. Несколько раз я видел, как он украдкой бросает взгляд на часы — очевидно, в надежде, что скоро можно будет идти спать.

— Прошу прощения, господа.

Резкий, надтреснутый голос заставил вздрогнуть нас всех, без исключения; никто не видел, как рядом с нашим столиком оказался Марго. Он возвышался над нами: элегантная, изогнутая в сардоническом полупоклоне фигура с сигарой в веснушчатой желтой руке.

— Я должен задать молодому человеку вопрос.

Его круглые, навыкате, глаза остановились на Пите с сугубо прагматическим интересом исследователя, который рассматривает какое-нибудь крошечное насекомое, едва заметное без помощи увеличительного стекла. Бедный мальчик тут же покрылся испариной, впав в совершеннейшее замешательство. Я же, со своей стороны, был настолько ошарашен этим неожиданным тактическим ходом Марго, что только и мог, что взирать на него в немом изумлении: отвесив челюсть. Сам Марго, по всей видимости, искренне наслаждался произведенным драматическим эффектом. Его губы сложились в усмешку — положительно дьявольскую.

— Скажите, вы по происхождению — истинный ариец?

И прежде чем ошеломленный Пит успел хоть что-нибудь ответить, добавил:

— Я Марсель Жанен.

Не знаю, на самом ли деле все прочие слышали о нем, или же проявленный ими интерес был результатом вежливого притворства. Но так уж вышло, что я прекрасно знал это имя. М. Жанен был одним из любимейших авторов Фрица Венделя. Фриц даже дал мне однажды почитать одну из его книг — «Поцелуй под полуночным солнцем». Написанная в модной французской манере, наполовину любовный роман, наполовину репортаж, она представляла собой рассчитанный на не самого высокого разряда сенсационность, откровенно вымышленный отчет об эротической жизни Хаммерфеста.[51] Было и еще примерно с полудюжины таких же шедевров, в равной степени сенсационных и разбросанных, с точки зрения географического фона, от Сантьяго до Шанхая. Судя по костюму мсье Жанена, найденная им модификация порнографии вполне соответствовала вкусам читающей публики. Он только что закончил восьмую по счету книгу, сказал он: речь в ней шла об амурных нравах зимнего горнолыжного курорта. Вот почему он здесь. Покончив с этим бесцеремонным вступлением, он любезно и без всяких — совершенно излишних — просьб с нашей стороны, угостил нас пространным рассуждением о собственной писательской карьере, о целях и о методах работы.

— Я пишу очень быстро, — сообщил он нам. — Мне хватает одного-единственного взгляда. Я не верю в то, что первое впечатление бывает обманчивым.

Пары дней, которые М. Жанен проводил на берегу, отстав от круиза на океанском лайнере, ему, как правило, вполне хватало, чтобы обустроить свое очередное творение. А теперь он разделался и со Швейцарией. В поисках новых подлежащих завоеванию и освоению миров он обратил внимание на нацистов. На следующий день он и его секретарша отбывают в Мюнхен.

— Через неделю, — зловеще возвестил он, — я буду знать все.

Меня вдруг заинтересовало, а какую, собственно, роль секретарша мсье Жанена (он настойчиво, несколько раз подряд, повторил этот титул) играла в этих его молниеносных исследовательских экспедициях. Может статься, она выступала в роли своего рода химического реагента, грубого, но эффективного: давая в определенных сочетаниях конкретный, вполне верифицируемый результат. Кажется, это именно она открыла Пита. И мсье Жанен, возбужденный, как всякий попавший на незнакомую территорию охотник, очертя голову бросился в атаку. Обнаружив, что добыча на поверку оказалась не совсем законной дичью, он не слишком расстроился. Его обобщения, которые для экономии времени формулировались заранее, были выше мелких подробностей такого рода. Голландец или немец, какая в сущности разница, — всякое лыко в строку. Я понял, что Питу так или иначе выпала судьба появиться в очередном шедевре облаченным во взятую напрокат коричневую рубашку. Писатель с техникой М. Жанена не может себе позволить разбрасываться материалом.

Итак, одна тайна разрешилась сама собой, но другая от этого стала только глубже. Я мучился над ней весь остаток вечера. Если Марго — не М. Жанен, то кто же он в таком случае? Казалось невероятным, чтобы он упустил вот так, даром, полные двадцать четыре часа после той спешки, с которой он старался залучить Куно в Швейцарию. Завтра, подумал я, он появится наверняка. Мои терзания прервал стук в дверь: Куно пришел поинтересоваться, не лег ли я уже в постель. Ему хотелось поговорить о Пите Ван Хорне, и как мне ни хотелось спать, я не нашел в себе сил отказать ему в этой малости.

— Скажите, пожалуйста… вы не находите, что он похож на Тони?

— Тони? — Нынче вечером я был непрошибаемо туп. — На какого еще Тони?

Куно посмотрел на меня с мягким упреком:

— Да, конечно, простите меня… видите ли, я имел в виду Тони из той книги.

Я улыбнулся:

— Значит, вам кажется, что Тони больше напоминает Пита, нежели Хайнца?

— Ну да, конечно, — Куно был совершенно в этом уверен. — Гораздо больше напоминает.

Итак, беднягу Хайнца выселили с острова. Не без труда придя к общей точке зрения на сей вопрос, мы пожелали друг другу доброй ночи.

На следующее утро я решил проявить инициативу. Покуда Куно в холле развлекал беседой Ван Хорнов, я разговорился со швейцаром. Да, конечно, заверил он меня, в гостинице сейчас очень много деловых людей из Парижа, причем многие приехали совсем недавно; и есть фигуры очень важные.

— Мсье Бернстайн, к примеру, он фабрикант. У него миллионы и миллионы… Вот, сэр, гляньте, он сейчас подошел к стойке.

Я повернулся: как раз вовремя, чтобы успеть разглядеть толстого темноволосого человека, выражением лица похожего на недовольного младенца. До сей поры я ни разу его здесь не замечал. Он ушел в курительный салон; в руке у него была зажата пачка писем.

— Вы, часом, не в курсе, он не занимается производством стекла? — спросил я.

— Вот уж не знаю, сэр. Хотя я бы ничуть не удивился. Говорят, у него едва ли не в каждой отрасли есть свой интерес.

День прошел без особых событий. После обеда г-ну Ван Хорну наконец удалось пристроить своего застенчивого племянника в компанию к нескольким разбитным польским девушкам, и они все дружно отправились на лыжную прогулку. Куно был от этой идеи не в восторге, но принял ситуацию как должное — и с обычной своей учтивостью. Казалось, он начал находить удовольствие в обществе г-на Ван Хорна. Их не было видно до самого чая.

После чая, выходя из холла, мы нос к носу столкнулись с мсье Бернстайном. Он прошел мимо, не обратив на нас ни малейшего внимания.

Лежа той ночью в постели, мне почти удалось убедить себя в том, что Марго есть не что иное, как плод воспаленного Артурова воображения. Зачем он создал этот фантом, оставалось загадкой. Впрочем, не все ли равно. Мне здесь нравилось. Я жил и наслаждался жизнью: еще день-другой — и я выучусь кататься на лыжах. Я решил, что постараюсь получить от праздника максимум возможных удовольствий; последую совету Артура и забуду, зачем я сюда приехал. Что касается Куно, то зря я за него переживал. Никто и не думал его надувать. Так о чем еще беспокоиться?

На третий день после обеда Пит по собственной инициативе ни с того ни с сего предложил мне покататься на коньках, вдвоем. Бедный мальчик был готов взорваться в любой момент — я заметил это еще за обедом. Он был сыт по горло собственным дядюшкой, Куно и польскими барышнями; ему нужно было хоть на кого-то выплеснуть обуревавшие его чувства, и, за неимением лучшего, я показался ему единственным человеком во всей нашей компании, способным его понять. Не успели мы выйти на лед, как его прорвало: я никак не ожидал, что он в принципе способен говорить так долго и с таким пылом.

Что я думаю о здешних местах? — спросил он. Меня еще не тошнит ото всей этой роскоши? А люди? Идиоты просто неописуемые, и отвратительные идиоты. Как они могут вести себя этаким вот образом, когда Европа находится в нынешнем ее состоянии? Неужто ни в ком из них ни на грош не осталось чести и элементарного человеческого достоинства? Ни капли национальной гордости — готовы мириться и мешаться с еврейской бандой, которая разоряет и губит их страны. А я, я что чувствую по этому поводу?

— А что говорит об этом ваш дядюшка? — ответил я вопросом на вопрос, чтобы хоть как-то уйти от ответа.

Пит раздраженно передернул плечами:

— А, дядя… он у меня вообще политикой не интересуется. Носится со своими картинами. Отец говорит, он давно уже не голландец — совсем офранцузился.

Учеба в Германии сделала из Пита самого отчаянного сторонника фашизма. Инстинктивное чутье мсье Жанена, как выяснилось, в конечном счете его не подвело. Парнишка-то был коричневее всех коричневых:

— Чего недостает моей стране, так это человека вроде Гитлера. Настоящего вождя. Люди, лишенные цели, не достойны жить на земле, — он повернул ко мне красивое, без капли юмора лицо и пристально посмотрел мне в глаза. — Вы же имперская нация, вы не можете этого не понимать.

Но меня не так-то просто было сбить со следа.

— А часто вы путешествуете вдвоем с дядей? — спросил я.

— Да нет. По правде говоря, я очень удивился, когда он позвал меня сюда с собой. И все в такой спешке: всего неделю тому назад. Но я люблю лыжи; вот и подумал, что здесь все будет первобытно и просто — как в походе: знаете, мы ходили на прошлое Рождество в студенческий поход, в Riesengebirge. Каждое утро набирали по ведру снега и растирались вместо душа. Человек должен знать, как закалять свое тело. В наши времена без самодисциплины — вообще никуда…

— А когда вы сюда приехали? — перебил его я.

— Сейчас, дайте подумать. Да, наверное, как раз за день до вашего приезда, — дошло вдруг до Пита. И он сразу стал чуть больше похож на человека. Даже улыбнулся. — Знаете, кстати, что забавно… совсем забыл вам сказать. Дяде почему-то очень хотелось с вами познакомиться.

— Со мной?

— Ага… — Пит рассмеялся и тут же покраснел. — Если честно, он даже велел мне разузнать, откуда вы и кто такой.

— Да бросьте вы.

— Видите ли, ему показалось, что вы сын одного его старого знакомого: тоже англичанина. Но сына он видел всего один раз много лет назад и не был уверен, что это вы. Боялся, что если он вас при встрече не узнает, то вы обидитесь.

— Что ж, я определенно помог вам завязать знакомство.

Мы оба рассмеялись.

— Да уж, и не говорите.

— Ха-ха! Смех, да и только!

— Ага, правда? Умереть не встать.

Мы вернулись в гостиницу к чаю и едва-едва нашли Куно и г-на Ван Хорна. Они сидели в самом дальнем углу курительной, на почтительном расстоянии от всех прочих постояльцев. Г-н Ван Хорн не шутил и не смеялся; он говорил серьезно и тихо, пристально глядя Куно прямо в лицо. И Куно тоже был серьезен, как судебный заседатель. Мне показалось, что он до крайности взвинчен и озадачен темой разговора. Но это было всего лишь первое, весьма поверхностное впечатление. Едва заметив меня, г-н Ван Хорн громко рассмеялся и подтолкнул Куно локтем, как будто только что огласил последнюю, ключевую фразу анекдота. Куно тоже стал смеяться, хотя и с меньшей готовностью.

— Так-так-так, — воскликнул г-н Ван Хорн, — а вот и наши мальчики! И готов поспорить, голодны как волки! А мы, два старых пня, сидим тут взаперти и травим байки. Боже правый, а времени-то уже! Вы как хотите, а мне пора пить чай!

— Вам телеграмма, сэр, — раздался прямо за моей спиной голос коридорного. Я отступил немного в сторону, чтобы дать ему подойти к адресату: я никаких телеграмм ни от кого не ждал. Но нет — он протянул серебряный поднос именно мне. И на конверте стояло мое имя.

— А-га! — возопил г-н Ван Хорн. — Ваша зазноба начала терять терпение. И зовет вас обратно, к себе под крылышко.

Я вскрыл конверт и развернул сложенный бланк телеграммы. В ней было всего три слова:

Пожалуйста немедленно возвращайтесь.

Я прочитал их несколько раз кряду. И улыбнулся.

— Как ни странно, — сказал я г-ну Ван Хорну, — вы оказались совершенно правы. И впрямь зовет.

Под телеграммой стояла подпись: «Людвиг».

Глава четырнадцатая

С Артуром определенно что-то случилось. В противном случае он при необходимости сам отправил бы мне телеграмму. И передряга, в которую он угодил и о которой я пока не имел ни малейшего представления, была каким-то образом связана с партией, поскольку под телеграммой стояла подпись Байера. Дальше — тупик. Дальше начиналась область предположений и вероятностей, столь же бесконечных и смутных, как поглотившая мой поезд ночная тьма. Лежа на верхней полке, я пытался уснуть и не мог. Толчки состава, стук колес попали в резонанс с возбужденными, тревожными ритмами сердца. Артур, Байер, Марго, Шмидт; я пытался сложить головоломку то так, то эдак, а то и вовсе кверх ногами. И так до самого утра.

В середине следующего дня, хотя мне казалось, что прошли годы и годы, я открыл запертую на английский замок дверь квартиры; ворвался к себе в комнату. В самой ее середине в самом удобном кресле дремала фройляйн Шрёдер. Она скинула тапочки и уютно угнездила ноги на маленьком табурете. Обычная ее манера, если кто-нибудь из постояльцев надолго уезжал. Все квартирные хозяйки видят один и тот же счастливый сон: что в квартире, кроме них, никто не живет.

Проснувшись и увидев меня в дверном проеме, она взвизгнула так, что, воскресни я из мертвых, более пронзительной ноты она бы все равно из себя не выжала:

— Герр Брэдшоу! Как вы меня напугали!

— Простите, фройляйн Шрёдер. Нет-нет, прошу вас, не вставайте. А где герр Норрис?

— Герр Норрис? — она еще не совсем проснулась. — Вот уж не знаю. Но он сказал, что вернется часам к семи.

— Он по-прежнему здесь живет?

— Ну конечно же, герр Брэдшоу. Что за вопрос! — фройляйн Шредер посмотрела на меня удивленно и встревоженно. — Ничего не случилось? А почему вы не предупредили меня, что вернетесь раньше? Я как раз на завтра наметила устроить у вас в комнате генеральную уборку.

— Да нет, ничего особенного не случилось. А здесь и так все в полном порядке. А герр Норрис — он не заболел?

— Вроде бы нет, — с каждой секундой выражение недоумения на лице у фройляйн Шрёдер становилось все более явным. — То есть если он и заболел, то мне об этом ничего говорить не стал, а дома его не бывает с утра и до позднего вечера. А что, он написал вам, что ему нездоровится?

— Да нет, ничего такого он не писал… вот только… в общем, когда я уезжал, мне показалось, что какой-то он слишком бледный. А мне никто не звонил — не просили чего-нибудь передать?

— Ничего такого, герр Брэдшоу. Вы же помните, что сами сказали всем своим ученикам, что вас не будет вплоть до Нового года.

— Да-да, конечно.

Я подошел к окну и выглянул на пустую промозглую улицу. Впрочем, не так чтобы совсем пустую. На углу стоял невысокого роста человек в застегнутом под самое горло пальто и в фетровой шляпе. Время от времени он тихо прохаживался туда-сюда, сложив за спиной руки, так, словно ждал к назначенному часу девушку.

— Согреть вам воды? — тактично спросила фройляйн Шрёдер. Я мельком взглянул на себя в зеркало. Усталый, грязный и небритый.

— Благодарю вас, — я улыбнулся в ответ, — пока не стоит. Сперва я должен уладить одно дело. Вернусь примерно через час. Вот если бы вы были так любезны и согрели к этому времени ванну…

— Да, Людвиг на месте, — сказали мне барышни в большой передней комнате Байеровой штаб-квартиры на Вильгельмштрассе. — Входите, входите, он там.

Увидев меня, Байер, казалось, ничуть не удивился. Он поднял голову от заваленного бумагами стола и улыбнулся мне навстречу:

— А, вот и вы, мистер Брэдшоу! Садитесь, пожалуйста. Надеюсь, отдохнули неплохо?

Я улыбнулся:

— Ну, я только было начал…

— Как тут же получили мою телеграмму? Не держите на меня зла — без этого, к сожалению, было никак не обойтись.

Байер помолчал, задумчиво посмотрел на меня, потом продолжил:

— Боюсь, то, что я вам сейчас скажу, не доставит вам ровным счетом никакого удовольствия, мистер Брэдшоу. Но было бы неправильно и дальше держать вас в неведении относительно истинного положения вещей.

Я услышал, как где-то в комнате тикают часы; казалось, вокруг сгустилась мертвая тишина. Сердце только что не выпрыгивало у меня из груди. Мне кажется, я уже тогда наполовину догадался, о чем пойдет речь.

— Вы ездили в Швейцарию, — продолжил Байер, — с неким бароном Прегницем?

— Да. Именно, — я облизнул ни с того ни с сего пересохшие губы.

— А теперь я задам вам вопрос, после которого вам может показаться, что я беру на себя смелость лезть в вашу личную жизнь. Пожалуйста, не обижайтесь. Если вам не захочется отвечать на него, можете не отвечать, договорились?

В горле у меня пересохло. Я попытался прокашляться, а на поверку вышел до нелепого громкий скрежещущий звук.

— Я отвечу на любой ваш вопрос, — севшим голосом сказал я.

В глазах у Байера загорелся одобрительный огонек. Он наклонился ко мне через стол:

— Рад, что вы именно так все это восприняли, мистер Брэдшоу… Вы пытаетесь нам помочь. Это хорошо… А теперь скажите мне, пожалуйста, как Норрис обосновал для вас необходимость съездить вдвоем с этим Прегницем в Швейцарию?

Я снова услышал громкий стук часов. Байер облокотился на стол и смотрел на меня: внимательно, доброжелательно, ободряюще. Я еще раз попытался прочистить горло.

— Ну, — начал я, — понимаете ли, прежде всего…

История вышла долгая и совершенно дурацкая, и мне показалось, что я рассказывал ее несколько часов кряду. Я даже и не предполагал, что отдельные эпизоды будут выглядеть в пересказе настолько нелепыми и жалкими. Мне было страшно стыдно, я краснел, пытался иронизировать, но тут же понимал, насколько это неуместно, защищался — и осуждал мотивы собственных поступков как недостойные, умалчивал о тех или иных обстоятельствах, чтобы буквально в следующий момент вывалить все тайны разом: под испытующим взглядом его спокойных, по-дружески безучастных глаз. Казалось, я пришел покаяться этому внимательному и молчаливому человеку во всех своих слабостях. Еще ни разу в жизни я не чувствовал себя настолько униженным.

Когда я наконец добрался до финальной точки, Байер только чуть переменил позу:

— Благодарю вас, мистер Брэдшоу. Видите ли, по большей части мы предполагали, что именно так все и будет… Наши парижские коллеги прекрасно знают этого господина Ван Хорна. Он очень умный человек. И доставил нам немало неприятностей.

— Вы имеете в виду… что он полицейский агент?

— Можно сказать и так. Он собирает самого разного рода информацию и продает ее тем, кто готов за информацию платить. Сейчас много кто этим занимается, но по большей части это люди весьма недалекие и опасности они не представляют.

— Понятно… И Ван Хорн использовал Норриса для сбора информации?

— Да. Именно так все и было.

— Но как он умудрился заставить Норриса работать на себя? Чего он ему такого наговорил, что Норрис ни в чем его не заподозрил?

Как ни серьезен был Байер, в глазах у него невольно промелькнула нотка веселого изумления:

— Да нет, ну что вы, Норрис у нас вообще человек крайне подозрительный. Вы меня неправильно поняли, мистер Брэдшоу. Я не говорил, что Ван Хорн его обманывал. В этом не было никакой необходимости.

— Не было никакой необходимости? — тупо повторил я.

— Ровным счетом. Да нет… Норрис, видите ли, отлично знал, что нужно Ван Хорну. Они прекрасно друг друга поняли. И с тех пор как Норрис вернулся в Германию, он регулярно получал деньги — через посредство Ван Хорна — от французских спецслужб.

— Я в это не верю!

— И тем не менее это правда. Если хотите, могу представить вам доказательства. Норрису платили за то, чтобы он следил за нами, снабжал французов информацией о наших планах и наших действиях, — Байер улыбнулся и поднял руку, словно желая предупредить любые возможные с моей стороны возражения. — Впрочем, на самом деле все не так уж и страшно. Та информация, которую он им переправлял, особой важности не представляла. Наше движение не строит никаких вселенских заговоров, как об этом пишут в капиталистической прессе и бульварных романах. Мы действуем вполне легально. И доступ к информации о нас открыт любому. Норрис мог сообщить своим друзьям имена некоторых наших курьеров, которые часто ездят из Берлина в Париж и обратно. И, может быть, несколько адресов. Но — только поначалу.

— Так значит, вы уже давно знаете, чем он занимается? — я едва узнал звук собственного голоса.

Байер расцвел в улыбке:

— Да. Достаточно давно, — тон был успокоительным и мягким. — Норрис, сам того не желая, оказал нам ряд услуг. У нас появилась прекрасная возможность в любой момент запускать через этот канал нужную дезинформацию.

Разрозненные части головоломки с невероятной быстротой укладывались у меня в голове в единое целое. Вспышка — и еще один кусок лег на нужное место. Я вспомнил первое утро после выборов: Байер, в этой же самой комнате, вынимает из стола и передает Артуру запечатанный пакет.

— Да… теперь я, кажется, понял…

— Мой дорогой мистер Брэдшоу, — интонации у Байера были едва ли не по-отечески ласковыми. — Прошу вас, только не расстраивайтесь зря. Я знаю, Норрис ваш друг. Заметьте, я ничего не имею против него как человека; его личная жизнь нимало нас не касается. Мы совершенно убеждены в том, что вы ко всему этому никоим образом не причастны. Вы искренне старались нам помочь. Если бы можно было и дальше поддерживать в вас необходимые иллюзии, я бы, наверное, именно так и поступил.

— Чего я никак не могу взять в толк, так это — каким образом Прегниц…

— Я как раз собирался вам об этом рассказать… Видите ли, в последнее время Норрис понял, что его парижские друзья недовольны теми сведениями, которые он им поставляет. Слишком часто информация оказывалась либо несущественной, либо откровенно ложной. Вот он и предложил Ван Хорну идею — организовать ему встречу с Прегницем.

— В связи с производством стекла?

— Производство стекла в данном случае есть не что иное, как плод воображения Норриса. Он в очередной раз воспользовался вашей неопытностью. Ван Хорн согласился оплатить ваши расходы на поездку в Швейцарию совсем по другой причине. Барон Прегниц — политик, а не финансист.

— Вы хотите сказать, что…

— Да, именно это я и хочу вам сказать. Прегниц имеет доступ к достаточно большому количеству правительственных тайн. Он может снять копии с карт, планов и секретных документов, которые клиентам Ван Хорна очень хотелось бы иметь в своем распоряжении, и за такую возможность они готовы платить хорошие деньги. Очень может быть, что в случае с Прегницем искушение окажется слишком сильным. Нас это не касается. Мы всего лишь хотели предупредить — лично вас — об опасности, чтобы вы в один прекрасный момент внезапно для себя не оказались за решеткой по обвинению в государственной измене.

— Боже мой… но откуда вам-то обо всем этом известно?

Байер улыбнулся:

— Вы подумали, что и у нас тоже наверняка есть собственная шпионская сеть? В этом нет необходимости. Любую информацию подобного рода можно довольно легко получить — от полиции.

— Так значит, полиция тоже в курсе?

— Не думаю, что они знают все и что они до конца уверены в надежности той информации, которая у них имеется. Но у них есть достаточно веские основания для подозрений. Двое агентов недавно заходили к нам и задавали вопросы, касающиеся Норриса, Прегница и вас. Очень многое стало ясно из самих этих вопросов. Мне кажется, нам удалось убедить их в том, что вы — не опасный заговорщик международного масштаба, — Байер опять улыбнулся, — но тем не менее я счел за лучшее сразу же послать вам телеграмму, с тем чтобы по возможности вывести вас из-под удара.

— Конечно, спасибо вам большое за заботу о моей скромной персоне…

— Мы всегда стараемся помогать тем, кто помогает нам; хотя, к сожалению, не всегда имеем такую возможность. Вы еще не виделись с Норрисом?

— Нет. Когда я приехал, его не было дома.

— Ну что ж. Оно и к лучшему. Будет справедливо, если вы сами ему обо всем и расскажете. Он не был здесь уже целую неделю. Передайте ему, пожалуйста, что мы ему зла не желаем, но для него же будет лучше, если он немедленно уедет из Германии. И еще: передайте ему, что за ним следит полиция. Они перлюстрируют всю его корреспонденцию, как входящую, так и исходящую; в этом я уверен на сто процентов.

— Хорошо, — сказал я, — я ему передам.

— Вот и славно, — Байер встал из-за стола. — Только прошу вас, мистер Брэдшоу, ни в чем себя не вините. Может быть, вы вели себя глупо. Что ж тут такого, нам всем иногда случается свалять дурака. Вы не сделали ничего, чего следовало бы стыдиться. Думаю, теперь, выбирая себе друзей, вы будете куда осторожнее, ведь правда же, а?

— Да уж, хотелось бы.

Байер улыбнулся и дружески похлопал меня по плечу:

— Ну, здесь давайте и поставим точку во всей этой не слишком приятной истории. Вы не согласились бы сделать для нас в скором времени еще кое-какую работу? Прекрасно… Передадите Норрису все, что я вам тут сейчас наговорил, хорошо? До свидания.

— До свидания.

После этого я, должно быть, пожал ему руку и обычным манером вышел из здания и вел себя при этом достаточно естественно, поскольку никто в большой наружной комнате взглядами меня не провожал. И только выйдя на улицу, пустился бежать. Как-то вдруг оказалось, что я страшно спешу; мне хотелось покончить со всем этим, и как можно скорее.

Мимо ехало такси; я очутился в автомобиле прежде, чем шофер успел затормозить. «Гоните, и чем быстрее, тем лучше», — велел я ему. Мы принялись лавировать между машинами, нас то и дело заносило на поворотах: шел дождь, и мостовая была скользкой от грязи. На улицах зажглись фонари: на Берлин спустились сумерки. Я закурил сигарету, затянулся пару раз и выбросил ее в форточку. Руки у меня дрожали; в остальном я был совершенно спокоен, ни злости, ни отвращения — ничего. Головоломка сложилась в единое целое. При желании я мог окинуть весь сюжет одним-единственным взглядом: компактная, живая картинка. И все, чего мне в тот момент хотелось, так это поскорее от нее отделаться. Немедленно.

Артур уже успел вернуться. Стоило мне открыть дверь, и он тут же выглянул из своей спальни:

— С приездом, дорогой мой мальчик! Добро пожаловать! Вот уж воистину приятная неожиданность! Когда фройляйн Шрёдер сказала мне, что вы здесь, я ушам своим не поверил. Что это вы так рано? Ностальгия по Берлину — или соскучились по моему обществу? Без вас наш рождественский ужин вышел, знаете ли, каким-то пресным. Н-да… Должен вам сказать, выглядите вы не столь цветущим, каким я ожидал вас увидеть; устали с дороги? Присаживайтесь, прошу вас. Чаю? А может быть, чего-нибудь покрепче, для бодрости?

— Нет, Артур, благодарю вас.

— Не хотите? Ну что ж… может быть, еще передумаете. Как там наш друг Прегниц? Цветет и пахнет, я надеюсь?

— Да. С ним все в полном порядке.

— Рад слышать. Очень рад. А теперь, Уильям, примите мои самые искренние поздравления — за то, с каким великолепным умением и тактом вы исполнили возложенную на вас миссию. Марго остался чрезвычайно вами доволен. А он, знаете ли, человек весьма разборчивый; к нему так просто не подъедешь…

— Так значит, вы с ним уже связывались…

— Да, конечно. Получил от него нынче утром пространную телеграмму. Деньги придут завтра. Как бы я ни относился к Марго, но в одном ему не откажешь: в этих материях он корректен и пунктуален, как никто другой. На него всегда можно положиться.

— Вы хотите сказать, что Куно согласился?

— Нет, к сожалению. Пока нет. Такие вещи с кондачка не решаются. Но у Марго положительно есть основания для самых радужных надежд. Такое впечатление, что поначалу ему с Прегницем пришлось нелегко. Он никак не мог понять, какую выгоду от этой сделки получит его собственная фирма. Но теперь он откровенно заинтересовался предложениями Марго. Конечно, сперва ему нужно все как следует обдумать. А тем временем я, как и договаривались, получу половину означенной суммы. К счастью, этого более чем достаточно для того, чтобы покрыть мои дорожные расходы; так что хотя бы этот груз с моих плеч — долой. Что же до прочего, то лично я вполне уверен, что в конце концов Прегниц согласится на все.

— Да-да… в конце концов они все, наверное, соглашаются — на все.

— Н-да, за редкими исключениями, — с отсутствующим видом согласился Артур; и в следующий же миг до него вдруг дошел тон моей последней реплики. — Впрочем, Уильям, я, как мне кажется, не совсем понял, что вы имели в виду.

— Да неужели? Тогда придется расставить побольше точек над i: должно быть, Ван Хорну всегда удается заставить людей продать ему то, что он хочет у них купить.

— Ну — э — не знаю, можно ли в данном случае говорить об этой сделке как о покупке. Мне кажется, я уже говорил вам, что…

— Артур, — устало перебил его я, — нет смысла врать дальше. Я все знаю.

— Э-э, — начал он и замолчал. От неожиданности у него, как мне показалось, перехватило дыхание. Тяжело опустившись в кресло, он с нескрываемым разочарованием уставился на собственные ногти.

— В общем-то, винить во всем я, как мне кажется, должен только самого себя. Надо было быть полным идиотом, чтобы вообще вам поверить, с самого начала. Следует отдать вам должное, вы более или менее честно пытались меня на этот счет предупредить, причем неоднократно.

Артур бросил в мою сторону быстрый уклончивый взгляд, как спаниель, который знает, что сейчас его будут пороть. Губы у него шевельнулись, но он так ничего и не сказал. На скомканном в гармошку подбородке на секунду залегла глубокая вертикальная складка. Он принялся было отчаянно скрести подбородок, но тут же перестал, как будто испугавшись, что это может меня рассердить.

— Я должен был догадаться, что рано или поздно вы найдете, как меня можно использовать, пусть даже в качестве подсадной утки. Вы же всегда найдете, как использовать человека, не так ли? И если бы в конечном счете я оказался в тюрьме, мне это, черт меня подери, пошло бы только на пользу.

— Уильям, даю вам слово чести, я никогда…

— Мне глубоко плевать, — продолжил я, — что будет с Куно. Если у него достанет глупости позволить втянуть себя в эту аферу, то по крайней мере он это сделает с открытыми глазами… Но вот что я вам скажу, Артур: если бы не Байер, если бы кто-нибудь другой сказал мне, что вы пытаетесь нагадить партии, я бы в глаза назвал его грязным лжецом. Как по-вашему, не слишком сентиментально с моей стороны?

Услышав имя, Артур вздрогнул:

— Так значит, Байер тоже знает?

— Конечно.

— О господи! О господи!

Он как-то весь опал и съежился, как пугало под дождем. Его обвисшие, покрытые щетиной щеки побледнели и пошли пятнами, нижняя губа отвисла — этакая вялая, несчастная гримаска.

— Я никогда не передавал Ван Хорну никакой действительно важной информации, Уильям. Я вам клянусь.

— Я знаю. Просто к вам в руки ни разу не попала действительно важная информация. Сдается мне, толку-то от вас немного, даже в качестве мелкого жулика.

— Не сердитесь на меня, мальчик мой. Я этого не перенесу.

— А что мне толку на вас сердиться; сердиться нужно на себя за то, что был таким идиотом. Я, видите ли, считал вас своим другом.

— Я даже и не прошу у вас прощения, — униженно сказал Артур. — Вы, конечно, никогда не сможете меня простить. Но не судите меня слишком строго. Вы молоды. У вас такие завышенные требования к людям. Может статься, когда вы доживете до моих лет, многие вещи будут видеться вам в несколько ином свете. Легко осуждать других, когда самого тебя никто и ничто не искушает. Не забывайте об этом.

— Я вас ни в чем и не виню. Что же до моих стандартов, то, если таковые у меня и были, вам удалось безнадежно их смешать. Наверное, вы правы. На вашем месте я, должно быть, сделал бы то же самое.

— Вот видите? — Артур с готовностью ухватился за соломинку. — Я знал, что в конечном счете вы примете мою точку зрения.

— Я вообще не хочу принимать чью бы то ни было точку зрения. Меня тошнит от всей этой грязной аферы… Господи боже ты мой, что бы вам куда-нибудь не сгинуть, навсегда, так, чтобы никогда в жизни я больше вас не видел!

Артур вздохнул:

— Как вы жестоки ко мне, Уильям. Я от вас такого не ожидал. Мне казалось, вы всегда способны войти в чужое положение.

— А вы, естественно, на это и рассчитывали, так ведь? Что ж, мне кажется, отныне вам придется смириться с мыслью, что люди, способные войти в чужое положение, тоже не любят, когда их обманывают — и, может быть, их это задевает даже сильнее всех прочих. А задевает их это потому, что винить им в результате некого, за исключением самих себя.

— Вы, конечно, имеете полное право так говорить. Я заслуживаю самых резких ваших упреков. Не щадите меня. Но право же, Уильям, я вам торжественнейшим образом клянусь в том, что у меня и в мыслях не было втягивать вас в какие-то противоправные деяния. Вы же сами видите: все прошло как по маслу. В конце концов, ведь никакого же риска!

— Риска было куда больше, чем вам кажется. Полиция знала о нашей маленькой экспедиции еще до того, как мы сели в поезд.

— Полиция? Уильям, что вы такое говорите, это же несерьезно!

— Надеюсь, вам не кажется, что я здесь с вами шутки шучу? Байер велел мне вас предупредить. Они приходили к нему и задавали разного рода вопросы.

— Боже мой…

Последние остатки того, что до сих пор мешало Артуру окончательно превратиться в студень, исчезли безвозвратно. Из него как будто разом выпустили воздух, и его перепуганный до полной невразумительности взгляд бестолково блуждал по комнате.

— Но как они умудрились…

Я подошел к окну:

— Идите сюда, если не верите. Идите и гляньте. Он тут как тут.

— Кто тут как тут?

— Сыщик, который следит за домом.

Не говоря ни слова, Артур подскочил к окну и уставился из-за моей спины на человека в наглухо застегнутом пальто.

Потом не торопясь пошел обратно к креслу. К нему как-то вдруг вернулась толика внутреннего спокойствия:

— Ну и что теперь прикажете делать?

Реплика, судя по всему, вовсе не предназначалась мне; скорее, он просто думал вслух.

— Смываться вам надо, и чем быстрее, тем лучше; как только получите деньги — тут же в бега.

— Они меня арестуют, Уильям.

— А вот и нет, ничего подобного. Если бы они хотели вас арестовать, давно бы так и сделали. Байер говорит, они читают все ваши письма… Впрочем, по его мнению, они еще до конца ни в чем не уверены.

На несколько минут Артур погрузился в тяжкие раздумья. А потом вдруг поднял голову и посмотрел на меня с этакой нервической мольбой в глазах.

— Так значит, вы не собираетесь… — он осекся.

— Не собираюсь — сделать что?

— Ну, рассказать им — э — все как есть?

— Господи, Артур! — я в буквальном смысле слова задохнулся. — За кого вы меня принимаете?

— Да нет конечно, милый мой мальчик… Простите меня. Мне следовало догадаться. — Артур кашлянул с покаянной миной на лице. — Я просто испугался, понимаете, на долю секунды испугался. Видите ли, вознаграждение может оказаться достаточно солидным…

Какое-то время я был не в состоянии вымолвить ни единого слова. Давненько мне не приходилось испытывать ничего подобного. Открыв рот, я смотрел на него, обуреваемый смесью самых разных чувств: негодования и насмешки, отвращения и любопытства. Он робко поднял голову, и наши взгляды встретились. Сомневаться больше было незачем и не в чем. Он и в самом деле не понял, что он такого сказал, чем он мог меня удивить или обидеть. Наконец я снова обрел голос:

— Ну, знаете ли…

Но тут мою несостоявшуюся тираду заглушил град отчаянных ударов в дверь спальни.

— Герр Брэдшоу! Герр Брэдшоу! — неистовствовала снаружи фройляйн Шрёдер. — Вода кипит, а я никак не могу повернуть вентиль! Скорее идите сюда, а не то мы все сейчас взлетим на воздух!

— Позже поговорим, — сказал я Артуру и выбежал из комнаты.

Глава пятнадцатая

Три четверти часа спустя, чистый и свежевыбритый, я вернулся в комнату к Артуру. Он осторожно, укрывшись за кружевной занавеской, следил за тем, что происходит на улице.

— Там теперь другой стоит, Уильям, — сообщил он мне. — Они сменились минут пять назад.

Тон у него был вполне жизнерадостный: казалось, ситуация доставляет ему самое искреннее удовольствие. Я подошел к окну. В самом деле, высокий человек в котелке успел сменить своего коллегу в неблагодарном деле: ждать несуществующую подружку.

— Бедняга, — хихикнул Артур, — вид у него такой, будто он уже успел промерзнуть до косточек. А, как вам кажется? Как вы думаете, он не обидится, если я налью в пузырек бренди и отошлю ему вниз, приложив, естественно, карточку?

— Он может не понять шутки.

Удивительное дело, из нас двоих смущение испытывал только я. Артур, казалось, успел напрочь позабыть — с легкостью почти что непристойной — все те резкости, которые я наговорил ему меньше часа назад. Он вел себя со мной абсолютно естественно, будто между нами ничего не произошло. Я почувствовал, как во мне опять поднимается горькая волна неприязни. В ванной я совсем было оттаял, успел пожалеть, что наговорил лишнего, — где-то я был с ним жесток, где-то язвителен, где-то излишне прямолинеен. И даже успел отрепетировать про себя нечто вроде частичного примирения на условиях взаимного великодушия сторон. Но первый шаг сделать должен был, конечно, Артур. А вместо этого — вот он, весь как есть, открывает буфет с привычным видом гостеприимного хозяина дома.

— Как бы то ни было, Уильям, уж вы-то от рюмочки наверняка не откажетесь? Пробудить, так сказать, аппетит в преддверии ужина.

— Нет уж, спасибо.

Я пытался взять суровый тон: вышло угрюмо. Артур тут же потускнел лицом. Вся его напускная беззаботность, дошло до меня, была всего лишь пробным камнем. Он тяжело вздохнул и опять погрузился в покаянное уныние, скорчив мину, к которой более всего пошел бы цилиндр с траурной лентой на тулье, скорбную, благомысленную, фальшивую насквозь. Она была настолько вопиюще актерской, что я не смог сдержать улыбки:

— Бросьте вы, Артур. Я в том же духе продолжать просто не в состоянии.

Слишком осторожный, чтобы сразу пойти на попятный, он ответил мне застенчивой, не без хитрецы, улыбкой. На сей раз он не собирался рисковать и лезть напролом.

— Должно быть, — задумчиво продолжил я, — никто и никогда всерьез на вас не обижался — постфактум — из тех, кто вам попался до меня?

Артур не стал притворяться, что не понял, о чем идет речь. Все с той же притворной скромностью он принялся изучать ногти:

— К сожалению, Уильям, далеко не всем присуща — столь свойственная вам — широта души.

Значит, не сработало: мы снова вернулись к нашим привычным играм. Момент искренности, который столь многое мог бы искупить, был — нет, не у пущен, его элегантно обошли стороной. По-восточному чувствительной душе Артура претила жесткая, здоровая, современная перепасовка признаниями и неприятными истинами друг о друге; вместо этого он предпочел укрыться за комплиментом. И мы снова, уже не в первый раз, оказались по разные стороны той тонкой, почти неразличимой линии, которая разделяла два наших мира. И теперь нам ее уже никогда не переступить. Мне недостало проницательности и жизненного опыта, чтобы попытаться навести мосты. Повисла тягостная пауза: он все что-то переставлял в буфете.

— Вы действительно уверены, что не хотите выпить глоточек бренди?

Я вздохнул. Я поднял руки. Я улыбнулся.

— Ладно. Так и быть. Давайте выпьем.

Мы церемонно коснулись краешками бокалов, пригубили бренди. Артур с нескрываемым удовлетворением облизнул губы. Ему, вероятно, показалось, что сей символический акт ознаменовал собой если и не примирение сторон, то прекращение огня. У меня, однако, подобного ощущения не было. Уродливая, грязная реальность по-прежнему была налицо, маячила у нас перед самыми глазами, и ее было не смыть никаким количеством выпитого бренди.

Впрочем, Артур, судя по всему, на несколько минут совершенно забыл о ее существовании. И я был этому даже рад. Мне вдруг захотелось уберечь его от осознания горькой правды: того, что он натворил. Угрызения совести — не для стариков. Запоздалое — по возрасту — раскаяние не способно очистить или возвысить душу, оно унизительно и постыдно, как старческое недержание мочи. Артур не должен посыпать голову пеплом. Впрочем, насколько я его себе представлял, до этого дело все равно никогда не дойдет.

— Давайте-ка прогуляемся и чего-нибудь поедим, — предложил я, чувствуя, что чем быстрее мы уберемся из этой проклятой отныне комнаты, тем будет лучше. Взгляд Артура непроизвольно метнулся в сторону окна.

— Как вы думаете, Уильям, а может быть, попросить лучше фройляйн Шрёдер, чтобы она сделала нам омлет? В данный момент я, пожалуй, не стал бы рисковать и выходить на улицу.

— Да нет же, Артур, именно это вам сейчас совершенно необходимо. Не валяйте дурака. Вы должны вести себя как можно более естественно, а иначе они, не дай бог, решат, что вы готовите какой-нибудь заговор. А кроме того, подумайте об этом несчастном человеке у нас под окнами. Какая это, должно быть, скука — стоять вот так целыми днями. А если мы выйдем, он, глядишь, тоже сможет перекусить.

— Что ж, должен признаться, — с сомнением в голосе согласился со мной Артур, — что под этим углом зрения я проблему не рассматривал. Ладно, уговорили — если вы и впрямь уверены, что так оно будет лучше…

Странное это ощущение — знать, что за тобой следит сыщик; особенно тогда, когда, как в нашем случае, ты стараешься никоим образом от него не оторваться. Объявившись на улице, бок о бок с Артуром, я чувствовал себя министром внутренних дел, который выходит из палаты общин под руку с премьер-министром. Человек в котелке был либо совершеннейший новичок в своем деле, либо же эта работа успела смертельно ему надоесть. Он даже и не пытался хоть как-то замаскировать свое к нам внимание: стоял под фонарем и пялился прямо на нас. Оглядываться через плечо, чтобы проверить, пошел он за нами или нет, мне помешало некое извращенное чувство учтивости; что же касается Артура, то он был настолько выбит из колеи, что и без того выглядел достаточно подозрительно. Шея у него, казалось, целиком — как перископ подводной лодки — ушла в плечи, так что лицо оказалось на три четверти скрыто в воротнике пальто; походка же — такой походкой убийцы уходят от окровавленного трупа. Вскоре я заметил, что подсознательно регулирую скорость шага; забывшись, я инстинктивно ускорял ход, чтобы уйти от преследователя, затем старательно замедлял, чтобы окончательно от него не оторваться. И вплоть до самого ресторана мы с Артуром не обменялись ни единым словом.

Мы едва успели занять места за столиком, как в ресторан вошел сыщик. Даже не глянув в нашу сторону, он подошел к стойке и через несколько минут уже принялся с мрачным видом за вареную сосиску — под стакан лимонада.

— Должно быть, — сказал я, — им во время службы не разрешают пить пиво.

— Тсс, Уильям, — хихикнул Артур, — он вас услышит!

— Ну и пусть. Он же не сможет арестовать меня только за то, что я над ним смеялся.

И тем не менее, повинуясь тайной власти добротного воспитания, я тут же понизил голос едва ли не до шепота:

— А сопутствующие расходы ему, наверное, возмещают. Знаете, надо было привести его в «Монмартр», вот бы он у нас поплясал.

— Или в оперу.

— Или, еще того забавнее, в церковь.

Мы сидели и прыскали со смеху, как два школьника, которые прохаживаются исподтишка на счет учителя. Долговязый сыщик, даже если он и слышал краем уха наши реплики, вел себя с большим достоинством. На лице у него — он сидел к нам в профиль — застыло сумеречное, глубокомысленное, пожалуй, даже философическое выражение; с таким лицом люди слагают про себя стихи. Покончив с сосиской, он заказал итальянский салат.

Шутка, какая ни на есть, продержалась до конца ужина. Я сознательно тянул ее, как только мог. Артур, как мне кажется, занимался тем же самым. Мы оба боялись пауз и при малейшем намеке на таковые тактично приходили друг другу на помощь. Молчание вышло бы слишком красноречивым. А говорить нам, по большому счету, было уже не о чем. Едва истек предписанный приличиями срок, мы вышли из ресторана — в сопровождении нашего неотвязного спутника, который, как заботливая нянюшка, проводил нас до самого порога и только что не пожелал нам на прощание спокойной ночи. Из Артурова окна мы проследили за тем, как он занял прежнюю позицию, под фонарем напротив.

— Как вы думаете, он там долго еще простоит? — с беспокойством в голосе спросил Артур.

— Может быть, до самого утра.

— О господи. Надеюсь, что до этого дело не дойдет. Если он всю ночь будет там мучиться, я просто глаз не смогу сомкнуть.

— Попробуйте появиться в окне облаченным в пижаму: может, тогда он и уйдет.

— Право, Уильям, вряд ли я способен на такого рода непристойности, — Артур с трудом подавил зевок.

— Ну, — сказал я, чувствуя себя так, словно совершаю неловкость, — я, наверное, отправлюсь сейчас на боковую.

— Мой дорогой мальчик, я и сам только сейчас хотел предложить то же самое.

С отсутствующим видом ухватив себя двумя пальцами за подбородок, Артур рассеянно оглядел комнату и добавил с такой невероятной простотой, которая заранее исключала всякий намек на иронию:

— У нас обоих сегодня был очень трудный день.

Впрочем, на следующий день нам обоим было не до тонких чувств. Слишком многое нужно было успеть сделать. Едва цирюльник успел выпустить из рук голову Артура, как я уже был в у него в комнате, тут как тут, в халате, в полной готовности начать военный совет. На посту стоял маленький детектив в плотном пальто. Артур вынужден был признать, что понятия не имеет, стоял кто-то из них у него под окнами всю ночь или нет. Чувство сострадания так-таки и не вступило в нем в противоречие со здоровой тягой ко сну.

Первым делом, естественно, нужно было определиться с тем, куда Артуру ехать. Нужно было навестить ближайшее бюро путешествий и разузнать насчет возможных пароходов и рейсов. Артур уже успел окончательно решить, что Европа в его планы не входит:

— У меня такое чувство, что я нуждаюсь в полной перемене обстановки, хоть и придется, конечно, резать по живому. Здесь постоянное ощущение, что ты взаперти, просто нечем дышать. Чем дольше живешь, Уильям, тем более тесным становится мир. Границы все сжимаются и сжимаются, пока не начинаешь чувствовать себя как в смирительной рубашке.

— Малоприятное, должно быть, ощущение.

— Да уж, — Артур вздохнул. — И не говорите. Может быть, я сейчас и не вполне объективен, однако должен вам признаться, что, с моей точки зрения, все европейские страны суть не что иное, как набор мышеловок. И вся разница между ними состоит в том, что в некоторые сыр кладут отменнейшего качества.

Далее мы обсудили вопрос о том, кто именно должен отправиться наводить справки. Артуру делать этого откровенно не хотелось:

— Но послушайте, Уильям, если я отправлюсь сам, наш приятель на углу непременно за мной увяжется.

— Конечно, увяжется. А нам только того и нужно. Как только вы дадите полицейскому начальству понять, что собираетесь навострить отсюда лыжи, вы прольете на них бальзам. Уверен, что они только о том и мечтают, чтобы поскорее от вас избавиться.

— Ну что ж, может, вы и правы…

Но Артуру эта мысль не понравилась. Подобная тактика шла вразрез со скрытностью его натуры.

— В конце концов, это просто вульгарно, — добавил он.

И тут мне в голову пришла великолепная мысль:

— Послушайте, — сказал я. — Если вы так настаиваете, я съезжу сам. Но только при одном условии: пока меня не будет дома, вы сами скажете о своем отъезде фройляйн Шрёдер.

— Нет, право же, мальчик мой… Да ну, нет. Я так не могу. Хорошо, хорошо, давайте сделаем по-вашему…

Полчаса спустя я наблюдал из своего окна, как он вышел на улицу. Детектив, похоже, не обратил на его появление ровным счетом никакого внимания; он стоял спиной к улице в арке подъезда на противоположной стороне и с интересом читал таблички с именами жильцов. Артур быстрым шагом, даже не оглядевшись по сторонам, двинулся прочь. Он напомнил мне персонажа известного стихотворения, который не оглядывается, чтобы ненароком не увидеть идущего за ним след в след демона. Сыщик все так же самозабвенно изучал таблички. Затем, когда его очевидная профнепригодность уже начала откровенно меня раздражать, он вдруг выпрямился, вынул из кармана часы, с видимым изумлением посмотрел на них, поколебался, задумался над чем-то, а потом сорвался с места и пошел быстрой, нетерпеливой походкой человека, которого слишком долго заставили ждать. Я следил за его невысокой фигуркой в немом удивлении — пока не потерял его из виду. Он был в своем роде художник.

Однако меня ждала моя собственная, не слишком приятная задача. Фройляйн Шрёдер я застал в гостиной. Она была занята своим обычным утренним делом: раскладывала карты, чтобы узнать, что готовит ей грядущий день. Вдаваться в околичности смысла не было:

— Фройляйн Шрёдер, герр Норрис только что получил весьма неприятные для него известия. Ему придется срочно уехать из Берлина. И он попросил меня сказать вам…

Я остановился, чувствуя себя совершеннейшим негодяем, сглотнул и выпалил единым духом:

— Он попросил меня сказать вам, что… он хотел бы заплатить вам за квартиру за январь и дальше, до самого конца февраля…

Фройляйн Шрёдер молчала. Я, как мог, завершил свой монолог:

— Потому что он — ну, вы меня понимаете — съезжает с квартиры, заранее не предупредив…

Она даже не подняла на меня глаз. Раздался сдавленный звук, и на лицевую часть лежавшей на столе карты упала слеза. Я почувствовал, что сам вот-вот расплачусь.

— Может статься… — трусливо начал я. — Он, может быть, и уедет всего-то на несколько месяцев. А потом вернется…

Но фройляйн Шрёдер либо не слушала меня, либо просто не поверила. Она рыдала уже в голос и даже не пыталась сдержать слез. Вероятно, отъезд Артура стал всего лишь последней соломинкой; она сорвалась, и теперь ей было о чем поплакать. О просроченных платежах по налогам и найму, о счетах, по которым она была не в состоянии платить, о том, как ей грубит угольщик, о болях в спине, о фурункулах, о том, какая она бедная и одинокая, и о том, что скоро она умрет. Слушать ее было невыносимо. Я начал ходить по комнате, дотрагиваясь там и тут до мебели, чтобы хоть как-то унять жуткое чувство неловкости:

— Фройляйн Шрёдер… ну будет вам, будет… ну перестаньте… пожалуйста…

Наконец она взяла себя в руки: вытерла глаза уголком скатерти и испустила глубокий тяжкий вздох. Ее покрасневшие от слез глаза печально пробежались по разложенным на столе картам. И тут она вдруг воскликнула с выражением этакого скорбного торжества в голосе:

— Да чтоб тебя! Вы только гляньте, герр Брэдшоу. Туз пик… вверх ногами! Сразу было понятно, что случится какая-нибудь гадость. Карты никогда не врут.

Артур вернулся из бюро путешествий на такси примерно час спустя с полными руками бумаг и рекламных проспектов. Вид у него был усталый и подавленный.

— Как ваши дела? — спросил я.

— Не торопитесь, Уильям. Не торопитесь… Дайте хотя бы дух перевести.

Тяжело упав в кресло, он принялся обмахиваться шляпой. Я подошел к окну. Сыщика на привычном месте не оказалось. Но стоило мне перевести взгляд влево, и я тут же увидел его чуть дальше по улице: он перебирал овощи на лотке у зеленщика.

— Вернулся? — спросил Артур.

Я кивнул.

— В самом деле? Что ж, нужно отдать мерзавцу должное, этот молодой человек далеко пойдет в своей отвратительной профессии… Представляете, Уильям, у него хватило наглости зайти прямо в контору и встать у стойки со мной рядом! Я даже слышал, как он наводит справки насчет поездки в Гарц.

— Может быть, он и в самом деле собирается туда съездить, откуда нам знать? У сыщиков тоже бывают отпуска.

— Н-да… как бы то ни было, ситуация, мягко говоря, не из приятных… Мне стоило больших усилий прийти к окончательному решению, и перспективы меня теперь ожидают довольно-таки мрачные.

— И каков вердикт?

— Я должен с прискорбием сообщить вам, — Артур уныло воззрился на пуговки своих гамаш, — что ехать мне предстоит в Мексику.

— Господи боже!

— Видите ли, дорогой мой мальчик, дело слишком спешное, а это обычно до крайности сужает круг возможностей… Я бы, конечно, с куда большим удовольствием предпочел отправиться в Рио или в Аргентину. Я даже начал подумывать насчет Китая. Но теперь повсюду такие нелепые формальности. Начинают задавать вопросы — совершенно идиотские и в высшей степени оскорбительные. Помнится, в мои молодые годы все было совсем иначе. Английского джентльмена везде готовы были принять с распростертыми объятиями, особенно если он ехал первым классом.

— И когда вы едете?

— Пароход завтра в полдень. Наверное, в Гамбург мне следует выехать прямо сегодня, вечерним поездом. Так будет и удобнее, и, наверное, со всех сторон удачней; как вы считаете?

— Вот уж, право. Да, конечно… Так это все внезапно, такой отчаянный шаг. У вас хотя бы есть знакомые в Мексике?

Артур хихикнул:

— Уильям, у меня повсюду есть знакомые — или лучше сказать — сообщники?

— И что вы там намереваетесь делать?

— Отправлюсь прямым ходом в Мехико (местечко то еще; хотя, должно быть, там стало много приятнее с тех пор, как я последний раз там был в девятьсот одиннадцатом). Сниму номер в самом шикарном тамошнем отеле и буду ждать минуты озарения… Не думаю, чтобы мне пришлось там голодать.

— Нет, Артур, — рассмеялся я, — вот уж кем-кем, но голодающим я вас никак не представляю!

Мы оба расцвели. Мы выпили по нескольку рюмок. Настроение пошло в гору.

Была приглашена на сцену фройляйн Шрёдер, ибо Артуру уже пора было понемногу начинать собираться. Вид у нее поначалу был весьма подавленный и с видимой наклонностью к упрекам; но одна-единственная рюмка коньяку сотворила чудо. Как оказалось, у нее была собственная версия причин, по которым Артуру столь срочно пришлось уезжать:

— Ах, герр Норрис, герр Норрис! Вам следовало быть поосторожнее. В ваши-то годы джентльмен уж должен бы иметь в таких делах кое-какой опыт, — она пьяненько подмигнула мне у Артура из-за спины. — И почему вы только не хранили верность вашей старой доброй Шрёдер? Она бы вам помогла, она ведь с самого начала прекрасно обо всем об этом знала!

Артур, озадаченный и совершенно сбитый с толку, вопросительно посмотрел на меня. Я изобразил полное непонимание происходящего. И тут — весьма кстати — пришли консьерж и сын консьержа; принесли спущенные из чердачного чулана чемоданы. Фройляйн Шрёдер с восторженными восклицаниями принялась укладывать изысканные предметы Артурова туалета. Сам же Артур, придя в приподнятое состоянии духа, начал направо и налево раздавать чрезмерно щедрые дары. Консьерж получил костюм, его жена — бутылку шерри, их сын — пару туфель из змеиной кожи; туфли ему оказались малы, но он пообещал, что со временем непременно втиснет в них ноги. Кипам газет и журналов надлежало отправиться в госпиталь. Артур определенно раздаривал вещи со знанием дела; он знал, как играется роль grand seigneur.[52] Семья консьержа удалилась, полная трепета и благодарности. Было видно, как закладываются основы будущей легенды.

Что касается фройляйн Шрёдер, то ее буквально засыпали подарками. Помимо офортов и японской ширмы Артур оделил ее тремя склянками духов, энным количеством лосьонов, пуховкой; в ее собственность перешло все, без исключения, содержимое винного буфета, два великолепных шарфа и, под вспышку взаимно зардевшихся щек, пара его драгоценных шелковых комбинаций.

— Вам, Уильям, я бы тоже хотел оставить что-нибудь на память. Так, какой-нибудь пустячок…

— Большое вам спасибо, Артур, не откажусь… Знаете что, а у вас все еще сохранилась «Камера пыток мисс Смит»? Мне она всегда нравилась больше остальных ваших книг.

— Правда? Вы не шутите? — Артур вспыхнул от удовольствия. — Так это мило с вашей стороны, такой комплимент! Знаете, Уильям, теперь я просто обязан открыть вам одну маленькую тайну. Последнюю из моих тайн… Я сам написал эту книгу!

— Артур, да что вы говорите?

— Уверяю вас, это чистейшей воды правда! — Артур восторженно хихикнул. — Столько лет прошло с тех пор… Юношеская неосмотрительность, как-то я с тех пор привык стыдиться этого неосторожного шага… Напечатал ее частным образом в Париже. Мне говорили, что у нескольких известных европейских библиофилов есть в собраниях по экземпляру. Теперь это страшная редкость.

— И вы с тех пор так ничего и не написали?

— Увы… Я вложил свой гений не в книги, а в собственную жизнь. Н-да, мысль весьма банальная. Не важно. Кстати, раз уж все равно разговор зашел на эту тему: вы знаете, я ведь даже не успел попрощаться с моей милой Анни. Может быть, еще не поздно пригласить ее заглянуть к нам сегодня после обеда, а, как вы считаете? В конце концов, ведь раньше чая я никак не тронусь в путь.

— Нет, Артур, лучше не стоит. В дороге вам потребуются все ваши силы.

— Ах вы… Ха-ха-ха! Может, вы и правы. Боль расставания будет, конечно же, такой жестокой…

После обеда Артур прилег отдохнуть. Я отвез его чемоданы в такси на вокзал Лертер и оставил в камере хранения. Артуру хотелось избежать долгой церемонии прощания с домашними. На посту стоял долговязый сыщик. За погрузкой в такси он наблюдал с интересом, но проследить за мной даже и не попытался.

За чаем Артур нервничал и находился в откровенно подавленном состоянии духа. Мы сидели вдвоем в разгромленной спальне: дверцы шкафов стояли раскрытыми настежь, матрац был скатан и лежал в ногах кровати. Мне без всякой видимой причины было страшно. Артур устало потер подбородок и вздохнул:

— Чувствуешь себя Старым годом, Уильям. И скоро полночь.

Я улыбнулся:

— Через неделю вы будете нежиться на палубе в лучах тропического солнца, пока мы мерзнем и мокнем в этом чертовом городе. Должен признаться, что завидую вам, Артур.

— В самом деле, мальчик мой? А мне порой так надоедают все эти бесконечные путешествия. Я ведь по природе человек домашний. И только и мечтаю, чтобы осесть, остепениться…

— Ну так что же вам мешает?

— Я сам себе частенько задаю этот вопрос… Вечно что-нибудь случается.

Наконец настало время отправляться.

Сквозь густое крошево бессмысленных, суетливых движений Артур надевал пальто, терял и снова находил перчатки, принимался в последний раз поправлять парик. Я поднял его чемодан, и мы вышли в прихожую. Осталось исполнить только самую тягостную обязанность: пройти испытание расставанием с фройляйн Шрёдер. Она, с глазами на мокром месте, как раз появилась из гостиной:

— Ну, герр Норрис…

Раздался громкий звонок и буквально в ту же секунду в дверь дважды постучали. От неожиданности Артур буквально подскочил на месте:

— Боже правый! Что это может быть?

— Наверное, почтальон, — сказала фройляйн Шрёдер. — Прошу прощения, герр Брэдшоу…

Она едва успела приоткрыть дверь, как стоявший снаружи человек мигом протиснулся мимо нее в квартиру. Это был Шмидт.

Ему не нужно было даже открывать рта для того, чтобы всем стало ясно: он пьян сверх всякой меры. Он стоял, неуверенно раскачиваясь на ногах, без шляпы, в залихватски заброшенном на плечо галстуке и сбившемся на сторону воротничке. Его и без того широкое лицо воспалилось и распухло так, что глаза превратились в узкие щелочки. Места в коридоре для нас четверых было явно недостаточно. Мы стояли так тесно, что до меня доносился запах его дыхания. Пахло преотвратно.

Сбоку от меня вскрикнул Артур, испуганно и несвязно, сам же я не в силах был даже пошевелиться, просто стоял и смотрел. Как ни странно, я оказался совершенно не готов к появлению Шмидта. За последние двадцать четыре часа я успел совершенно позабыть о самом факте его существования.

Он был — хозяин положения и прекрасно это понимал. Его лицо буквально излучало злую волю. Он пинком захлопнул за спиной дверь и неторопливо окинул взглядом: нас обоих, надетое на Артуре пальто, чемодан в моей руке.

— Смотаться решил, а? — громко сказал он, так, словно с некоторого удаления говорил с большой аудиторией. — Понятно… думал, скинул меня с хвоста, так, да?

Он сделал шаг вперед и оказался лицом к лицу с испуганным, дрожащим как лист Артуром.

— Как вовремя я зашел, не правда ли? Для тебя-то, конечно, совсем не вовремя…

Артур издал еще один звук, нечто вроде писка вусмерть перепуганной мыши. И тут же Шмидт впал в настоящий приступ бешенства. Он стиснул кулаки и выкрикнул отчаянно, яростно:

— Ты, хамская рожа!

И занес руку. Может быть, он и в самом деле собирался ударить Артура; в подобном случае я никак не смог бы предупредить удар. Единственное, что я успел сделать за эти доли секунды, так это разжать руку и уронить чемодан на пол. Однако у фройляйн Шрёдер реакция оказалась и получше, и куда эффективнее моей. Она даже и понятия не имела, по какому поводу возникла сцена. Собственно, ей до этого не было дела. Достаточно было и того, что на ее обожаемого герра Норриса покушается какой-то чужой человек, да к тому же еще и пьяный. С негодующим — и пронзительным — боевым кличем она ринулась в атаку. Ухватив Шмидта сзади вытянутыми руками за брючный ремень, она, как паровоз, сортирующий на стрелке товарные вагоны, толкнула его вперед. И без того нетвердо державшийся на ногах, да еще и захваченный врасплох, он вылетел прямым ходом через дверной проем в гостиную и растянулся лицом вниз на ковре. Фройляйн Шрёдер проворным движением повернула в замке ключ. Весь маневр занял у нее не более пяти секунд.

— Нахал какой-то! — воскликнула фройляйн Шрёдер. Щечки у нее раскраснелись от усилия. — Приходит сюда, скандалит, как у себя дома. И пьяный к тому же… pfui… свинья такая!

Судя по всему, ничего загадочного для себя она во всем этом происшествии не увидела. Возможно, Шмидт каким-то образом встроился у нее в голове в систему отношений между Артуром, Марго и ее злосчастным ребенком. Во всяком случае, у нее достало такта не поднимать этой темы. Шмидт тут же начал ломиться в дверь изнутри и тем избавил меня от необходимости придумывать какие бы то ни было объяснения.

— А он не выберется через кухню? — нервически спросил Артур.

— Не беспокойтесь, мистер Норрис. Кухонная дверь тоже на замке, — фройляйн Шрёдер с угрожающим видом повернулась к невидимому Шмидту. — А ну-ка успокойся, ты, скотина такая! Погоди минутку, сейчас я до тебя доберусь!

— Впрочем, как бы то ни было… — Артур был как на иголках, — мне кажется, что нам уже пора.

— И что вы намерены с ним делать дальше? — спросил я у фройляйн Шрёдер.

— Ну, на этот счет вы можете не беспокоиться, герр Брэдшоу. Вот провожу вас и тут же спущусь за сыном консьержа. Обещаю вам, он выйдет отсюда тихо-тихо. А если попробует буянить, то ему так достанется…

Мы торопливо попрощались. Фройляйн Шрёдер была чересчур возбуждена победой, и дело обошлось без слез. Артур расцеловал ее в обе щеки. Она стояла на лестничной площадке и ждала, пока мы выйдем на улицу. За ее спиной в дверь гостиной опять отчаянно забарабанил Шмидт.

Мы сели в такси и успели проехать половину пути до вокзала, покуда Артур не взял себя в руки: настолько, что вновь обрел дар речи.

— Матерь Божья… мне кажется, я еще ни разу не уезжал из города через такие неприятности…

— Можете провести эту сцену как восторженные проводы, — я оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что второе такси с долговязым сыщиком по-прежнему висит у нас на хвосте.

— Как по-вашему, Уильям, что он станет делать дальше? Пойдет в полицию?

— Это вряд ли. Пока он пьян, они его и слушать не станут, а когда протрезвеет, сам поймет, что смысла в этом для него немного. В любом случае он и понятия не имеет, куда вы направляетесь. Единственное, что ему известно: сегодня ночью вас, вероятнее всего, в стране уже не будет.

— Знаете, мой дорогой мальчик, может быть, вы и правы. По крайней мере, будем на это надеяться. Хотя, конечно, у меня на сердце останется тяжелый груз — ведь я-то уеду, а вы останетесь здесь, с ним. Постарайтесь быть поосторожнее, ладно?

— Ну, меня-то Шмидт беспокоить не станет. С его точки зрения, я того не стою. Ему гораздо проще будет найти себе другую жертву. Боюсь, что у него в записных книжках кандидатов в таковые найдется немало.

— Да, пока он был моим секретарем, такого рода возможности у него, конечно, были, — раздумчиво согласился Артур. — И я ничуть не сомневаюсь, что он выжмет из них все, что только сможет. Этот мерзавец тоже не лишен талантов — весьма своеобразных, конечно… Н-да, несомненно… Н-да…

Наконец все было позади. Маленькое недоразумение со служащим в камере хранения, суета с багажом, поиски места в углу у окна, раздача чаевых. Артур перегнулся ко мне из окна купе; я стоял на платформе. До отхода поезда осталось пять минут.

— Передадите от меня привет Отто, хорошо?

— Передам.

— А Анни — скажете, что я ее люблю?

— Непременно.

— Жаль, что их нет сейчас с нами.

— Что поделаешь.

— Но в нынешних обстоятельствах это было бы неосмотрительно, как вам кажется?

— Да, конечно.

Я стоял и ждал, когда же наконец тронется поезд. Говорить, как выяснилось, было не о чем, кроме таких вещей, о которых теперь уже и незачем было говорить: слишком поздно. Артур, казалось, почувствовал образовавшийся между нами вакуум. И начал беспокойно обшаривать запас своих привычных фраз — в поисках нужной:

— Как бы я хотел, чтобы вы сейчас отправились со мной, Уильям… Мне, знаете ли, будет страшно вас не хватать…

— Что вы говорите? — неловко улыбнулся я, остро почувствовав всю неуместность происходящего.

— Правда-правда… На вас я всегда мог положиться, в любое время. С первой же минуты нашего с вами знакомства…

Я покраснел. Просто удивительно, как он умудрился сделать так, что я почувствовал себя по отношению к нему совершеннейшим мерзавцем. В конце концов, разве я когда-нибудь по-настоящему его понимал? Разве я ценил его так, как он того заслуживал? Разве я — неким неведомым мне образом — не вел себя с ним по-свински? Чтобы хоть как-то переменить тему, я спросил:

— Вы помните нашу первую поездку? Я до сих пор никак не могу понять, почему они тогда на границе устроили такой переполох? Они что, уже и в те времена успели положить на вас глаз?

Артура такого рода воспоминания не слишком интересовали:

— Должно быть, уже успели… Н-да…

Еще одна пауза. В полном отчаянии я бросил взгляд на часы. Еще одна минута. Он снова завел все ту же песню — неловко, с очередной фальшивой ноты:

— Постарайтесь не судить меня слишком строго, Уильям… Мне бы не хотелось думать, что…

— Артур, перестаньте городить чушь, — я постарался, чтобы фраза прозвучала как можно менее резко. — Честное слово, просто смешно.

— Жизнь — такая сложная штука. Я, может быть, далеко не всегда и не во всем был последователен, однако с полной искренностью могу вам сказать, что в глубине души я был неизменно верен партии… Пожалуйста, скажите, что верите мне, ну прошу вас!

Нет, он был положительно невыносим: нелеп и начисто лишен даже самых зачаточных представлений о совести. Но что мне оставалось делать? В тот момент, попроси он как следует, и я готов был присягнуть, что дважды два — пять.

— Хорошо, Артур. Я вам верю.

— Благодарю вас, Уильям… О господи, ну теперь мы и в самом деле тронулись. Надеюсь, все мои чемоданы в вагоне. Благослови вас Бог, мой мальчик. Я никогда вас не забуду. Где мой макинтош? Ах да, все в порядке. А шляпа у меня — она хорошо сидит? До свидания. Пишите почаще. До свидания.

— До свидания, Артур.

Поезд, набирая скорость, вырвал у меня его наманикюренную лапку. Я прошел еще немного по платформе и остановился, и махал, пока последний вагон не скрылся из виду.

Повернувшись к выходу, я едва не натолкнулся на человека, который стоял прямо у меня за спиной. Это был сыщик.

— Прошу прощения, Herr Kommissar, — пробормотал я.

Он даже не улыбнулся.

Глава шестнадцатая

В начале марта, сразу после выборов,[53] как-то вдруг установилась теплая и влажная погода. «Гитлер нагадал», — сказала жена консьержа. А сын ее пошутил — мы, мол, должны быть благодарны Ван дер Люббе:[54] Рейхстаг горел так жарко, что снег растаял. «Такой милый мальчик, — со вздохом заметила фройляйн Шрёдер. — И как он только может заниматься такими жуткими вещами?» Жена консьержа фыркнула.

Наша улица выглядела празднично — если выйти на нее и окинуть взглядом неподвижно свисающие из окон черно-бело-красные флаги на фоне голубого весеннего неба. На Ноллендорфплац подле кафе на улице сидели люди в пальто и читали о coup d'Etat[55] в Баварии. Из репродуктора на углу вещал Геринг. Германия пробудилась,[56] сказал он. Магазин мороженщика был открыт. Наци, одетые в форму, ходили туда-сюда с напряженным, серьезным выражением на лицах, как будто выполняли какие-то ответственные поручения. Читатели газет у кафе поворачивали головы им вслед, улыбались, и вид у них был вполне довольный.

Они понимающе улыбались этим юнцам в больших пижонских башмаках, вознамерившимся нарушить Версальский договор. Им нравилось, что скоро будет лето, что Гитлер пообещал защищать интересы мелких торговцев, что их газеты предсказывают им пришествие добрых времен. В них как-то вдруг проснулась гордость оттого, что они блондины. И их, как школьников, охватывало потаенное, чувственное возбуждение, потому что евреев, их конкурентов по бизнесу, и марксистов, не совсем понятную категорию людей, которых не так много и чьи дела в общем-то порядочных людей не касаются, признали наконец виновными и в поражении, и в инфляции, и вот теперь-то они за все ответят.

Город полнился слухами. Поговаривали о незаконных ночных арестах, о том, что в казармах СА пытают людей, заставляют плевать на портрет Ленина, глотать касторку, есть старые носки. Но людские шепотки тонули в громогласных заявлениях правительства, которое на тысячу ладов опровергало все и вся. Однако даже Геринг не мог заткнуть рта Хелен Пратт. Она решила учинить собственное расследование по поводу нацистских зверств. День и ночь напролет она рыскала по городу, выискивая жертв или их родственников, устраивала им перекрестные допросы, выпытывала у них детали. Все эти люди были, конечно же, весьма не расположены к разговорам и до смерти напуганы. Им вовсе не хотелось идти по второму кругу. Но Хелен была ничуть не менее безжалостна, чем их прежние мучители. Она совала им деньги, она им льстила, она их донимала. Время от времени, потеряв терпение, она принималась им угрожать. Ее ничуть не интересовало, что с ними будет дальше. Ее интересовали факты.

Именно Хелен первая сказала мне, что Байер мертв. Сведения у нее из абсолютно надежного источника. Один человек из обслуги в ее конторе — его уже выпустили — видел его тело в казармах Шпандау. «Знаешь, что особенно занятно, — добавила она, — у него было начисто оторвано левое ухо… Бог его знает, почему. Знаешь, иногда мне кажется, что кое-кто из этой шайки — ну просто психи. Господи, Билл, да что с тобой такое? На тебе лица нет».

«И на душе ничуть не лучше», — сказал я.

С Фрицем Венделем вышла незадача. Несколько дней назад он попал в дорожную аварию; растянул себе запястье и содрал скулу. В общем, ничего серьезного, но ему пришлось наклеить на лицо большой кусок пластыря, а руку носить на перевязи. И вот теперь, несмотря на прекрасную погоду, он даже и носа из дому не высовывает. Забинтованный человек выглядит подозрительно, в особенности если у этого человека, как, скажем, у Фрица, смуглая кожа и угольно-черные волосы. Прохожие отпускают в его адрес замечания, неприятные и угрожающие. Фриц этого, конечно, ни за что не признает. «Черт, вы же понимаете, выглядишь ну просто полным идиотом». Он сделался чрезвычайно осторожен. Политики он теперь вообще не касается, даже когда мы с ним остаемся наедине. «В конечном счете так и должно было случиться» — больше ему нечего сказать о новом режиме. А когда он это говорил, то старался не смотреть мне в глаза.

Город постигла эпидемия прилипчивого страха. Я ощущал ее на себе, как инфлюэнцу, костями. Как только начали поговаривать про обыски, я посоветовался с фройляйн Шрёдер относительно тех бумаг, что оставил мне Байер. Мы спрятали их вместе с экземпляром «Коммунистического манифеста» на кухне под паркетной плиткой. На то, чтобы вынуть ее, а потом поставить на место, у нас ушло полчаса, и еще до истечения этого срока подобные предосторожности начали казаться мне ребячеством. Мне стало стыдно, а потому я постарался покрасочнее расписать фройляйн Шрёдер сложность моей ситуации и все возможные опасности, отсюда вытекающие: она слушала уважительно и понемногу закипала. «Вы хотите сказать, герр Брэдшоу, что они придут в мою квартиру? Ничего себе наглость. Да пусть они только сунутся! Ну и надеру я им уши; можете мне поверить!»

Едва ли не на следующую ночь я проснулся от оглушительного стука в дверь. Я сел в постели и включил свет. На часах было ровно три. Ну вот, дошло дело и до меня, подумал я. И стал прикидывать, разрешат ли мне позвонить в посольство. Пригладив волосы рукой, я попытался, не слишком успешно, изобразить на лице надменность и презрение. Но когда наконец фройляйн Шрёдер прошаркала в прихожую, чтобы узнать, в чем дело, оказалось, что это всего лишь наш сосед-квартирант, который перепутал двери оттого, что был пьян.

Раз испытав панический страх, я начал страдать от бессонницы. Из ночи в ночь мне казалось, что я слышу, как у дома останавливаются тяжелые автофургоны. Я лежал в темноте и ждал звонка в дверь. Пять минут. Десять. Однажды утром, в полусне, мне показалось, что рисунок на обоях над кроватью внезапно превратился в цепочку маленьких свастик. Хуже того, все в моей комнате приобрело вдруг выраженный коричневый оттенок: зеленовато-коричневый, черно-коричневый, желтовато-коричневый или красно-коричневый: но коричневый, вне всякого сомнения. Когда я позавтракал и принял слабительное, мне полегчало.

Как-то утром пришел Отто.

Он позвонил в дверь где-то около половины седьмого. Фройляйн Шрёдер еще не вставала; я сам открыл ему дверь. Он был немыт, волосы взъерошенные и спутанные, на скуле пятно запекшейся крови пополам с грязью — из ссадины на виске.

— Servus,[57] Вилли, — пробормотал он. А потом вдруг ухватился за мою руку, и мне больших трудов стоило не дать ему упасть. Он не был пьян, как мне показалось поначалу; просто вымотался до крайности. Он плюхнулся в кресло у меня в комнате. Я пошел закрыть дверь, а когда вернулся, он уже спал.

Было не очень ясно, что с ним, собственно, делать. Утром, довольно рано, ко мне должен был прийти ученик. В конце концов мы вдвоем с фройляйн Шрёдер кое-как отволокли его, все еще полусонного, в прежнюю Артурову спальню и уложили на кровать. Он был невероятно тяжелый. Он лег на спину и, едва коснувшись головой подушки, принялся храпеть. Храп был настолько громкий, что его было слышно даже в моей комнате, при закрытых дверях; и я слушал его на протяжении всего урока. А тем временем мой ученик, весьма приятный молодой человек, надеявшийся вскоре получить должность школьного учителя, изо всех сил заклинал меня не верить всем этим историям, «выдумкам евреев-эмигрантов», о политических репрессиях.

— На самом-то деле, — уверял он меня, — эти так называемые коммунисты — всего лишь шайка уголовников, подонки общества. И притом большинство из них вовсе даже и не немцы.

— А разве не вы, — вежливо перебил его я, — только что рассказывали мне о том, как они составили Веймарскую конституцию?

Он замешкался на долю секунды, но тут же нашелся что ответить:

— Нет уж, пардон, Веймарская конституция — это работа евреев-марксистов.

— Ах, евреев… как же я сразу не догадался.

Ученик улыбнулся. Мое недомыслие позволило ему до некоторой степени почувствовать свое превосходство. Я определенно начинал ему нравиться. Из соседней комнаты донесся особенно громкий приступ храпа.

— Для иностранца, — он сделал в мою сторону своего рода реверанс, — германская политика — такая сложная штука.

— Очень сложная, — согласился я.

Отто проснулся часам к пяти, голодный как волк. Я сходил за сосисками и яйцами, и пока он мылся, фройляйн Шрёдер приготовила ему поесть. Потом мы посидели все вместе у меня в комнате. Отто курил сигарету за сигаретой; он был весь на нервах, и спокойно ему не сиделось. Его одежда пообносилась, а воротник свитера и вовсе расползся. Черты лица запали. Теперь он выглядел совершенно взрослым человеком, как будто прибавил по меньшей мере лет пять.

Фройляйн Шрёдер заставила его снять свитер. Она чинила его, пока мы с ним говорили, а в паузах вставляла: «Да что вы говорите? Только подумать… как у них на такое рука поднимается! Нет, скажите на милость!»

Отто сказал нам, что он в бегах вот уже две недели. Две ночи спустя после того, как подожгли Рейхстаг, его старый враг, Вернер Вальдов, пришел, чтобы его «арестовать», захватив с собой еще шестерых штурмовиков из своего отряда. Слово «арест» Отто произносил безо всякого намека на иронию; судя по всему, ему оно казалось вполне уместным. «Сейчас многие сводят старые счеты», — добавил он, только и всего.

И тем не менее Отто удалось уйти через застекленную крышу, после того как он заехал одному из наци ногой в лицо. Они дважды стреляли в него, но промахнулись. С тех пор он и бродил по Берлину, днем спал, ночью шатался по улицам, опасаясь ночных налетов на квартиры. Первая неделя прошла, в общем, не так уж и плохо; его укрывали товарищи и передавали затем с рук на руки. Но теперь это слишком рискованно. Слишком многие уже убиты или попали в концентрационные лагеря. Теперь ему удается поспать только иногда, прикорнув на лавочке в парке. Но по-настоящему отдохнуть не получается. Он постоянно должен быть начеку. Больше так нельзя. Назавтра он намерен убраться из Берлина. Попытается пробраться в Саар. Кто-то сказал ему, что там проще всего перебраться через границу. Опасно, конечно, но все лучше, чем здесь оказаться за решеткой.

Я спросил, что сталось с Анни. Отто не знал. Он слышал, что она теперь снова с Вернером Бальдовом. А чего еще от нее ожидать? Он даже и обиды на нее не держал: ему было все равно. А Ольга? Ну, с Ольгой-то все в порядке. Замечательная деловая женщина, ей удалось не подпасть под чистку благодаря заступничеству одного из постоянных клиентов, важного нацистского чиновника. Там сейчас совсем другая публика. За ее будущее можно не опасаться.

Отто слышал про Байера.

— Говорят, Тельмана тоже убили. И Ренна.[58] Junge, Junge…[59]

Мы обменялись слухами об известных людях. После каждого имени фройляйн Шрёдер качала головой и тихонько причитала. Она так искренне расстраивалась, что вам бы и в голову не пришло, что большую часть этих фамилий она слышит в первый раз в жизни.

Разговор сам собой перешел на Артура. Мы показали Отто открытки, которые он прислал нам обоим всего неделю назад из Тампико. Отто разглядывал их в совершеннейшем восторге.

— Наверное, и там не оставляет работы?

— Какой работы?

— Партийной, конечно!

— Ах да, — поспешно согласился я. — Конечно, как же еще.

— Повезло ему, что он так вовремя уехал, ведь правда?

— Да… определенно повезло.

Глаза у Отто загорелись:

— Побольше бы нам в партии таких людей, как Артур. Как хочешь, а он был настоящий оратор!

Его восторженность взяла фройляйн Шрёдер за душу. В глазах у нее стояли слезы:

— Помяните мое слово, из всех, кого я знала, герр Норрис был самый лучший, самый достойный человек. Самый настоящий джентльмен.

Мы помолчали. В сумеречной комнате мы почтили Артура благодарственной, благоговейной паузой. Потом Отто продолжил с совершеннейшей убежденностью:

— Знаешь, что я думаю? Он там работает на нас, пропагандой занимается, собирает деньги; вот увидишь, настанет день, и он вернется. Вот тогда-то Гитлеру и всей его компании придется держать ухо востро…

Снаружи темнело. Фройляйн Шрёдер встала и зажгла свет. Отто сказал, что ему пора идти. Ему удалось как следует отдохнуть, и он решил двинуться в путь нынче же вечером. Еще до света его в Берлине уже и след простынет. Фройляйн Шрёдер даже и слышать ни о чем подобном не хотела. Очень уж он пришелся ей по душе.

— Даже и не думайте, герр Отто. Сегодня вы ночуете здесь. Вам нужно выспаться по-настоящему Эти наци ни за что вас тут не найдут. Сперва им придется порезать меня на мелкие кусочки.

Отто улыбнулся и от всей души ее поблагодарил, вот только уговаривать его смысла не было. Нам пришлось его отпустить. Фройляйн Шрёдер набила ему карманы бутербродами. Я дал ему три платка, старый перочинный нож и карту Германии, напечатанную на рекламной открытке фирмы по производству велосипедов; открытку нам недавно подсунули под дверь. Все лучше, чем ничего; с географией у Отто была просто беда. Без карты он, пожалуй, вместо французской границы очутился бы в конце концов на польской. Я хотел дать ему с собой немного денег. Поначалу он даже и слышать ни о чем таком не хотел, и мне пришлось прибегнуть к иезуитскому по сути аргументу: мы же оба с ним братья-коммунисты. «К тому же, — ловко ввернул я, — ты всегда можешь их вернуть». На том мы торжественно и порешили.

Расставался он с нами в удивительно приподнятом состоянии духа. Можно было подумать, что это нам нужна его поддержка, а не наоборот.

— Держись, Вилли. И ни о чем не беспокойся… Будет и на нашей улице праздник.

— Конечно, будет. До свидания, Отто. Удачи тебе.

— До свидания.

Мы стояли у окна в моей комнате и смотрели, как он уходит. Фройляйн Шрёдер принялась шмыгать носом:

— Бедный мальчик… Как вы думаете, герр Брэдшоу, есть у него шанс? Я ведь теперь всю ночь не усну, честное слово, он у меня просто из головы не идет. Как будто он мне сын родной.

Отто обернулся один раз, беспечно махнул рукой и улыбнулся. Потом сунул руки в карманы, втянул голову в плечи и быстро пошел прочь тяжелой, пружинистой походкой боксера вдоль по длинной темной улице, через ярко освещенную площадь, чтобы затеряться среди бесцельно фланирующих полчищ врагов.

Больше я не видел его и ни разу о нем не слышал.

Три недели спустя я вернулся в Англию.

Я прожил в Лондоне около месяца, потом ко мне заглянула Хелен Пратт. Она вернулась из Берлина за день до этого, на вершине успеха: опубликовав целую серию язвительных статей, она добилась того, что продажа ее газеты по всей Германии была запрещена. Ей уже предложили куда более выгодную работу в Америке. И через две недели она отправится морем покорять Нью-Йорк.

Жизненная энергия, успех и свежие новости били из нее ключом. Нацистская революция положительно пошла ей на пользу. Если послушать ее, можно было подумать, что она по меньшей мере два месяца пряталась в рабочем столе у доктора Геббельса или у Гитлера под кроватью. Каждый приватный разговор, каждый скандал были ведомы ей во всех подробностях. Она знала, что Шахт[60] сказал Норману, что фон Папен сказал Мейсснеру,[61] что в ближайшем будущем Шляйхер, вероятнее всего, скажет кронпринцу. Она знала сумму чеков Тиссена.[62] Она была полна наиновейшими историями о Реме, о Хайнсе, о Геринге и его мундирах. «Бог ты мой, Билл, какая же все это афера!» Говорила она несколько часов кряду.

Утомившись наконец от злодеяний великих мира сего, она перешла к более мелкой сошке:

— Ты, наверное, все уже слышал о деле Прегница, а?

— Нет. Ни единого слова.

— Господи, да ты совсем отстал от жизни! — представилась возможность рассказать еще одну историю, и Хелен просияла. — Это же случилось где-то через неделю после того, как ты уехал, не больше. В газетах, конечно, язык держали за зубами. Но у меня есть приятель в «Нью-Йорк геральд», он-то мне и выложил все самое вкусненькое.

Однако в данном случае самое вкусненькое оказалось все-таки не у Хелен. Она, естественно, не могла многого знать о Ван Хорне. Меня так и подмывало достроить недостающие в ее сюжете звенья или, по крайней мере, дать ей понять, что я о таковых знаю. И слава богу, что я все-таки этому искушению не поддался. Новости ей можно было доверять примерно столько же, сколько кошке блюдце с молоком. А находчивый коллега Хелен и впрямь поразил меня тем, сколько он всего умудрился накопать на свой собственный страх и риск.

Полиция, судя по всему, держала Куно под наблюдением со времен его визита в Швейцарию. Терпение у них было и в самом деле потрясающее, поскольку в течение трех месяцев он не делал ровным счетом ничего, что могло бы навести их хоть на какие-то подозрения. Затем, совершенно внезапно, в начале апреля, он связался с Парижем. И сообщил, что готов заново обдумать то дело, которое они уже обсуждали. Его первое письмо было кратким и старательно уклончивым по смыслу; неделю спустя, под давлением Ван Хорна, он написал еще одно, куда более длинное, где подробно и четко объяснил, что именно он собирается продать. Он написал его шифром и отправил со специальным курьером, приняв все необходимые меры предосторожности. Через несколько часов полиция расшифровала письмо до последнего слова.

В тот же день они пришли к нему на квартиру, чтобы его арестовать. Куно не было дома, он выехал попить с приятелем чаю. Его слуге как раз хватило времени, чтобы передать ему по телефону условный сигнал, прежде чем сыщики вломились в дом. Куно, должно быть, совсем потерял голову. Он сделал худшее, что только можно было придумать: взял такси и поехал на вокзал Цоо. Тамошние агенты в штатском сразу же его опознали. Им еще утром дали на него ориентировку, а уж чтобы спутать с кем-нибудь Куно, нужно было очень постараться. Они поступили довольно жестоко, позволив ему купить билет на ближайший поезд; поезд оказался до Франкфурта-на-Одере. Он стал подниматься по лестнице на платформу, и тут двое детективов пошли к нему сверху, чтобы его арестовать; он, однако, был к этому готов и метнулся обратно, вниз. Все выходы, естественно, были перекрыты. Преследователи потеряли Куно в толпе; потом снова заметили, когда он пробежал через вращающиеся двери в общественный туалет. Пока они прокладывали себе дорогу через толпу, он уже успел запереться в одной из кабинок. («В газетах, — с издевкой сказала Хелен, — ее превратили в телефонную будку».) Детективы велели ему выходить. Он не ответил. В конце концов им пришлось очистить заведение от посетителей, а потом они приготовились взломать дверь. И в этот момент Куно выстрелил в себя.

— Он даже и этого не сумел сделать по-человечески, — добавила Хелен. — Промахнулся. Едва не вышиб себе глаз; кровь из него хлестала, как из свиньи. Им пришлось везти его в госпиталь и уже там окончательно его прикончить.

— Вот бедолага.

Хелен глянула на меня с интересом:

— А я бы сказала, что туда ему и дорога.

— Видишь ли, — признался я ей извиняющимся тоном, — я был с ним знаком, не то чтобы очень уж близко…

— Ну умереть не встать! Правда? Тогда извини. Хотя, должна тебе сказать, Билл, ты парень, в общем, ничего, но вот друзья у тебя какие-то странные. Что ж, тогда тебе, наверное, это будет интересно. Ты, конечно, знал, что Прегниц педик?

— По правде говоря, подозревал что-нибудь в этом роде.

— Так вот, мой приятель докопался до причин того, почему Прегниц вообще оказался замешан в эту историю с продажей государственных тайн. Ему, видишь ли, срочно понадобились наличные, потому что его начали шантажировать. И как бы ты думал, кто занимался шантажом? Не кто иной, как секретарь другого твоего милейшего приятеля, Харриса.

— Норриса?

— Ага, точно. Короче говоря, этот его разлюбезный секретарь вроде бы… как, кстати, его-то фамилия?

— Шмидт.

— Да иди ты? Вот уж, право. Как раз к нему подходит… Так вот, к Шмидту в руки попала целая пачка писем, которые Прегниц писал какому-то юнцу. Бог его знает, где он их достал. Весьма, должно быть, забавные были письма, если Прегниц был готов рискнуть шкурой, чтобы только их выкупить. Мне бы такое даже и в голову не пришло. Раз уж ввязался в драку — держи удар. Но у всей этой публики смелости ни на грош…

— А твой приятель, часом, не выяснил, что дальше сталось со Шмидтом? — спросил я.

— Да нет, не думаю. Зачем ему? А что вообще может статься с такого рода типами? Сейчас, наверное, где-нибудь за границей, транжирит денежки. У меня такое впечатление, что он таки успел содрать с Прегница весьма солидный куш. И мне, честно говоря, плевать, где он и что с ним. Кому какое дело?

— Я знаю одного человека, — сказал я, — которому это может быть очень даже небезынтересно.

А несколькими днями позже я получил письмо от Артура. Он был уже в Мехико, и ему там совсем не нравилось.

Позвольте, мой мальчик, дать Вам совет со всей серьезностью, на какую я только способен: пусть Ваша нога никогда не ступит в сей отвратительный город. Правда, в плане материальном я сумел обеспечить себя большей частью привычных мне удобств. Но полное отсутствие интеллигентного общества, по крайней мере в том смысле, который я вкладываю в это слово, причиняет мне неизъяснимые страдания…

О делах своих Артур практически ничего не написал; он стал осторожней.

«Времена весьма дурные, но если в целом, жаловаться грех» — только он себе и позволил. Однако на тему Германии он все же дал себе волю:

Я положительно дрожу от негодования, едва только вспомню о рабочих, попавших во власть к этим людям, которые, что бы там ни говорилось, суть преступники, не больше и не меньше.

И еще, чуть ниже:

Это и в самом деле трагедия: видеть, как даже и в наши дни умный и неразборчивый в средствах лжец способен обмануть миллионы.

В заключение он отдал должное Байеру:

Человеку, которого я всегда уважал и которым восхищался. Я чувствую гордость оттого, что могу сказать: я был ему другом.

В следующий раз весточка от Артура пришла в июне с открыткой из Калифорнии:

Греюсь на солнышке в Санта-Монике. После Мехико здесь настоящий рай. Намечается у меня небольшое предприятие, не без связи с киноиндустрией. Думаю и надеюсь, что дело может оказаться весьма доходным. Скоро напишу еще.

И он действительно написал, причем, вне всякого сомнения, куда скорее, нежели намеревался. Со следующей же почтой я получил еще одну открытку, датированную днем позже:

Случилось самое страшное. Сегодня ночью уезжаю в Коста-Рику. Все подробности — оттуда.

На сей раз пришло короткое письмо:

Если Мехико было Чистилищем, то здесь настоящий Ад.

Моя калифорнийская идиллия была грубо прервана появлением ШМИДТА!!! Изобретательность у этого создания поистине сверхчеловеческая. Он не только проследил меня дотуда, но умудрился разобраться в истинной природе того маленького начинания, которое я уже понадеялся было довести до успешного конца. Я оказался целиком в его власти. Пришлось отдать ему большую часть моих заработанных тяжким трудом сбережений и незамедлительно уехать.

Вы только представьте, у него хватило наглости предложить мне нанять его на работу, как прежде!!!

Не знаю пока, удалось ли мне сбить его со следа. Едва смею на это надеяться.

По крайней мере сомневаться Артуру долго не пришлось. Вслед за письмом вскоре пришла открытка:

Приехало ЧУДОВИЩЕ!!! Попробую Перу.

Время от времени до меня доходили слабые отзвуки дальнейших перипетий этого странного путешествия. В Лиме Артуру не повезло. Шмидт объявился через неделю. Оттуда гонка с преследованием переместилась в Чили.

Попытка истребить гадину успехом, к сожалению, не увенчалась, — написал он из Вальпараисо. — Я только вызвал в нем прилив яда.

Мне показалось, что Артур, на свой витиеватый лад, признался таким образом в попытке подослать к Шмидту наемного убийцу.

Тем не менее именно в Вальпараисо, судя по всему, было наконец заключено перемирие. Ибо следующая открытка, с известием об отбытии поездом в Аргентину, ознаменовала собой новое положение вещей:

Уезжаем нынче днем, вместе, в Буэнос-Айрес.

Слишком подавлен, чтобы писать сейчас длинные письма.

Сейчас они в Рио. Или, по крайней мере, были там, когда я в последний раз о них слышал. Предсказать их дальнейшие перемещения попросту невозможно. В любой день Шмидт может отправиться на поиски новых охотничьих угодий и увлечет за собой Артура, упирающегося на ходу полунанимателя, полупленника. Эту их новую деловую связку разрушить будет куда труднее, чем прежнюю. Отныне и во веки веков они обречены скитаться по земле вдвоем. Я часто думаю о них и прикидываю, что стану делать, если в силу какой-нибудь несчастливой случайности наши пути пересекутся. Не то чтобы я слишком жалел Артура. Ведь в конечном счете добрая часть денег наверняка достается ему. Вот только он сам себя очень жалеет.

«Скажите мне на милость, Уильям, — гласила заключительная фраза его последнего письма, — что я такого сделал, чем я все это заслужил?»

notes

Примечания

1

То есть в четвертом классе старшей школы, что примерно соответствует выпускному классу в российской школьной системе.

2

Канун Нового года (нем.).

3

Вина, женщин и песен (нем.).

4

Привет, мой Гавай, я верен тебе, я тебя люблю (нем. диал.).

5

С Новым годом! (нем.)

6

Нет, нет!.. Помогите! Помогите! (нем.)

7

Здесь: ладно, ладно (нем.).

8

То есть купленных в «Вулворте» — сети дешевых английских универмагов.

9

Божественная (фр.).

10

Фрэнк Харрис (1856–1933) — английский журналист и издатель. Издавал газеты «Фортнайтли ревью» (1886–1894) и «Сатердей ревью» (1894–1898), превратив последнюю в самый продаваемый в Великобритании еженедельник благодаря переориентации на «новое» искусство и привлечению к сотрудничеству таких авторов, как Джордж Бернард Шоу, Герберт Уэллс и Макс Бирбом. Четырехтомная книга скандальных мемуаров «Моя жизнь и мои любови» (1922–1927) лишь укрепила его репутацию безудержного хвастуна, вруна и сплетника.

11

Замок (нем.).

12

Замок, шато (фр.).

13

Признание, провозглашение веры (лат.).

14

«Рабочий фронт против фашизма и войны», «Мы требуем работы и хлеба», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» (нем.)

15

Международная ассоциация бездомных.

16

Рантье (фр.).

17

Оба-на! Классно сказано, а? (нем.)

18

Судебный исполнитель (нем.).

19

Повестка (нем.).

20

То есть через допрос с применением пыток.

21

Распространенное наименование библейского Давида у западных христиан.

22

Пивная (нем.).

23

Хлебная водка (нем.).

24

Сэр Уильям Уотсон (1858–1935) — английский поэт. Восторженный отзыв мистера Норриса многое говорит о его собственном характере и пристрастиях. Во-первых, Уотсона никак нельзя назвать поэтом не то что великим, но даже оригинальным, поскольку творчество его носит эпигонский характер, а первейшим образцом является лорд Альфред Теннисон. Во-вторых, употребленное Артуром в отношении Уотсона определение modern, которое можно перевести как «современный», а можно и как «модерновый» или «модернистский», запоздало к началу 1930-х гг. примерно лет на тридцать. Главные тексты Уотсона появлялись в умеренно «модерновых» английских изданиях в 1890-х гг., а том избранных стихотворений вышел из печати в 1899 г. (переиздан в 1906). После собственно «модернистской» литературной революции и выхода классических для этого периода текстов Т. С. Элиота и Эзры Паунда (первые «Cantos» увидели свет в 1930 г.), не говоря уже о прочих английских и американских поэтах-модернистах, Уильям Уотсон воспринимался примерно так же, как в России после футуристов и ОБЭРИУ мог восприниматься Надсон.

25

Фигура речи (фр.).

26

Здесь: услуга за услугу (лат.).

27

Статья 48 Веймарской конституции давала президенту право в случае прямой угрозы конституционному порядку издавать так называемые чрезвычайные законы, ограничивающие действие самой конституции. Причем решение о том, угрожает та или иная ситуация конституционному порядку, принимал премьер-министр.

28

Генрих Брюннинг — бывший фронтовой офицер, сторонник (в ноябре 1918 г.) восстановления Германской империи вооруженным путем. В 20-е гг. — представитель правого центра. Рейхсканцлер с марта 1930. В 1932 г. отправлен в отставку Гинденбургом, только что выигравшим, не без помощи Брюннинга, президентские выборы.

29

То есть «черно-красно-золотых» (по цвету имперского знамени) соци, боевиков социал-демократического «Железного фронта», воевавших как с «красными» («Рот-Фронт») комми, так и с «черно-бело-красными» (по цвету партийного флага) или «коричневыми» (по цвету униформы штурмовых отрядов) наци.

30

Альфред Хугенберг — генеральный директор концерна Круппа до конца 1918 г., постоянный член руководства национал-шовинистического «Пангерманского союза», с ноября 1918 г. лидер Немецко-национальной народной партии, политического крыла монархического «Стального шлема». С 1 января 1919 г. уходит с директорского поста у Круппа, чтобы заняться созданием первой в мире информационно-пропагандистской империи. Его «Хозяйственная ассоциация» скупает телеграфные и информационные агентства для того, чтобы контролировать поток информации, попадающей в газеты (вплоть до рассылки готовых матриц — начиная с 1922 г.), скупает сами газеты, издательства и рекламные агентства. Активная пропаганда национализма и реваншизма информационным концерном Хугенберга — даже если не принимать в расчет прямой агитации за национал-социалистов — во многом позволила последним прийти в 1933 г. к власти вполне респектабельным, демократическим путем, опираясь на волю большинства избирателей.

31

Крупнейшая в Германии компания по производству и прокату кинопродукции. Приобретена концерном Хугенберга в 1927 г.

32

На президентских выборах 1932 г. нацисты выставили кандидатуру Гитлера в противовес Гинденбургу, занимавшему этот пост с 1925 г. Кстати, нацистский лозунг, в свою очередь, также был обыгран коммунистами с куда меньшей долей юмора, но зато весьма прозорливо с точки зрения ближайшего политического прогноза: «Кто голосует за Гинденбурга, голосует за Гитлера».

33

Аббревиатура от Sturmabteilungen — «Штурмовые отряды».

34

В германской истории так называются два сражения. Одно из них — Грюнвальдское (Грюнвальд-Танненберг) 1410 г., когда соединенное славянское войско под польско-литовским командованием нанесло жестокое поражение Тевтонскому ордену. В августе 1914 г. немцы окружили и уничтожили в том же самом районе (Танненберг-Зольдау) два русских корпуса, обеспечив срыв первоначального русского наступательного порыва и выгодный для себя баланс сил между Восточным и Западным фронтами. Восьмой немецкой армией, победоносно осуществившей эту операцию, командовал Гинденбург. Сразу же после завершения Танненбергской операции Гинденбург был назначен командующим Восточным фронтом, а через полтора-два года фактически стал исполнять обязанности главнокомандующего вооруженными силами всей Германии. Аудиторию впечатляет, естественно, Танненберг 1914 г., как свидетельство блистательного полководческого таланта Гинденбурга и как напоминание о несбывшихся надеждах времен начала Великой войны.

35

Речь идет о победе Гинденбурга на президентских выборах.

36

Декретом правительства Брюннинга, вступившим в силу с 13 апреля 1932 г., были запрещены СА и СС — и, соответственно, ношение нацистской формы являлось незаконным. Запрет действовал до августа 1932 г.

37

Гамбург в новое время всегда был для Германии главной перевалочной базой в торговле колониальными товарами — в том числе, естественно, и кофе.

38

Мировой скорби (нем.).

39

Сорт бургундского.

40

Барон фон Папен, монархист и националист, рейхсканцлер с 30 мая 1932 г., ставленник Гинденбурга.

41

Генерал фон Шляйхер — начальник канцелярии министерства рейхсвера, один из наиболее активных участников закулисных политических игр в 1929–1932 гг. Будучи убежденным монархистом, поддерживал тесные связи одновременно и с нацистами, и с социал-демократической профсоюзной правой. Был при этом личным другом кронпринца прусского Вильгельма и пользовался большим влиянием в кругах, близких к рейхспрезиденту Гинденбургу. Пытался расколоть изнутри национал-социалистическую партию, опираясь на внутреннюю оппозицию во главе с Грегором Штрассером. В результате выборов 6 ноября 1932 г. и последовавшей за ними отставки правительства фон Папена действительно был назначен рейхсканцлером (2 декабря) и сформировал кабинет (4 декабря), в котором он, кроме того, занял пост министра рейхсвера. Однако его правительство продержалось у власти всего 56 дней, и на смену ему пришло правительство «национальной концентрации» с рейхсканцлером Гитлером, вице-канцлером фон Папеном и министром хозяйства Хугенбергом. Сам Шляйхер был убит в ходе расправы Гитлера с «внутренней оппозицией», в «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 г. — вместе с Ремом, Штрассером и другими нелояльными лично к Гитлеру ультраправыми.

42

На выборах 6 ноября 1932 г. НСДАП потерпела серьезное поражение — особенно значимое после ошеломляющего успеха на предыдущих выборах, 31 июля 1932 г., когда она получила 37 % голосов.

43

Вилли! Братишка! Ну, пошло дело! (нем.)

44

По-родительски, испытывал отеческие чувства (лат.).

45

Пс 57:5,6 («Яд у них, как яд змеи, как глухого аспида, который затыкает уши свои и не слышит голоса заклинателя…»).

46

Междугороднюю (нем.).

47

Исполиновы горы (нем.).

48

Шестигранная гармоника.

49

Национальный праздник в Англии и Уэллсе, первый день (но не воскресенье) после Рождества, официальный выходной, в который принято дарить подарки слугам, почтальонам и т. д.

50

Отвратительно (фр.).

51

Рыболовецкий городок (ок. 5 тыс. жителей) на самом севере Норвегии, в фюльке Финмарк, на острове Квалё.

52

Букв.: вельможи (фр.). Обыгрывается французский фразеологизм vivre en grand seigneur — «жить на широкую ногу».

53

Выборы 5 марта 1933 г. — первые при новом рейхсканцлере — Гитлере, в правительстве у которого кроме него самого было только два члена НСДАП — Фрик и Геринг. Нацисты получили на выборах около 44 % голосов.

54

Мариниус Ван дер Люббе, голландец по национальности, был задержан «на месте преступления» у подожженного штурмовиками Рейхстага. Нацисты объявили его коммунистом, агентом Коминтерна. На этом обвинении строился затем Лейпцигский процесс, где на основании показаний Ван дер Люббе судили его самого, председателя коммунистической фракции рейхстага Торглера и болгарских коммунистов Димитрова, Попова и Танева.

55

Государственный переворот (фр). Практически сразу после мартовских выборов гитлеровский гауляйтер в Баварии фон Эпп (Бавария — крупнейшая из германских земель, имевших свой ландтаг и свое правительство) арестовал баварского премьер-министра Хельда, распустил правительство и «унифицировал» Баварию с остальной Германией.

56

Здесь обыгран лозунг, которым заканчивался манифест, выпущенный при учреждении в 1890 г. «Пангерманского союза»: «Германия, пробудись!» и взятый затем на вооружение национал-социалистами.

57

Привет (австр. диал.).

58

Эрнст Тельман действительно был арестован в 1933 г., но погиб в Бухенвальде только в 1944-м. Писатель-коммунист Людвиг Ренн ни арестован, ни убит не был.

59

Такие дела (нем.).

60

Президент рейхсбанка.

61

Доверенное лицо Гинденбурга.

62

Один из крупнейших германских промышленников, финансировал деятельность НСДАП и выполнял роль посредника в налаживании контактов между финансово-промышленными кругами и Гитлером.

Table of Contents

Кристофер Ишервуд Труды и дни мистера Норриса

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62