Annotation

В течение многих лет (с 1900 по 1917 год) я пробыл за границей. Мне пришлось много скитаться по морям и по суше по городам Америки и Европы.

На основе личных наблюдений написаны мною эти рассказы. Во многом они автобиографичны.

- Владимир Билль-Белоцерковский

- notes

- 1

Владимир Билль-Белоцерковский

Старый Чили

После вахты и обеда, взобравшись на верхнюю койку, я по привычке потянулся за трубкой. Увы!.. Табаку нет. Несмотря на усталость, я не мог уснуть – так сосало, ныло и щемило в груди и горле.

Каждый курящий человек понимает, что значит, когда кончается табак да еще кончается в открытом море. Попросить у Карла, – но он уже храпел, повернувшись лицом к стене. Подо мной, на нижней койке, помещался старый Чили. Попросить? Но у него тоже табак на исходе. Как бы в подтверждение я услышал его голос, сопровождаемый вздохом:

– Последняя трубка!

Он ловко растирал на своей широкой ладони последний кусочек плиточного табаку и набивал им трубку. Проделывал он это медленно, словно стараясь продлить удовольствие. Потом он, кряхтя, растянулся на койке и осторожно стал подносить к трубке зажженную спичку. Глаза его блаженно закрылись. У меня в горле пересохло, и я с трудом проглотил слюну. Вдруг он открыл свои черные глаза и пытливо посмотрел на меня. Я поспешно опустил веки.

– У тебя табаку нет? – услыхал я его голос.

– Нет, – хрипло ответил я.

Тогда он приподнялся, выковырял ножом табак из трубки и на ладони преподнес его мне.

– Нет… Не хочу, – ответил я, чувствуя, как замирает сердце.

– Кури! – настойчиво сказал он.

– Нет! – уж более твердо ответил я. – У тебя у самого последняя трубка.

– Но ведь ты хочешь курить?

– Но ведь ты тоже хочешь. Почему же ты должен отдавать мне последний табак?

– А потому, что мне это доставит больше удовольствия, чем если бы я закурил сам, – просто ответил он.

– Нет… Спасибо. Кури сам. Мне тоже это доставит удовольствие.

– Тогда придется пожертвовать табаком, – сказал он и приподнялся, чтобы выбросить табак в море.

– Что ты делаешь?! Зачем?! – крикнул я.

– В последний раз… бери! – и в голосе его зазвучала обида.

– Ладно. Только пополам.

– Это будет ни то, ни се. Бери все! – уже с некоторым раздражением произнес он.

Я стал набивать трубку. Теперь он наблюдал за моими движениями. В глубине его черных глаз зажглись теплые, ласковые огоньки; лицо покрылось добрыми морщинками. На губах с трудом сдерживаемая улыбка. Да, он был доволен.

– Знаешь, Чили, – тихо, чтобы не разбудить Карла, сказал я, – как это хорошо, что ты со всеми держишься ровно и свободно, будь то юнга, капитан или сам король.

– Секрет простой, – шопотом ответил Чили. – Если ты живешь честным трудом, ты в праве ни перед кем не сгибать своей спины.

Чили исполнилось шестьдесят четыре года. Родом он из Чили (отсюда его прозвище), на его лице цвета зеленоватой меди резко выделялись черные усталые глаза. Мы с Чили знакомы только три месяца, с той поры, как нас вместе наняли на это английское судно. Старый матрос сразу обратил на себя внимание команды. В этом тихом и добром человеке мы чувствовали какую-то скрытую силу.

Казалось, что этот добродушный старик способен решиться на то, на что никто другой не мог решиться. Даже начальство, имея дело с Чили, снижало свой обычно резкий и грубый тон.

Чили повернулся и закрыл глаза. Я докурил трубку. В этот момент в кубрик вошел Ганс. Рыжий, краснощекий, с седыми, закрученными вверх, как у кайзера Вильгельма, усами, он был надменен и надут, как индюк. Перед начальством он вытягивался в струнку и по-военному отдавал честь, чего в торговом флоте не требовалось. С равными он держался снисходительно, с молодыми матросами не разговаривал, а хрипло командовал, лаял, дико тараща глаза. Слово «ты» он произносил на немецком языке, подчеркнуто грубо, словно обращался к собаке. Подвыпивши, он надоедал нам своим пением. «Дейчланд юбер аллее» была единственная песня, которую он признавал. У себя на родине он служил в военном флоте, говорил, что был боцманом, но ему не верили, но, повидимому, и этого небольшого чина было достаточно, чтобы он, вкусивши власти, взбесился на всю жизнь.

Войдя в кубрик, Ганс вонзил в меня свой наглый взгляд и зашипел:

– Ты! Спать!

В ответ я только усмехнулся и пожал плечами. Указав на его лоб, я повертел пальцем в воздухе.

Ганс налился кровью и бешено топнул ногой, а Чили захихикал.

– Спать! – еще страшнее зарычал Ганс.

– Что за шум? – послышался сердитый голос Карла.

– Пришла бонна и укладывает меня спать, – сказал я-

– Какая бонна?

– Твой земляк.

– Гони вон эту…

– Что?! О ты, ферфлюхтер! – Ганс стал угрожающе снимать с себя пиджак.

– Давай! Давай! – Карл вскочил с койки.

– Погоди, Карл, – крикнул я. – Я сам с ним полюбезничаю. – Я свесил ноги с койки, чтобы спрыгнуть на пол, но Чили крепко схватил меня за ногу.

– Ганс, – послышался его тихий голос, – сделай одолжение, уходи отсюда, пока не поздно. – Старик сказал это спокойным тоном, но так убедительно, что Ганс, фальшиво усмехнувшись, попятился, – даже он не мог ослушаться старого Чили.

– Мне здесь и делать нечего, – пробормотал он. – Я только оставлю свой пиджак. – И, чтобы скрыть, что струсил, он, сверкнув глазами, добавил: – Ваше счастье, что я на вахте… – Хлопнув дверью, он исчез…

…Яркая луна взошла над Средиземным морем. Небо и море окрасились в мягкие темно-синие цвета. Воздух был так чист и ясен, что казалось, луна медленно плывет между небом и морем. Налетавший временами с берегов Сицилии ветерок приносил с собой аромат трав и цветов. Луна до самого горизонта раскинула сверкающую серебристую дорожку по темносиней глади моря, и на эту дорожку под тихий шопот вод, осторожно вступило наше судно. Когда стоишь на вахте один-на-один с красотой и величием природы, испытываешь какую-то сладкую грусть. Ни о чем не хочется думать, ничего не хочется знать – ты слился с природой, растворился в ней. Забыт твой подневольный труд и невзгоды… Мозг и сердце отдыхают. В такие минуты открывается вся красота и радость жизни.

Кочегар-неаполитанец поднялся на палубу и заиграл на своей цитре. Полились нежные, серебристые звуки. Аккомпанируя себе, он запел приятным тенором. Из кубрика вышли люди и уселись вокруг него.

Многие из нас не знали итальянского языка, на котором пел кочегар, но песнь его и без слов была понятна. Кочегар пел о любви, хорошей и чистой, как этот воздух, как эта ночь. Звуки] цитры вызывали самые сокровенные чувства и желания. Мысли тянулись к родным, друзьям, к родине. Замерла палуба. Замер рулевой на мостике. Замерли луна, море, воздух, – все замерло… Казалось, судно приостановило свой ход…

На бак медленно поднялся Чили и бесшумно опустился на бухту канатов. Он был неподвижен, и при свете луны его лицо казалось как бы отлитым из яркой меди. Боясь упустить хотя бы один звук песни, мы молчали.

– Хорошо! – задумчиво произнес Чили, когда песня кончилась, и протяжно вздохнул.

– Чили, у тебя в жизни была тяжелая история? – спросил я. – Расскажи.

Чили вздрогнул.

– Что же, – подумав, произнес он. – Рассказать?… Можно. Тебе это полезно будет послушать. Да… Дело было в Сан-Франциско. Я женился на молодой, очень хорошенькой работнице – итальянке Мэри. Ей было девятнадцать лет. Мать ее прибыла в Америку в поисках счастья. От этого «счастья» она скоро померла. Мэри вязала дамские сумочки, – тогда была мода на сумочки ручной работы, – но зарабатывала она очень мало.

Хозяин не имел своего предприятия. Заказы он давал на дом. И шелк, из которого делались сумочки, работницы должны были покупать на свой заработок, который был ничтожен. Как видишь, для хозяина это предприятие было очень выгодно. Мэри едва-едва хватало на жизнь, а тут еще ей пришлось и меня кормить.

Я остался без работы. Профессия моряка на суше мало применима, а мне очень не хотелось уйти в море и оставить Мэри, да и ей не хотелось отпускать меня. Мы крепко любили друг друга. Она была очень мила, и особенно привлекательны были рот и ямочки на подбородке. В ее глазах было что-то детское. Когда я однажды заговорил о возможной разлуке, губы ее сложились так жалобно…

Я готов был взяться за любую черную работу, но на биржах труда и без меня было много безработных. С фабрик и заводов увольняли. Ночлежки и парки были переполнены безработными. А тут еще Мэри забеременела. Что делать?! Я решил так: одной Мэри все же будет легче перебиваться на ее заработок, а к ее родам я успею вернуться с деньгами за весь рейс. В плавании буду отказывать себе во всем, даже в табаке, чтобы сэкономить лишний доллар. Мэри рыдала, словно прощаясь со мной навеки…

С тяжелым чувством ушел я в море. Я рассчитывал вернуться через полгода, но пароход неожиданно, по телеграфу, получил новое направление из Индии в Африку, и рейс наш затянулся на одиннадцать месяцев. Вернувшись в Сан-Франциско, я не застал своей Мэри…

Здесь Чили сделал паузу и стал набивать трубку. Пауза была длинная. Не глядя на меня, он затянулся трубкой.

– Я нашел ее…

– Нашел?! Где?

– Я рыскал по всему городу, по притонам, Я посетил «Барбара-Кост».

– Это что такое?

– Ты бывал в Сан-Франциско?

– Нет, еще ие пришлось.

– Так вот там, в порту, имеется такой квартал, называется он «Барбара-Кост».[1] Он сплошь состоит из публичных домов. Заходишь в любой из них и попадаешь в комнату. Медный барьер пересекает ее пополам. За барьером на ковре стоят и лежат полунагие женщины. Мужчины молча выбирают себе товар…

Почтенная старушка с вышивкой или спицами в руках, сидя на стуле у входа, монотонным голосом беспрерывно повторяет цену товара. Выбрав женщину, мужчина уходит с нею наверх.

В этом квартале имеются и специальные дома, где продается «колониальный товар»: негритянки, гаваянки, филиппинки, индианки – от молоденькой девушки, почти ребенка до огромной женской туши. Так вот здесь, в этом «Барбара-Кост», я и нашел свою Мэри…

Чили снова сделал» паузу и усиленно запыхтел трубкой.

. – Я, разумеется, растерялся, – продолжал он. – хотя в известной степени был к этому приготовлен.

– Мэри! – крикнул я, рванувшись к барьеру. – Мэри!

Мэри подошла, как-то странно посмотрела на меня и тихо, устало спросила:

– Ну что тебе? Чего орешь?

– Мэри! – продолжал я кричать, не обращая внимания на удивление присутствующих и ропот старухи в дверях. – Что ты здесь делаешь?

– А ты разве не видишь? – усмехнувшись, ответила она. – Работаю…

– Уйдем отсюда, уйдем! Скорей!

– Зачем?

– Мне нужно поговорить с тобой. Нужно.

Кто-то грубо схватил меня за руку. Это была старуха. Свирепо глядя на меня поверх очков, она пыталась оттащить меня.

– Берите ее наверх или уходите, – прохрипела она. – Здесь не место для разговоров.

– Ладно. – Оттолкнув старуху, я перескочил барьер. – Пойдем, Мэри!

– Пойдем, – равнодушно ответила она.

В тесной, без окна, комнатке, при тусклом свете красной лампочки, я тяжело опустился на стул. Я не находил слов. Передо мной на постели, низко опустив голову, сидела чужая мне женщина. Куда девались ее наивные глаза. Вместо них – тупой, застывший взгляд. Под толстым слоем пудры исчезла ямочка на подбородке, губная краска исказила детские губы.

– Что заставило тебя сюда притти? трудом выдавил я.

– Что? – она подняла голову. – Страсть к мужчинам, – и она зло засмеялась.

Меня передернуло.

– Скажи! Прошу тебя! – умолял я.

– Нужда, – ответила она.

– Ты не могла подождать моего приезда?

– Не могла. Родился сын.

– Сын?! Сынок? Где он?!

– Не знаю.

– Как не знаешь?

– Его у меня отняли.

– Кто отнял?! Кто?! Да не тяни! Не мучь! Моя совесть чиста перед тобой… Клянусь. Пароход продлил свой рейс. Я писал…

– Не шуми. Когда родился ребенок, жить стало совсем невмоготу. Контора продолжала снижать плату за сумочки. От недоедания у меня не хватало молока для ребенка. Пришлось докупать. А тут распоряжение от конторы: приготовить сумочки из красного шелка. У меня его не было. У меня был только белый шелк. Из него я и сделала сумочку. Но агент конторы забраковал мою работу.

Я просила взять эту сумочку, чтобы на вырученные деньги купить красного шелку. Плакала, умоляла… Он и слушать не хотел, А ребенок так жалобно плакал… Так жалобно… Тогда я пошла на хитрость. Я решила перекрасить белый шелк, но так как на краску денег не было, я перерезала себе жилу, вот здесь, – она указала на вену у запястья, – и стала протягивать белую нитку через рану.

– Красила кровью?!

– Да… Соседка по квартире нашла меня в обмороке. С ее помощью жильцы этого дома по центам собирали мне деньги на красный шелк, но собрать, конечно, много не смогли: беднота. Тогда я стала вечерами выходить на улицу и приставать к мужчинам, но они почему-то отказывались от меня. А ребенок так жалобно плакал… и мне так хотелось спасти его. Тогда я пришла вот сюда… в «Барбара-Кост». Мне было страшно, как будто я шла на казнь. Но даже и здесь, в «Барбара-Кост», в конторе по найму проституток, мне отказали. Я рыдала, умоляла, а мне говорили, что здесь не богадельня. На мое счастье вошла пожилая нарядная дама, пристально посмотрела на меня и сказала, что если меня подкормить, то, пожалуй, может выйти толк. А когда узнала, почему я здесь, стала даже настаивать. «Такие, – сказала она, – всегда стараются…»

Меня взяли. Да, я старалась… По ночам я «работала», а днем бежала к ребенку…

Он был похож на тебя, только ротик и ямочка на подбородке мои. Иногда мне хотелось удавиться, но стоило взглянуть на ребенка, и я прогоняла эту мысль.

– Но где же сын? – закричал я.

– Погоди… Однажды ко мне на квартиру вошли две очень важные дамы, посмотрели на меня, на ребенка, спросили, есть ли у меня муж и где он. Потом попрощались и ушли… Я поняла, что это были дамы из «гуманитарного общества». Я похолодела от какого-то смутного, недоброго предчувствия. Прошло несколько дней. Я уже было успокоилась, но однажды, вернувшись с «работы», я взглянула в корзинку, где лежал мой сынок, и лишилась чувств…

Корзинка была пуста. Соседи рассказывали, что эти две дамы пришли поздно вечером, во время моего отсутствия, в сопровождении полисмена и при свидетелях забрали ребенка. На столе был оставлен лист бумаги – приговор суда: «Проститутке из „Барбара-Кост“ не разрешается воспитывать ребенка».

– Но куда же они его девали?

– Не знаю. Не говорят. Вероятно, он далеко отсюда, в другом штате, в каком-нибудь приюте. Знаешь, я даже немного рехнулась…

Мэри вдруг заплакала, рот ее принял знакомое мне детское выражение, и на минуту я увидел прежнюю Мэри. Я едва удерживался, чтоб самому не зарыдать… Мы оба молчали. Что делать? Сына я потерял. Но как быть с Мэри?! Правда, это была не та Мэри, которую я так любил. При всем желании я не мог вызвать в себе и тени прежнего чувства. Но совесть говорила другое: «Какое бы У тебя ни было чувство, но ведь перед тобой сидит твоя Мэри. Та, которая ради твоего сына красила шелк своей кровью, и теперь на твоих глазах погибает в „Барбара-Кост“…

– Пойдем, – решительно сказал я, тронув ее за руку.

– Куда?

– Со мной. Уйдем из этого ада. Мы забудем навсегда это место. Будем снова жить вместе, и потом, может быть, нам вернут нашего сына.

Мэри задумалась. Думала долго…

– Ну что ж, пойдем? – я снова тронул ее за руку.

– Нет. Поздно… – твердо ответила она.

– Почему?

– Я теперь чужая тебе… Испорченная. Мне все будет казаться, что ты из жалости терпишь меня. Нет! Твоя совесть чиста. Так зачем еще тебе страдать из-за меня? Мне от этого не будет легче.

Тщетно я возражал, доказывал, убеждал, умолял. Она оставалась неумолимой.

Я поднялся, чтобы уйти, но она удержала меня за руку.

– Погоди… Возьми чек. Я ведь работаю на процентах, – она протянула мне какую-то розовую бумажку.

– Зачем? – удивился я.

– По нему ты уплатишь старухе полтора доллара. Иначе тебя не выпустят.

Я выбежал на улицу… Всю ночь я пил, чтобы прогнать отчаяние, но так и не мог прогнать его.

Чили замолк. Молчала цитра. Луна ушла вправо, потянув за собой серебряную дорожку.

– Прошло много лет, – продолжал Чили. – Однажды в Роттердаме я по обыкновению зашел в кабачок. Кабачок как кабачок. За стойкой – жирный хозяин. Жена его, молодая, красивая стерва, кокетничала и заигрывала с посетителями. Цель известная: споить и обобрать наивных моряков. Вошли два молодых матроса. Паршивенький оркестр из трех музыкантов завизжал и захрюкал что-то вроде марша. Молодые люди, польщенные такой встречей, довольно улыбаясь, уселись за столик. Судя по загару на их лицах, они только что вернулись из плавания и, следовательно, были при деньгах. Младшему из них было не больше семнадцати лет. Перемигнувшись с мужем, жена кабатчика подлетела к ним. Парни потребовали виски. Они быстро хмелели, а хозяйка, кокетничая, подливала им виски. Особенно разошелся младший. Я подумал: этот юнга зарабатывает мало, деньги достаются ему не легко. И вот за фальшивую ласку он отдаст весь свой труд этой прожженной кабатчице. Я подошел к их столу и, так как сам уже 86 был достаточно пьян, толкнул кабатчицу. Не успел я открыть рот, чтобы объяснить парням причину своего поступка, как получил от старшего из них удар прямо в глаз. Я был тогда очень силен и, рассвирепев, ответным ударом нокаутировал старшего, а младшего так рванул за руку, что тот громко застонал и на глазах его выступили слезы. И вдруг к своему ужасу и удивлению сквозь угар ярости и хмеля я увидел родную Мэри… Ямочку и детский рот – Мэри. Мэри…

А цвет лица, глаза, волосы – это было мое. Да ведь это же мой сын!

Я выпустил его руку и заревел:

– Сын! Сын мой! Прости! – Но сынок мой, посмотрев на меня, как на сумасшедшего, ринулся к выходу. Я за ним; но несколько человек вместе с хозяином загородили мне дорогу. Прорываясь к сыну, я дико отбивался, и когда вырвался из рук и выбежал на улицу – мальчика и след простыл. Словно ночь проглотила его. Я мчался наугад, надрывно крича в темноту:

– Сынок! Сынок!

Прохожие шарахались от меня. Я бежал и кричал, пока не нарвался на полицейского. Снова схватка. А потом участок и тюрьма… Наконец я очутился на свободе, но сына, конечно, не нашел. Долго еще рыскал я по порту и, описывая наружность сына, как помешанный, приставал ко всем с вопросами:

– Не видали ли вы моего мальчика?

Так потерял я жену и сына…

Проходили годы, а я все еще жил надеждой что где-нибудь, когда-нибудь встречусь ним… Но свет велик… И я давно потеря всякую надежду…

Чили снова стал набивать трубку. Опять зазвенела цитра, но теперь ее звуки только усиливали грусть.

– А Мэри ты больше не встречал? – спросил я старика.

– Спустя несколько дней после нашей встречи я снова посетил «Барбара-Кост», на ее там уже не было. Исчезла… Да… Грустно и обидно, исколесив весь свет, на старости лет умирать одному, без единого близкого человека.

Это мой последний рейс. Меня и на это судно взяли неохотно. Что же ждет меня впереди, когда иссякнут силы? Капитал мой – мешок с барахлом, пара новых сапог и жалованье за рейс. Хочется отдохнуть, иметь свой угол. Протянуть свое старое тело и спокойно лежать на траве, на солнышке, крепко спать ночью на земле, не слыша рева океана и надоевших склянок… По окончании этого рейса са я мечтаю хоть не надолго позволить себе эту роскошь, а когда деньги уйдут, продать сапоги, чтобы подольше продлить удовольствие, а там… будь что будет…

На палубе раздались мерные и четкие шаги, словно кто-то маршировал, и послышался голос:

– Ты! Спать!

– А я хочу цитру послушать. Тебе-то что? – по-ребячьи, робко запротестовал голос юнги.

– Марш в кубрик! – зарычал Ганс.

– Да тебе какое дело?! Я не на работе.

Мое время.

– Не выспавшись, ты плохо будешь работать.

– Да тебе-то что? – возмутился юнга. -

Ты здесь не хозяин, не капитан и даже не боцман.

– Рассуждать?! – Ганс шагнул к юнге, но его остановил яростный ропот людей:

– Ты! Обезьяна! Убирайся отсюда!

– Паршивая тварь! Испортил музыку!

– До каких пор ты будешь портить здесь воздух?

– Что?! Что?! – заорал Ганс.

Ему влепили звонкую затрещину. Его угрозы никого не испугали.

Пароход прибыл в Порт-Саид. В воскресенье, когда вся команда отправилась на берег, Чили остался на палубе. Он целый день Возился со своими вещами, рылся в своем Мешке, лазил под койку. А вечером мы заменили, что он как будто избегает разговоров с нами. Во время ужина он устало вздыхал И не прикоснулся к пище… Он глядел поверх наших голов, и в черных глазах его таилась боль. Даже цвет лица его стал необычным: На медных щеках его выступили красные пятна…

– Почему не ешь?

– Болен? – спрашивали его. Он не отвечал.

Смущенно переглядываясь, мы пожимали плечами. Таким Чили мы не видали никогда. Но вот старик обвел нас грустным взглядов и глухо произнес:

– Я ухожу от вас.

– Почему?

– Что случилось? – посыпались со всех сторон вопросы.

– Среди вас… находится вор, – ответил Чили и, отвернувшись, стал собирать свои вещи в мешок.

– Вор?! Где он? Кто? – шумно заволновались мы.

– Не знаю кто, но он здесь, среди вас, – ответил Чили. – Он здесь, в кубрике.

– Что он украл?

– Сапоги, – последовал ответ. Все замолкли. Переглянулись-

А через минуту кубрик загудел:

– Кто мог польститься на сапоги?

– Может, они завалились?

– Не может быть, чтобы среди нас оказался вор!

– Ищи, ребята!

Небольшое помещение кубрика было перерыто сверху донизу. Но сапог не оказалось Неловкость, стыд и смущение охватили всех.

– Давай искать в мешках, – предложил кто-то.

– Давай.

В несколько минут были вытряхнуты и осмотрены все мешки, даже мешки отсутствующих. Ничего!

Нам стыдно было смотреть друг другу в глаза.

– Слушай, Чили! – робко заговорил Карл, – допустим, что это правда, среди нас смеется вор, но это не значит, что ты должен бросать работу. Мы в два счета соберем тебе на новые сапоги…

– Да! Да! – подхватили мы дружно. – Соберем!

– Терять трехмесячное жалованье и работу из-за пары сапог – чистое безумие! – вскричал я.

– Но жить в одном кубрике и работать с вором невыносимо, – сказал Чили.

– Но 'ведь вор-то один! – вскричал Карл. – Почему же мы все должны отвечать за него?!

– Вор неизвестен, и я могу подозревать в краже каждого из вас, а это очень тяжело.

– Но подумай, Чили, – волновался я, – ведь ты теряешь место, работу…

– Если бы мне пришлось потерять гораздо больше, я не остался бы рядом с человеком, который может обокрасть своего товарища. Это не только вор, это… – не находя слов, он брезгливо поморщился и махнул рукой.

Мы поняли, что Чили тверд в своем решении. Он завязал мешок, взвалил его на плечи и пошел к выходу. На миг мы растерялись, но, опомнившись, бросились за ним, обступили его тесным кольцом и всячески пытались его разубедить и уговорить. Но старый Чили был неумолим. У порога он круто повернулся и, протянув мне на прощанье руку ушел…

Мне стало так тоскливо, словно я потерял самого близкого человека. Я не выдержал и скриком: «Чили! Чили! Постой!» – помчался за стариком.

– Чили, друг, останься. Нельзя же так! Ведь это твой последний рейс… Ведь ты мечтаешь об отдыхе. Подумай, что ты делаешь, Чили! – умолял я его со слезами на глазах.

– Скажи мне, – произнес он тихо, – мог бы ты жить рядом с падалью?

– Нет… не мог бы… но…

– «Но» тут ни при чем, – прервал он меня. – Будь здоров.

– Тогда я пойду с гобой.

– Ни в коем случае! Я иду не в гостиницу. Ну, прощай! Еще раз! Будь хорошим парнем. Гуд-бай!

Он еще раз крепко пожал мне руку и с мешком на плечах ушел в темноту.

История с сапогами сильно взволновала нас. Что может быть оскорбительнее для честного человека, чем подозрение в краже? О, если бы нам в руки попался вор!

В порту вахты отменены, и потому в кубрике было очень шумно. Вдоволь наругавшись, мы полезли на койки спать. Хоть койка и не ахти какая роскошь, но Чили лишился и ее. Где Чили сейчас, бедняга?!

Я долго ворочался, прежде чем заснуть. Сон мой был короток. Чьи-то шумные шаги, гулко отдаваясь по железной палубе, разбухли меня. «Дейчланд, Дейчланд юбер аллес!» – Это, конечно, Ганс. Вот его красная наглая рожа. Стоя в дверях, он вытянулся и, задрав голову, гаркнул:

– Спать!

В ответ заскрипели койки, и общий крик негодования потряс воздух и качнул висячую лампу:

– Заткнись, гадина! Заткнись!

Ганс поперхнулся и ошалело вытаращил глаза.

– Еще один звук, и ты потеряешь все зубы.

– Подойди-ка поближе, я те в рожу плюну!

Выкрики неслись со всех коек. Ганс притих и, насупив брови, стал стаскивать сапоги.

– Ребята! Ребята! А ведь у него на ногах сапоги Чили, – вскрикнул ирландец, матрос второй вахты.

– Сапоги?!

Как по команде, мы все вывалились из своих коек и угрожающе обступили немца.

– В чем дело? Сапог не видали? – удивленно спросил он.

Начался перекрестный допрос:

– Где ты взял сапоги?

– У Чили одолжил, – последовал ответ.

– Но он не знал об этом.

– А я сам взял.

– Без спроса?

– Я спешил на берег, а Чили куда-то запропастился.

– Да как ты смел сам взять?

– Я был уверен, что Чили не будет возражать.

– А может быть, ему самому понадобились бы новые сапоги?

– Для чего? Щегольнуть перед девочками? Куда ему? Стар он.

Ганс скорчил похабную рожу.

– А известно ли тебе, – продолжался допрос, – что Чили решил, что его сапоги украли, и он навсегда ушел с судна?

– Почему?

– Чтобы не находиться в одном кубрике с вором.

– Ну и дурак! Что еще можно сказать? Дурак, и ничего больше.

Проклятья потрясли кубрик.

– Бей! – крикнул Карл, разбивая о голову Ганса бутылку с уксусом.

Фуражка предохранила голову от осколков, но Ганс побледнел и покачнулся. Он кинулся к – выходу, но ему загородили дорогу. Его глаза забегали тоскливо, как у пойманного волка. Кайзеровские усы торчали смешно и жалко.

– Стой! – крикнул я во весь голос. – Тихо!

Все стихли.

– Слушай ты, «юбер-аллес», если ты желаешь сохранить в целости свои почки, селезенки и ребра, пойди и отыщи Чили и верни его на судно.

– Правильно! Ол-райт! – закричали матросы.

– Хорошо! – охотно согласился Ганс. – Завтра я его поищу.

– Нет, завтра будет поздно. Завтра судно уйдет в море.

– Но где же я буду искать его ночью? – В ночлежках, парках, – подсказал ирландец.

– А если я его не найду?

– Тогда останешься на берегу, – запальчиво крикнул Карл.

– А мои вещи?

– На всякий случай захвати их с собой.

– А жалованье?! Жалованье за три месяца!

– Все это ты получишь, если вернешь Чили, – сказал я.

– Потерять трехмесячное жалованье из-за пары сапог? Не могу…

– Чили из-за тебя больше потерял.

– Пойдешь ты или нет?! – закричал нетерпеливо Карл. – В последний раз тебя спрашивают!

– А если я не пойду? – тревожно спросил Ганс.

– Тогда клянемся, что в море мы тебя живьем съедим, – сказал Карл и поднял руку в знак клятвы. Мы последовали его примеру.

Ганс подошел к койке и медленно стал собирать свои вещи.

– Торопись, торопись! Время идет!

– Дай-ка я тебе помогу, – предложил ирландец.

В несколько минут мешок был собран.

– А теперь марш!

Не глядя на нас, Ганс взвалил мешок на плечи и вышел на палубу.

Убраны трапы и сходни. Грохочет выбираемый якорь. С мостика доносится отрывистая команда. Раздается последний ревущий гудок. Пароход уходит в открытое море. На палубе два новых чернолицых матроса-араба. Они заменили Чили и Ганса. Прощай, Чили!..

notes

Примечания

1

«Барбара-Кост» – варварский берег.

Table of Contents

Владимир Билль-Белоцерковский Старый Чили

Примечания

1