- Тревожные галсы

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- Эпилог

Тревожные галсы

Роман «Тревожные галсы» посвящен мирным будням моряков Краснознаменного Северного флота. Походы и учения в океане, на фоне которых развертываются события в романе, — это подвиги мирных дней, когда мужают люди, когда готовы они сделать шаг в опасность, чтобы выполнить свой воинский долг.

Автор показывает, как сурова и замечательна морская служба, как тяжело порой смотреть «в глаза» океану, как вчерашние молодые парни учатся охранять Родину.

1

Весь день на корабле принимали мины. Небо над бухтой все в черных тучах, сыпал дождь. Капитан-лейтенант Кесарев страшно устал, он весь промок, но палубу не покидал ни на минуту: ему, командиру минно-торпедной боевой части, полагалось руководить своими подчиненными. Матросы работали старательно, ибо каждый понимал, что море не прощает оплошности. «Я прошу вас до вечера все сделать, — уходя утром в штаб флота, сказал Кесареву командир корабля капитан 2 ранга Скляров. — Учения не за горами, и надо хорошо подготовиться к ним».

«Теперь бы выставить мины в море, и порядок», — Кесарев зябко поежился. Он стоял на шкафуте — высокий, худощавый, с бакенбардами, черные глаза слегка задумчивы, словно их окутала серая пелена тумана.

У трапа показался старший помощник командира капитан 3 ранга Комаров, такой же, как и Кесарев, высокий, чуть сутулый, с серыми глазами. Прошелся вдоль шкафута, осмотрел мины.

— Все в порядке? — спросил он и, получив утвердительный ответ, распорядился вести людей в корабельный душ.

— Осталось еще тележки закрепить, — сказал Кесарев.

— Ну, ну... — старпом зачем-то тронул рукой околыш фуражки. Его всегда спокойное лицо стало сердитым. — А ваш Черняк, у которого, как вы говорили, руки музыканта, снова «отличился» — только сейчас пролил у трапа масло. Это что же он у вас такой?.. Руки музыканта... — Комаров кашлянул. — Может, прикажете подать ему аккордеон? Я, Сергей Павлович, обожаю музыку. Но, разумеется, не всякую. Мне по душе музыка моря... Да, да, именно она доставляет мне истинное наслаждение.

Кесарев не сразу нашел, что ответить. Он молча смотрел на старпома; дождь все еще моросил, капли воды усеяли его лицо, и оно казалось бугристым, все в черных крапушках. Черняк — кряжистый, черноглазый матрос-украинец возился с тросом у торпедного аппарата, он, как и Кесарев, весь промок, даже не ходил на перекур, стараясь к вечеру управиться. Кесарев хотел было подозвать матроса к себе и при старпоме отчитать за то, что допустил оплошность, но тут же раздумал: «Разберусь после, парень и так весь день под дождем». А старпому, который стоял рядом и ждал ответа, он сказал:

— Палуба-то скользкая. Видно, упал Черняк.

— Я не следователь, Сергей Павлович, — возразил старпом. — Выяснить, как это случилось, ваше дело. Вы — командир боевой части. Кстати, — продолжал Комаров, — вас не смущает то обстоятельство, что Черняк частенько нарушает корабельный устав?

— Вы что имеете в виду? — насторожился Кесарев. Черняка, как опытного минера, он ценил; правда, иной раз матрос проявлял лихачество, что, безусловно, нетерпимо на боевом корабле.

— А случай с прибором? — В глазах старпома замельтешили искорки. — Уронил ведь, а?

— Небрежность, факт. — Кесарев снял с головы капюшон плаща — дождь перестал, и сквозь серые, дымчатые тучи проглянуло солнце. Вода в бухте заискрилась, вмиг стала бирюзовой, палуба заблестела, словно на ней рассыпали ртуть.

— Ох, Сергей Павлович, глядите, как бы Черняк не подвел вас, — сухо заметил старпом. — Лихач! То одно, то другое... Небрежность? Вы это правильно заметили, потому что сами порой небрежны.

Эти слова укололи Кесарева, но он не обиделся, у него только румянец на лице занялся.

— Вы меня извините, Роберт Баянович, но я свою работу хочу делать сам, а потому всякие неожиданности могут быть.

— Могут, — быстро согласился старпом. — Но, позволю заметить, не во вред кораблю. Как минера, я вас ценю. А вот офицер-воспитатель вы еще далеко не ровный, вас надо строгать и строгать.

Кесарев засмеялся:

— Мне нечто подобное говорила Наташа...

— Кто? — взгляд у старпома стал цепким.

— Моя жена, Роберт Баянович. Это ведь она учит в шестом классе Игоря...

Старпом явно смутился, однако не растерялся:

— Я полагаю, что Наталья Васильевна, как видите, я помню имя учительницы моего сына, недалека от истины. Впрочем, не будем дискутировать. А с Черняком разберитесь...

— Есть!..

«Старпом прав, и тут ничего не попишешь», — подумал Кесарев. Он подошел к торпедному аппарату. Черняк выпрямился, неловко отбросил назад упавшие на покатый лоб волосы.

— Дуже важко... А що, — он скосил карие глаза на Кесарева, — снова в море?

— А вы любопытный, — усмехнулся капитан-лейтенант. — Запалы лучше проверьте, чтоб ни-ни... Ясно?

По голосу Черняк понял — сердитый Кесарев, небось досталось ему от старпома. Лицо у Кесарева темное, усталое, и матросу вдруг стало жаль своего командира. Он подошел к нему так близко, что увидел в глазах Кесарева искорки, они то гасли, то снова загорались. Да, злой отчего-то капитан-лейтенант, ох и злой.

— Я поскользнулся на палубе и уронил банку, и вона, стерва, упала на железку и перевернулась, — глухо сказал Черняк. — Руки замарав, пришлось с мылом мыть. А тут, як на грех, старпом. Вы уж не серчайте, товарищ капитан-лейтенант.

Кесарев долго молчал.

— Руки замарав... — Он передохнул, словно поперхнулся. — Руки — не беда. Бойся, Черняк, душу свою замарать. Жизнь корабля, она и от нас с тобой зависит. Ты уж гляди, будь к себе построже. Я прошу...

Душевность, с которой говорил Кесарев, тронула матроса, он сказал, краснея:

— Буду стараться... Дуже буду... Вы уж не серчайте.

Покончив наконец с делами, Кесарев помылся в душе и теперь перед зеркалом вытирал лицо. Надо бы доложить командиру корабля о минах, но Скляров все еще на берегу.

«Он у адмирала, — сказал ему старпом Комаров. — На берег я вас отпущу, но только после доклада командиру».

Уже неделю Кесарев не был дома, он знал, что Наташа ждет его, волнуется, но его это нисколько не трогало. Порой даже сердило. «Где был? — отвечал ей Сергей, когда после плавания приходил домой. — В море соленую воду глотал. Ты ее не пробовала? Жаль! Соленая, пробирает до самой печенки. И горькая, как моя судьба...»

Судьба? А есть ли она у тебя, Сергей? «Есть, — говорил себе Кесарев. — Вера — разве не судьба? Да, я любил ее, а женился на другой. Почему? На этот вопрос, пожалуй, и не ответишь. Но Вера все еще живет во мне... Уехала, и скучно мне. Хорошо еще, что Наташа ничего о ней не знает, а то бы закатила истерику... А может, пора с Верой кончать? Зачем она мне, когда у меня есть Наташа, есть сын...»

Его раздумья нарушил матрос Черняк. Он приоткрыл двери каюты, просунул голову:

— Вас кличет командир...

«Пришел, это хорошо, я еще успею домой сходить», — обрадовался Кесарев, на ходу надевая китель и фуражку.

Скляров стоял к двери спиной и говорил с кем-то по телефону.

— Нет, Василий Максимович, Грачева я послал на крейсер. Там учение связистов. Когда вернется? Не могу знать. Видимо, к концу дня. Я передам ему, чтобы позвонил вам. Ясно, есть...

«Комбриг Серебряков, — догадался Кесарев. — Петру Грачеву хорошо, он дружит с его дочерью Ирой, — неожиданно подумал Сергей, и от этой мысли ему стало не по себе. — Вроде зависть у меня к Петьке, а ведь мы — друзья, и я чертовски люблю его. Вместе учились в Ленинграде, он был на моей свадьбе. А будет ли у него свадьба с Ирой? Что-то затягивается...»

А Скляров все еще говорил по телефону.

— Я все понял, товарищ капитан первого ранга. Дело, разумеется, нелегкое. Но я за Кесарева ручаюсь. Да, он у меня в каюте, сейчас все объясню... Так, так, понял. Я уверен, что все будет хорошо. Кесарев щелкает эти мины как орехи... Есть... До свидания, Василий Максимович.

Скляров положил трубку на рычажок, с минуту стоял у стола, глядя куда-то в открытый иллюминатор. Был он высок ростом, плечист; как-то Кесарев даже позавидовал ему: «Стройный, как кипарис, красивый, лицо волевое, открытое».

— Ну что, Сергей Павлович, — наконец заговорил Скляров, садясь в мягкое кресло. — Небось устали?

— Так, чуток...

— Да вы садитесь. Хотел отпустить вас домой, да не могу. Есть одно задание. Комбриг только что звонил...

И Скляров сообщил о том, что в бухте Заозерной буксир поднял с якорем мину. В штабе решили послать его, Кесарева. Мина немецкая. К утру надо быть на месте. Катер отойдет в час ночи.

— Может, возьмете с собой кого-нибудь из минеров, скажем, матроса Черняка? Так, на всякий случай. Сами же говорили, что парень он смелый?

— Не надо Черняка, товарищ командир. Не надо. Парень он смелый, факт, но я сам...

— Добро. — Скляров на секунду задумался. — Только если дело окажется весьма рисковым, дайте знать. Сломя голову не лезьте. А то мне потом достанется на орехи от Наташи...

Кесарев засмеялся, сказал, что готов отправиться, вот только домой ему надо забежать.

— Разрешите?

Скляров посмотрел на часы.

— Еще есть время...

Ночь черной казачьей буркой накрыла город. Наташа беспокойно выглядывала в окно. Сверкали молнии, и в комнату доносились глухие раскаты грома. Шторм набирал силу. Полчаса назад по местному радио сообщили, что на Баренцевом море ветер усилился, высота волн четыре-пять метров, местами выпал снег, видимость резко ухудшилась. На Северном и Норвежском морях ветер девять баллов...

Всю неделю Сергей где-то там, на корабле. Неужто на ночь нельзя и домой заскочить? Чтобы скоротать время, она снова села за книги. Завтра Наташа будет рассказывать ученикам об этом суровом крае, надо как-то увлечь их.

«Ребята, — мысленно обращалась она к ученикам, — я родилась далеко на Кубани. Село наше Зеленый Дол раскинулось в степи. У нас там хорошо. Выйдешь утром на крыльцо, поглядишь в степь, и конца ей не видно. Как море, она, наша степь, и корабли по ней ходят — стальные комбайны. А посреди площади стоит памятник партизанам, погибшим в гражданскую войну, рядом — обелиск героям, что храбро сражались с фашистами. Я люблю свой Зеленый Дол и думала, что милее его нет на свете. Но вот приехала сюда, на далекий и седой Мурман, и скажу вам, ребята, вошел он в мое сердце, как входит первая любовь...»

Нет, подумала Наташа, про любовь им говорить рано. Она скажет, что попала в чудесную страну, страну полуночного солнца, где царствует полярная ночь. Раньше Мурман называли краем непуганых птиц. Архангельский генерал-губернатор маркиз де Траверсэ писал, что здесь могли «жить два петуха да три курицы». А теперь это жемчужина Советского Заполярья, построены большие заводы, выросли города. В нашем краю сто тысяч озер. Отсюда начинается Великий Северный морской путь, и первым узнал этот путь Ломоносов. Родившись в Архангельской губернии, он с десяти лет до двенадцати рыбачил с отцом на Мурмане. Ходил Михайло сначала в зуйках, наживлял и перебирал ярусы, варил уху, чинил сети. А потом стал знаменитым на весь мир...

Мысли Наташи прервал стук в дверь. Она вскочила — Сергей! Уткнулась лицом в его шинель, да так и застыла на пороге.

— Ты совсем дома не бываешь, — тихо сказала она.

— Что, может, отставку дашь? — усмехнулся Сергей.

— Глупый...

Он снял мокрый плащ, повесил его, присел на диван. Она села напротив и пристально смотрела на мужа, будто хотела что-то разглядеть на его лице. Ей было грустно оттого, что Сергей редко приходит домой, в душе она жалела его, потому что знала: службу на корабле он любит и делать свое дело вполсилы не может. Оттого, видно, и редко приходит домой.

— Не знаю, как ты, но я по тебе очень скучаю, — призналась Наташа. — Когда сын дома, как-то легче, а теперь одна я в четырех стенах. Хотя бы позвонил, а?

Он усмехнулся, не глядя на нее:

— Откуда звонить-то? В море всю эту неделю находились.

Она с мольбой поглядела на мужа:

— Может, в отпуск поедем? Апрель на Кубани теплый, солнечный. Сейчас там весна в разгаре. Ну, чего молчишь?

Сергей сказал, что отпуск ему сейчас никто не даст — вот-вот начнутся на флоте учения и ему, минеру, дел на корабле по горло.

— И ты, пожалуйста, больше об этом разговор не веди, — нахмурился Сергей. — Скажи лучше, как там Олег?

Наташа сообщила, что вчера поздно ночью говорила с матерью по телефону. Скучает сынок, но здоров, кушает хорошо.

— Может, возьмем его сюда? — осторожно спросила Наташа. — Если в отпуск поедем осенью, то одна я совсем зачахну.

«Не зачахнешь, и нечего слезы лить», — едва не вырвалось у Сергея. Но сказал о другом:

— Ты ведь работаешь, а я на корабле? — Он заглянул в шкаф. — Где моя бритва?

Она насторожилась:

— Ты опять уходишь?

— Ухожу. Срочно, понимаешь. Я должен быть к часу ночи, а уже десять минут первого. Собери мне, пожалуйста, чемоданчик. А я пока побреюсь.

Он побрился и теперь поправлял перед зеркалом галстук. Она подошла к нему так близко, что у себя за спиной он услышал ее дыхание. Он догадался, что она хочет о чем-то его спросить, но почему-то не решается. Наконец услышал:

— Сережа, тебя Вера спрашивала.

Услышав это имя, Кесарев внезапно покраснел, в груди тяжко шевельнулось сердце. Стараясь не выдать своего волнения, которое мигом заполнило все его существо, он, не оборачиваясь, спросил:

— Когда? Она ведь уехала?..

— Вчера звонила.

— Странно... — Помолчав, добавил: — Если еще спросит обо мне, скажи, чтобы больше не звонила.

Наташа посмотрела на него с усмешкой на тонких губах, наклонила голову, отчего закачались в ушах золотые сережки. С нескрываемым упреком сказала:

— Ты сам ей скажи. Сам...

«Так просил, так просил не звонить сюда, а она все же решилась, — горько усмехнулся в душе Кесарев. — Нет, я этого так не оставлю. Вернусь с моря, схожу к ней и все выскажу».

Он думал так, хотя сам в это не верил. И теперь, услышав о том, что Вера приехала, ему не терпелось поскорее увидеть ее, спросить, как провела свой отпуск (о том, что она ездила в отпуск, Кесареву сказал Петр Грачев; месяц назад он был в гостях у ее отца капитана «Горбуши» Серова). Кесарев будто наяву увидел смеющееся лицо Веры, огненно-черные глаза и тихий, вкрадчивый голос: «Ты спрашиваешь, люблю ли я Бориса? Эх, Сережа... Что мне оставалось делать? С тобой поссорилась, походила одна, скучно стало, я и выскочила за Алмазова. Счастлива ли? Если честно — я жалею, что тебя потеряла». Она просила Сергея не ходить к ней, забыть ее, даже однажды пристыдила его. «Это же подло, Сергей, — говорила она. — У тебя есть жена, ребенок, а ты протоптал дорожку к моему дому. Я боюсь, и за себя, и за тебя...» Перед отъездом в отпуск он пришел проводить ее, но она не открыла ему дверь. В ту ночь лил густой дождь, Сергей весь промок, пока добрался в город, постучался к ней, но она так и не открыла ему. Сказала из-за двери: «Я не могу. Я дала себе слово... Ты пойми, что я так жить не могу. Это нечестно и подло...»

«И все же я схожу к ней», — подумал сейчас Кесарев.

Наташа вытерла тряпкой чемодан, на котором осела пыль. Она спокойно делала свое дело, но он-то видел, чего это стоило ей.

— Муж-то кто у нее? Рыбак, да?

— Штурман сейнера...

Она усмехнулась:

— Старая история. Муж на промысле, а жена скучает... А дети у нее есть?

— Нет...

— Я так и знала...

Наташа была очень ревнивой. Пять лет назад, когда Сергей женился, он сказал ей, что дружил с Верой, ездил с ней в отпуск к матери. «А чего ты не женился на ней?» — спросила тогда Наташа. Он ответил: «Она какая-то шальная...»

— Ты все еще любишь ее? — спросила Наташа. Она стояла рядом, и он видел, как мелко вздрагивали ее черные брови.

Кесарев вдруг рассмеялся, лицо его покраснело.

— Ты что? Эх, глупышка ты... — Он ласково прижал ее к себе, поцеловал в щеку. — У нас ведь с тобой сын растет... А ты все ревнуешь? Странно, Наташенька, весьма странно.

«Может, и странно, но я-то вижу, как загорелись у тебя глаза», — мысленно сказала она мужу. Он оделся, взял чемоданчик.

— Береги себя, слышишь?.. — тихо сказала она, уткнувшись носом в его щеку.

У двери он поцеловал ее.

— Я скоро...

Катер сиротливо стоял у причала, и когда Кесарев спрыгнул на палубу, из рубки вышли двое — рулевой, усатый, крупноплечий рыбак, в черном плаще и зюйдвестке, и мужчина лет сорока пяти, и тоже в плаще.

— Вы минер? — спросил он, глядя Кесареву в лицо.

— Да. А вы?

— Я из порта, штурман. Мне поручено доставить вас в бухту Заозерную. Пойдем вдоль берега, а то море расходилось. Пантелей, — крикнул он рулевому, — отходи...

Дизель гулко застучал, и катер прытко побежал по темной воде.

— Хотите сигарету? — предложил штурман, кутаясь в плащ от дождя.

— Я не курящий, — сухо отозвался Кесарев.

Штурман, попыхивая сигаретой, как бы вскользь обронил:

— Война давно ушла в прошлое, а мины все еще попадаются... Вытащили ее вместе с якорем, обросла ракушкой, веет от нее смертью. Кровь в жилах стынет, когда глядишь на нее...

— Преувеличиваете, — усмехнулся Кесарев.

— А вы их не боитесь?

— Разоружать мины — моя профессия...

— А как вы это делаете?

— Очень просто, — Кесарев заулыбался. — Значит, так, я подхожу к мине и спрашиваю: «Ну, что, голубушка, наплавалась?» В ответ она шипит: «Да, мой дорогой, устала я, волны бросали, ракушкой обросла, хоть и повидала я белый свет, но не мил он мне, все одна и одна. И ночью волны меня качают, и днем. И никак я не могу найти покоя. Может ты мне поможешь?» Конечно, помогу. «Выну из тебя сердце».

— Сердце? — прервал его штурман. — Разве у мины есть оно?

— Есть, дорогой товарищ. Запал и есть сердце. Рванет так, что самый лучший хирург не соберет тебя по чертежам. Так вот, — продолжал Кесарев, — вынимаю я запал, и мина не страшна. А иногда она, костлявая, и поцеловать может, да так, что потом всю жизнь щечки будут гореть от ее поцелуя...

Долго молчали. Наконец штурман как бы в раздумье сказал:

— Ну, брат, твое дело горячее и обжечь может.

Штурман, загасив сигарету, ушел куда-то в кубрик, а Кесарев стоял рядом с рулевым и задумчиво смотрел вперед — по носу катера. Море — темное, настороженное, берег тоже темный, загадочный, когда рулевой включал прожектор, его кинжальные лучи вонзились в гривастые волны и дробились на воде.

— О чем вы задумались? — спросил его рулевой.

— О доле своей, — усмехнулся Кесарев. — Вот ты, Пантелей, рулевой, а я минер. Разные мы люди, а плаваем на одном море. Что это — доля? И горько нам бывает порой, а мы не уходим от моря. Что, станешь возражать?

— Ваша профессия рисковая, — улыбнулся парень в усы. — А моя что — держи руль покрепче, и порядок.

— Важна не профессия, а то, как ты свой долг выполняешь, — возразил Кесарев. — Один разоружает мину с улыбкой, а у другого нервы напряжены до предела. Вот как у меня.

— Может, от страха?

— Нет, — Кесарев качнул головой. — Страх я давно задушил в себе. Просто от напряжения. Какая мина попадется, иная измотает тебя до седьмого пота. Я когда еще плавал мичманом, был у меня друг Максим. Однажды тральщик в оживленном промысловом районе вытралил мину. Она была странной конструкции. Адмирал вызвал меня и говорит, мол, Кесарев бери с собой еще мичмана, и на катер. Мину надо разоружить. Ну, ясное дело, просьба адмирала — для меня приказ. Долго мы колдовали над «рогатой смертью». Наконец обнаружили, где у нее часовой механизм, где запал и тому подобное. Все шло хорошо. И вдруг беда. Максим задел проводок, нечаянно оборвал его, и часовой механизм заработал. Минута до взрыва! Пока я вынул запал, Максим поседел. Что это, страх? Не знаю, может быть. Но Максим не струсил, он был рядом со мной, только и сказал: «Сергей, запал...» Он мог бросить меня наедине с миной, но он не бросил. Это и есть долг.

Рулевой промолчал.

Когда катер обогнул мыс, Кесарев вдруг подумал о Наташе. Чего-то она беспокойная. Раньше никогда не спрашивала о Вере, а тут разговорилась. Почему так, может, догадывается? И все же ему было приятно от ее слов, сказанных на прощание: «Береги себя...» Наташа не знала, какая ему предстоит работа, но она сердцем чувствовала — дело у него опасное. «Сережа, ты помни, что минер ошибается только один раз, — не однажды говорила она. — Ты, пожалуйста, будь осторожен. Когда ты в море, у меня стынет душа. Холодно мне, будто льдинка туда упала...»

Береги себя... Чудная. Как ты побережешь себя, если каждая мина — загадка, а ее надо укротить? Да, любая мина загадка. Чуть что не так — и взрыв. Кесарев не забыл, как немецкая «эска» дохнула ему огнем в лицо, как потом месяц лежал в госпитале, неотступно думая о том, что, быть может, ему уже не придется плавать на корабле. Но все обошлось благополучно, если не считать того, что под ребром остался осколок. Однако Кесарева это не смущало, он нередко шутил: «Я ему не мешаю, и он меня не царапает. Живем дружно».

Катер выскочил из-за гряды камней и взял курс к порту.

— Еще час ходу, и мы будем на месте, — сказал рулевой. — А вы что, один будете с миной колдовать?

— Один, — отозвался Кесарев. — Мину надо увидеть, пощупать, а уж потом решать, как с ней быть. А как это буксир ее подцепил?

— Баржу с водой доставил, ну и бросил у причала якорь. Дело было утром. А в полдень стали выбирать якорь, а на нем — мина. Вон видите на горизонте чернеет судно? Это и есть буксир...

Кесарев и сам уже заметил судно и невольно подумал о мине — как она там? Утро выдалось серое, мглистое, ветра, правда, не было, и это его обрадовало. Когда подходили к причалу, рулевой по радио вызвал из порта дежурного, тот сразу отозвался:

— Где там у вас специалист? — гремело в телефонной трубке. — Прошу его на связь.

Рулевой что-то буркнул ему в ответ, потом передал Кесареву трубку.

— Вас просят, — сказал он и затормозил ход. Катер вмиг застыл на воде.

Кесарев попросил дежурного, чтобы его тут же доставили на буксир — надо осмотреть мину, а уж потом решать, как с ней быть.

— Я прошу убрать все суда, которые стоят у причала, — говорил в микрофон Кесарев. Дежурный, однако, возразил ему, ссылаясь на то, что одни суда сгружают улов рыбы, другие готовятся в рейс, третьи получают продукты и топливо, неразбериха начнется в порту. Но Кесарев был неумолим. — Нет, товарищ дежурный, я требую это сделать. Мина — оружие весьма капризное, и никто не может дать гарантии безопасности. Я постараюсь как можно скорее обезвредить «рогатую смерть». Да, да, я это обещаю. Что-что? Я вас не понял. Ах, вот оно что — вы предлагаете, чтобы буксир с миной ушел подальше в море? — На лице Кесарева застыла ироническая улыбка. — Так, да? Пока ничего определенного сказать не могу, я еще мину не видел. Вы что, намерены спорить со мной? Я вам не рекомендую. Ах, вы были на войне и тоже смотрели смерти в глаза. Что ж, я преклоняюсь перед вами. Правда, смерти в глаза я не смотрел. Я бы заглянул ей не только в глаза, но и в лицо, но я не видел ее. У меня лишь под ребром осколок сидит. Это меня уже после войны укусила одна непочтенная мина. Я, кажется, неделикатно обошелся с ней...

Кесарев вернул рулевому трубку, а сам сошел с мостика на палубу, где курил штурман.

— Ну как, договорились?

— Да, катер подойдет к буксиру.

Уже совсем рассвело. Бухта заиграла солнечными бликами, словно умылась росой. Небо понемногу прояснилось, тучи ушли куда-то на запад; проснулись чайки, они с криком летали над стоявшими в порту судами в поисках добычи.

Катер причалил к борту буксира, с него подали трап, и Кесарев легко поднялся на палубу. Здесь его встретил капитан, крепко пожал ему руку и в шутку заметил:

— Я тут с этой красавицей всю ночь рядом проспал.

— О, у вас еще сон был, — улыбнулся Кесарев. — Я вам завидую... Ну, где ваша красавица?

— Вон она, на якоре, — капитан буксира кивнул в сторону полубака.

Якорь рыбаки успели поднять на два-три метра над водой, теперь он висел на железной цепи неподвижно. На обе его лапы намотался стальной трос-минреп, а на нем — мина, она наполовину была в воде. Вдруг к буксиру подлетела белогрудая чайка и уселась на зловещий шар. Она вытянула тонкую длинную шею и закричала, словно говоря: «А я не боюсь, а я не боюсь...»

Кесарев махнул фуражкой, и чайка взмыла вверх.

— Ну, что за мина? — спросил капитан буксира.

Кесареву не стоило большого труда определить, что мина типа «С», неконтактная, немецкая.

— Значит, опасная?

Кесарев сказал, что эти мины особой конструкции. Чтобы никто не смог их разоружить, немцы придумывали для таких мин всякие «сюрпризы». В первые месяцы войны «эски» доставляли военным морякам немало хлопот. Не один минер погиб, пока узнали тайну ловушек.

— Буду разоружать, — твердо сказал Кесарев.

— Где, здесь, в порту? — удивился капитан буксира.

— Да, — Кесарев взглянул на капитана. — У таких мин, прежде чем их буксировать, надо вынуть запал...

На шлюпке Кесарев подошел к мине. Осторожно взялся левой рукой за якорь-цепь, а правой дотронулся до железного шара. Корпус холодный как лед.

«Да, не ошибся — самая настоящая малогабаритная «эска», — подумал он. — Где-то тут установлен запал ловушки. Вынуть бы его, а там, глядишь, можно будет мину отбуксировать. Но сначала надо отвинтить гайки, чтобы снять крышку и отключить схему ликвидатора...»

Шлюпкой управлял мичман с военного тральщика, стоявшего на рейде, он был опытным рулевым, понимал малейший жест Кесарева, гребцы то опускали в воду весла, то снова поднимали их вверх.

«Надо отдать три гайки, только три, и тогда я доберусь до запала», — думал Кесарев.

Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как подошли на шлюпке; время для него остановилось, и он ничего не видел вокруг, он видел лишь перед собой черный шар. Сверху он местами заржавел, видимо, заржавели и гайки, потому что не слушались разводного ключа. Наконец-то Кесарев ощутил усталость. Открыть бы крышку, а уж тогда... «А что если полить на гайки машинным маслом? — подумал Кесарев. — И чего это я сразу не догадался!»

Одно слово — «масло», и вот уже мичман протянул ему жестяную банку, и Кесарев, взяв ее, стал смачивать винты. Налил густо... Теперь несколько минут подождать. А потом снова взяться за ключ.

«А у Наташи все же есть чутье, — подумал вдруг Кесарев. — Я ей и словом не обмолвился, куда ухожу и зачем. А она сказала на прощанье — «береги себя». Эх, Наташа... Может, мне и больно, что нескладная у нас какая-то жизнь. А по-другому я не могу. Я хочу быть только с тобой, в море часто мои мысли о доме, о тебе, о сыне. А вернусь с моря, сойду на берег, и ноги несут к Вере. Что-то мешает мне, какая-то вражда к тебе появилась. А какая — и сам понять не могу. Но ты не думай, что я перед Верой на коленях стою, — мысленно говорил он жене. — Из меня веревки она не скрутит. Может, она еще немного покрутит мне мозги, а уж тогда ей никак меня не прижать своим каблуком. Вот клянусь, Наташа. Ты потерпи самую малость, и я совсем прозрею, вернусь к тебе навсегда...»

Далеко на причале Кесарев видел людей, наблюдавших за шлюпкой; были там военные моряки, с рассветом оцепившие порт, были рыбаки. Оттого, что все они ждали, когда наконец будет ликвидирована опасность, на душе у Кесарева потеплело. Ему и самому не терпелось скорее сделать то, ради чего он шел на катере за десятки миль.

«Жаль, что нет здесь Веры, она бы воочию убедилась, как я рискую», — неожиданно подумал Кесарев. В нем еще больше окрепла мысль увидеть ее. И если бы не эта злополучная мина, он еще вчера мог бы съездить к ней. Обнять бы ее сейчас да так и застыть на час, на день... Как она говорила в прошлый раз? «Твое минное дело меня не интересует, не для того я на свет родилась, чтобы переживать за кого-то. Я хочу жить так, чтобы ни в чем себе не отказывать». Он тогда сказал ей, что так могут рассуждать лишь эгоисты. Она даже не покраснела. «Я эгоистка? А может, Сережа, твоя Наташа эгоистка? Не я, а она заманила тебя в свои сети. Так опутала, что и жизни тебе нет».

Тихо в бухте, только слышно, как кричат чайки да время от времени где-то на другой стороне залива прогудит рыболовецкое судно. Тишина какая-то зловещая, обманчивая, в такие минуты Кесарев даже слышал биение собственного сердца; боязни у него не было, руки хотя неторопливо, но уверенно делали свое дело.

Скрипнула крышка — это с места наконец сдвинулась заржавевшая гайка. У Кесарева от напряжения даже молоточки в голове застучали. Он отвинтил гайку, положил ее себе в карман и принялся за вторую. И вот что странно — она легко подалась, несколько поворотов ключа — и крышка еще больше отошла. Кесарев заглянул в щель — два тонких проводка, красный и черный, тянулись к запалу. Запал медный, блестящий. Он холодит глаза. Только бы не задеть тонкие проводки... Кесарев подумал о том, что надо отключить схему ликвидатора. Внутри там есть один хитрый контакт, если вдруг какой-либо проводок порвется, то сейчас же, в одно мгновение заработает часовой механизм, пройдет несколько секунд, контакт замкнется, сработает запал и — взрыв. Кесарев дотронулся до красного проводка. Тонкий как паутина. Только бы не оборвать. Кесарев чувствует, как деревенеют пальцы. Да, прав Скляров — человек живет не умом, а сердцем. Нет, Кесарев с этим не согласен. Человек живет прежде умом, он должен соображать, что к чему, а уж потом делать какой-либо шаг; а сердце... Оно самый чувствительный аппарат; глухо стучит в груди, будто тяжесть на нем какая. И в ногах тяжесть, и дышать как-то тяжело. Не страх ли тебя сковал, Кесарев? Нет, только не страх. Напряжение какое-то давит на сердце. Ворочается оно как мельничный жернов.

«Чего ты скис? — сказал он себе. — Ты же не трус, Сергей. Ну? Докажи, что ты щелкаешь мины как орехи. Только не спеши, думай. Только не спеши. Человек живет умом...» Он нагнулся к мине, засунул руку в отверстие, пытаясь вынуть запал.

«Все, кажется, я готов...» — только и подумал Кесарев. И тут одна мысль обожгла его сознание — порвать черный проводок. Это по нему бежит ток к запалу. Да, да — он... Кесарев просунул руку и изо всех сил потянул провод. Наконец он лопнул.

— Все, теперь дело в шляпе, — выдохнул Кесарев. Но едва он приложился ухом к мине, как услышал стук «тик-так, тик-так». Часовой механизм работал. Кесарев догадался — в камере мины установлено два ликвидатора. Значит, там и два запала, и чтобы вынуть их, надо снять крышку аппаратной камеры. Скорее, скорее! Кесарев изо всех сил нажал на разводной ключ, и гайка сдвинулась с места. Скорее! Скорее!

Он мигом снял крышку, бросил ее и тут же увидел переплетение проводков. Все Их резать нельзя, где-то тут два проводка от часового механизма. Ага, вот они, у самого запала... Он зубами перекусил их, и часовой механизм перестал работать. Кесарев легко вынул один запал, потом другой и, держа их на ладони, сказал:

— Вот они, голубчики...

Пальцы дрожали, и ему стало не по себе. Он осторожно завернул запалы в платок и положил в карман. Кивнул мичману:

— Давайте, гребите к буксиру...

Вскоре мину отбуксировали подальше от порта, на другую сторону залива, и подорвали. Эхо взрыва молнией пронеслось над бухтой, вспугнуло чаек и затерялось где-то в скалах. Кесарев легко вздохнул:

— Еще одно эхо войны... — И, глядя на капитана буксира, спросил: — Ну что, все? Тогда разрешите мне отбыть на корабль на вашем катере...

Уже смеркалось, когда катер ткнулся носом в песчаную отмель. Кесарев спрыгнул на землю, крикнул рулевому «спасибо!» и зашагал вдоль берега.

Странное, однако, чувство овладело им: там, в бухте Заозерной, он думал о Вере, говорил себе, что при возвращении на корабль непременно зайдет к ней; а то, что дома ждет Наташа, его ничуть не волновало. А укротив мину, он вдруг с необыкновенной теплотой подумал о жене, он понял, что это, видно все оттого, что она ждет его, волнуется. Не зря же как-то в пылу откровения она призналась, что, когда он в море, дома она сама не своя: то выглянет в окно, откуда до самого горизонта просматривается дымящее море, то станет звонить по телефону жене старпома Лиле Ивановне, говорить о том, что их сын Игорь хорошо решил домашнее задание, написал сочинение без ошибок, а потом спросит: «А как там Роберт Баянович, что-то давно он не был в школе?» А жена скажет: «Так ведь в море он, как и ваш Сергей». И только после этого Наташа успокоится. А на другой день она снова начинает волноваться...

«Наташе я не скажу, как укрощал мину», — решил Кесарев.

Он вышел на городскую улицу, там, на пригорке, Верин дом. В окнах горит свет, значит, она дома...

И все же Кесарев после колебаний решил зайти к ней. «Только на час, а потом домой».

Стучал в дверь, а у самого в груди трепетало сердце. А когда увидел Веру на пороге, шагнул к ней, схватил обеими руками и крепко прижал к себе. Губы прошептали:

— Веруся, моя дорогая, я так к тебе торопился...

Она не отстранилась, тихо сказала:

— Вот мученик мой, ну, ладно, заходи в комнату...

Она помогла ему снять мокрую шинель, спросила:

— Ты откуда?

— С того света, Вера... — Он тут же прилег на диван и, глядя на нее, продолжал: — Скляров говорил как-то, что человек не умом живет, а сердцем. А я не согласен: ум делает человека сильным, дает ему все, что надо. А сердце... Нет, сердце порой обманчиво, ох как обманчиво.

— Не выдумывай, — усмехнулась Вера. Она встала, выключила в прихожей свет, а в спальне включила ночник. — Сердце, оно никогда не обманет человека.

— А вот и неправда, — возразил Кесарев. — Еще час назад я в мыслях жалел Наташу, даже решил не заходить сегодня к тебе. А вышло по-другому. Увидел в окнах свет, и сердце затрепетало, как рыбешка в сети. Ноги сами понесли к дому. — Он помолчал. — Сегодня я был наедине со смертью. Веришь, а?

Она присела к нему, наклонилась к его лицу и поцеловала.

— Я, кажется, тоже не могу без тебя. А про смерть ты, пожалуйста, не придумывай. Скажи, что спешишь, но приехал ко мне. Я и так тебя пожалею.

«Не поверила, — взгрустнул он. — А Наташа не такая...»

Сергей проснулся на рассвете. На душе было пусто и зябко. Из кармана кителя, висевшего на спинке стула, он достал папиросы и закурил. Тихо, чтобы не разбудить Веру, подошел к окну. На дворе стоял мглистый туман, сквозь его серую пелену тускло просматривалось море — какое-то серое, как застывший свинец. «Погода тихая, значит, уйдем в море», — подумал он и стал одеваться. Ему не хотелось будить Веру. Надо тихо уйти, чтобы она не слышала.

Сергей отошел от окна, загасил папиросу.

«А все же я подлый... — подумал он. — Наташа небось думает, что я на корабле. А вдруг?.. Нет, она не станет наводить справки».

Кесарев надел китель.

Проснулась Вера. Кажется, она давно не спала.

— Сережа, милый... Ты что, уходишь?

Он присел к ней на диван, и глядя в ее черные, как сажа, глаза, сказал:

— Там меня ждут, — Сергей нагнулся к ней и поцеловал в мягкие губы.

— Я люблю тебя, Сережа, — сказала она серьезно, без улыбки. — Теперь ты понял свою ошибку?

— Нет, объясни, пожалуйста.

Она встала, набросила на себя коричневый халат, и теперь ее светло-розовое лицо с тонкими дужками черных бровей стало одухотворенным. Каштановые волосы упали на плечи. Высокая, стройная, она была красива, словно сошла с картины художника.

— Ты сам потерял меня, и то что сейчас рядом со мной — моя милость. Да, да, Сережа, жизнь штука коварная! — И она погрозила ему пальцем.

— Ты знаешь, я не ищу в жизни проторенной дороги, — возразил он ей. — Я сам делаю свою тропинку в жизни. Ты извини, но я сам делаю. — Кесарев чему-то усмехнулся. — Странная ты, Вера. Вчера, когда мы сидели в ресторане, ты ко мне не была внимательна, а все поглядывала на соседний стол. Там сидел капитан первого ранга, и ты не спускала с него глаз. Он что, твой знакомый?

Она кокетливо отбросила со лба волосы.

— А ты наблюдательный...

— Кто он? — вновь спросил Кесарев.

Вера сказала, что видела его впервые и что он не дурен собой. Чем-то похож на ее мужа.

— Давай вернемся на пять лет назад... — Она взяла папиросу, зажгла спичку. — Помнишь, как все случилось? Меня пригласил на танец Борис Алмазов. А ты? Ты стал ревновать... Ты ведь ушел тогда, а он проводил меня. Ты наутро уехал и даже не простился со мной. Что мне оставалось делать?

Кесарев усмехнулся.

— И ты поспешила выйти замуж...

Она тяжко вздохнула.

— Это была моя ошибка. Я просто увлеклась Борисом. Лгать тебе не стану — я не любила его. Я просто увлеклась.

— Да, не любила?

— Не веришь? — Она хохотнула. — Детей-то у нас нет? А вот ты поторопился... Что, любишь Наташу?

— Кажется, люблю...

Она громко засмеялась:

— Любишь, да? А чего тогда со мной?

— И тебя люблю...

Она заглянула ему в лицо.

— Тогда не торопись на корабль... Сколько на часах?

— Пять...

Она прижалась к нему, дохнула в лицо.

— Поцелуй меня...

Сергей встал, сказал жестко:

— Я ухожу. К подъему флага надо быть на корабле. Я еще ни разу не опаздывал. Быть на корабле вовремя — это святость. — Он тронул ее за плечо. — Послушай, а твой отец ни о чем не догадывается?

— Куда уж ему? Он без ума от своего судна. Как же — капитан! А вот мой Алмазов только штурман.

— Ты сказала — мой?

Она устало зевнула.

— Так, по привычке. — И решительно добавила: — Я не люблю его. Он мягкий характером, безвольный какой-то, тихоня, что ли, а я таких терпеть не могу. Вот ты — да. Решительный, волевой. Я уверена, что, если бы тебя застал Алмазов, он бы стал извиняться...

— Ты выдумщица...

— Он обманул мои надежды, я разочаровалась в нем, хотя мой отец души в нем не чает. Знаешь, как он сказал о Борисе? «Алмазову можно доверить судно». В его понятии судно это прежде люди, экипаж, а не сама железная посудина... Чаю согреть?

— Не надо, — Сергей, не торопясь, застегивал на кителе пуговицы.

— Завтра тебя ждать?

— У Наташи будет педсовет. — Сергей заколебался. — Нет, не приду. Я просто устал. Очень устал. И потом Скляров... Знаешь, он очень строгий, наш командир. Даже порой жестокий. Я боюсь его...

Кесарев взял на вешалке фуражку и неожиданно увидел на стене новую фотокарточку. Отец Веры капитан «Горбуши» Серов стоял в обнимку с кем-то на берегу моря.

— Кто это? — спросил Сергей.

— Друг отца, Савчук. Они вместе воевали. Он живет в Москве. Днями прислал письмо. Кстати, он как и ты, минер.

«Это тот конструктор мин, о котором мне рассказывал Петр Грачев», — подумал Кесарев.

У двери Сергей остановился. Вера подошла к нему, уткнулась лицом в шинель. В ее глазах заблестели слезы.

— Что это за жизнь, а? Любишь человека и прячешься от чужих глаз. Это ли счастье? Кажется, я больше этого не вынесу. Вот вернется отец с промысла, и я скажу, что... — Она умолкла.

Кесарев ласково прижал ее к себе.

— Не надо говорить отцу. Не надо. Ты думаешь, что мне легко? Боль на душе, как будто там тяжелая рана. И Наташа... У меня такое чувство, что я брошу ее.

Брови у Веры дрогнули.

— А сын? Ему ведь уже пять лет... И потом, чего спешить? Я же этого не требую! Ох, Сергей, ты можешь натворить всяких глупостей...

Это его взорвало.

— Я же люблю тебя!

— Надо уметь прятать в себе эту любовь, — возразила она. — Ты понял? Не торопись. Поживем — увидим...

Кесарев шел на корабль угрюмый и то, что, не был всю ночь дома, угнетало его. Он не собирался идти к Вере, он шел домой. Он так и доложил командиру, что будет дома. «А вдруг меня вызывали на корабль?» — мелькнула мысль, но Сергей тут же отбросил ее прочь. Он шел через сопку. На кустах можжевельника блестела роса. Туман над бухтой почти разошелся, по-прежнему было зябко. Из-за густо-синего горизонта выкатилось ярко-оранжевое солнце. Над бухтой кричали чайки. На память Кесареву пришли слова Веры: «Что это за жизнь? Любишь человека и прячешься от чужих глаз...»

И еще: «Будь твоей женой, я бы ни за что не согласилась, чтобы ты плавал на корабле. Я бы не перенесла разлуку...»

Сейчас Кесарев подумал:

«А как же Борис? Ведь он тоже плавает, и она не протестует, даже наоборот, рада... Странно, весьма странно...»

Еще издали Кесарев увидел на палубе Склярова и с огорчением подумал о том, что некстати пришел, надо было подождать, когда он уйдет. Но причал был пуст, и Скляров уже заметил Кесарева, потому что, покуривая, поджидал его у трапа.

«Только ему ни слова, где был и что делал», — сказал себе Кесарев.

Легко, пружинисто он взбежал по трапу, поздоровался с командиром. Скляров, как показалось Кесареву, пристально взглянул на него.

— Что-то рановато вы пришли, — сказал он.

— Да вот... спешил, — Кесарев стоял рядом, не зная, то ли ему идти, то ли ждать, что еще скажет командир. Теперь Сергей почувствовал себя свободнее, потому что если Скляров ничего не говорит, значит, вчера после ужина его на корабль не вызывали, и о том, что он не ночевал дома, никто не знает. Ему вдруг захотелось поделиться с командиром о том, как в бухте Заозерной обезвреживал мину.

— Каверзная попалась «эска», пришлось доставать запалы. Это дело хотя и привычное, но, признаться по совести, меня даже пот прошиб, а тут еще зацепка случилась... — Он сделал паузу, взглянул на командира. Скляров молча курил, глядя куда-то в сторону острова, где неуемно кричали бакланы. — Зацепка, по правде говоря, каверзная.

— Проводок задел? Я все знаю, Сергей, — прервал его капитан второго ранга. — Мне звонил начальник порта, просил поощрить вас.

Кесарев смутился. А Скляров, словно не замечая этого, продолжал:

— Я ценю ваше мужество, Кесарев. Очень даже ценю. И еще мне обидно, что у меня один вы такой минер. Уедете, скажем, в отпуск, и некому будет обезвреживать эти каверзные «эски». Вот и получается, что на корабле вы человек незаменимый.

— Весьма странно, товарищ командир, весьма странно... — Промолвил Кесарев, пряча досадную улыбку.

— Это почему же весьма странно? — Скляров требовательно взглянул ему в лицо.

— Вы мне как-то говорили, что я не умею мыслить тактически...

Скляров улыбнулся, его лицо сделалось мягким, добрым, казалось, что оно никогда не было строгим, что и сам командир человек добродушный, и с ним запросто можно говорить на самую сокровенную тему.

— Ничего в этом нет странного, Сергей Павлович, — сказал Скляров. — Мужество и кругозор морского офицера, его тактическое мышление — понятия не однозначные. Вы умеете укрощать мины — это делает вам честь. Но в море иногда теряетесь. Помните, как стояли вахтенным офицером? Акустик обнаружил шум винтов подводной лодки, доложил вам, а что сделали вы?

— Попросил уточнить характер цели...

— Вот-вот, уточнить! — Скляров загасил папиросу. — Во-первых, вы усомнились в достоверности доклада мичмана Морозова, чем, безусловно, обидели его, а ведь он ас в своем деле, во-вторых, не объявили на корабле боевую тревогу, время было потеряно, и «чужая» лодка ускользнула. Тогда-то я понял, что тактическое мышление у вас развито недостаточно и что вас надо и надо учить...

«Он прав, дальше мин и торпед я ничего не вижу», — вздохнул Кесарев.

— Флот ныне не тот, каким был, скажем, пять лет назад, — продолжал Скляров. — Корабли у нас самые, современные, и надо уметь максимально использовать их первоклассное оружие, технику.

— Значит, меня еще надо учить? — Кесарев выжидающе посмотрел на Склярова.

— И вас учить, и меня учить, и старпома... — Скляров сделал паузу. — Да, а как Наташа, я слышал, что ей предложили стать завучем?

— Предложили, но я был против, и она отказалась.

— Что, это могло отразиться на вашей службе?

Вопрос был коварным, даже ехидным, но Кесарев снисходительно улыбнулся, словно бы его это ничуть не задело. Он сказал, что и так редко видит жену дома. Вечно она пропадает в школе. А что это за жизнь?

— Любовь требует полноты чувств...

— Не надо громких слов, — сухо сказал Скляров. — Я их не люблю. Это шелуха. И еще — будьте поскромнее, Сергей...

У себя в каюте Кесарев подумал: «И не хотел врать командиру, а пришлось...» Теперь, когда Веры рядом не было, и он не видел ее милое, красивое лицо, не слышал нежного, бархатного голоса, он мучился, злился, что заходил к ней, обманул Наташу. А вдруг она обо всем узнает? Ну и пусть. Он сумеет убедить ее в том, что встреча с Верой была последней, что никого, кроме Наташи, он не любит. Без нее, Наташи, его жизнь была бы несчастной. «Да, да, если что, я ей так и скажу...»

Кесарев вдруг вспомнил о том, что собирался вместе с Грачевым в Дом офицеров на спектакль флотского театра «Океан». Интересно, взял ли Петр билеты?

— Вы что, с Луны свалились? — удивился старпом, когда Кесарев спросил у него о Грачеве.

— Я еще туда не летал, — отшутился Кесарев, взявшись за козырек фуражки.

— А кто вас туда пошлет? — усмехнулся старпом. — На Луне мин нет, — и уже серьезно сказал, что еще на рассвете Грачев убыл на рейсовом катере по делам, и вряд ли он пойдет на спектакль, у него на корабле дел по горло.

— Впрочем, я не стану возражать, если и вы посидите на корабле, — добавил он полушутливым тоном. — Выход в море не за горами, и к нему надо хорошо подготовиться.

«А домой я все же зря не зашел, — огорчился в душе Кесарев. — Небось Наташа ждала. Впрочем, чего ей ждать? Я же сказал, что ухожу на задание. Я мог бы еще и сегодня возиться с миной, и никто бы меня не упрекнул».

— Товарищ капитан-лейтенант, торпеды будем осматривать? — раздался за спиной голос Черняка.

— Идите к торпедным аппаратам, я сейчас...

2

А старший лейтенант Грачев в это время возвращался из далекой бухты на рейсовом пароходе. Весь день он пробыл на ракетном крейсере, и то, что на учении по связи четко выполнил свои обязанности, замечаний от флагманского связиста не имел, радовало его.

«Вы там не забудьте о традициях «Бодрого» — радиосвязь на корабле была всегда надежной, — напутствовал его старпом Комаров. Уже когда Грачев сел на катер, он добавил: — Связь — нерв корабля, вы уж глядите там...»

Над морем спустились сумерки. Было сыро и зябко, дул колючий ветер. Петр продрог на палубе и спустился в салон. Пароход качало. В углу сидела молодая женщина с ребенком на руках и уговаривала его не плакать, рядом с ней пожилой мужчина в очках шелестел газетой...

Петр прошел к свободному месту и тут увидел Наташу. Откинув голову к переборке и закрыв глаза, она, казалось, спала.

«Не стану ее тревожить», — решил Петр.

Но Наташа лишь дремала. Петр присел рядом, поздоровался. Вид у нее был усталый. Она сказала, что ездила в город по домашним делам.

— Купила вот кое-что. — Она кивнула на лежавшую у ног сумку. — Рубашку Сергею, сыну костюмчик... Да, знаешь, ребята мои очень просили тебя побывать в школе, Я рассказывала им о Баренцевом море, говорила, что в войну здесь погибла подводная лодка твоего отца капитан-лейтенанта Василия Грачева и что ты, его сын, тоже моряк.

— Я же не герой... — смутился Петр.

Пароход пристал к причалу, и они вместе сошли. Наташа пригласила его к себе:

— Выпьешь чаю...

Она нажала кнопку звонка, но никто не отозвался. Тогда достала из сумочки ключ. Щелкнул замок, и они вошли в квартиру.

— А где Сергей? — спросил Петр.

Она сказала, что глубокой ночью он забежал домой, переоделся, схватил чемоданчик и поспешил на катер.

— Уехал куда-то к рыбакам, кажется, в бухту Заозерную. — Наташа достала из серванта стаканы и стала готовить чай.

«Видно, опять мину подняли со дна моря рыбаки», — подумал Грачев, но ей сказал о другом:

— Кораблей много, а опытных минеров, как твой Сергей, раз-два, и обчелся. Вот и приходится ему помогать молодым офицерам. Да, чуть не забыл, мы собираемся сегодня в Дом офицеров, он просил взять два билета, но я не мог — сам уезжал ночью.

— Ладно, Петр, я тоже так устала...

Петру всегда нравилось бывать у Кесаревых. На какое-то время отодвигались служебные дела, переставали звенеть в ушах корабельные механизмы. Здесь ему было хорошо и уютно. Сегодня Петр заметил, что на стене появился чей-то портрет. Горела лишь настольная лампа, и трудно было разобрать, кого написал художник. Он встал с дивана, подошел ближе. С холста улыбалась Наташа...

«У нее такое же доброе лицо, как у Ирины», — подумал Петр.

Наташа вернулась в комнату и, увидев, что он разглядывает портрет, смутилась, сказала, что это брат написал ее, он ведь в студии Грекова. А Сергею портрет не нравится. Говорит, что она получилась какой-то чужой.

— Да? — удивился Петр. — А я этого не нахожу. Ты просто получилась здесь старше своих лет.

— Может быть...

Они молча пили чай. Неожиданно Наташа спросила об Ире.

— Когда у вас свадьба?

— Сам не знаю, видно, осенью, — Петр отодвинул пустой стакан в сторону. — Я хотел весной... — Серебряков не против, а ее мать Надежда Федотовна говорит, что сейчас у Иры и так много забот, мол, пусть окончит второй курс...

— Смешно, — заметила Наташа, но Петр не понял ее.

— Что ты имеешь в виду?

— Свое замужество...

И она рассказала, как познакомилась с Сергеем на танцах, когда он, курсант военно-морского училища, приехал в отпуск. Он часто провожал ее домой, а перед отъездом сказал: «Наташа, если вас не пугает участь жены, вечно ждущей возвращения мужа с моря, и если я хоть немного вам по душе — приглашаю вас в загс. Словом, мое сердце — ваше». Вскоре они поженились. А теперь у них сын, ему уже пять лет. Он весь в отца — и глазами, и лицом.

— Я завидую Сергею, у него уже есть наследник, — грустно молвил Петр. Он поднялся с дивана, подошел к окну. Издали море казалось черным, вода отливала лунным блеском, и свет от нее отражался холодный, будто неживой. На скале, что высилась у входа в бухту, то вспыхивал, то угасал маяк — тонкий, скользящий по воде луч, который в густой темноте, при шквалах и штормах, в любую погоду указывает дорогу кораблям. Глядя на него, Грачев подумал, что мимо этого чудо-огня не раз проходила отцовская подводная лодка. О чем думал отец, когда смотрел на маяк? Быть может, он вспоминал свою тихую станицу, где вырос, откуда берет начало дорога в большую жизнь, где навсегда осталось детство? А может, виделось ему пылающее море и тонущие фашистские корабли?..

Кто-то за окном тихо напевал: «В нашем кубрике с честью, в почете две заветные вещи лежат, это спутники жизни на флоте, бескозырка да верный бушлат...» Песня нравилась Грачеву. И неспроста. В шкафу у него бережно хранились отцовские вещи — тельняшка и ремень с бляхой; сберегла их мать и, когда сын, став офицером, уезжал на флот, отдала ему: «Носи, сынок...»

Петр обнял мать.

«Эх, мама, мама. Я его всегда помню. Порой мне кажется, что отец вовсе не погиб, что он рядом на корабле, вот-вот откроется дверь каюты, войдет он и спросит: «Сынок, ну как тебе плавается?..»

— Ты знаешь, а Сергей романтик, — нарушила его раздумья Наташа. — Я уверена, что если бы ему пришлось выбирать море или меня, то, наверное, предпочел бы первое.

— Ты так говоришь потому, что любишь Сергея, — усмехнулся Петр. — У него есть и море и ты. И корабль для него существо живое...

Наташа задумалась. Да, Сергей любит службу, хотя никогда не говорил ей об этом. Напротив, он всегда ворчал, собираясь в поход. Но это была не ругань. Она даже ревновала: «Ну и целуйся со своим морем, пусть оно ласкает тебя». Он улыбался: «Сердишься, да? А все равно ты любишь меня, это я знаю!»

— Ты когда в отпуск едешь? — спросила Наташа.

— Не скоро. Может быть, в августе. Все зависит от Иры — как она там, с учебой. Я не дождусь ее приезда, — признался Петр.

Наташа молча встала, подошла к окну. Неожиданно сказала, не оборачиваясь:

— А я, наверно, отсюда уеду, — она умолкла.

— Случилось что-нибудь? — Петр насторожился.

Она отвернулась:

— Уеду я от Сергея. Он не любит меня...

Петр опешил:

— Что ты, Наташа? Сергей мировой парень...

— Может, для Веры и мировой, — глухо сказала она. — Эта Вера не стыдится даже домой ему звонить...

— Ты говоришь о дочери капитана «Горбуши» Серова?

Наташа вздохнула: до женитьбы Сергей дружил с ней. Потом она уехала в Ленинград и там вышла замуж. Теперь живет здесь и Сергей, видно бывает у нее.

— Вот так, а ты говоришь, что он мировой парень, — по ее лицу скользнула усмешка. — Не любит он меня, — и она вдруг заплакала.

— Не надо, Наташа, — успокаивал ее Петр. — Ты все преувеличиваешь. Тут что-то не так. Поговори с ним. А плакать не нужно.

Она через силу улыбнулась.

— А я и не плачу. — Голос у нее дрожал, на ресницах блестели серебристые капельки.

«Что-то неладное творится с Сергеем, — подумал о Косареве он. — Поговорю с ним. А то и капитана Серова обидеть может...»

Ветер стих, и осколок луны сиротливо висел над угрюмым морем, излучая бледно-желтый свет. Грачев поднялся на сопку, откуда море было как на ладони и невольно залюбовался бухтой. Вся она украшена гирляндами корабельных огней. Вот вдали, у острова, что верблюжьим горбом чернел над иссиня-темной водой, проплыли зеленые огоньки. Это траулер уходил на промысел. Петр подумал, что надо съездить к Серову, капитану «Горбуши». Давно он не был у ветерана. В войну Серов служил на Севере, вместе с его отцом. Однажды капитан подарил ему макет подводной лодки из слоновой кости. «На такой лодке плавал твой отец, — сказал Серов. — Ты можешь им гордиться — это был человек с сердцем льва. Герой!..»

Доложив о своем прибытии старпому (Склярова на корабле не было), Грачев вошел в радиорубку. Матрос Костя Гончар что-то паял. Он выпрямился, неловко отбросил назад упавшие на покатый лоб метелки волос.

— Беда, товарищ старший лейтенант, — и он кивнул на радиоприемник. — Лампу менял, задел проводок, ну и короткое замыкание. Сгорело сопротивление входного контура. Я уже заменил его, осталось проверить...

«Вот не пущу на берег к жене, тогда поймешь, как надо с техникой обращаться», — мысленно сказал он матросу. А вслух спросил:

— Что, Надя все еще на «Горбуше»?

Гончар зарделся:

— А то где же? Нравится ей там...

— Может, мне пойти к Серову?

Матрос дужкой свел лохматые брови, а в карах глазах вспыхнули сердитые искорки.

— Не надо... Я не люблю, когда за меня просят. И она тоже... — Он по-доброму взглянул Грачеву в лицо. — Надя очень обидчивая.

«Как хочешь, я же вижу — страдаешь ты, когда судно на промысле. Тяжко, когда ты дома один...»

Петр потянулся к щитку и включил рубильник. Вспыхнул зеленый глазок, и в наушниках послышалась музыка. Чей-то грустный голос напевал «Рябину». Петр чуть изменил настройку, и, будто каскадами водопада, зазвенела песня: «Я на подвиг тебя провожала, над страною гремела гроза...»

— Песенка Дженни из кинофильма «Остров сокровищ», — робко заметил Гончар.

Радиоприемник работал хорошо, Грачев, выключив его, предупредил матроса впредь быть внимательным.

— Если подобное еще случится, я накажу вас. Ясно?

— Понял, товарищ старший лейтенант...

Петр вошел в свою каюту, снял шинель. Все, теперь можно и отдохнуть. Он умылся, вытер ворсистым полотенцем лицо и заглянул в зеркало, висевшее на стене рядом со шкафом. Лицо серо-землистое, усталое, будто сутки не спал, в темно-голубых глазах тоже усталость. Хотя крейсер и недолго находился в море, но дул стылый ветер, а когда подошли к точке поворота, неожиданно повалил густой снег. Простояв на мостике несколько часов на ветру, он озяб. Тоскливо у Петра на душе, горечь какая-то. Может, сходить к Серебряковым и узнать, нет ли писем от Иры? Молчит она, давно Петру не писала. Видно, замоталась перед экзаменами. В январе она приезжала на каникулы, но радость омрачилась тем, что она едва не попала в госпиталь. А было все так. Ира пригласила его на лыжную прогулку. «Если меня догонишь, значит, я тебя поцелую», — смеясь, сказала она. Хочешь, не хочешь, а надо ее догонять... Ради поцелуя, конечно.

«Пошел!» — крикнула она и, оттолкнувшись палками, стремительно покатилась с горы. Он не видел, как она, зацепившись за деревцо, упала, он услышал ее крик. Подскочил, а она лежит на снегу. Сильно ушибла ногу, и ему пришлось нести ее на руках, пока не добрался до шоссе. «Ты самый добрый, — шептала она ему, — ты очень сильный. Может, я и выйду за тебя замуж». «А ты забавная!» — смеялся Петр. Их взяла попутная машина, и ночью они вернулись в город. Грачеву было не до смеха. Увидев дочь у него на руках Надежда Федотовна уронила на пол тарелку (она как раз накрыла на стол), ее полное лицо с черными крапинками у темно-карих глаз вмиг напряглось, побелело.

— Боже, что с ней! — вскрикнула она и, подбирая на ходу полы халата, подскочила к дочери.

Петр усадил Иру на диван, смущенно одернул воротник шинели.

— Ушиблась малость... — И кивнул Ире. — Ну, я пойду...

Она через силу улыбнулась.

— Оставайся чай пить... Ну? Снимай шинель...

Надежда Федотовна присела на диван.

— Может, у тебя перелом? — Она тронула ее за колено. Ира скривила лицо. — Болит, да?

— Ужасно... — Она не сводила глаз с Грачева, который стоял у двери и, казалось, размышлял: то ли ему задержаться и выпить чаю, то ли уходить.

— Петя, и как это вы проглядели? — упрекнула его Надежда Федотовна.

Не успел Грачев ответить, как заговорила Ира.

— Я сама виновата... Он не разрешал мне с горы спускаться, а я не послушалась. Летела как стрела, и вдруг — кувырк!.. Вывих колена... А, чепуха, — махнула она рукой, — до свадьбы заживет.

Мать тронула ее за плечо.

— Какая свадьба? — строго сказала она. — Ах, Ирочка... Ведь ты учишься. Надеюсь, Петя это понимает? — И Надежда Федотовна мило улыбнулась Грачеву.

«Уж как-нибудь мы с Ирой сами разберемся», — с горькой улыбкой на уставшем лице подумал Петр. Чай он пить не стал, сославшись на позднее время, простился и ушел.

А наутро корабль вышел в море на ракетные стрельбы. Две недели были для Грачева пыткой: он старался не думать об Ире, но все мысли были о ней: как она, что с ногой? И едва «Бодрый» вернулся в бухту, как он сошел на соседний причал, и тут же позвонил Ире. Трубку, однако, взяла ее мать.

— Кто, кто, не поняла? — ручьем звенел в трубке голос Серебряковой. — Ах, это вы, Петя. Не узнала вас. Голос какой-то чужой. Вы не простыли? Нет, да? Молодцом. Вам Иру, да? Я так и поняла. Но ее нет, Петя. Она бы взяла трубку, но ее нет. Как где? Вы меня слышите — уехала. Каникулы-то у нее короткие.

— Когда? — Петр до боли в суставах пальцев сжал трубку. — Вчера, да? А как же нога? Ах, врача вызывали... Так, так. Ну, ладно, спасибо...

Он положил трубку.

«Вот бы съездить к ней в Ленинград», — подумал сейчас Грачев.

Раздумья Петра прервал матрос Гончар. Вошел он в каюту робко с виноватым лицом.

— Товарищ старший лейтенант, вам тут письмо, а я сразу не отдал, позабыл, — он протянул ему белый конверт.

Грачев буквально выхватил письмо из его рук, увидел, что почерк Иры, сказал матросу «идите, спасибо, идите», потом уселся в кресло и осторожно надорвал конверт. Письмо он читал медленно, ощущая в душе прилив необыкновенно радостных чувств. Ира успешно сдала экзамены и теперь собирается на практику; она еще не знает куда, но, видимо, за рубеж.

«Я понимаю, ты ждешь, что я скажу о нашей дружбе? — спрашивала Ира. — И я все чаще об этом думаю — пора наконец нам решать... Я привыкла к тебе и не стану этого скрывать. Без тебя мне тоскливо, скучно, кажется, уехала бы к тебе. А вот когда я дома, то тоска по тебе куда-то мигом исчезает. Я думаю, почему? Только, пожалуйста, не обижайся, я ведь пишу то, что лежит у меня на сердце. Я не знаю, как ты относишься ко мне, но я отношусь ко всему очень серьезно. Кажется, я особо остро поняла это, ощутила всем сердцем, когда в январе уезжала домой. Я даже повздорила с отцом: ведь это он угнал ваш корабль в море! Я прямо и заявила ему, что видно, не хочет, чтобы я дружила с тобой. Он так на меня обиделся, что даже не провожал на вокзал. «Грачев мне близок как никто другой, но я не собираюсь создавать ему особые условия службы, даже ради своей дочери». Ты понял? Он так и сказал.

Петр, а почему ты редко мне пишешь, да и коротко: жив, здоров, был в море, и все. А я бы хотела знать, что у тебя на сердце. Ну, а не забыл насчет нашей поездки к твоей маме? Я вернусь с практики, и мы поедем. Мне очень хочется ближе узнать твою маму. Надеюсь, ты не станешь возражать? Если честно, то мне даже стыдно, и я корю себя, что не съездили мы с тобой в январе. Этот глупый случай на лыжной прогулке... Две недели я не выходила из комнаты, все ждала, вот-вот ты придешь. А потом не вытерпела, спросила у отца; он засмеялся и сказал, что «Бодрый» давно в море. Мне вдруг стало не по себе, я готова была плакать, рыдать, только бы тебя увидеть. Но так и не дождалась. А ты, Петр, думал обо мне? Только правду напиши.

Ты как-то бросил мне упрек, что не сердце у меня, а камень. Ох, как ты ошибаешься! Помнишь, мы весной ходили с тобой в Загородный парк? Ты вел меня под руку, а потом увидел моего отца и вытянул руки по швам. Ты чего так испугался Серебрякова? Мы ведь были в парке, где люди не только ходят под руку, но и целуются. Я не хочу, чтобы ты был как та заводная пружина; любовь, чувство уважения — все это нам, девушкам, очень дорого. Ты тогда отпустил мою руку, а я весь день ходила как в тумане, думалось: не любит он меня, не нужна ему. Только пойми — не ради себя я говорю об этом, ради тебя, Петр. Что, разве не так? У тебя есть пример — Сергей Кесарев. Вера любила его, ждала, надеялась, а он вдруг приревновал ее к другому, а что получилось? Кесарев женился на другой. Я не скажу, что Наташа женщина лукавая, нет, она по-своему хороша, она тоже имеет право на счастье, на семью. Но ведь первая любовь у Сергея дала трещину, а это долго не забывается...»

Грачев свернул письмо. Но тут же вновь развернул его и в конце прочел:

«Я очень буду рада, если ты хотя бы на день приедешь в Ленинград. Я очень хочу тебя видеть. Только, пожалуйста, не говори об этом маме. Она станет волноваться».

«Я очень хочу тебя видеть...» — повторил про себя Грачев. Каким теплом повеяло от этих строк! Ему так и хотелось крикнуть: «Я люблю тебя, Ира, я, конечно же, приеду к тебе! Но он лишь горько усмехнулся: когда приедет, если снова «Бодрый» уходит в дальний поход? А просить Склярова отпустить его на два-три дня бесполезно, скажет: «А что вам, товарищ Грачев, делать в Ленинграде? Ведь ваша мать живет на Кубани?» Петр вздохнул: да, спросит, а объяснить цель своей поездки он не сможет. Ира ему не жена, а невеста...

Грачев спрятал письмо.

«Серебряковым я о нем не скажу», — решил он.

Но стоило ему сойти на причал, как комбриг капитан первого ранга Серебряков, отец Иры, подозвал его. Улыбнулся, поздоровался с Петром за руку.

— Ну, как жизнь? Чего не заходишь к нам? Надежда Федотовна в субботу тебя ждала, даже блины приготовила.

Грачев сказал, что был занят.

— Тебе привет от Иры, — продолжал Серебряков, — Вчера письмо прислала. После экзаменов у нее практика. И туристскую путевку предложили в Норвегию. Пишет, не знает, как быть. А мы с Надеждой Федотовной так решили: пусть сама выбирает. Вот скажи, кто у тебя друг?

— Кесарев. Самый близкий...

— Разве ты не желаешь, чтобы в жизни у него не было срывов, чтобы его любила жена... Ну, понимаешь? Ира вовсе не друг мне, а дочь. Родная моя плоть и кровь. В ней мое сердце: то, чему научил ее, она должна пронести всю жизнь и передать своим детям. А ты что, перестал ей писать? — неожиданно спросил Серебряков.

Грачев покраснел, неловко потупил глаза.

— Я люблю Иру... Я... — Он запнулся, подыскивая нужные слова, но так и не нашел их. Серебряков ласково тронул его за плечо.

— Это ты ей скажи. Я не стану возражать, если она... Ты же знаешь, я к тебе давно привык. Человек ты честный, прямой, море и корабль тебе не в тягость. А это тоже счастье. Пусть маленькое, но твое счастье. Скажу тебе по совести — на море я человеком стал. Отними его у меня, и я не жилец. Да, да — не жилец.

«А съездить бы к Ире надо», — вздохнул Грачев, сидя в каюте на стуле, он задумчиво курил. Тут его и застал Скляров. По лицу командира было видно, что он чем-то озабочен. И Петр не ошибся. Скляров, пристально глядя на него и, покуривая сигарету, заговорил о том, что на рассвете «Бдительный» уходит в море на обеспечение подводных лодок. А старшина команды радистов в отпуске. Надо отправить на противолодочный корабль старшину команды мичмана Крылова.

— Где он? — Скляров загасил окурок. — Крылову убыть на «Бдительный» к двадцати двум часам.

— Товарищ командир, у Крылова сегодня жена именинница. Как же, а? Может, пошлем Гончара?

— Я это знаю. Но... — Скляров развел руками. — Служба, сами понимаете. Гончар еще молод. А поход будет нелегким: на море семь баллов, резкий ветер. Вы, кажется, собирались к мичману на день рождения? Вот и хорошо, поздравьте его супругу и с ним на корабль...

Петр загасил папиросу, встал, прошелся по крохотной каюте. В иллюминатор был виден клочок рыжей сопки, возвышавшейся неподалеку от бухты. Там, на сопке, живет Игорь Крылов. «Танюша очень просила быть, — говорил мичман, приглашая его на день рождения. — Вы уж, пожалуйста...»

Грачев взял с вешалки фуражку. Но тут вспомнил, о Кесареве. Направился к нему, но в каюте его не оказалось.

«Сошел на берег», — сказал Грачеву дежурный офицер.

Петр обрадовался: «Что ж, поговорю с ним дома...»

Дверь ему открыла Наташа. Видно, недавно она пришла из школы, потому что в руках держала какие-то книги. Улыбнулась мягко, как улыбаются близким людям.

— Что, небось за Сергеем?

— Мне надо с ним поговорить, вот и пришел. Ты извини, но откладывать я больше не могу.

Светло-розовое лицо ее вмиг стало серым.

— Так ведь он на корабле. — Голос у нее дрогнул. — Значит, его нет? Тогда я знаю, где он. Знаю! У Веры. Он там, да?

Петр ласково взял ее за руку.

— Не волнуйся, Наташа. Не надо. Сергей, видно, пошел на соседний корабль, он давно собирался к ребятам. Ну?

Она смахнула со щеки слезинки, посерьезнела.

— Это я так... Прости... Ты уже уходишь?

— Да, мне надо еще зайти в магазин, а потом к мичману Крылову...

На корабле у трапа Грачева встретил старпом.

— Где ваш Крылов? — спросил он, хмуря брови. — Время бежит...

— Я вызвал его, вот-вот придет.

Не успел Грачев выпить чаю, как пришел Крылов. Робко постучался в дверь и, мягко ступая, вошел в каюту.

— По вашему приказанию... — начал было докладывать, но командир боевой части прервал его:

— Прибыли, значит? А я-то жду вас... — Грачев, уловив на лице мичмана досаду, развел руками: — Служба... Я не смог посидеть у вас, торопился на корабль, вы уж извините...

— Да я ничего... — смутился Крылов, неловко пряча за спину свои длинные руки. Он как-то согнулся и теперь казался ниже своего роста; с виду будто сердит, но вскоре Грачев убедился, что это не так: мичман всегда всерьез выслушивал все то, что говорили ему старшие, губы не дул, не хмурился, и только в больших темно-голубых глазах была какая-то настороженность.

— Вот что, Крылов, пойдете в океан на «Бдительном», — сказал ему Грачев. — Там все объяснят.

— Ясно, товарищ старший лейтенант. — На губах мичмана появилась улыбка. — Таня очень тронута вашим подарком. Спасибо, Петр Васильевич. Вы для нас столько сделали. И квартиру выхлопотали, и Танюшу устроили на работу, и...

— Ладно уж... — прервал его Грачев. — Значит, все ясно? Тогда торопитесь на корабль...

Волнение не покидало Наташу, и когда ушел Грачев, она накинула плащ, вышла на улицу. Ночь выдалась темной. Ветер гулял по крышам, рвал ставни, сиротливо завывал в трубах. На востоке, где иссиня-черное небо сливалось с морем, беспокойно мигали звезды, а здесь, над бухтой, висели грязные клочья туч. Она свернула к площади, на которой тускло горели фонари. Ветер раскачивал их, и от лампочек на земле прыгали длинные лохматые тени.

«И я сейчас, как эта тень», — грустно подумала Наташа.

Она подходила к кафе и вдруг в дверях увидела Сергея. Под руку он вел Веру. В глазах сразу все померкло. Наташа закусила губы, чтобы не крикнуть.

Холодные струи дождя стегали по ее лицу, но она ничего этого не замечала. Она не шла, а бежала домой.

3

Скляров задумчивый стоял на ходовом мостике.

Корабль винтами натужно пахал море. Ветер безжалостно гнал волны, крутил их в дикой пляске. Глухо и надрывно стонало море. «Бодрый» то зарывался носом в кипящую воду, то оседал на корму. Всех, кто нес вахту на верхней палубе, окатывали ледяные брызги. Скляров то и дело подносил к глазам бинокль. Море пустынно, и только у самой кромки горизонта тонкой мачтой тыкалось в небо рыболовецкое судно.

Сумрачно, загадочно море. Сколько глаз хватает — темная, свинцовая вода, и кажется, нет ей конца и края; глухо плещут за бортом волны, шумят, надрываются, прислушайся, и ты услышишь, как дрожит, стонет корабль. Скляров молча глядит на темно-серую воду, изредка хмурит брови, и такое чувство у него на душе, будто один он среди разбушевавшейся стихии. Невольно на память ему приходят слова Серебрякова: «Чтобы понять море, надо им жить». — «Да, жить, — сказал себе Скляров, опуская бинокль, — кажется, я им живу. Давно живу. И все же оно меня не обожает, сердитое, как старик горец, у которого отняли посох... А Серебряков, видно, не зря так сказал — чтобы понять море, надо им жить. Нет, не зря. Впрочем, он мог это сказать, потому что флотской службе отдал тридцать лет...»

Скляров, однако, не считал себя новичком на море. Ему уже не раз приходилось в сложных условиях обнаруживать «противника», и он испытывал азарт, когда черный холст воды рвали глубинные бомбы. Сейчас этого не было. Уже не верилось, что в районе, столь опасном для плавания, может появиться подводный «противник». Перед выходом в море адмирал говорил, что ночью, в крайнем случае на рассвете, подводные лодки «синих» попытаются атаковать на главном направлении. Склярову стало также известно, что вчера ракетоносцы нанесли внезапный удар по «противнику», чтобы упредить его, не дать ему возможности произвести пуски ракет с атомными боеголовками. Такая же задача поставлена перед кораблями «красных». Но пошли уже вторые сутки, а лодки не обнаружены. Берег тоже молчит. Запросить бы штаб, но адмирал строго предупредил, чтобы на связь выходил в особых, крайних случаях.

«По сути у меня и есть сейчас особый случай, — рассуждал Скляров. — Я не знаю, где находится противник, не знаю, где основные силы кораблей противолодочной обороны, а уйти из этого района без приказа не могу».

На мостик поднялся старпом. В черном блестящем реглане, в сапогах он был похож на рыбака. Смахнув с лица капли воды — у борта его накрыла волна, — он доложил о том, что хорошо отдохнул и теперь может хоть сутки стоять на мостике.

— Вам тоже пора отдохнуть...

Но Скляров, казалось, не слышал его, он всю ночь не сходил с мостика и теперь беззлобно сказал:

— Послушай, старпом, может, надули нас подводники?

— Я и сам теряюсь в догадках, сотни миль остались за кормой, а лодки — тю-тю, — поддакнул Комаров. — Что крабы попрятались на глубинах... Так вы пойдете в каюту.

— Пока нет, Роберт Баянович. Я все равно сейчас не усну...

В черные тучи куталось солнце, изнутри освещая их. Казалось, что кто-то зажег огромную свечу и прикрыл ее слюдяным колпаком. Палуба блестела от воды, будто смазанная лаком. Натужная дрожь корабля от работающих турбин ощущалась всем телом. Для Склярова, отдавшего морской службе уже немало лет, обстановка была самой привычной. Никто не знает, что его ждет в море каждый день, то ли удача, то ли разочарование. Склярова не это заботило, он всегда знал, чего хочет, что надо ему; в каждом походе он чувствовал себя одухотворенным, даже в самой сложной обстановке. Никто на корабле и мысли не допускал, что Скляров мог в чем-либо ошибиться. Он верил людям, и эту веру подкреплял строгим контролем. С виду Скляров был добродушным, а в деле — строгим, неотступным. Был случай, когда радист по своей халатности не принял срочную радиограмму. Скляров тут же, на ходовом мостике, объявил ему взыскание. Грачев попытался было возразить, ссылаясь на сильные помехи в эфире. Но Скляров был неумолим. «Помехи? — Капитан второго ранга сжал губы так, что они посинели. — Снег, дождь — помехи, да? А если снаряды на палубе будут рваться, если кровь прольется, то как же радиосвязь? Боюсь, что в такой обстановке ваш радист совсем слух потеряет».

На мостик поднялся Грачев.

— Перехвачена радиограмма, товарищ командир. — Старший лейтенант протянул ему листок. — Передатчик работал где-то рядом с маяком, милях в тридцати от нас. Запеленговал мичман Крылов. Раскодировали легко.

Скляров вслух прочел:

«Винты намотали сеть. Лишился хода. Жду ваших указаний. Серов».

— Да, не повезло капитану «Горбуши», — усмехнулся старпом.

Скляров, однако, молчал. И дело тут вовсе не в том, что траулер лишился хода; настораживало другое — если это «Горбуша», то зачем понадобилось капитану судна кодировать радиограмму? Такой текст, как правило, передается открыто.

— Давайте запросим «Горбушу»? — предложил Грачев. — Я мигом свяжусь. Ведь это такой случай...

— Это невозможно, — сухо заметил Скляров. — Вы что, разве забыли о приказе адмирала?

Скляров свернул листок, заглянул в рубку штурмана. Капитан-лейтенант Лысенков, черноглазый, с добродушным лицом, разложив на маленьком, узком столике карты и штурманские принадлежности, что-то высчитывал на бумаге. Увидев командира, он выпрямился, хотел было доложить курс, но Скляров остановил его: «Не беспокойтесь!» Командир склонился над картой и глазами разыскал маяк, расположенный на самой вершине огромной скалы. Скалу называли «Стрелой», она была отвесной и острой вершиной, казалось, вонзалась в небо. Когда тучи спускались над морем, они обволакивали ее, но огонь маяка далеко был виден кораблям.

— Значит, передача велась отсюда? — Скляров подозвал к себе Грачева и указал точку на карте.

Грачев согласно кивнул.

Скляров оторвался от карты, глянул на штурмана:

— Сколько миль до маяка?

— Сорок две.

— Так, сорок две, — повторил Скляров. — А какая здесь гидрология моря?

Лысенков еще матросом служил на Севере, после училища четыре года плавал штурманом и театр знал отлично.

— Камень, песок, подводные скалы, — перечислил штурман и уточнил, что это — ближе к фарватеру. А у берега — ил, течение, косяки касаток.

— А косяки при чем? — усмехнулся капитан второго ранга.

— Для справки, товарищ командир. Тюленей там много, это и приманивает касаток.

«Противник», почуявший опасность, сразу вроде бы умнеет. Тут надо быть настороже, чтобы и самому не ошибиться.

— Вот прочтите, — и Скляров отдал радиограмму Лысенкову.

— Все ясно, — подал голос штурман, — траулер радирует в базу. Только к чему последняя фраза: «Жду ваших указаний»? Каких еще указаний, если любому моряку ясно, что в таких случаях делать.

— И меня это смущает, — Скляров свернул листок. — Нет, тут какая-то маскировка.

И Скляров, уже не сомневаясь в том, что «противник» замышляет какое-то дело, приказал Грачеву внимательно слушать волну, на которой перехватили депешу.

— Ухо держите востро. Уж не мы ли оказались для кого-то «сетью», лишившей их хода?

— Может быть, — поддержал командира старпом.

Скляров, глядя на Комарова, невольно залюбовался им. Ладный, всегда в отутюженной форме, он нравился ему. «Форма — зеркало души», — не однажды говаривал старпом матросам, по-своему переиначивая известную пословицу. И лицом хорош — бронзовое, открытое, умное. Вырос на Кавказе, неподалеку от аула Мегеб в Дагестане — родины прославленного подводника, Героя Советского Союза Магомеда Гаджиева. Должно быть, потому и с новичками всегда начинал беседу о Гаджиеве. Отец Комарова в годы войны служил на Балтике, был акустиком на тральщике. В одном из походов обнаружил шум винтов немецкой лодки. По его данным командир атаковал ее глубинными бомбами. Комаров-старший был награжден орденом. «Сынок, ты видел сколько у меня медалей? — спрашивал его отец. — Десять, а орден один. Так это за ту самую субмарину...»

После окончания военно-морского училища Комаров-младший служил на Балтике, командовал сторожевым кораблем. Потом попал на Север. В прошлом году Комаров вступил в должность старшего помощника на «Бодром». Капитан первого ранга Серебряков ему говорил: «Старпома называют железным человеком, не стану утверждать, так ли это, но хотел бы предупредить, что без сердечности к людям ничего не сделаешь, иначе самому море станет в тягость». Комаров проявил себя грамотным офицером. Как-то на учениях во время поиска подводного «противника» корабль потерял контакт с субмариной. В последний момент Комаров, однако, вывел корабль на боевой курс, и подводная лодка не ушла, она была вынуждена всплыть от взрывов глубинных бомб. Уже после на берегу на «Бодрый» пришел командир подводной лодки и, дружески пожимая Склярову руки, — он был давно знаком с командиром «Бодрого», — попросил показать ему старпома. «Я люблю таких отчаянных, как он. Ведь я же выбросил искусственные помехи, ушел в сторону подводной скалы, и все же он не струсил, умело маневрировал и накрыл лодку. Конечно, я мог бы уйти, сделать вид, что бомбы разорвались где-то рядом, но я люблю честный поединок и потому всплыл, а значит, признал себя побежденным».

А Комарову он сказал, и тоже не без улыбки: «Вы — храбрец, риск вам по душе. А вот я, кажется, себя переоценил. А точнее — вас недооценил».

«Комаров настоящий романтик, хотя и не восхищается морем», — подумал сейчас Скляров, и эта мысль его как-то согрела. Ему всегда было приятно, что рядом находились мыслящие люди.

Скляров подошел к переговорной трубе, запросил пост акустиков.

— Что слышно?

— Чист горизонт!

Скляров в душе чертыхнулся, когда наконец дадут о себе знать лодки «противника»? Он стоял у правого крыла мостика и, казалось, безучастно глядел на серо-зеленое море. Оно катило сизые, белопенные волны. Вдали эти волны были небольшими, но чем ближе подходили к кораблю, тем становились крупнее, словно набухали, и вот уже глухо, надрывно ударяли в железный борт корабля. Солнце висело над головой, то и дело его закрывали грязно-черные тучи, и тогда густо-синее небо с косяками белых, как морская пена, облаков становилось каким-то угрюмым, далеким и совсем чужим.

«Я боюсь моря, Паша, и не потому, что не умею плавать, — горластое оно твое море, какое-то дикое и злое, — пришли Склярову на память слова жены. — Кажется, я немножко привыкла к нему и все же боюсь».

На рассвете, когда он уходил на корабль, Зина уже не спала; она в халате ушла на кухню, быстро вскипятила ему чай, достала масло, колбасу и, сидя за столом, глядела, как он ел.

— А чего сама не ешь, тебе ведь надо... — сказал он.

Она улыбнулась, голубые глаза заискрились:

— Ты знаешь, о чем я сейчас вспомнила?

— Ну, говори.

— Как мы купались на речке. Я тогда еще была студенткой. Поплыла через речку, хотела доказать тебе, какая я сильная, да выбилась из сил, течение меня понесло в сторону. Хочу тебе крикнуть, чтобы помог, да не могу — стыдно. А потом ты как-то сам догадался, что мне тяжело, и подплыл. Я тогда чуть не захлебнулась, а ты даже не заметил. Вот так!

«Я-то заметил, да промолчал и сейчас тебе не скажу», — подумал Скляров.

— Ты когда теперь вернешься? — глухо спросила она; лицо Зины стало хмурым, искорки в глазах угасли. Ей всегда становилось грустно, когда он уходил в плавание; она сразу чувствовала себя одинокой, словно ее высадили на далеком и необитаемом острове, где живут звери да птицы на деревьях вьют гнезда.

Он сказал, может быть, вернется через день, может, через два, а то и неделю пробудет. И тут, чтобы хоть как-то ободрить жену, успокоить, он ласково сказал:

— Я буду думать о тебе. — Он привлек ее к себе. — Только рожай мне сына. Наследника. Может, плавая в далеком море, я и ему прокладываю белую дорогу.

— Не надо, Паша, загадывать, — также ласково ответила она. — Я тоже об этом думаю. Но не надо загадывать. — Она отбросила со лба челку светло-рыжих, как стебельки пшеницы, волос. — Мог бы и не уходить в море, пока я вот в таком положении. Одна же я тут остаюсь...

— Служба, Зинуша. А ты вовсе тут и не одна. Жена комбрига Серебрякова рядом, соседка Валя, кстати, тоже ведь недавно дочь родила.

Она положила свою руку ему на плечо.

— Только ты не думай, Паша, что я слабая. Ты такое не думай, а то если будешь так думать, то и самому страшно станет... Не за меня страшно, ты понял? Ну вот и хорошо... — Зина помедлила. — Если что, то я сразу же вызову «скорую помощь». Я боюсь... Не за себя, Паша, за сына боюсь. Надо, чтобы он жил, ведь так?

— Надо, Зинуша, надо. — Он поцеловал ее в теплую щеку. — Я давно этого жду.

У порога она обняла его на прощание, шепнула:

— Гляди, Паша, море кусается... Береги себя... И меня тоже береги...

Скляров почувствовал, как озяб. К нему подошел старпом Комаров.

— Извелись моряки, а «противника» нет, — сказал он. — Может, возьмем курс к острову Скалистый, что находится от нас примерно в ста милях?

— Я бы очень хотел пройти туда с ветерком, но адмирал даст по шее, — усмехнулся Скляров. — Не тебе даст, старпом, а мне. Нам определен район поиска, значит, будем здесь и загорать.

— Так ведь обстановка изменилась?

— Роберт Баянович, ты что, хочешь схлопотать мне выговор? Нет уж, на твою удочку я не клюну. Замполит сказал, что у меня не хватает терпения. Понял? А я вижу , что и ты этим страдаешь... Скажи лучше, чтобы вестовой принес горячего чаю.

Старпом предложил командиру побыть за него на ходовом мостике, пока он пьет чай. Однако Скляров наотрез отказался:

— Акустики могут обнаружить подводную цель.

«Выходит, он не надеется на меня, — с огорчением подумал старпом. — Да ведь я уже не раз выходил в атаку на лодки, и пока срыва не было...» Словно догадавшись о его мыслях, Скляров сказал:

— Ты, конечно, можешь тут остаться за меня. И лодку атакуешь, если ее обнаружат акустики. Я тебе доверяю. Но сейчас я не могу уйти с мостика. Даже на минуту не могу уйти. А почему — я и сам не знаю. Злость какая-то во мне сидит. — Он сделал короткую паузу. — Роберт Баянович, а что капитан «Горбуши» Серов разве не уехал в отпуск? Я слышал, что он собирался.

— Не уехал. «Горбуша» сейчас где-то на промысле. Сдал он путевку. Сам днями мне говорил. А ему следовало бы отдохнуть в санатории, подлечиться. Раны-то ноют...

«Корни его тут, на Севере, и никуда он отсюда не уедет, вот как я», — подумал Скляров и кивнул старпому:

— Где там чай?

Комаров поспешил к трапу.

...Кесарев собирался на вахту. Ночью он спал мало: трижды его поднимал с койки сигнал боевой тревоги, и теперь чувствовал усталость во всем теле. Правда, после того как корабль отразил воздушный налет ракетоносцев «противника», он крепко уснул, но на рассвете его разбудил начальник радиотехнической службы капитан-лейтенант Влас Котапов и сообщил ему, что он заступает вахтенным офицером.

— Кто сказал?

— Старпом.

— По графику моя вахта днем. Это чего же так? — В голосе Кесарева послышалось недовольство.

Но Котапов уже ушел.

Сейчас Кесарев злился в душе на старпома, ему казалось, что кто-то из офицеров увильнул от вахты, но он никогда не спорил, поворчит, бывало, поворчит, но так, чтобы старпом не слышал.

Кесарев выглянул из каюты. Корабль шел вдоль острова. Дул ветер. Прояснился светло-оранжевый горизонт, прояснилась чернота неба, оно все больше голубело, словно невидимый художник наносил краску. На острове хорошо просматривались каменные глыбы, густые заросли можжевельника, берег — белый, потому что его усеяли чайки. На рассвете птицы всегда собираются на берегу, а с наступлением утра, с первыми лучами солнца они отправляются в полет и целыми днями кружатся над морем в поисках рыбы.

«Зябко, надо теплее одеться», — подумал Кесарев. Он прикрыл дверь каюты, надел под китель шерстяной свитер. В это время к нему вошел Грачев.

— Как жизнь, Сергей? — Он сел на стул. — На вахту, да? А я свою отстоял.

— Спать охота, страсть, — признался Кесарев.

— Что, не выспался дома?

Кесарев, застегивая на кителе пуговицы, сказал, что дома отдохнуть ему не пришлось: Наташа проверяла тетради, потом готовила ужин, а он ей помогал.

— Врешь ты, Сергей, — грубо бросил Грачев.

Кесарев резко обернулся, брови его дрогнули.

— Что это значит?

— А то, что ты, голубчик, дома не ночевал, вот и все, — Грачев посмотрел ему в глаза.

— Я? — У Кесарева покраснело лицо.

— Да, ты. — Грачев встал, заходил по каюте. — Я все знаю. Я и раньше догадывался... Ты был у Веры. Что глаза пялишь? Ты был у нее. Мне сказала Наташа.

Кесарев побледнел:

— Наташа? Ты что, был у нас дома?

— Был... Она плакала, Наташа. Очень даже плакала. Я пытался убедить ее, что ты где-то на кораблях, зашел, мол, дружков проведать и прочее. Кажется, я убедил ее. — Петр присел к нему рядом. — Послушай, Сергей, зачем она тебе, эта Алмазова? Ведь у нее своя семья...

— Нет у нее семьи, — зло прервал его Кесарев.

— Муж есть...

— Вот что, милый Петенька, — Кесарев подошел к нему так близко, что видел в его глазах злые огоньки, — ты мою личную жизнь не тронь. Может, я захочу совсем уйти к Вере? И ни Скляров, ни ты мне не помеха.

— А сын? Ты о нем подумал? — Грачев ударил кулаком по спинке дивана. — Ты, ты... подло обманул Наташу. Я должен, я обязан тебе это сказать. Бедная Наташа!

— Бедная? — Кесарев ехидно усмехнулся. — А чего, позволь спросить? Я что, бил ее или бросил где-то на дороге, да? Странно, весьма странно!

— Ты обманул ее. Это же подло! — Грачев хотел сказать еще что-то, но тут открылась дверь, и в каюту вошел старпом Комаров. Он сердито посмотрел на Кесарева.

— Почему опаздываете на вахту? Делаю вам замечание...

— Я готов на вахту, я мигом... — Кесарев схватил на вешалке шинель. — Извините, Роберт Баянович...

«Кажется, Вера его совсем увлекла», — грустно вздохнул Грачев. Он заглянул в радиорубку, где матрос Гончар нес радиовахту, а потом спустился в свою каюту и устало прилег на диван. Задумался. Незадолго до учений капитан «Горбуши» Серов пригласил его к себе в гости. «У меня есть где-то фотокарточка, на которой я заснят вместе с твоим отцом, — говорил ветеран. — Если понравится, могу подарить ее тебе». Но когда Грачев пришел, то Серова дома не оказалось.

— Еще утром он ушел в порт, — сообщила ему дочь Вера. — Дежурный он. Даже не смог прийти домой за регланом, так я туда отнесла ему. Может, в обед заскочит.

Петр стоял на крыльце, не зная, то ли ему идти на корабль, то ли подождать капитана. Вера сама выручила его.

— Заходи, Петя, — сказала она. — Я не одна... Муж вернулся из рейса. Вчера вернулся. Познакомлю тебя с ним.

— Ну, если так, тогда зайду, — улыбнулся Петр.

Вера представила его мужу. Тот уже немного выпил, грубо сжал руку Грачева в своей мускулистой руке и, улыбаясь, сказал:

— Борис Алмазов, понял? Ну вот и хорошо. Только сам я без алмазов. Я не люблю алмазы. Моя слабость — деньги... Да ты, парень, садись, выпьем...

Петр сел рядом с хозяином. Алмазову было лет тридцать. Густая черная борода ярко оттеняла его белую шею. Лицо, широкое, румяное дышало силой. В серых, чуть раскосых глазах горели искорки.

— Вы моряк, да? — говорил он Грачеву. — А я рыбак. На Баренцевом море пролегла моя дорожка. Белая, вся в пенистых кружевах... Мало кто знает, почему я с пятнадцати лет на море. Вера тоже не знает, хотя и моя жена. Она не спрашивала, а я сам не говорил ей. Она любит только себя...

Вера сердито заметила:

— Борис, не дури!

Но тот, казалось, не слышал ее. Он стал жаловаться на свое трудное детство, сказал, что рано потерял отца. У матери их было четверо малышей. Вот и пришлось ему идти в рыбаки, потому что они хорошо зарабатывают.

— А вы давно служите на флоте? — спросил он Грачева.

— Пять лет...

— Тогда моря ты еще мало испил, кореш, салажонок еще ты, — буркнул Алмазов.

Вера сердито его одернула:

— Борис, да ты что? Петя из морской семьи. Его отец на Севере воевал. С моим отцом плавал на подводной лодке... — Она хотела еще что-то сказать, но муж прервал ее:

— А я что? Моря всем хватит... — Он посмотрел на Грачева. — Я, знаешь, тонул. И где? В Саргассовом море!.. Вам, коллега, не приходилось там бывать?

Вера, не мигая, глядела на Грачева. На ее лице играла кокетливая улыбка, и хотя она молчала, Петр догадывался, что ей интересно было его послушать.

— В тех местах не плавал.

— Рыбаки называют его «дамским морем», — продолжал Алмазов. — Вода там синяя до черноты, вот как глаза у моей Веруси. А над ним такое же синее небо. На море никогда не бывает штормов. Вот где житуха! Вода теплая и прозрачная, как родник. А знаете, кто открыл Саргассово море? Колумб! Во время первого своего плавания в Новый свет. Сколько там водорослей! Этот самый Колумб испугался, принял их за опасные рифы. Чудак, правда? И крабы там водятся. Погоди, как же их величают? — он стал ладонью тереть лоб.

— Краб портунус, — подсказал Петр.

— Вот, вот, портунус. Ночью я свалился за борт. По глупости... С боцманом поспорили, кто быстрее по шторм-трапу взберется. Так этот самый портунус ущипнул меня за ногу... Ну, что, выпьем еще? — Он потянулся к бутылке, но жена отвела его руку в сторону.

— Хватит, Борис. — Она тяжко вздохнула, посмотрела на Грачева. — Беда с ним... Капитан «Чайки» списал его на берег, так отец взял его на «Горбушу».

— У него же не сердце, у твоего капитана, а поплавок, — съехидничал Алмазов. — В ту ночь я отстоял свою вахту, а потом до рассвета рыбу солил. Что, железный я, да? Не железный, вот и выпил с устатку...

«Ох и хлебнет Вера с ним горя», — подумал Петр.

— Ты не очень-то глотку дери, — попрекнула Вера мужа. — Капитан добрый, другой бы уже давно погнал с судна.

Алмазов притих.

Вера принесла горячее. Петр вдруг почувствовал, что проголодался, и теперь ел с аппетитом.

— Вкусно? — спросила Вера.

— Очень. Как женюсь, приду к вам за рецептом.

Вера сказала, что она, наверное, умеет готовить не хуже других.

— Кто?

— Твоя Ира...

Наступила неловкая пауза. Вера заметила, как он покраснел, растерянно взялся за пуговицу на кителе и стал ее вертеть.

— Да, она моя — Ира, — наконец сказал Грачев. В его голосе Вера уловила обиду, но никак не могла понять, отчего он вдруг рассердился. И чтобы хоть как-то успокоить его, она весело сказала:

— Ира — милая девушка, она мне сразу понравилась, как только вы пришли к нам. Отец сказал, что она тебе хорошая пара. А я, Петр, тебя никак не пойму, — продолжала Вера. — Если любишь ее — женись. Зачем откладывать?

— Она учится, ей еще два года, — вздохнул он.

Вера тряхнула волосами.

— А ты подумай, подумай... Семья — это же добрый узелок на душе! Что, боишься детьми обзаводиться? Я и сама пока на это не решаюсь, да и Борис не хочет пока детей.

Петр встал и, поблагодарив за гостеприимство, сказал, что ему пора. Вера тоже поднялась из-за стола. Она позвала мужа, чтобы вместе проводить гостя, но тот махнул рукой, мол, проводи сама, у него что-то голова болит.

Они вышли во двор. Ветер, который с утра гулял над городом, утих, и на густо-синем небе высыпали звезды. Яркие и холодные, как вода в заливе. Они долго молчали, потом Вера спросила:

— Ну, как тебе Борис?

«Хвастунишка», — чуть было не вырвалось у Петра.

— Ты его лучше знаешь, — уклонился он от прямого ответа.

Вера промолчала. Они подошли к берегу. Море шумело, волны глухо плескались у камней, словно шептались о чем-то своем. А вот и причал. На нем тускло горел свет. Но Петр еще издали разглядел на палубе «Бодрого» чью-то фигуру. Так это же Кесарев! Увидев Веру, он сбежал по трапу.

— Ты?..

Он смущенно глядел на Петра, потом загасил папиросу и, нагнувшись к Грачеву, шепнул:

— Иди... Я ей пару слов скажу...

Петр взял Веру за руку.

— Отцу передай привет от меня. Скажи, что я приду к нему. Вот сходим в море, и я приду. Ладно?..

Кесарев пошел проводить Веру, а Петр направился к себе в каюту.

Теперь Грачев знал, что Кесарев давно встречается с ней. Но скрывал это от всех, даже от него, Грачева. И Вера тоже хороша.

— Роберт Баянович, где мы? — Это спросил Скляров, поднявшись на ходовой мостик.

— В ста милях от острова Скалистый, — Комаров зевнул, бросил взгляд на шкафут, где у торпедных аппаратов стоял Кесарев и о чем-то говорил со своими минерами, потом обернулся к Склярову. — Я сделал Кесареву замечание за опоздание на вахту.

— Небось ворчал? — спросил командир, разглядывая море в бинокль. — Нам никак нельзя расхолаживать людей... А ветер набирает силу, как бы не заштормило. Где там боцман, пусть проверит еще раз, все ли на палубе закреплено.

— Я уже сам проверил. Да, а море то кислое. Расплакалось почему-то.

«Бодрый» взял курс ближе к скалам. Солнце выглянуло из-за туч, и море засветилось причудливыми огоньками. Склярову, в бытность курсантом, довелось проходить практику на Тихом океане, там он не раз наблюдал свечение моря. Порой оно было таким ярким, что его отблески на небе создавали иллюзию огромного зарева. Бывший капитан ледокольного парохода «Седов», Герой Советского Союза К. С. Бадигин, во время плавания в центральной части Северного Ледовитого океана в январе 1940 года в своем дневнике записал:

«Южный ветер разводит в полынье волну. Волны лижут нашу льдину. Когда вода сбегает, на льду остается зеленоватое фосфорическое свечение. С большим волнением слежу я за ним. Как давно я не был в южных морях!.. Ведь так вот фосфоресцируют волны Индийского океана!.. Грозное и вместе с тем прекрасное, ни с чем не сравнимое зрелище».

Но Скляров, прочитав эти слова, сделал в записной книжке пометку:

«Это прекрасное зрелище ночью демаскирует корабль, и подводная лодка может легко всадить в него торпеду!»

Море всегда казалось Склярову сказочным, и хотя оно бывает коварным и свирепым, он не переставал восхищаться им. На берегу он тосковал по морю, хотелось дышать им, ощущать на себе его соленые брызги. Порой ему казалось, что волны несут не корабль, а его самого, несут, кружат в своем светло-зеленом хороводе.

— Море отливает серым цветом, красиво, а? — сказал Скляров, глядя на старпома.

— Меня оно не чарует, — отозвался Комаров. Он никогда не восхищался морем. Всякий раз в разговоре с молодыми матросами он подчеркивал, что море — злое, оно в любую минуту готово беспощадно расправиться с тобой, стоит лишь ослабить нервы. «Я мог бы быть приверженцем капитана Немо и даже членом экипажа «Наутилуса», — сказал как-то он Склярову, — но я не вышел бы из лодки на мрачной глубине, если мне не гарантируют безопасность. Трусость? Никак нет. Просто не в моей натуре бравировать. Иногда приходится слышать, что любовь к морю превыше всего и что она и только она помогает человеку переносить все невзгоды походно-боевой обстановки. Я позволю себе не согласиться с этим. Нет, любовь к морю, это еще не все, это не главное.

— Что же главное? — вопрошал Скляров.

— Долг, сознание необходимости твоей службы, необходимости во имя нашего великого дела. Без этого понимания любовь к морю слепа, и при первом же серьезном испытании она рассеивается, как дым.

— Согласен, — сказал командир. — Но в таком сочетании она имеет великую силу.

И Скляров рассказал об одном моряке-балтийце, который ослеп после ранения. Он сильно тосковал по морю и попросил свозить его на родную Балтику.

Такие беседы возникали у них часто, и всякий раз Скляров все более убеждался, что Комаров — человек мыслящий, что хотя он и не знал стихов про корабли и бригантины — привязанность к своей профессии у него в крови.

Корабль вышел на узкий фарватер, и Скляров приказал капитан-лейтенанту Котапову открыть дополнительную вахту на станции кругового обзора.

— А может, откроем еще одну вахту акустика? — предложил Грачев, заступивший вахтенным офицером.

Комаров покосился на него:

— Подводная лодка не акула. Обнаружим... И глубины здесь небольшие, зачем людей без нужды перегружать.

— Разве вы не помните эти места? — Грачев поправил ремешки бинокля, висевшего у него на груди.

Скляров вопросительно посмотрел на него. Грачев напомнил командиру и старпому, что три года назад в этом районе конструктор Савчук испытывал новую торпеду. Акустик тогда внезапно заболел, и вместо него на вахту заступил радист Крылов. Он вовремя обнаружил подводную лодку, и ее удалось атаковать. Но торпеда долго не давала о себе знать. Савчук очень волновался: не утонула ли? И только когда лодка «противника» всплыла, стало известно, что торпеда дважды проходила под ней. Ограничители выдержали заданную глубину. А потом показалась и сама торпеда.

— Тогда стало ясно, что здесь плохая гидрология моря, сигналы, которые регулярно посылает акустическая станция, тонут в мягком илистом грунте. Значит, лодке легче форсировать этот район.

— Так, так, вспомнил, — сказал командир. — Открывайте дополнительную вахту. Пусть мичман Крылов и заступит. Только предупредите Котапова.

— Есть!

Ветер все яростнее рвал-гребешки волн, с силой бросал их на корабль, и все, кто находился на мостике, уже изрядно промокли. Из боевого информационного поста дважды докладывали, что корабль находится в полосе действия береговых радиолокационных станций. Котапов попросил у командира разрешения выключить приборы и оставить лишь вахту на индикаторе станции кругового обзора.

— Пусть люди отдохнут, товарищ командир.

— Акустикам докладывать через каждые пять минут! — приказал Скляров. — А вам, Котапов, ко мне на мостик.

Когда тот прибыл, довольно жестко спросил его:

— Что, потянуло на отдых? Устали?

Котапов смущенно передернул плечами.

— Не я устал, товарищ командир. Матросы... Тяжело им. Вот я и решил, что пока на море тихо, дать им отдохнуть.

«Ишь ты, какой субчик нашелся, — чертыхнулся в душе Скляров. — Он, значит, заботится о людях, а я, выходит, нет. Ну и добренький же!» А вслух не глядя на офицера, сердито сказал:

— На учениях каждая минута может стать для корабля роковой. Бдительность — наше оружие. Что, разве я плохо объяснил? — В голосе командира прозвучала ирония; впечатление такое, что он хотел над Котаповым посмеяться. — Шутить с вахтой опасно, — добавил капитан второго ранга.

Котапов почувствовал себя так, словно ему отвесили пощечину.

— Товарищ командир, я ведь тоже в ответе за корабль... — начал он говорить, но, увидев, как хмуро Скляров сдвинул к переносью брови, умолк.

— Может быть, но я командир, а не вы, и будьте добры выполнять мои распоряжения быстро и точно. Ясно?

— Вас понял, — уныло отозвался Котапов.

Скляров был сердит, ему казалось, что Котапов еще мало чего сделал для корабля, чтобы вот так заявлять. Радиотехническая служба на «Бодром» была на хорошем счету, но его заслуги в этом не было: в передовые службу вывел предшественник Котапова капитан третьего ранга Родимцев, который уехал учиться в военно-морскую академию. До прихода на этот корабль Котапов плавал на сторожевом корабле. Взял его к себе Скляров по совету старпома Комарова — служил Котапов на одном с ним корабле.

Скляров прошелся вдоль ходового мостика. Ему стало как-то неловко, зря накричал на Котапова, и чтобы смягчить свой гнев, он подошел к нему и участливо спросил:

— Скажите, как чувствует себя жена? Она что, все еще в госпитале?

— Спасибо, она уже дома, месяц пробыла в госпитале и выписалась, — отозвался Котапов. Немного помолчав, он спросил: — Разрешите мне идти?

— Пожалуйста, — Скляров тронул его за плечо. — Я верю, что людям тяжело, верю, что и вам нелегко, хотя вы стараетесь это скрыть. Но море есть море — оно всегда держит нас в напряжении... А вам обязательно быть командиром корабля, я уверен, что со временем так оно и будет! — и громко засмеялся.

Котапов, однако, не растерялся, он улыбнулся, сказал:

— А вы фантазер, Павел Сергеевич. Извините, но это так...

Скляров, однако, не рассердился.

— Фантазия есть природная сила человека. Не мои это слова, а Достоевского. Вот оно что, Котапов. Ладно, идите...

Корабль рыскал на волнах, он то зарывался носом в воду, то прыгал вверх, и удерживать его на точном курсе было нелегко. Старпом, невеселый, с серым осунувшимся лицом, шагнул к командиру.

— Пойду к радиометристам, — сказал он, вопросительно взглянув на Склярова.

— Идите, поддержите Котапова. Кажется, в нем нервы напряжены до предела. А я погорячился. Вдруг показался мне нытиком.

— Нет, не нытик. Крепкий Котапов. Не зря ведь его наградили...

— Знаю, — прервал его Скляров. — Лет пять назад атаковал чужую субмарину.

— И замечу, не простую, — добавил Комаров. — Зубы у нее были атомные.

Скляров усмехнулся:

— И это знаю. Только награда не индульгенция на вечное отпущение грехов. Что, станете возражать?

— Я безмолвствую, когда говорят истину, — улыбнулся старпом.

Склярова одолевали тревожные мысли. А что, если лодки решили прорваться в другом месте? Продолжать поиск в этом районе или изменить курс?

Пошел снег — сухой, колючий. Ледяные волны по-прежнему обрушивались на палубу, набегали на надстройки и, пенясь, откатывались обратно в море. Из рубки выскочил штурман, посмотрел в сторону темного горизонта, подошел к Склярову.

— В сорока милях берег. Скалы...

— Ну и что? — прервал его капитан второго ранга.

Штурман пояснил: в этом районе грунт скалистый, и лодки вряд ли решатся сюда зайти. Скляров не мог ему возразить, ибо вдоль берега густо тянулись подводные скалы.. Глубины в этих местах небольшие, в скалах — своеобразные лабиринты. Район для плавания весьма опасный. В самом деле, зачем лодкам тащиться к скалам? Поразмыслив, Скляров изменил курс, и корабль занял место левее гряды малых островков.

На мостик поднялся Грачев. Он протянул командиру папку с радиограммами, поступившими из штаба маневров. Это была сводка за сутки, но Склярова она не обрадовала, а еще более насторожила; уединившись под железным козырьком мостика, куда не проникал ветер, он читал депеши. Обстановка на учениях накалялась. Воздушные ракетоносцы «красных» нанесли внезапный удар по отряду надводных кораблей. Противолодочный крейсер, атакованный бомбардировщиками, вызвал на помощь истребителей-перехватчиков с ближайшего аэродрома; наши корабли «Москва» и «Красный Кавказ», получив радиодонесение от воздушного разведчика, неотступно преследуют три подводных ракетоносца «синих»; атомная подводная лодка «противника» пыталась атаковать крейсер «Мурманск», но ее обнаружили гидросамолеты и точно сбросили радиобуи, кольцом обложив ими лодку. Она пыталась уклониться неожиданным маневром, но попала в зону действия радиобуя, тот автоматически сработал и указал координаты ее местонахождения. Гидросамолет снизился над морем и сбросил на лодку самонаводящуюся торпеду. Лодка вышла из игры. Корабли «красных» на полуострове Рыбачий высадили морской десант. Скляров бывал в тех местах — берег там крут, гранитные скалы, серые громадные валуны...

«Везде кипит боевая работа, и только у нас тишь да гладь», — подумал Скляров.

Он читал дальше. Одно из донесений насторожило его. В океане постигла неудача ракетный крейсер, который был торпедирован подводной лодкой «синих». Оказывается, вахтенный акустик крейсера принял шумы винтов подводной лодки за косяк рыбы, и это стоило кораблю крупной неприятности.

«Вот-вот, за косяк рыбы», — вздохнул Скляров. Он отдал Грачеву папку, а сам запросил пост акустиков. Вахтенный ответил, что на глубине тихо, и все же капитан второго ранга предупредил — слушать внимательно, потому что лодки могут находиться где-то рядом.

Скляров пригласил на мостик замполита капитана второго ранга Леденева и попросил еще раз пройти по боевым постам, поговорить с людьми, ознакомить их с ходом маневров. События на всех морских театрах развиваются с нарастающим размахом, и кто знает, как поведет себя «противник».

— Меня что волнует? Если атомные лодки «синих» попытаются в нашем районе занять позиции для залпа, тогда корабль окажется в эпицентре «боя», — сказал Скляров. — Сплоховать нам нельзя. А ребята уже приустали, глаза от бессонницы слипаются. Вот вы с людьми и поработайте, не дайте им скиснуть.

Замполит сказал, что слабаков вроде нет. А кое-кто просто молодец. Например, Котапов. Всю ночь не спал. Радиометристы у него молодые, за ними глаз да глаз нужен.

— Так ведь наше дело такое — учить людей...

Скляров задумчиво глядел на свинцовое море. Оно хранило тайну, спрятало в своих глубинах подводные лодки «синих». Приказ адмирала гласил: не дать «противнику» осуществить свой замысел. Он попытался представить себе размах учений. В маневрах участвуют все флоты. На различных широтах Мирового океана пролегли их курсы. Борьба сил «синих» и «красных» приобретает упорный характер. И в этом районе идет незримое противоборство. Атомные подводные лодки «противника» стремятся нанести удар по главной базе флота, уничтожить надводные корабли и аэродромы... Надо быть настороже.

«Лодки где-то неподалеку, — неотступно думал Скляров. — Они скоро начнут действовать».

Корабль изменил курс и попал в полосу течения. Его то и дело сносило в сторону, тут требовалась точная штурманская прокладка. Скляров заглянул в рубку штурмана. Лысенков возился у столика без тужурки, в одной рубашке.

— Что, жарко? — спросил командир.

Лысенков выпрямился.

— Жарко, товарищ командир, — отозвался тот. — А я только хотел к вам...

— Что?

— В этом месте, где мы находимся, сильное течение, ни одна лодка сюда не зайдет.

— А мы сейчас развернемся — и к острову. Грунт там илистый, и лодки могут воспользоваться...

— Не исключена возможность, товарищ командир...

Корабль шел вдоль скалистого острова. На каменистых выступах вскрикивали чайки. Скляров небрежно бросил:

— И птицам не спится...

Вдали, на фоне посветлевшего неба показалась скала. Скляров мысленно представил себе мрачную глубину, каменные глыбы под водой и, возможно, притаившуюся там лодку. Она, наверное, выжидает, пока «Бодрый» уйдет подальше и тогда... тогда даст ход. «Но я не позволю ей первой атаковать корабль, — усмехнулся в в душе Скляров. — Не позволю, если даже придется подойти впритык к скале».

Скляров хорошо знал своих людей. Знал, на что способен каждый. И все-таки больше полагался на свое искусство командира. С волнением, которое знакомо только тем, кто бывал в бою, ждал он встречи с «противником», но не хотел, чтобы противник оказался слабым и он бы легко одолел его. То, что дается легко, то и легко уходит из сердца. А Скляров стремился к тому, чтобы каждый выход в океан был для моряков суровым экзаменом на зрелость и волю к победе. «Если глоток морской воды вызывает у тебя тошноту, то берегись: как бы звук выстрела не вызвал медвежью болезнь», — говорил он морякам. Люди понимали его с полуслова, с полужеста. Все, что он знал и умел, он отдавал так просто и так доходчиво, что это даже не бросалось в глаза. Человеку казалось, будто он сам до всего дошел.

Ну, а этот поход, чем он кончится для «Бодрого»?

4

— Что там у вас, Белый?

Влас Котапов, сидевший неподалеку от вахтенного радиометриста, изредка бросал косые взгляды на экран станции. Вечная его привычка. Ему казалось, что другие могут пропустить что-то очень важное. Себя же он считал умельцем «на море все замечать». И, пожалуй, это была правда. Кто-кто, а Котапов, как шутил замполит, «имел кошачьи глаза».

— Сигналы от скалы, товарищ капитан-лейтенант! — воскликнул матрос.

— Молодец!..

Влас сделал в журнале запись и устало откинулся на стул-вертушку. Его взгляд упал на стол, откуда смотрел выпученными глазами черный кот-сувенир, подаренный ему дочуркой в день рождения, за неделю до выхода в море.

— Папка, Васька глазастый, как и ты, — сказала семилетняя Марина. — Корми его рыбкой.

Влас посмотрел в зеркало. Да, Марина права — глазастый он.

Этой осенью дочь пойдет в школу. Портфель ей Влас купил, книжки тоже, а форму еще не сшили. «Вот вернусь с моря и схожу в ателье».

Белый уже далеко не новичок, читает экран, как книгу, он еще ни разу не подвел капитан-лейтенанта. Власу он давно приглянулся. Пришел на корабль прошлой осенью. Роста невысокого, с рябоватым лицом. «Меня мамка в жите нашла, потому я и рябенький», — с улыбкой сказал он Котапову.

— А родом откуда? — спросил тогда Влас.

— С Дона. Хлебопашец... А вас я давно знаю. — И он по-мальчишечьи ущипнул себя за нос.

— Что? — Брови у Власа прыгнули.

— Говорю, знаю вас. Вы с Кубани, из станицы Шкуринской, да? В учебном отряде про вас слышал. И что наградили вас, знаю. А правда, что лодка была атомной?

— Может и правда, — сдержанно ответил Котапов.

Белого познакомили тогда с кораблем, показали ему койку в кубрике. А на побывку к сыну приехал отец, попросился на корабль. Котапов пришел к Склярову: мол, как быть?

— Приглашайте... — быстро проговорил командир.

— Есть!..

— Погодите, — задержал его капитан второго ранга, — как вы сказали: Лука Белый? Не герой ли с «Бойкого»?

— Весьма возможно.

— Так это же здорово! Приглашайте...

В тот вечер в кубрике было необычайно тихо. Лука Белый рассказывал экипажу о том, как они конвоировали транспорты в осажденную Одессу, как доставляли в горящий Севастополь боеприпасы.

Размышления Котапова прервал доклад Белого:

— Лодка!..

На темно-голубом экране ярко светилась жирная точка-цель. Какое-то время она была неподвижной, а затем стала перемещаться и вдруг совсем исчезла. «Похоже на перископ», — подумал Влас, но ждал, что скажет Белый.

— Вижу перископ, — доложил матрос — Отражение от металлического предмета. А где на скале металл? Факт, перископ.

Выслушав вахтенного, Скляров задумался. Перископ? Неужели лодка могла тут всплыть? На что рассчитывал ее командир? Да и как она могла оказаться в этом районе? А может, этот сигнал — лишь отражение от скалы, и когда корабль взял мористее, расстояние увеличилось, точка исчезла? Командир вызвал к себе начальника радиотехнической службы.

— Может ошибка? — Капитан второго ранга вскинул усталые глаза на Котапова.

— Нисколько. — Котапов сдвинул дужкой брови. — Я этот самый перископ из тысячи других сигналов угадаю. Точка жирная, как клякса...

Скляров тяжело прошелся по мостику. В ночной тишине мигал маяк, он словно напоминал: «Будь осторожен!» Да, подумал командир, лодка могла поднять здесь перископ. Но набраться смелости проникнуть сюда!..

Штурман рассчитал курс до места, где был замечен перископ. Наступил момент, требовавший особой бдительности и четкости в работе боевых постов; именно поэтому на мостик поднялся замполит, который только что беседовал с акустиками и был в курсе событий.

— Может, нам изменить курс, Федор Васильевич?

Леденев скосил на него глаза:

— Надо рискнуть. Только где теперь лодка? Уйти могла, но вряд ли далеко. Тут особо не разгонишься.

Все ближе скалы, Радиометристы каждые тридцать секунд докладывали обстановку. Скляров и сам не спускал глаз с индикатора кругового обзора.

— Штурман! — окликнул командир. — Не вздумайте ориентироваться по маяку. Сколько глубина?.. Вахтенный, малый ход!

На экране радиолокационной станции появилось отражение металлической башни маяка... Скляров напомнил рулевому:

— Ветер дует справа и может снести корабль на скалу...

Наконец корабль вошел в район, где был замечен перископ. Скляров настороженно вглядывался в темно-серую воду. Ему было ясно, что если в первые сутки маневров подводные лодки «синих» не рискнули форсировать противолодочную оборону «красных», значит, они изменили план боевых действий. Теперь их можно ожидать в любом месте. А штаб флота упорно молчит. Не переставая размышлять о замысле лодок «противника», Скляров был глубоко убежден, что в действиях «синих» произошли какие-то изменения. Он не исключал возможности, что, боясь быть обнаруженными морскими воздушными разведчиками или кораблями противолодочной обороны, лодки на какое-то время рассредоточились, притаились на больших глубинах и теперь ждут удобного момента. Возможно, некоторые субмарины ведут разведку.

Скляров склонился над штурманской картой, где тонкой кривой линией был изображен курс. Зигзаги галсов... Их уже сотни. Они пересекаются, накладываются друг на друга. А Лысенков все чертил новые линии, нанося на карту путь корабля.

— Хитрят подводники, товарищ командир, — сказал штурман.

— Это и мучит меня, — вздохнул Скляров.

Он почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Это был Грачев. Скляров взял листок, пробежал короткий текст:

«Лодки противника ожидаются в другом районе. Действуйте самостоятельно. Журавлев».

— Чуяло мое сердце, что будет именно так. Теперь наши руки развязаны, — произнес Скляров, испытывая двойственное чувство облегчения и нарастающей тревоги.

Леденев сдержанно обронил:

— Доложить бы о перископе?

— Не стоит. А вдруг никакого перископа не было? Раз приказано действовать самостоятельно, берем ответственность на себя.

Лебедев пожал плечами, круто повернулся и пошел.

Корабль заметно скатился вправо. Скляров окликнул вахтенного офицера. Капитан-лейтенант Кесарев вынырнул откуда-то из темноты.

— Ушли от заданного курса, — сухо заметил Скляров. — Мне бы не хотелось напоминать вам, что вахтенный офицер обязан строго следить за курсом. Что, разве неясно?

Кесарев доложил, что при развороте ветер отнес корабль в сторону, к тому же вошли в район течения — и рулевой не успел выровнять курс.

— Товарищ командир, — прервал их разговор радиометрист, несший вахту на станции наблюдения, — вижу цель!

Скляров метнулся к нему. На экране светилась тонкая, как острие ножа, зеленоватая точка. Она ширилась, становилась ярче. «Лодка?» — недоумевал Скляров, хотя понимал, что «противник» не мог так демаскировать себя. Одно дело всплыть под перископ, а другое — совсем всплыть. Нет, это не лодка.

— Рыболовецкое судно, — высказал догадку Кесарев.

Но радиометрист уточнил свой доклад:

— Траулер, товарищ командир.

Это шла на промысел «Горбуша». Капитаном на ней Серов, бывший подводник, о котором Скляров не раз слышал в рыбном порту. Адмирал Журавлев, знавший Серова еще по военным годам, однажды сказал: «С осколком в груди плавает...» Глядя в темноту ночи, Скляров спросил Кесарева:

— Вы, кажется, тоже с ним знакомы?

В голосе командира не было иронии, и Кесарев тихо ответил:

— Да, знаю...

— А дочь его?

— Веру, да? — Кесарев перевел взгляд в сторону, чтобы Скляров не видел в эту минуту его глаза. — Я давно знаком с ней. Она очень милая...

Скляров как бы между прочим заметил, что лет пять назад он был у нее на свадьбе. Ему понравился муж Веры Борис Алмазов, добротный моряк и отменный штурман. Плавает под началом Серова.

— Я уверен, что из него выйдет отличный капитан, — Скляров взглянул на Кесарева. — Да, Вера добрая, она любит своего Бориса. Всегда встречает его на причале.

«Я-то лучше знаю, как она любит его», — усмехнулся в душе Кесарев.

На трапе послышались чьи-то тяжелые шаги, и вот уже Скляров увидел замполита. Леденев сказал, что у акустиков пока тихо. На вахте Олег Морозов, у которого, как говорили в бригаде, «нюх на лодки». Леденев видел, что Скляров не расположен расспрашивать, как там на других постах, и все же сказал:

— Люди не смыкают глаз.

— В этом районе сложная гидрология моря, — заметил командир. — Акустики у Котапова молодые, вот и боится, как бы маху не дали.

...Корабль медленно шел близ скалистого берега, зорко следя за морем и вслушиваясь в голоса глубин. Скляров все еще не мог успокоиться. Одно дело, когда ты выполняешь приказ, зная, что делать, и другое — когда тебе предложено действовать самостоятельно. Тут уж надейся только на себя, на свой экипаж, да так рассчитывай свои действия, чтобы не вкралась ошибка. Командир по-прежнему настороженно всматривался в кипящее море. Чернота все окутала вокруг. Скляров взял микрофон и запросил Морозова:

— Что слышно, мичман?

— Чисто, товарищ командир. Шумы от рыбы. Идет косяками.

Скляров выключил микрофон.

— Худо дело, комиссар, — сказал он Леденеву. — Все не так, как в прошлом походе. Ну, чего молчишь?

Леденев, который никогда не спешил с выводами, сдержанно заметил:

— О чем жалеешь, Павел Сергеевич? Ты поразмысли, все взвесь. В том походе, думаешь, выиграл ты бой? Нет, проиграл!

— Но ведь мы ее атаковали, а не она нас, — засмеялся Скляров.

— Я не о том. — Леденев откатил ворот реглана, потому что ветер дул ему в лицо и слезил глаза. — Командир лодки допустил тактический просчет. Он выбросил помехи в тот момент, когда «Бодрый» находился у мыса. А грунт там каменистый, тебе и акустику хорошо известный. Я не знаю, почему он не стал форсировать противолодочный рубеж, но тогда бы тебе пришлось круто...

Скляров возразил: нет, у командира лодки был другой замысел, потому-то он и изменил курс. «Бодрый» искал лодку на глубине у фарватера, а она ушла мористее. И Скляров атаковал первым. Победа его была не случайной, а вполне закономерной, и риск его тоже был обоснованным. Командир учел все — и навигационную обстановку, и возможности своего корабля, и даже психологию командира «вражеской» лодки.

— Ты понимаешь? — объяснял Скляров своему замполиту. — Ведь наш «противник» не решился вести с «Бодрым» поединок, а спрятался у скал. Тут мы его и накрыли. Кстати, помнишь, еще Фрунзе говорил: нападение действует на психологию противника тем, что уже одним этим обнаруживается воля более сильная. Подчас инициативный, хотя более слабый противник путает все расчеты врага, -расстраивает его планы и одерживает победу. Думаю, не станешь возражать?

Корабль развернулся и теперь шел вдоль острова. В этот момент радиометристы обнаружили самолет «противника».

— Наверняка нас ищет...

Скляров взглянул на экран дублирующей станции кругового обзора. На индикаторе медленно перемещалась светящаяся точка. Это был самолет «синих». Когда радиометрист выдал параметры цели, стало ясно, что ракетоносец шел на «Бодрый». До самолета еще далеко, но надо успеть первыми выпустить по нему ракету.

— Боевая тревога!..

На корабле все ожило. Люди устремились на свои посты, и каждый, как заранее отрегулированный механизм, работал четко и быстро. А ведь за эти напряженные дни они очень устали. А поди ты: прошли считанные секунды — и на мостик поступил доклад командира артиллерийской боевой части Денисенко о готовности к бою.

В данном случае воздушным «противником» был беспилотный самолет, управляемый по радио. Скляров неотрывно смотрел на индикатор. Сюда же прибыл Котапов и отсюда руководил вахтой. В самолет «синих» уверенно вцепились радиометристы.

«Видно, это лодка вызвала самолет», — неожиданно подумал Скляров.

Кормовые ракетные установки медленно вращались, послушно подчиняясь воле приборов. Все зависит от операторов центрального поста управления огнем. Сейчас там вычислительные машины произведут необходимые операции и передадут точные исходные данные на ракетные установки.

— Центральный автомат к стрельбе готов!

Скляров не спускал глаз с экрана. Кажется, уже пора открывать огонь, но умные приборы не торопятся. Скляров волнуется. Он расстегнул ворот реглана и взял радиомикрофон:

— Денисенко? Слушай приказ... Если вдруг ракета пройдет мимо цели, вторую посылать не смей. Так что мозгуй!..

— Есть! Поразим первой, товарищ командир!

Скляров и сам не допускал, чтобы у Денисенко случилась осечка: на всех учениях его ракеты точно поражали цели. Плавает он на «Бодром» пять лет. Пришел на корабль лейтенантом, вместе с Грачевым. Артиллерийскую боевую часть вывел в отличные, и в прошлом году министр досрочно присвоил ему звание капитан-лейтенанта.

— Пуск!..

На юте корабля вспыхнул яркий хвост огня, и ракета устремилась в темное небо.

Скляров нагнулся к индикатору. На нем две точки — цель и ракета. Ракета стремительно идет навстречу самолету. Расстояние между ними сокращается. Но что это? Ракетоносец резко отвернул вправо, потом еще, еще. Он пытается уйти от ракеты, но она преследует его. Два зеленых следа на экране станции столкнулись. Взрыв! На индикаторе появились новые светящиеся точки — это падают в море железные обломки.

Скляров похвалил ракетчиков.

«Надо доложить в штаб», — решил он.

Старший лейтенант Грачев быстро подготовил аппаратуру. Скляров, взяв радиотелефон, услышал в трубке чей-то ясный, без атмосферных помех, голос:

— Вас слушают!

— Я «Алмаз», прошу к микрофону «Первого».

«Первый» — это адмирал Журавлев, и Скляров ни на секунду не сомневался, что адмирал поспешит на связь. И когда услышал его голос, повеселел.

— Слушаю. Я — «Первый».

— Я — «Алмаз». Докладываю: только что уничтожили воздушный ракетоносец «синих». Поражен первой ракетой. Лодки пока не обнаружены. Прием.

— Падение обломков наблюдал, — отозвался адмирал. — Спасибо, передайте личному составу корабля мою благодарность. А вам объявляю выговор. Как поняли? Я — «Первый», прием.

Услышав это, Скляров растерялся. За что выговор? Нет, нет, адмирал что-то напутал или, быть может, пошутил? Стоящий рядом старпом слышал их разговор и теперь недоуменно смотрел то на командира, то на трубку радиотелефона, которую Скляров крепко зажал в руке. На панели вспыхнула красная лампочка, и снова в динамике послышался голос «Первого»:

— «Алмаз», я — «Первый» Как поняли? Прием.

Скляров стоял неподвижно, лицо его покрылось бледными пятнами. Он не знал, что хочет от него адмирал, а выговор, который только что получил, все еще держал его в оцепенении. Наконец он поднес трубку ко рту и негромко запросил:

— Я — «Алмаз». Вас не понял. Прием.

«Первый» вновь повторил, что объявляет ему, Склярову, выговор.

— Вам ясно, за что? — слышалось из трубки радиотелефона. — Почему вышли на связь? Я вам не разрешал.

Скляров, с трудом сдерживая волнение, ответил:

— Я — «Алмаз». Вас понял. Больше для вас ничего не имею. Продолжаю поиск. Прием.

— Я — «Первый». Действуйте строго по плану.

Скляров тяжело вздохнул. И дернуло же его с этим самолетом! Еще подумал адмирал, что он решил похвастаться. Об этом он сказал замполиту, когда тот поднялся на ходовой мостик.

— Ну, скажи, разве мне слава нужна? — Скляров сел в кресло, прикрепленное к палубе. — Да, маху я дал... Ну, ладно, выговор так выговор. Но где искать лодки?.. Сколько их, где они притаились. А может, давно ушли в другой район? Ну, что скажешь, комиссар?

— Я повторяю твои же слова — дал маху, — Леденев устало провел ладонью по лицу. — Торопишься ты, Павел Сергеевич. Ну, сбил самолет, так что сразу звонить в колокола? Ты извини, но это... — Он на секунду умолк, взглянул на Склярова из-под серых, выцветших бровей. — Это бахвальство. Скляров нахмурился.

— Мне и самому все это неприятно... Но ведь не бахвалился я, просто поспешил доложить... Ты же сам знаешь, не бахвал я, гимны в свою честь не пою. Что, может, не так?

Леденев, однако, сказал о другом — о лодках «противника». Их надо упорно искать, а не терзать себя вопросами, где они и почему не дают о себе знать. Лодка в море что игла в стоге сена, не сразу отыщешь.

— Америку открыл! — усмехнулся Скляров.

Но Леденева, казалось, эти слова не удивили, и, как всегда не торопясь, раздумчиво он сказал:

— Я имею в виду терпение, Павел Сергеевич. Сколько раз говорил тебе — не торопись, а ты как тот бегун... Сам знаешь, когда человек торопится, он мало думает, не анализирует события, а прикидывает все в уме, да на глазок...

В таких случаях Скляров обычно не возражал, ибо замполит находил для него такие слова, против которых не попрешь. А тут не сдержался, сердито фыркнул:

— Я-то почему пригласил адмирала на связь? Думаешь, меня этот сбитый самолет воодушевил? Как бы не так! Хотелось узнать про эти самые подводные лодки, но вышла осечка. Ясное дело, глупость сделал, промашку дал, хотя меня этот выговор ничуть не обидел...

— И все же, Павел Сергеевич, в деле не торопись, нам, военным, положено думать... Ну, я пойду к акустикам.

Провожая взглядом коренастую фигуру Леденева, Скляров усмехнулся в душе:

«Тертый калач!..»

5

Евгений Антонович Савчук проснулся рано. Осторожно, чтобы не разбудить жену, на цыпочках прошел на кухню. За окном висели черные, тяжелые тучи. Лил густой дождь, и вода в лужах пузырилась. На березе, росшей у дома, нахохлившись, чирикали воробьи.

Он налил стакан кефиру, выпил. Из комнаты донеслись шаги, и на кухне появилась жена.

— Рано встала, Машенька, — сказал он. — Поспала бы еще. Ведь только шестой час.

— Нужно пораньше в клинику. Сложная операция... Кстати, когда ты едешь на Север?

— Скоро... Уже скоро...

Командировки у мужа были частыми, особенно в последние годы. Неделями он не бывает дома. А то вдруг улетит срочно, в ночь. Так и под Новый год было. Нарядили елку, она поехала за внуком, а вернулась — на столе записка:

«Машенька, я улетел. Далеко улетел. Там уже солнце...»

— А Юля Журавлева все там же, на Севере? — вдруг спросила жена.

Савчук засмеялся:

— Не ревнуешь ли? Эх, Машенька, как порой мы глупы. Да, да, глупы, как пингвины. Впрочем, нет, пингвины вовсе не глупые.

Она насмешливо спросила:

— Ревную? Не смеши меня... А на Север я бы тебя не пустила. Ведь это там был у тебя сердечный приступ? Боюсь за тебя...

Савчук знал, что если она пожалуется адмиралу, то его могут и не пустить. А оружие уже почти готово к испытаниям.

— Переутомился я тогда. — И, ласково тронув ее за плечо, сказал, что будет себя беречь. Ну, а Север его здоровью никогда не вредил. Ведь исходил он на подводной лодке в тех суровых краях тысячи миль. — Север — моя юность, ты это сама знаешь...

— С годами все мы осторожничаем...

...Савчук подошел к окну. Маша, раскрыв зонтик, спешила к троллейбусу. Он никогда не переставал восхищаться ее подвижности, энергичности. Все у нее получалось как-то быстро и ловко. Это он заметил еще там, в Мурманске, когда попал в госпиталь — ранило в правую ногу. Боялся, что могут ампутировать. И тогда — прощай, корабль, прощай, море. Помнит еще, Маша сказала ему: «Что, милок, приуныл?» Главный хирург долго и нудно осматривал его и все щупал ногу. Щупал и, глядя сквозь стекла очков, усмехался:

— Так, так, стало быть, отбегался. А что, парень, опять хочешь на корабль?

Страшная догадка словно током пронзила все его существо.

— А что?

— Ишь, любопытный какой. Раз уж сюда попал, молчи. Тут я, доктор Кашуба, хозяин. Не слышал о таком? Теперь будешь знать. Ну, как? — Он стал массировать ногу.

От сильной боли Савчук сцепил зубы, но когда доктор нажал пальцами повыше колена, он вскрикнул:

— Ой, больно!.. Что вы, доктор, у вас есть сердце?

— А вот и нет сердца, — улыбнулся хирург. — Плохи у тебя дела, морячок. Боюсь, ампутировать придется... М-да, может быть гангрена...

Стоявшая рядом Маша молчала, глядя то на Савчука, то на хирурга.

— Да-с, гангрена...

— Виктор Лазаревич, — сказала наконец Маша. — У нас ведь был такой случай, помните? Разрешите мне сделать операцию?

Главный хирург не устоял и в конце концов согласился. Савчук сердечно сказал ей:

— Спасибо вам. А уж если останусь без ноги, не терзайтесь — сам виноват...

Главный хирург прошелся по палате, о чем-то размышляя, потом вдруг спросил:

— Морячок, у тебя есть кто из близких?

Савчук задумался, брови нахмурил, и не хотелось ему говорить о своей невесте, да надо, может быть, она приедет сюда, и ему будет легче. Да, конечно же, с ней ему будет легче.

— Есть, доктор. Юля, невеста моя. Она тут неподалеку, в Полярном.

— Она сможет сюда приехать?

— Конечно! — глаза у Савчука загорелись. — Как только узнает, что я ранен, сразу же приедет. Я напишу ей. Написать?

— Да. И немедленно...

Дней через пять в госпиталь пришел ответ:

«Юля Журавлева выбыла неизвестно куда».

Савчуку до слез было обидно; уехала, даже не подождала, когда он вернется с моря. А ведь говорила ему, что любит...

Савчук до крови закусил губы, едва сдерживая слезы.

Главный хирург сделал операцию сам. Савчук лежал в отдельной палате, и Маша после дежурства часами просиживала у него. Иногда приносила что-нибудь вкусное:

— Ешь, набирайся сил, а то на лодку слабых не берут.

Однажды, когда на дворе металась пурга, она принесла ему букет хризантем.

— Генерал прилетел из Москвы, цветы преподнес. Пусть у тебя стоят.

На другой день она не пришла к нему. Не пришла и на третий день. Савчук не выдержал, спросил у сестры, где Маша. Та сказала, что уехала в Москву.

— Зачем?

— А ты спроси у начальника. Он ее посылал — ему и знать, зачем. С генералом улетела...

Что-то тревожно-щемящее шевельнулось у него в груди, и всю ночь Савчук не спал. Днем его смотрел главный хирург и сказал, что все идет хорошо. Повезло морячку, заживает нога.

— А ты, вижу, загрустил. На корабль тянет?

— Скажите, доктор, через неделю меня выпишут?

— Ишь, шустрый какой! Еще полежишь!..

По ночам Савчуку снилась Маша. Улыбающаяся и чуточку грустная.

«К чему все это? — сердился он в душе. — Не нужна она мне. И я не нужен ей. У нее есть кто-то, а я, дурень, пекусь...»

Как-то сестра повела его на процедуры в соседний корпус. Когда вернулся, увидел на столе картину. На ней было запечатлено море — тихое, робкое. У причала — подводная лодка. Солнечные лучи дробились на ее палубе.

— Машина работа, — сказала няня. — Она у нас художница.

У него гулко забилось сердце:

— Приехала? — И весело добавил: — А то хотели уже розыск объявлять.

— Не шути, морячок. Тошно ей, Маше. Она мать похоронила...

«Вот оно что, а я-то, костыль, что подумал...» И от злости на самого себя прикусил губу.

Утром она пришла к нему, опечаленная, грустная. Он взял ее руку и тихо сказал:

— Крепись, Маша.

Выписывался Савчук апрельским днем, пролежав в госпитале три месяца. Ему предоставили краткосрочный отпуск по болезни. Собрал он свои нехитрые пожитки, сложил в старый потертый чемодан. Решил съездить домой к матери, а там видно будет... И вдруг в палату вошла Маша. Сняла белую шапочку, и он увидел на ее висках седину. Ласково дотронулся рукой до ее волос.

— И у вас седина... — печально улыбнулась Маша. — Это в том походе, да?

— Откуда вы знаете? — удивился он.

— История вашей болезни у меня...

Она помолчала.

— Лодка что, погибла?

— И лодка, и люди. — Голос Савчука дрогнул.

Она поняла, что ему нелегко говорить, и не стала продолжать разговор, хотя очень хотела узнать, как ему удалось избежать смерти. Но Савчук заговорил сам. Он сказал, что лодка не могла всплыть и командир послал наверх его и боцмана, чтобы добрались к своим и сообщили о судьбе корабля...

— Я и не думал, что живой останусь... Будто воскрес, с того света вернулся...

Маша не сводила с него глаз. А Савчук рассказывал, как вышел наверх через торпедный аппарат, как попал на пустынный остров, питался ягодами, травой, как добирался к своим.

В тот день Маша пригласила его к себе в дом неподалеку от рыбного порта...

Сколько с тех пор времени прошло, а все ему помнится до мельчайших деталей...

...Савчук поглядел на часы. Скоро девять. Дождь перестал, небо заголубело, в окно заглянуло солнце, ярко-белое, умытое росой. Позавтракав, он взял портфель и вышел во двор. У подъезда его ждала машина. Усевшись рядом с водителем, Савчук коротко бросил:

— В штаб!

«Волга», урча, рванула с места и побежала по серому асфальту, еще не высохшему от дождя.

В кабинете он так увлекся чертежами, что и не слышал, как скрипнула дверь и к нему вошел контр-адмирал Рудин. Был он высок ростом, седоголов, с карими глазами, которые всегда добродушно светились.

— Что, все еще корпишь? — спросил он Савчука и присел рядом.

Савчук удивился приходу адмирала: время было позднее. Все сотрудники уже давно разошлись по домам. Савчук тоже собирался уйти пораньше (сразу после обеда Маша поехала на дачу, дописывать картину — она давно работала над ней, все яснее вырисовывался тот самый подводный корабль, на котором плавал отец Петра Грачева. Савчук решил отвезти эту картину матери героя).

— Был я у главкома. — Адмирал закурил. — Приказано форсировать работы, Евгений Антонович.

Савчук наморщил лоб.

— Понимаешь, расчеты показывают, что радиус действия мины можно значительно увеличить по сравнению с тактико-техническим заданием.

Из всех конструкторов, с которыми Рудину когда-либо довелось работать, Евгения Антоновича он ценил больше других. Как-то авиаторы производили торпедные атаки. Из пяти торпед, выпущенных самолетами, две при соприкосновении с целью не взорвались. На место прибыли представители завода, но причину, не смогли выявить. Обратились к Савчуку, предлагали доставить торпеды на завод, чтобы ему не ехать так далеко. Однако он сказал, что оружие надо смотреть там, где оно отказало, и поехал на Север. Ему удалось обнаружить конструктивный недостаток. Все легко устранили на месте.

Подготовка к испытаниям нового оружия подходила к концу, и Савчук все больше волновался. Он не забыл тех тревожных дней, когда его детище — самонаводящая торпеда показала свой «характер», и ему пришлось еще немало повозиться с ней. В нее он вложил часть своей души, и был рад не только тому, что ее приняли на вооружение, но и что выполнил свой долг перед погибшими товарищами, с которыми плавал на подводной лодке. Когда еще были живы ребята, он говорил им, что обязательно создаст такую мину, которая сама будет искать лодки врага, находить их и уничтожать.

Рудин загасил окурок в черной пепельнице, стоявшей на краю стола.

— Ну, а как мина?

Савчук весело подмигнул адмиралу, мол, нашел «зацепку», и теперь прибор не хандрит. Так что через месяц-два можно ехать на Черное море.

— Да? Сразу бы так. — Адмирал встал, прошелся по кабинету. — Но поедем мы не на Черное море, хотя я там давно не был.

— Что, другой маршрут? — насторожился Савчук.

Рудин хитровато прищурил глаза:

— На Север хочешь?

Север... Гулкий, вьюжный. Гранитные скалы с птичьими базарами и полярная тундра. Кипящее море и ледяная Арктика. Июньские снегопады и полярные ночи... Там, в Заполярье, Савчук делал свои первые моряцкие шаги. Все, чем он жил когда-то на Севере, накрепко осело в нем, и теперь, если заходил разговор о тех суровых краях, Савчук видел себя на кораблях, в море, на подводной лодке, в минно-торпедном отсеке. Все ему там до боли знакомо; и люди, и корабли, и море жили в нем, как живут в сердце матери дети, которым она отдает себя и свою жизнь без остатка. Савчук не знал, чем объяснить такую привязанность к Северу — ведь не только в Заполярье есть море и корабли, есть добрые люди; может быть, потому только, что на Севере он получил боевое крещение? Он не знал, как это назвать — привязанностью или любовью, но чувствовал всем своим существом: Север — это наиболее памятная веха его жизни, когда молодость и зрелость характера сливаются воедино, когда прожитые дни оставляют глубокий след в душе. Навсегда остались в сердце Савчука места, где воевал.

— Ну так как, Север? — вновь спросил Рудин, хотя не сомневался в том, что конструктор поедет туда; Савчук уже бывал там, все лето провел на «Бодром», а когда вернулся, то прямо заявил Рудину: «На Севере я встретился со своей юностью». Адмиралу были понятны его чувства: на «Бодром» Савчук встретился с сыном командира подводной лодки капитан-лейтенанта Василия Грачева — Петром Грачевым; и, конечно же, не обошлось без воспоминаний: Савчук служил под началом Грачева-старшего, и ему было о чем рассказать сыну героя; знал Савчук и адмирала Журавлева, а еще больше привязан он к его жене Юле, с которой его свела судьба, а потом и развела... Ну, а что касается «Бодрого», то лучшего ему корабля и не надо: Скляров, этот «тонкий психолог моря и корабля», как выразился Савчук в разговоре с адмиралом, сделал все, чтобы испытания самонаводящей торпеды прошли успешно. И сейчас он попросил, чтобы все работы проводились на «Бодром».

— Что, полюбился Скляров, да? — засмеялся Рудин. — Этот офицер и мне по душе. Кстати, на днях я еду на Северный флот, постараюсь побывать на «Бодром». Буду просить адмирала Журавлева выделить для проведения испытаний «Бодрый». Но я не уверен, что Скляров будет этому рад. Командир он боевой, жаждет торпедных атак, поединков, а у вас работа иная, и ее надо делать мужественным сердцем.

— Да, хочешь не хочешь, а рисковать придется, — согласился Савчук. — Мое дело — мина, а все остальное — ваша забота, Илья Павлович. На флоте вас знают, ценят...

Рудин протестующе поднял руку:

— Не надо, Евгений Антонович, всякие похвалы не в моем вкусе. Кто морской витязь, так это ваша светлость, — адмирал добродушно улыбнулся, блестя белыми зубами. — А насчет «Бодрого» я постараюсь все устроить. Раз уж ты, морской витязь, просишь, я переговорю со Скляровым. Не так давно, — продолжал Рудин, — я виделся с адмиралом Журавлевым. Хвалит «Бодрый». Значит, дела у Склярова идут хорошо.

«Витязь... — усмехнулся в душе Савчук. — Какой к чертям я витязь?! Ну, тонул в лодке, разоружал мины и торпеды... А кто не рисковал? Нет, я самый обыкновенный. Вот Маша — она у меня необыкновенная...»

Словно догадавшись о его мыслях, Рудин спросил:

— И Машу с собой возьмешь?

Савчук сказал, что она уже была на Севере. Морякам «Бодрого» подарила картину.

— Она все еще ведущим хирургом в клинике? — спросил адмирал.

— Там. Ей очень тяжело, — отозвался Савчук. — Много приходится оперировать. Собирается уходить на пенсию. Признаться, и я об этом подумываю.

Рудин наклонился к нему.

— Никуда ты отсюда не уйдешь. Не сможешь уйти. Связаны мы с морем накрепко. И моряки знают и любят тебя. Новая мина принесет тебе еще большее уважение и еще большую славу. Савчук рассердился:

— Илья Павлович, да вы что? О какой славе речь? Не ради славы мы трудимся.

— Верно, не ради славы. Но когда особенно хорошо трудишься и добиваешься чего-то выдающегося, она сама тебя находит.

— Да, конечно, — смутился Савчук. — Не о ней думаешь, а о деле. И на войне о ней мы не думали, когда рисковали, крови и самой жизни не щадили. Да, Илья Павлович, вы давно обещали рассказать мне о годах службы на Балтике. Про мины всякие. И воевать вам приходилось, не так ли?

— А что, разве я один воевал? — лицо адмирала стало серьезным, каким-то настороженно-неприступным, как перед боем. — Не привык я как-то о себе рассказывать. Но если ты просишь... — Он передохнул. — У меня, как, видно, у каждого, кто видел рядом костлявую, война вот тут сидит... — Адмирал ткнул пальцем себе в грудь. — Ты ведь знаешь, я минером тогда был. В сорок первом корабли вышли на траление в район острова Соммерс. На первом же галсе подсекли три мины, на втором — две, а три взорвались в тралах. Мы море утюжим, а с острова фашисты бьют из орудий. Кругом снаряды рвутся, осколки свистят, а мы тралим. Уклонялись от обстрела — и наскочили на мину. Катер ко дну пошел. Не знаю, как я жив остался. На всю жизнь соленой воды напился... — Рудин сделал паузу. — На Балтике, скажу тебе, немцы преподали нам хороший урок: в первый день войны их авиация на кронштадтских фарватерах, у выходов из баз и на основных сообщениях флота выставила новые мины — магнитные. Иные командиры растерялись, а кое-кто плюнул на эти мины, мол, нас не возьмешь. Поплатились и те, и другие: в ночь на двадцать третье июня в устье Финского залива подорвался крейсер «Максим Горький», а эсминец «Гневный» затонул.

— И не мудрено! — воскликнул Савчук. — Балтику фашисты засорили изрядно: выбросили более двадцати пяти тысяч мин лишь за год. И что делали, стервецы? Ставили мины на мелководье, в акваториях портов. А тралов против магнитных мин у нас не было. В июле сорок первого вызвали меня в штаб флота, дали краткое описание баржи, оборудованной для траления магнитных донных мин на Черноморском флоте, и сказали: «Изучи — и внедри у нас». Это уже потом изготовлен был безобмоточный трал...

— Ну и что, катера оборудовали?

— Катера? — Рудин усмехнулся. — Где их взять было столько! Металлические баржи рельсами наполняли, всяким железом, а буксировали деревянными тральщиками. На моих глазах один такой тральщик подорвался... — Адмирал ненадолго умолк в раздумье. — А знаешь, Женя, мы умудрились применять против мин и «морские охотники». На полном ходу они создавали шумы, и мины взрывались. Труднее пришлось с минами, у которых был комбинированный взрыватель. Вытраливали их электромагнитной баржой. Катер-охотник сопровождал ее и создавал акустическое поле.

— А мы на Севере нередко уничтожали мины глубинными бомбами, сбрасывая их с кораблей, — сказал Савчук. — Тоже досталось...

Адмирал замолчал. Быть может, вспомнил он тот огненный рейс, когда пришлось ему участвовать в перебазировании флота из Таллина в Кронштадт. Между островами Керн и Вайндло немцы выставили около двух тысяч мин, а следовало провести здесь около двухсот кораблей и судов. Днем 28 августа корабли снялись с якорей. Флагманским в конвое шел штабной корабль минной обороны флота «Ленинград-совет».

— А знаешь, кто был его командиром? — Рудин сел на диван. — Амелько, нынешний адмирал. А я был рядом. Помню его слова: «У нас, матросы, один курс — Кронштадт. Мин у нас на пути предостаточно. Но мы проведем корабли. Должны провести!» Так вот, слушай дальше. Идут, значит, корабли за флагманом. И вдруг взрыв. В трале соседнего тральщика рванула мина. Но самое страшное было впереди, когда под вечер, миновав остров Керн, корабли вошли в плотное минное заграждение. Что тут было!.. Тяжко даже вспоминать. Несколько тральщиков подорвалось и затонуло. Многих моряков так и не удалось спасти. А тут с мыса Юминда бьют по нам фашистские орудия. Крики, стоны, мольбы о помощи. Только что сделаешь? А когда совсем стемнело, еще хуже нам пришлось. Тралы подсекали мины, а расстреливать мы их не могли — не видно было.

— И корабли рядом...

— В том-то и дело. Пришлось застопорить ход и стоять до утра. А на рассвете мы не могли сразу сняться с якоря: всюду у бортов мины. Матросы их шестами отталкивали... Добрались до острова Вайндло, а тут налетели самолеты и давай нас бомбить. В тральщик угодила бомба, меня задел осколок... — Рудин сделал паузу. — На этом переходе мы потеряли немало кораблей, но спасли основные силы флота. Блокировать минным оружием наш флот фашистам так и не удалось. Не удалось это им сделать и на Черноморском флоте. На минах подорвались лишь буксир, плавучий кран и эсминец.

— Я помню, — продолжал адмирал, — как вскоре на флот прибыла группа ученых из Ленинграда во главе с Курчатовым. Вместе с флотскими минерами они разгадали секрет устройства новых немецких мин, нашли способы их траления. Но это далось дорогой ценой, люди жертвовали жизнью — у каждой мины было хитрое защитное устройство. — Рудин немного помолчал. — И все же немцы обогнали нас в минном деле и сумели сохранить секрет.

— Не знаешь, как случилось? — удивленно сказал Савчук. — Мы собирались бить врага на его территории, то есть только наступать. Это определялось и нашей военной доктриной.

— Неубедительный довод, — возразил Рудин. — Мины нужны и наступающему. Немцы ими немало урона нам причинили. Дело не в доктрине.

— Конечно, главная причина не в ней, — вздохнул Савчук. — Просто у нас еще не было больших возможностей, чтобы создать все необходимые средства борьбы на море. А что касается доктрины, я за решительные действия в войне, за наступление, но в сочетании с сильной обороной! Но кое-кто об этом тогда забыл...

— Кто же, Сталин?

Савчук насмешливо скосил глаза.

— В свое время было модно во всех грехах обвинять Сталина. И ты к этому клонишь? Нет, и без Сталина у нас было кому отвечать за разработку военной доктрины. Но главное ведь не это, главное, что мы победили. Помнишь, праздничный приказ Верховного Главнокомандующего по случаю Дня Военно-Морского Флота в сорок пятом? В нем были такие слова: «Военно-Морской Флот выполнил до конца свой долг перед Родиной». Я. как моряк, этим горжусь!

Савчук закурил. Он подумал о том, что самая дальняя дорога начинается с первого шага. И в ученом мире нечто подобное; самое сложное и грозное оружие начинается с малого. И когда они заговорили о минном оружии, Савчук не мог не вспомнить, что самую уникальную конструкцию подводной лодки придумал русский генерал Шильдер.

— Генерал, да еще инженерных войск, — заметил Рудин.

Савчук сказал, что на этой лодке интересно срабатывала мина. Она висела на гарпуне, в носу лодки. По замыслу конструктора, гарпун вонзался в борт вражеского судна, лодка давала задний ход, разматывая за собой тонкий электропровод. И когда она уже находилась на безопасном расстоянии, нажималась кнопка, и ток от гальванической батареи взрывал мину. Примитивно, конечно, но для того времени мина считалась совершенством.

Рудин ничего не ответил, он подошел к карте, висевшей на стене, и устремил взгляд на Арктику.

— Ты не читал книгу Джорджа Стала, бывшего командира американской подводной лодки «Морской Дракон»? — неожиданно спросил адмирал.

— Как же, читал. Это ведь он совершил поход подо льдами Канадского архипелага к Северному полюсу.

— Да, да, верно. — Рудин кивнул на карту. — Видишь Арктику? Так вот, по словам Джорджа Стила, подводные лодки могут вести огонь баллистическими ракетами из Арктики прямо в сердце Северной Америки или Евразии. Главное — Арктика как стартовая позиция очень удобная, подводные лодки укрыты ледовой шапкой полюса. А раз так, то, мол, Арктика становится потенциальным океанским театром боевых действий. Чуешь, куда он клонит? И не случайно, что в последние годы натовские подводные лодки все чаще заходят в самые отдаленные точки Мирового океана. Джордж Стил призывает лучше изучить Арктику, на случай боевых действий. Я читал его книгу, — продолжал Рудин, — и вспомнил, как в феврале тридцать восьмого года подводная лодка «Красногвардеец», под командованием старшего лейтенанта Виктора Котельникова, шла на выручку папанинцам. Мы держали связь с лагерем полярников и были в курсе событий. Шли в надводном положении. Был сильный шторм. На одном из участков пути появились огромные массивы льда. Вот тогда-то «Красногвардеец» совершил первое подледное плавание под арктическими льдами на глубине пятидесяти метров. Так что Арктика нам не в новинку. Да, — спохватился адмирал, — я тебе хотел что-то показать...

Он достал из портфеля пожелтевшую фотокарточку. На ней Рудин был заснят вместе с каким-то капитаном 3 ранга.

— Кто это? — спросил Савчук.

— Мой крестник по Балтике Саша Маринеско...

Савчук немало слышал об этом командире знаменитой подводной лодки С-13. Это он, Маринеско, в условиях жестокого шторма на Балтике в конце января 1945 года смело торпедировал фашистский лайнер «Вильгельм Густлов», на борту которого было около шести тысяч гитлеровцев, половина из них составляла цвет немецкого подводного флота. Лайнер вышел из Данцига в сильном охранении кораблей. Но советский командир лодки Маринеско сумел перехитрить врага. Гибель «Вильгельма Густлова» потрясла Гитлера. В ярости он приказал расстрелять командира конвоя, а в Германии был объявлен трехдневный траур. Вскоре после этого, 9 февраля, Маринеско потопил транспорт «Генерал Штойбен»; вместе с судном ушли в пучину три тысячи шестьсот гитлеровских солдат и офицеров. За один только поход экипаж лодки уничтожил восемь тысяч гитлеровцев!

— Недавно я прочитал книгу «Гибель «Вильгельма Густлова», которая издана в ФРГ, — продолжал Рудин. — Написал ее Гейнц Шен, бывший гитлеровский офицер, который был на лайнере и чудом спасся. Так вот, он пишет, что, мол, если считать этот случай катастрофой то это, несомненно, была самая большая катастрофа в истории мореплавания, по сравнению с которой даже гибель «Титаника», столкнувшегося в тринадцатом году с айсбергом, — ничто. Гейнц Шен прав, ведь на «Титанике» погибли лишь тысяча пятьсот семнадцать человек.

— Ты его хорошо знал? — спросил Савчук. — Сашу?

— Очень даже. — Рудин спрятал фотокарточку в портфель. — Это мне вчера ребята прислали. Если все будет хорошо, то осенью съезжу на Балтику. Есть у меня задумка написать о лодке книгу.

Оба замолчали.

— Однако ты тоже не спешишь домой, — заметил Савчук, посмотрев на часы. — Уже скоро двенадцать.

— Не спешу, да и что делать дома одному? Жена защитила докторскую, сейчас на Кубе. Уехала на три месяца.

Рудин сказал, что пока на заводе изготовят опытный образец мины, пройдет с месяц, если не больше, и, конечно же, Савчук тоже может отдохнуть.

— Поезжай в Сочи. Погода там сейчас отличная.

Рудин подошел к окну. Далеко в ночной темноте на Ленинских горах светились огни.

В кабинет вошел дежурный и доложил, что адмирала вызывает к телефону главком. Рудин взял фуражку и вышел.

Савчук остался один, устало поглядел на прибор. А что, если опять закапризничает? Ну что ж, так, видно, бывает и у других конструкторов. Не сразу был построен и космический корабль. «А все же сделаю как надо. И мина будет!» Савчук стукнул ладонью по столу, да так, что услышали в другой комнате, и сразу же к нему вошел дежурный.

— Вызывали? — спросил он.

Савчук нашелся:

— Где Рудин?

— Адмирал уехал.

Савчук встал.

— Пора и мне.

Он оделся и вышел. Машина стояла у подъезда. Савчук велел ехать на дачу. Ему было неловко от мысли, что, наверное, Маша не дождалась его и уже спит. Утром она обязательно спросит, почему задержался и почему не позвонил ей. Позвонить бы мог — позабыл. Но Маша должна его понять. Сама ведь говорила, что легче операцию сделать, чем изобрести прибор.

Вскоре «Волга» свернула с шоссе и въехала в лес. У дачи Савчук вылез из машины, поблагодарил шофера и, застегивая пальто, торопливо пошел по узкой тропинке к крылечку. В окне он увидел свет. «Наверное, уснула, а свет выключить забыла», — подумал Савчук.

Открыв дверь, на цыпочках вошел в комнату. Неожиданно раздался голос жены:

— Я все слышу, можешь не прыгать...

— А я полагал, что спишь, — отозвался он и вошел в кабинет.

На полу стоял мольберт, и Маша медленно и осторожно наносила на холст краски. Она уже почти заканчивала картину. С холста на Савчука смотрел капитан-лейтенант Василий Грачев. Он стоял на мостике подводной лодки. Вдали за его спиной неуемно пенилось море. Солнце висело над скалой, и его оранжевые лучи освещали все вокруг — и море, и бухту, и корабли, и даже лицо командира лодки. Лицо было цвета бронзы, волевое, энергичное. Таким оно запомнилось Савчуку навсегда. И сейчас он будто наяву видел Грачева, слышал его звонкий голос... В тот роковой день, когда лодка затонула, Грачев был особенно веселым — торпедировали фашистский транспорт! Лодка погрузилась, чтобы уйти от кораблей охранения. Но они преследовали ее. Глубинные бомбы рвались все ближе и ближе. Но Грачев перехитрил врага. Лодка находилась в районе сильного течения. Командир приказал боцману нырять на большую глубину. А потом инженер-механик выпустил немного масла. Течением его отнесло в сторону, и немцы, обнаружив на поверхности масляные пятна, прекратили преследование. В тот день наша разведка перехватила радиодонесение командира конвоя об «уничтожении» советской подводной лодки.

— Ты о чем задумался? — спросила его жена.

— О Васе Грачеве... Столько лет прошло, а все не могу свыкнуться с мыслью, что его нет.

Маша отошла в сторонку.

— Похож? — спросила она.

— Как живой. Ох и обрадуется Любовь Федоровна подарку.

— Ты когда едешь в Сочи? — спросила Маша.

Он сказал, что завтра получит путевку в санаторий, а дня через два можно брать билет.

— На самолет?

— Нет, Маша, поеду поездом, — он устало присел на стул. — Заеду к жене Грачева, отвезу ей картину, может быть, какая помощь ей нужна.

— Да, конечно, — согласилась жена.

Савчук сообщил ей новость — командиру героической лодки скоро поставят памятник. Там, на Севере, в бухте. Уже есть решение командования флота. Летом скульптор поедет туда.

— А деньги? — спросила жена.

— Флот выделил. И часть моих. Лауреатских... Не возражаешь? Только ты уж, пожалуйста, Петру не проговорись.

Маша взяла кисть.

— Ну, ладно, иди отдыхай, а я еще посижу над картиной.

Савчук уже лег, когда жена вспомнила, что от Кати пришло письмо.

— Там оно, на столе, — сказала она.

Он уселся на краю кровати, включил ночник. Осторожно надорвал конверт.

«Дорогой Евгений Антонович!

Спасибо за подарок, я так была счастлива получить его именно от вас в день рождения. Сразу не смогла ответить. Вы уж не сетуйте, пожалуйста. Мне очень понравилось у вас на даче, и я хотела бы вновь приехать. Вы обещали съездить со мной в Ясную Поляну, где жил Лев Толстой. Не раздумали? Конечно же, нет, я вас знаю, вы очень добрый и хозяин своего слова.

И еще хочу сказать вам, что собираюсь замуж... Мама ничего не знает, это я только вам открылась.

Я долго не писала, потому что мама болела. Сейчас ей легче. Мама все о вас спрашивает. Вы собираетесь к нам?

А к вам я могу приехать? Не станет ли сердиться Мария Федоровна?

Простите за беспокойство, Евгений Антонович.

Катя-незабудка.

P. S. На днях я листала мамин альбом. В нем есть ваше фото в морской форме. Вы такой симпатичный! Теперь эта карточка у меня».

Савчук свернул листок и прилег на подушку.

«Просится в гости, — размышлял он. — Пусть приезжает. Но почему она думает, что Маша может рассердиться?»

Он позвал жену. Она присела рядом на стул.

— Тут есть и о тебе. — И Савчук протянул ей листок.

Маша читала письмо, а он не сводил с нее глаз. Прочитав письмо, сказала просто:

— Пусть приезжает. — Она улыбнулась. — И замуж ей идти пора. Девушка она хорошая, достойна большого счастья.

Савчук нежно привлек жену к себе.

— Я знал, что и тебе Катя приглянулась.

Маша вышла в другую комнату, а он загасил ночник и снова лег. Но ему не спалось из-за письма. У Юли, видно, был приступ. Она и раньше болела, но скрывала это. От нее долго не было вестей. Разве не могла написать? И фотокарточка Савчука не случайно попала к ней. Тогда, много лет назад, он полюбил Юлю, но судьба распорядилась по-иному. Он жалел, что она не стала его женой, но он был рад, что она нашла себе замечательного человека. Адмирал Журавлев очень был привязан к ней, и в Кате души не чаял. А как он страдал, когда во время практики в Саянах она упала со скалы и сломала себе ногу. В те дни на флоте проходили большие учения, и ему, командиру соединения, надо было все время находиться в море. И все же обратился к командующему флотом с просьбой разрешить слетать в Ленинград, где Катя лежала в гипсе...

До утра Савчук так и не уснул.

6

Корабль продолжал поиск.

Скляров настороженно вглядывался в темно-свинцовую воду. Ему казалось, будто вот-вот вспенится море и из его зеленых глубин всплывет лодка; и грустно было от мысли, что «противник» попался хитрый, изворотливый. И даже когда наступило холодное, мглистое утро и на светло-розовом горизонте заалело солнце, Скляров не покидал мостика, хотя чертовски хотелось забраться в теплую каюту и лечь спать. Забыть все — и море, и лодки, и корабль... Это были минуты, когда Скляров не чувствовал удовлетворения, хотя смятения не испытывал; не было в нем и растерянности, какая присуща людям, встретившим вдруг трудности на своем пути. Все мысли его сводились к подводным лодкам. Временами ему казалось, что в районе, где они плавают, их не было и нет, и он все больше втягивался в этот необычный поиск. Скляров радовался такому напряжению боя, когда нервы натянуты до предела, когда надо принять единственно правильное решение, когда, наконец, ничто не может тебе помочь, если сам ты не умеешь найти выход из сложившейся ситуации. В нем жила сильная, непреклонная вера в то дело, которое ему поручалось, в нем он находил вдохновение, черпал силы. И даже сейчас, страшно усталый — лицо серое, как тучи в небе, губы плотно сжаты, а в глазах задумчивость, он не терял надежды в успех поиска. «Мы чаще пленники моря, а не его властелины», — пришли ему на память слова старпома.

«Нет уж, Роберт Баянович, я не пленник!» — подумал Скляров.

Он зашел в рубку штурмана, взглянул на прокладку курса. Сколько еще миль придется пройти? Неожиданно радиометристы заметили низко летящую цель.

— Вертолет, товарищ командир. К нашему кораблю...

«Кто бы это?» — подумал Скляров.

Вертолет, вынырнув из бурой тучи, снизился над водой. Он появился над кораблем, запросил по радио разрешение на посадку. Однако на юте стояли тележки с минами. Посадка невозможна. Но пилот это и сам понял.

Вертолет завис над палубой. Из кабины выбросили веревочный трап, по нему стал кто-то спускаться. На нем был кожаный реглан, шапка. Ветер сильно раскачивал его.

Наконец гость ступил на палубу. Он расстегнул реглан, поправил воротник и коротко сказал:

— Я — посредник, контр-адмирал Рудин.

— Знаю вас,--- с улыбкой ответил Скляров, но, увидев, как тот нахмурился, четко доложил: — Командир эсминца «Бодрый» капитан второго ранга Скляров!

— Вот теперь понял, кто вы, — Рудин пожал ему руку.

Скляров предложил адмиралу пройти в каюту, но тот отказался:

— Пойдемте на мостик. Вы, кажется, шестые сутки в этом районе? — спросил он на ходу.

— Так точно. — Скляров хотел было доложить обстановку, но Рудин опередил:

— Не надо. С обстановкой я знаком. Продолжайте действовать по плану.

Рудин почему-то долго был у штурмана, потом вышел из рубки, молча взял бинокль и стал разглядывать море. Он стоял на палубе, широко расставив ноги, стоял твердо, как будто врос в нее, и Склярову подумалось, что в этом человеке, прошедшем войну и отдавшем службе на море три десятка лет, еще столько энергии, что на троих хватит.

«Это что ж, выходит, я такой слабый, что другим завидую?» — упрекнул себя Скляров и скорее от стыда, нежели от робости, что рядом стоял адмирал, прикрыл разгоряченное на ветру лицо. Но вот странно, с той минуты, как посредник ступил на палубу «Бодрого», Скляровым овладела какая-то скованность. Команды стал отдавать осторожно, словно боялся допустить ошибку. Даже замполит это заметил. Шагнул к нему ближе, сказал тихо, чтобы не слышал адмирал:

— Делай свое дело спокойно, а то еще крен дашь.

Скляров усмехнулся и, воспользовавшись тем, что Рудин ушел на левое крыло мостика, заговорил:

— Ты знаешь, кто такой Рудин? Нет. А я знаю. Очень цепкий адмирал... — Повернулся, глянул, что адмирал все еще на левом крыле мостика, продолжал: — А я, комиссар, не хочу ударить в грязь лицом. Ты знаешь, человек я горячий, но не ради славы пекусь — слава, она, комиссар, горькая, если ты за нею гоняешься. А я хочу, чтобы она сама меня нашла. Ну это так, к слову. Знаешь, что меня пугает вот сейчас, в данную минуту?

— Ну?

— Как бы посредник не устроил нам баню. Нет, не за себя боюсь, — тут я тверд, любой приказ выполню, если даже придется нервишки пощекотать. За своих людей переживаю. А он обязательно что-нибудь для нас придумает...

Скляров хотел еще что-то сказать, но тут подошел к нему адмирал.

— Штурман давно плавает на «Бодром»? — спросил он.

Скляров ответил, что три года. Не преминул добавить, что дело свое Лысенков знает, правда, иногда тороплив, но грубых ошибок в кораблевождении не допускал, и он, командир, им вполне доволен.

— А что, товарищ адмирал?

— Вот, вот, торопится штурман. В прокладке курса неувязка была...

«Уже заметил!» — подумал Скляров и как-то некстати сказал:

— А лодки «противника» по-прежнему не дают о себе знать.

Адмирал поднес к глазам бинокль и словно бы невзначай обронил:

— Они ведут разведку, занимают позиции для нанесения ракетных ударов.

— Здесь? — насторожился Скляров.

— В океанах и морях, — уклонился от прямого ответа посредник.

И вот это еще больше насторожило командира «Бодрого». Он хотел было спросить, много ли лодок в этом районе, но тут же раздумал, потому что строгость адмирала ему мигом передалась, и он замялся. Почему-то подумалось, что там, на берегу, когда посредник станет докладывать начальству свои замечания по «Бодрому», он, должно быть, скажет и о неувязке с курсом... Ему казалось, что адмирал вот-вот станет давать вводные. Пусть дает, но только не сейчас: люди на боевых постах напряжены до предела, у каждого один и тот же вопрос: где лодки «синих»? С огорчением Скляров думал о том, что и эти шестые сутки поиска «противника», вероятно, пройдут безрезультатно.

Адмирал тем временем стал листать вахтенный журнал. Его заинтересовала короткая запись:

«В 03.45 обнаружен перископ подводной лодки».

Он закрыл журнал и с явной иронией в голосе спросил:

— Перископ?.. Странно, весьма странно. Перископ в районе, где корабль ведет поиск. Доложили об этом?

— Нет, товарищ адмирал. Не были уверены...

— В чем? — Рудин уставился на него своими карими, круглыми глазами, над которыми топорщились кустистые поседевшие брови.

Скляров обдумывал ответ.

— Я не был уверен в том, что это перископ, — наконец сказал он.

— Тогда зачем сделали запись в вахтенном журнале? — И опять адмирал уставился на него.

Скляров сказал, что начальник радиотехнической службы капитан-лейтенант Котапов, который стоит сейчас вахтенным офицером, ничуть не сомневается в том, что на экране был сигнал от перископа подводной лодки. Точка жирная, как клякса. Потому-то и появилась запись в вахтенном журнале.

— Ну, ну, — неопределенно молвил адмирал. — А доложить в штаб все же следовало. Как вы сказали, Котапов?

— Он самый.

— Я его знал еще лейтенантом, отличный мастер, ему вполне можно верить.

— Значит, был перископ? — улыбнулся Скляров.

Лицо адмирала стало вмиг хмурым. Он нехотя бросил:

— Вы уж тут сами разберитесь...

«Да, теперь можно не сомневаться, что то был перископ», — подумал Скляров. От этой мысли ему стало веселее, он почувствовал себя уже свободнее.

Корабль взял мористее. И вдруг послышался доклад акустика:

— Слышу шум винтов! Эхо по пеленгу сто двадцать! Предполагаю — лодка!

Эти слова, которых ждали пять суток, прозвучали, как взрыв.

Скляров, словно забыв о посреднике, схватил микрофон:

— Классифицировать цель! — И, обернувшись к вахтенному офицеру Котапову, приказал: — Сигнал боевой тревоги!

Но странное дело — дель не перемещалась. Сначала Скляров подумал, что обнаружена не лодка, а какой-то металлический предмет, быть может, затонувшее судно, но потом вспомнил о шуме винтов. «Нет, Морозов не может ошибиться», — успокоился он.

Но вот цель сдвинулась с места. Лодка маневрировала, обходя «Бодрый» правым бортом.

— Эхо, пеленг сто шестьдесят!

— ...Пеленг сто пятьдесят!..

Заваливаясь на горбатой волне, корабль изменил курс.

Адмирал спокойно наблюдал за действиями командира. А Скляров нервничал: «Уходит под прикрытие скал. Уходит...» Резким, отрывистым голосом он скомандовал:

— Право руля, на румб сто сорок!..

Застыли в напряженном ожидании минеры и торпедисты.

— Эхо, пеленг сто сорок! — докладывал акустик.

«Еще минута — и атакую лодку», — подумал Скляров. И вдруг посредник сказал:

— Командир корабля «вышел из строя»!

У Склярова дрогнули брови, он даже не пошевелился. Ему показалось, что он ослышался.

— Я вас не понял, товарищ адмирал, я...

— Вы «убиты», ясно? — и взглянул на Комарова: — Старпом, ваши действия!

Скляров никак не ожидал, что в самое ответственное время адмирал даст вводную. На миг им и впрямь овладела растерянность, но сразу повеселел, когда старпом продублировал по радиотрансляции вводную посредника и принял командование кораблем. Момент атаки лодки все же был упущен, но старпом мигом увеличил ход. Корабль летел как на крыльях, но лодку еще не настиг. Послышался голос акустика:

— Есть контакт!

Скляров стоял в сторонке и мял в руках кожаные перчатки. Корабль резко скатился влево, и он боялся, что Комаров этого не заметит и начнет бомбометание. Не вытерпел, окликнул старпома и хотел подсказать но адмирал резко его одернул:

— Вас здесь нет, ясно? Прошу не вмешиваться...

Комаров сам успел исправить курс.

«Молодчина, не растерялся», — про себя похвалил его Скляров.

— Рулевой, право руля пять градусов, — приказал старпом.

Он ждал, когда корабль окажется над субмариной, чтобы произвести бомбометание. Комаров действовал решительно, пытаясь заставить лодку всплыть. Адмирал, однако, решил усложнить поединок с подводным «противником». Он дал новую вводную: старпом «ранен», вахтенному офицеру принять командование кораблем. Вот когда Скляров сдрейфил не на шутку. Он боялся, что Котапов не сможет завершить атаку.

Однако опасения Склярова были напрасны. Влас Котапов буквально преобразился.

— Корабль, слушай мою команду!.. — резко бросил он в микрофон и, как заправский командир, стал отдавать экипажу четкие приказания. Он запросил у штурмана курс лодки и тогда скомандовал рулевому: — Курс двести десять!

Скляров тяжко вздохнул: Котапов ошибся на десять градусов. Надо было взглянуть на прокладку.

«Не спеши, — мысленно сказал он ему, — посмотри на карту. Лодка уйдет... Она уже ушла...» И как бы в подтверждение его слов из поста акустики донеслось: контакт потерян!

«Вот видишь, поспешил, — огорчился Скляров. — Не теряй время. Разворачивай корабль...»

Но Котапов курса не менял. Он увеличил ход до полного, выдал акустикам сектор поиска, а сам заглянул к штурману.

— Она ушла от скал, и я там не буду ее искать, — сказал Котапов.

— Почему так решил? — спросил его Лысенков.

— Старпом прижал ее у скал, вот она и уходит на глубину, заметает следы...

Все словно замерли на своих местах. Казалось, один лишь адмирал равнодушен ко всему происходящему. Скляров от волнения закурил, но тут же смял папиросу.

Как и предполагал Котапов, лодка спешила укрыться на глубине, там где был илистый грунт, где меньшая проходимость сигналов-посылок акустической станции. Но «Бодрый» успел настичь ее, и мичман Морозов легко «нащупал» субмарину, установил с ней контакт. У Склярова, хотя малость и отлегло от души, но нервное напряжение все еще держало его в каком-то странном оцепенении. Он всегда чувствовал себя скованным, когда проверялись его люди. В сущности, проверялся он, командир; и все то, чему научил он своих питомцев, было частью его нелегкой морской жизни. Но когда прозвучал твердый голос Котапова: «Серию бомб по первому поясу изготовить», ему стало легче. «Не спеши, Влас, — мысленно шептал Скляров Котапову, — все учитывай. Противник хитрит, маневрирует, тут каждая секунда на учете. Не оплошай, Влас!» На секунду Котапов замешкался, просяще взглянул на командира, будто спросить хотел что-то. Скляров ободряюще кивнул ему. «Думай, Влас, думай. Только не ошибись. У тебя есть опыт. Только все взвесь...»

Глубинные бомбы одна за другой падали за борт и глухо рвались, сотрясая воздух и поднимая кверху белые столбы воды. Все громыхало вокруг, слилось в едином звуке.

Адмирал молча наблюдал за действиями Котапова. Начальник радиотехнической службы не в пример другим офицерам его профессии, с которыми имел дело Рудин, действовал грамотно, как будто сам был командиром корабля. Правда, кое в чем он допустил промашки, но они настолько мизерны, что не могли затмить главного — умения офицера ориентироваться в сложной ситуации.

«Со временем это будет отличный командир корабля», — отметил про себя адмирал.

И как бы в подтверждение его мыслей на поверхности моря показалась рубка подводной лодки. И вот уже лодка всплыла. Она качалась на волнах неподалеку от «Бодрого». На мостике чернели фигуры людей. По условиям учения Скляров не имел права с лодкой устанавливать связь, он лишь с улыбкой сказал:

— Так-то, голубушка. А вот почему всплывала под перископ, не могу понять.

— Загадка, — откликнулся старпом. — Потому не вижу причины успокаиваться. Мы не знаем, где решили прорываться остальные лодки.

— Готовьте донесение, — сказал Скляров. — И наши подозрения изложите. Всем усилить бдительность.

Рудин стоял у правого крыла мостика и думал о чем-то своем. Скляров не хотел мешать ему. Возможно, посредник обдумывает новую вводную. И все же он был рад, что люди не подвели. Но вот адмирал подошел к нему и стал говорить о том, что атака лодки произведена успешно. Весьма успешно. Котапов действовал увереннее, чем Комаров, хотя ему было сложнее атаковать «противника».

— Подробный анализ сделаем, когда вернетесь в базу — учения по существу только начинаются, и кто знает, как они закончатся для вас. Не хотелось бы видеть просчетов, — добавил адмирал.

Вода вскипала под форштевнем, корабль брал мористее. Снег сменился дождем. Постепенно море и небо стали светлее.

Прошли еще сутки. Под вечер над кораблем появился вертолет.

— Это за мной, — сказал Рудин. — Я ведь должен быть на «Гордом», а я попал к вам.

Это Склярова удивило:

— Почему?

Рудин сказал, что адмирал Журавлев попросил его побывать на «Бодром». В то время корабль вел очень сложный поиск, и начальник штаба волновался. Он даже собирался послать на «Бодрый» комбрига Серебрякова, но в последнюю минуту раздумал.

— Серебряков на «Резвом», а я вот к вам заскочил. — Он сделал паузу. — Не исключено, что в районе, где вы патрулируете, обстановка может осложниться. Надо глядеть в оба... Ну, желаю новых удач!

— Спасибо, товарищ адмирал, — с чувством признательности ответил Скляров.

Рудин уже взялся руками за веревочный трап, но тут же обернулся и на ухо прокричал Склярову:

— Вам привет от Евгения Антоновича Савчука. Не забыли его?

— Конструктора? — улыбнулся Скляров. — Разве его забудешь? Я тогда весь извелся, пока испытали торпеду. Как он, доволен «Бодрым»?

— Очень даже. Собирается снова в эти края.

«Только бы не на мой корабль», — подумал Скляров, но об этом адмиралу не сказал.

Вертолет, сделав над кораблем круг, взял курс на север. Скляров, провожая задумчивым взглядом «стрекозу», грустно сказал:

— Да, толковый был у нас посредник. И моряк отменный — сутки не сходил с мостика...

Комаров согласно качнул головой:

— Глаз у него острый. Второпях я забыл сказать, по какому поясу бросать бомбы, и он взял это на карандаш. Котапов на три градуса увел корабль в сторону, он и это заметил...

Скляров между тем размышлял о другом — почему адмирал поспешил на «Бодрый»? Из головы не выходили его слова: «Серебряков на «Резвом», а я вот к вам заскочил». Припомнился Склярову и разговор с флагманским штурманом, с которым учился в морском училище. Он пять лет служил под началом Рудина, который тогда еще не был адмиралом. «Ты знаешь, какой Рудин? — спрашивал его флагштурман. — С закрытыми глазами читает карту, проведет корабль там, где едва шлюпка пройдет. Моряк дотошный, все он видит, все знает. Где он бывает, там всегда достается командиру. Помнишь Федорова на «Стерегущем»? По предложению Рудина он был снят с должности командира. А знаешь за что? Ни он сам, ни старпом не сумели ночью вывести корабль к Черным скалам. Там ведь местами малые глубины, камни...»

«Похвалил нас, а у командующего на подведении итогов небось все припомнит — и растерянность старпома, и те три градуса, которые второпях не заметил Котапов, — Скляров чертыхнулся в душе. — Ладно, поживем — увидим. А Котапова я все же похвалю — есть за что». Он подозвал капитан-лейтенанта. Тот подошел, щурясь от внезапно выглянувшего из-за туч солнца.

— Ты молодцом, Влас Лукич, — Скляров добродушно толкнул его в плечо. — Цепкий, а? Молодцом! Старпом тоже не лыком шит, да зазевался, и лодка ему хвост показала.

7

Учения продолжались.

«Бодрый» острым форштевнем резал крутые волны. Теперь он находился в отдаленном от берега районе, и моряки по-прежнему настороженно несли вахту.

После ужина Скляров оставил за себя на мостике старпома, а сам спустился в каюту отдохнуть. Он лежал с открытыми глазами, а в голове была одна и та же мысль. Неужели замысел «противника» сводился к тому, чтобы демаскировать себя? Но ведь лодка пыталась уйти?.. И почему она казалась вблизи берега? Где находятся остальные лодки «синих», и есть ли они в этом районе? Обычно в таких случаях Скляров старался на свое место поставить «противника», сопоставлял собственные действия с его действиями, и это помогало находить верное решение. Но сейчас до решения еще далеко. Мучила неопределенность, и даже успешная атака его нисколько не утешала. Скляров мысленно представил себе, как Журавлев, получив его донесение, сейчас над картой анализирует ход выполнения замысла учения. «Ему ясна вся картина на море — где наши корабли, где «противник», — размышлял Скляров. — Я же лишь один из сотен командиров, хотя и от меня кое-что зависит». Скляров повернулся на другой бок, потянулся рукой к телефону и набрал номер радиорубки. Кто-то ответил ему, кажется, Грачев. Да, это он, голос звонкий, что натянутая струна.

— Что-нибудь есть «Бодрому»?

— Нет, товарищ командир, — ответила трубка.

— А сводка?

Грачев доложил, что воздушные ракетоносцы нанесли внезапный удар по морскому десанту «синих». В районе острова Белого нашим противолодочным кораблям удалось обнаружить две подводные лодки «противника». Корабли вызвали гидросамолеты, и те обложили лодки радиобуями. Сброшено пять торпед, две из них поразили подводного «противника».

Скляров выключил в каюте свет. Неожиданно возникла мысль: а не попытаются ли лодки «синих» именно здесь форсировать противолодочный рубеж? Ведь в этом районе один «Бодрый»... Он устало зевнул. Под гул работающих турбин и грохот моря Скляров задремал. Очнулся, почувствовал чье-то прикосновение к плечу. В темноте разглядел лицо Петра Грачева:

— Товарищ командир, радиограмма...

Скляров включил свет и пробежал текст глазами. Штаб флота приказывал незамедлительно выставить минное заграждение в районе, где была обнаружена подводная лодка. Радиограмму подписал Журавлев. Скляров понял, что это неспроста, времени терять нельзя. Он взял с вешалки шинель и поспешил на ходовой мостик.

На верхней палубе было свежо, Скляров на ходу застегивал на шинели пуговицы. Море черное, как и небо. Вода холодная, тяжелая. Волны глухо ударяли в борта.

«Я переживал, что останусь в стороне от боевых дел, и напрасно, — размышлял Скляров, поднимаясь на ходовой мостик по скользкому трапу. Трап весь в воде, даже сюда попадали брызги. — Кто же это придумал — ставить мины? Видно, комбриг Серебряков, но только не адмирал. Ему предложили мой корабль, и он росчерком пера все узаконил. Что ж, я доволен. Я не собираюсь отступать. Пройдет некоторое время, и мины будут выставлены, они преградят субмарине курс. Только бы не потерять время. Тут важна каждая минута...»

На мостике старпом и штурман Лысенков при свете ночного фонаря что-то разглядывали на карте.

— Что вы там гадаете? — спросил Скляров, подходя.

Комаров не замедлил сказать, что район постановки мин выбран весьма удачно. Но его смущает одно — есть ли там «противник»? А если все это впустую?

— Вы же знаете, что я человек осторожный и не в моей натуре лезть напролом, — добавил Комаров, смахнув с лица капли воды.

Склярову явно не по душе пришлись его слова, подумалось — неужели старпом считает, что постановка мин в указанном адмиралом районе — дело пустяковое, которое нисколько не отразится на общем ходе учений? Да, поход с каждым днем для «Бодрого» все тяжелее. Но разве в море бывает легко? Вряд ли, во всяком случае, для Склярова — а об этом он судил на собственном опыте — любое учение было своего рода ступенькой к вершинам командирского мастерства, и то, что море порой до слез избивало в походе, не угнетало его, а по-хорошему злило. Да, он, Скляров, не терпел холостых миль, не мог смириться с тем, если поставленная перед кораблем задача решалась не так, как надо, появлялись издержки, и тогда он сердился и на себя, и на старпома, и все ворчал: Кормить нас не следует, мы плохо сегодня работали в море». Но так бывало редко — у командира одна забота — как бы лучше выполнить поставленную перед экипажем задачу. Теперь это была постановка мин, дело с виду хотя и простое, но требующее четкости всех звеньев сложного корабельного организма.

— А если все это впустую? — вновь повторил старпом, полагая, что над этим задумался и командир.

— Что? — в голосе Склярова послышались сердитые ноты. — Роберт Баянович, не каркайте. И потом начальнику штаба флота, к которому сходятся все нити учений, виднее, куда нас бросить. Вы, надеюсь, поняли замысел адмирала? Умно придумано, с учетом создавшейся обстановки.

— Выходит, так...

Скляров приказал объявить боевую тревогу.

— Корабль к постановке мин изготовить!..

Колокола громкого боя взорвали тишину. До сигнала в кубриках и каютах все моряки, кроме вахтенных, отдыхали. В считанные секунды все были на боевых постах. Ожили ракетные установки. Мины находились на исходных, готовые к сбросу за борт. Жерла реактивных бомбометов уставились в темное ледяное море. На мостик поступали отрывистые доклады с постов:

— К бою готов!..

— К бою готов!..

Скляров смотрел на часы и не мог не чувствовать удовлетворения. Прежде, еще в училище, ему казалось, что сколотить десятки людей в единый коллектив легко. На практике оказалось не так просто. Ему пришлось много и кропотливо работать, чтобы добиться от всех мгновенной реакции по сигналам, четких, синхронных действий на постах. Сейчас он подумал о том, что поставить мины надо до рассвета. Он это хорошо понимал, теперь это должны понять все.

Когда старпом доложил о готовности корабля к бою, Скляров выдал рулевому новый курс — сто десять градусов, а сам подумал о том, что надо как можно скорее прибыть в заданный район. И тут же его озадачила новая мысль — как дела у Кесарева? Но, увидев на юте тележки с минами, успокоился.

— Роберт Баянович, — окликнул он стоявшего у телеграфа старпома, — помогите штурману определить район постановки мин.

— Есть!

Скляров был весь собран, напружинен, усталости как не бывало. «Надо перекрыть узкость минами, чтобы ни одна лодка «противника» не смогла проскочить, — размышлял он. — Мы это сделаем быстро. Лодки не пройдут. Скорее я дам себе отрубить палец, чем пропустить хоть одну субмарину». И Скляров уже пожалел о том, что с корабля ушел посредник адмирал Рудин. Убедился бы еще раз в безупречной выучке экипажа «Бодрого».

— Товарищ командир, мы в точке! — доложил штурман, выглянув из своей крохотной рубки.

Скляров в уме прикинул — шли два часа, значит, «Бодрый» сейчас находится где-то милях в пяти-шести от судоходного фарватера, по которому днем и ночью шли не только боевые корабли, но и рыболовецкие суда.

— Фарватер далеко?

— В пяти милях, — тут же отозвался штурман и весело добавил: — Я загадал на звезду в небе — если упадет, значит, постановка мин пройдет успешно. И звезда упала.

— Как раз вовремя, — засмеялся Скляров. Старпом, однако, съязвил:

— Упала звезда — это плохо. Да, да, товарищ командир, плохо. А схватить звезду нельзя — небо высоко и глубоко.

«Ишь ты, философ», — чертыхнулся в душе Скляров. Не любил он, когда кто-либо не вовремя острил. Он включил микрофон, и корабельное радио мигом разнесло его голос по каютам и кубрикам:

— Начать минную постановку!

Когда в море была сброшена первая мина и Кесарев сообщил об этом по громкоговорящей связи, Скляров почувствовал внутреннее удовлетворение. Вторая мина, третья, четвертая... И вдруг замолчал. Наступила зловещая тишина. Скляров замер в недоумении. Но вот в динамике послышалось:

— Товарищ командир, матрос Черняк упал за борт!

— Что? — вскричал Скляров и, не запрашивая больше Кесарева, приказал в микрофон: — Прекратить постановку мин! Человек за бортом! Катер к спуску!..

В следующее мгновение он подскочил к телеграфу и рванул его на себя.

— Право на борт! Включить прожектора!

Лучи осветили корму. Там суетились, что-то кричали моряки, показывая куда-то за борт.

— Старпом, бегом на ют! — крикнул Скляров. А в голове забилась тревожная мысль: «Мины не выставил, сорвал задачу...»

Корабль развернулся, подошел к тому месту, где свалился за борт матрос. На волнах лишь зыбко качался спасательный круг. У Склярова заныло сердце. О минах теперь он не думал. Где матрос? Неужели он ударился о железные леера и утонул? Он гнал от себя эту проклятую мысль, а она, точно бумеранг, возвращалась к нему, больно раня душу. Нет, нет, только не это... Корабль развернулся, сделал один галс, другой...

— Справа пятнадцать, человек! — услышал Скляров чей-то голос.

Черняка подняли на борт обессилевшим. Он посинел весь, дрожал от холода. Что-то силился сказать, но губы не слушались.

— В лазарет! — коротко бросил Скляров, хмуря брови; взгляд его упал на стоявшего у борта старпома; Комаров силился уложить спасательный круг, прижать его к палубе, но у него ничего не получалось. Но вот подошел боцман и вмиг все сделал.

— Ну и денек выдался, — чертыхнулся старпом.

— Упала звезда, — усмехнулся Скляров. — Только не с неба, а с палубы корабля. Звезда живая, с двумя ногами. — Капитан второго ранга снял фуражку, поправил волосы на голове и снова надел ее. — А вы, Роберт Баянович, провидец. Как есть угадали. Да, а где это Кесарев? — обернулся Скляров к вахтенному офицеру. — Вызовите его сюда...

«А все же Черняк крепким парнем оказался, — подумал Скляров о матросе. — Не растерялся, хватило силенок продержаться на воде, пока нашли его».

Кесарев поднялся на мостик угрюмый; он весь промок, без шинели, в кителе да сапогах. Он начал было докладывать командиру о своем прибытии, но Скляров резко прервал его и голосом, в котором зазвучала тяжкая обида, спросил:

— Как это случилось?

Кесарев, Медленно приходя в себя, начал докладывать подробности. Оказывается, Черняк во время сбрасывания мины оступился и свалился в воду.

— Как так? — Скляров смотрел на Кесарева не мигая.

— Очень просто, — Кесарев отвел глаза в сторону. — Вслед за миной бухнулся за борт. Я, товарищ командир, и глазом-то моргнуть не успел...

— Ну и ротозей! — вырвалось у Склярова.

Кесарев поддакнул:

— Истина, товарищ командир. И потом... — он замялся.

— Что?

Кесарев объяснил, что Черняк не закрепил себя страхующим концом, как это положено делать.

— Молодых минеров я проверил, все ли так, как инструкция требует. А его не стал проверять — ведь не новичок он! — Кесарев передохнул. — Хорошо, что вы мигом застопорили ход корабля, а то могла случиться беда. Застыл бы Черняк в воде как ледяшка...

Скляров долго молчал, о чем-то размышляя; то, что случилось на корабле, его буквально потрясло, и теперь он был не просто раздражен, нет, он злился и на себя, что передоверился Кесареву, и на матроса, что тот допустил лихачество. «Корабль не выполнил поставленную задачу!» — эта мысль до боли жгла ему душу, она держала его в напряжении, он чувствовал, как у него горело лицо, как будто он натер его полотенцем.

— Вот вы как-то распинались о личной, так сказать, персональной ответственности, — наконец сухо заговорил Скляров. — Где же она у вас, Кесарев? А я скажу — нет у вас любви к своему кораблю, никак нет. А ведь корабль — это частица нашей Родины, а флаг — его знамя. И все мы от командира до рядового матроса служим своей Отчизне под этим флагом, преданы ей до последнего вздоха. Да, Сергей, корабль — это святыня, ему сердце свое отдай сполна, потому что в нем, в его стальных отсеках и в его оружии — мудрость рабочего класса, его любовь к нам, защитникам Родины. Так разве можно служить так, с прохладцей? Нет, никак нельзя.

— А я и не спорю, что корабль — святыня. Но не только для вас он святыня, товарищ командир, — сдержанно возразил Кесарев. — И не один вы привязаны к морю. Может, меня тоже море держит. Вот я когда у рыбаков разоружал мину, то думал не о себе, могу в этом дать слово офицера, а о вас думал, Павел Сергеевич, чтоб все знали: подчиненный командира «Бодрого» капитан-лейтенант Кесарев сделал все на совесть... Мой отец был летчиком, и всегда твердил, что у человека должна быть в жизни своя высота. Вот и вы как-то говорили о высоте. А по-моему, батя ошибся — не высота, а глубина мысли, знаний. Я и стараюсь больше знать, чтобы все делать один раз и надежно, чтоб не краснеть...

— Да, да, я знаю, человек вы честный, — прервал его Скляров. — А где честность, там рядом и смелость. Но человек иногда переоценивает себя, допускает изъяны в своем деле. Так и с вами случилось. Вы обязаны были все проверить, а вы этого не сделали, — жестко добавил Скляров.

— Может, и так, я не проверил, — Кесарев отвел глаза в сторону. — Я осматривал мины. Это я считал важным. Я еле успел мины проверить. Я и так устал, не знал, за что взяться...

В голосе Кесарева Скляров уловил раздражение, и ему стало не по себе — как можно говорить об усталости, если едва не потеряли человека? Ему казалось, что Кесарев ничуть не переживает, ни за матроса Черняка, ни за срыв задачи. И вид у него был как у боксера, выигравшего поединок. Скляров почувствовал, что в нем неожиданно нарастает гнев.

— Матрос едва не погиб, и в этом есть ваша вина, — резко сказал Скляров. — Да, товарищ Кесарев, есть ваша вина.

Кесарев так и впился глазами в его лицо. Потом глухим, надтреснутым голосом возразил:

— Черняк — не ребенок, и я ему не нянька, чтоб ходить по пятам. Я еле успел мины проверить. Я чертовски устал...

— Тяжело, да? — Скляров смотрел на Кесарева в упор. — Так, так. А может, вам в тягость боевая часть, может, подыскать службу полегче? Я это могу сделать — росчерк пера — и вы будете на берегу.

В его голосе было столько злости, что Кесарев не выдержал:

— Можно и полегче. Я вас понял. Можно и полегче, — вновь повторил капитан-лейтенант. Он как-то неловко взялся за околыш фуражки, потом опустил руку. — Товарищ командир, — сказал он, заикаясь, — я виноват, но... — И умолк.

Скляров пристально смотрел на него, казалось, он раньше никогда не видел Кесарева и теперь старался разглядеть и запомнить все черточки на его лице.

— Что еще?

Кесарев разжал губы:

— В ту минуту я растерялся, но все же бросил ему спасательный круг... Я...

— Идите! — резко сказал Скляров.

Кесарев молча шагнул к трапу, но тут же застыл на месте, опечаленно взглянул на командира, хотел что-то сказать, но махнул, рукой.

Всю эту сцену наблюдал замполит. Пока капитан 2 ранга отчитывал Кесарева, Леденев молчал: он прекрасно понимал состояние командира. Но теперь он сказал:

— Грубовато, Павел Сергеевич. Ты обозлил человека...

— Может, мне извиниться перед ним? — Лицо Склярова покраснело. — Грубовато... Ну и сказал, комиссар. Так ведь задачу мы сорвали! В бою — это потери сотни жизней людей.

— Не надо громких слов, я их не люблю, — возразил Леденев.. — С подчиненными по-душевному старайся говорить, тогда они горы могут свернуть. А ты рубишь сплеча. Негоже так. Сам же говорил, что теплота к людям — что луч солнца!..

Скляров промолчал. Он мучительно размышлял над происшедшим. Он еще не знал, что предпринять, как доложить адмиралу. Боялся, что корабль отзовут с учений. Нет, надо что-то делать. Но что?

— Товарищ командир, разрешите?

Это корабельный доктор. Лицо у него заметно побледнело, нос заострился, по всему было видно, что волновался. Он доложил о том, что матрос Черняк сильно ушиб голову, ему нужна квалифицированная помощь. И как можно скорее. До базы он продержался на уколах, а там — сразу же в госпиталь.

— Вы слышите? — Скляров кивнул замполиту. — Вот вам и по-душевному... — Он с минуту подумал, потом взял листок бумаги и, нагнувшись к столику, стал писать донесение. Вызвав на мостик Грачева, вручил ему радиограмму.

— Срочно. В штаб, лично Журавлеву. И будьте в радиорубке, пока не поступит ответ.

Грачев вихрем скатился по трапу.

Корабль мерно покачивался на тяжелых волнах. По-прежнему море темное; черное, в тучах, небо, устало мерцавший огонь маяка — все это настораживало, заставляло забывать, чем живешь на берегу. Леденев осторожно спросил:

— Что собираешься делать с Кесаревым?

Скляров едва не выругался. «И чего ты, комиссар, так о нем печешься? Лучше бы научил его критически относиться к себе. Да и время ли сейчас думать о Кесареве? С минуты на минуту я жду решения адмирала, А ты тут со своим Кесаревым...» А вслух сказал твердо:

— Уберу его с корабля.

— Уберу, как будто Кесарев вещь, — раздумчиво возразил Леденев, — тут все взвесить надо...

— Все взвесил и решение принял.

— Как командир. А как коммунист?

Скляров сухо заметил:

— Чую, к чему клонишь: мол, Кесарев — лучший на флоте минер и этот его промах случайный. Ведь так?

— Не угадал, Павел Сергеевич, — Леденев вдруг засмеялся. — Я знаешь, что вспомнил? Как ты меня принял на корабль. Ну, думаю, Чапаев, и все. А?..

Скляров хмыкнул. В тот день в штабе флота на совещании командиров кораблей командующий похвалил его, сказав, что «Бодрый» находится в надежных руках. Склярову было приятно услышать такое, и, конечно же, вернулся он на корабль в прекрасном настроении. Едва в каюте снял тужурку, как дежурный офицер доложил, что на корабль прибыл новый замполит.

— Проводите его ко мне...

«Поглядим, что за птица, — подумал Скляров, надевая тужурку. — Мне нужен орел, а не пташка».

Капитан 3 ранга Леденев, войдя в каюту, представился командиру. Он успел заметить, что Скляров сидел в кресле веселый, с румяным лицом. Впечатление такое, будто ему только сейчас орден вручили.

— Садись, замполит, — Скляров дотянулся к столу, взял папиросы. — Куришь? Нет, да? Молодец. А я вот не могу бросить. Курево успокаивает, особенно в море... Значит, из академии?

— Прямым курсом на «Бодрый», — улыбнулся Леденев.

— Сам попросился?

— Нет, направили сюда, — помолчав, Леденев добавил: — Я никогда сам не прошусь. Куда пошлют...

— А ты,: замполит, скромный, — засмеялся Скляров. — Думаешь, и я такой? Дудки! Я за свое дело, за свои мечты драться буду. Думаете, мне на блюдечке преподнесли корабль, дескать, берите, Павел Сергеевич, «Бодрый» в руки и командуйте. Нет, на блюдечке мне его не дали. Я боролся за то, чтобы стать командиром. Я просил дать мне корабль. И мне его дали. А по-твоему выходит, мне следовало ждать, куда пошлют. Нет, замполит, тут должна быть честная борьба.

— Ну, а если бы не дали корабль, тогда как? — спросил Леденев, и на его лице появилась улыбка. — Пошел бы просить командующего?

Улыбка на лице Склярова угасла.

— Никогда. Должность дают по заслугам.

— И я о том толкую — по заслугам, — весело сказал Леденев. — А какие у меня были заслуги, когда я только закончил академию? Потому и пошел туда, куда послали. Но о «Бодром» я много слышал и рад, что попал на ваш корабль. Как тут у вас, а?

Скляров улыбнулся, обнажив крупные, белые, как морская пена, зубы.

— Кинофильм «Чапаев» видел? Так вот я Чапаев, но без Фурманова. Понял? Мой замполит ушел на крейсер. Один я... А теперь вот ты пришел. Как плечи у меня, широкие?

— По-моему, да. А что?

— Вот на них, — Скляров качнул плечами, — сидит весь корабль. Все, что тут есть, на моих плечах. Вот и ты теперь тоже на моих плечах.

— Тяжко, товарищ командир? — с иронией спросил Леденев, но Скляров этого не заметил.

— А то как думаешь? За всех в ответе. Это как у отца — сколько есть детей, все ему до боли дороги, частицы его самого. И мне люди дороги, как эти вот пальцы на руках — один потеряешь, и всей руке больно.

Леденев не взглянул на него, он смотрел в иллюминатор, откуда доносился шум морского прибоя и крик чаек. Он думал о чем-то своем, и это не ускользнуло от глаз командира.

— Чего загрустил, замполит? — Скляров посмотрел на него в упор. — Ты не стесняйся, я комиссара своего, хотя ты пока и не Фурманов, выслушаю. Так что мучит?

Леденев признался, что беспокоит его семья. Уехал он на Север один, а жену с двумя детьми оставил у своей матери на Дону. Сыну десять лет, а дочурке четвертый год пошел.

— Не тоскуй, вот устроишься и бери их сюда. Школа тут рядом.

— С квартирой неувязка. Начальник политотдела говорит, что новый дом не скоро войдет в строй.

— Не горюй, что-нибудь придумаем. Я сам схожу к комбригу — «Бодрый» на хорошем счету, да и меня вроде по башке не бьют. Хвалят... Ну, это так, к слову. А сейчас пойдем, я покажу тебе каюту, представлю экипажу...

В кают-компании, собрав офицеров, Скляров сказал:

— Товарищи, теперь и у нас есть свой комиссар. Фамилия, правда, у него ледком отдает, но, я думаю, нас всех подкупит его сердечная теплота. Верно я говорю, Федор Васильевич?

— Не такой уж я холодный, — смутился замполит.

— Вот, вот, теплота к людям, что лучи солнца...

Теперь, когда прошло уже достаточно времени, Скляров убедился, что Леденев толковый замполит, «комиссар сердечный», как однажды он назвал его. Были у них и ссоры, взаимные обиды, но ни тот, ни другой не были злопамятны. Леденев ни в чем не уступал Склярову, принципиальный, никогда не кривил душой, говорил правду в глаза. Скляров нередко был упрям и то, что замполит критиковал его, порой, воспринимал как личную обиду. Вот и этот случай с Кесаревым. Скляров негодовал, его до боли душила обида, что по вине минеров корабль не выполнил задачу. Замполит переживал не меньше его, знал, что с него тоже будет немалый спрос, но в любом деле он старался найти непосредственного виновника, а уж потом принимать определенное решение. В данном случае виновником был Черняк, матрос неплохой, знающий свое дело, но в этот раз допустил лихость, которая дорого обошлась экипажу.

— За такое дело в годы войны Кесарев получил бы по первое число, — после некоторого молчания вновь заговорил Скляров.

Леденев согласился с ним, но тут же заметил:

— То война, Павел Сергеевич. Тогда мы жили по другим законам. В бою, может быть, корабль не стал бы возвращаться, чтобы выловить из воды матроса, спасти его. А в мирные дни мы не можем терять людей. Не имеем права. Плох тот командир, который выполнит задачу ценой чьей-то жизни...

— Это что, намек?

— А ты хорошенько подумай.

Скляров сухо заметил:

— Не забывай, что на корабле я командир.

— Как же, помню, — усмехнулся Леденев. — Не забыл, что ты — Чапаев, а я пока еще не комиссар Фурманов.

— Чего язвишь?

— Разве? Ты же сам так говорил.

— Шуток не понимаешь?

Скляров и сам уже понял, что излишне погорячился, но обида на Кесарева была столь глубокой, что и теперь он возражал.

— Может, ты и прав, Федор Васильевич, но Кесареву, это так не пройдет. Его люди подвели, и пусть он отвечает за них...

— Теплота к людям, что лучи солнца... — тихо сказал Леденев.

— Пожалуйста, не лови меня на словах, — рассердился Скляров. — Да, я говорил так, и не откажусь, но какая может быть теплота к Кесареву, если он не сумел обеспечить постановку мин? — Он передохнул: — Я ему всыплю. Ишь, черноглазый красавчик.

Леденев сердито заметил:

— Сам ты его расхолодил. Вот скажи, зачем перед выходом в море отпускал его в город? Ведь всем было запрещено сходить на берег? Ты сидел на корабле, я сидел, а он гулял. Где же твоя требовательность? Выходит, с изъянами она.

— Ты уж совсем нападаешь, — обиделся Скляров.

На мостик взбежал Грачев. Запыхавшись, он протянул командиру листок. Тот взял его, поднес к свету. Радиограмма была короткой:

«Возвращайтесь в базу. Журавлев».

— Комиссар, ты слышишь? — Скляров тронул Леденева за плечо. — Да, плохо у нас вышло. Прескверно...

Корабль взял курс в базу.

Скляров грустно размышлял о предстоящем разговоре с командующим. Видно, достанется ему... И заслуг тот никаких не вспомнит, и про лодку забудет, и про то, что засыпали «противника» глубинными бомбами. Нет, не вспомнит...

Светало. Заалел горизонт — откуда медленно выкатилось рыжее солнце. Вода стала бледно-розовой, над ней висела прозрачная, как вуаль, дымка. Проснулись чайки и бакланы. Они с криком парили над водой, высматривая рыбу, потом стремительно, словно в поцелуе, припадали к волнам и снова взмывали кверху.

Скляров запросил лазарет:

— Как Черняк?

— Спит, — ответил доктор. — Температура упала...

«А я-то перепугался, — вздохнул Скляров. — Теперь матросу легче, а мне по-прежнему тяжело. Дело сорвалось, зря пахали море. А вот как Кесарев... Что с ним делать?..»

— Товарищ командир, показались створные огни, — доложил вахтенный офицер.

8

«Бодрый» ошвартовался у пирса. Из-за высоких сопок выглянуло солнце, щедро брызнуло лучами. Вода стала бирюзовой, в бухте посветлело, будто раздвинулась она. Скляров подозвал старпома и распорядился объявить по кораблю приборку, а потом завтрак.

— Роберт Баянович, пока я схожу в штаб, вы подготовьте справку, почему корабль не выставил мины. Пишите все, как есть...

Скляров прошел на соседний пирс. Дежурный по бригаде сообщил, что завтра к девяти ноль-ноль ему и комбригу быть в штабе флота. Серебрякову уже сообщено в море, он прибудет на рассвете.

«Ну вот и закрутилось!» — вздохнул Скляров. По дороге ему повстречался капитан второго ранга Ромашов. Высокий, сероглазый, с улыбкой на лице, он твердой, уверенной походкой подошел к командиру «Бодрого», протянул ему свою длинную жилистую руку:

— Здорово, Паша! — Он прищурил глаза от солнца. — Ну, и задал ты мне работу!

Скляров удивленно вскинул на него глаза.

— Что имеешь в виду?

Тот усмехнулся, качнув широкими и покатыми плечами.

— А мины?.. Вот и пришлось мне их ставить. Но я доволен — экипаж работал отменно! Да, а что там у тебя?

— Кесарев меня подвел... — И Скляров рассказал, как все случилось.

— Во время постановки мин ты был на мостике, вот это и плохо, — сказал Ромашов. — В таких случаях я оставляю за себя старпома, а сам бегу на ют. Тут, знаешь, важно личное присутствие командира. Я ведь в прошлом сам был командиром минно-торпедной боевой части.

Помолчали. Потом вдруг Ромашов сказал:

— Отдай мне Кесарева, а? Ты же не ладишь с ним. А то мой минер уходит на учебу. Ну, согласен?

Скляров недоумевал, откуда ему знать, что он не ладит с Кесаревым? Скляров давно знал Ромашова, слыл тот в бригаде волевым, требовательным командиром, многие в глаза и за глаза хвалили его за то, что он любил свой корабль и все то, что с ним связано, было для него свято. Как-то на учении, наблюдая за действиями командира «Стремительного», внезапно и смело атаковавшего «противника», адмирал Журавлев воскликнул: «Молодцом! Почерк у него ромашовский». Услышав это, Скляров в душе огорчился — и за себя, и за свой корабль, и подумалось ему тогда, что для адмирала стиль работы Ромашова стал вроде эталона, и когда однажды зашел в кают-компании об этом разговор, он с иронией бросил:

— Всем нам надо учиться у Ромашова, если даже в походе он дал промашку...

Адмирал косо взглянул в его сторону, сухо заметил:

— Зависть, Павел Сергеевич, плохая черта командира, она что ржавчина ест душу.

Склярову в эту минуту было стыдно, но самолюбие его было задето, и он не смолчал, заметив, что неделю назад Ромашов не смог обнаружить подводную лодку. Кто это сделал? Акустики «Бодрого». Но адмирал сразу же сказал, что условия поиска лодки у Ромашова были весьма и весьма сложные, по существу, он решал две задачи — поразить ракетами «противника» и, если обнаружат лодку, атаковать ее глубинными бомбами. И что же? Ромашов сделал главное.

— А лодка, позвольте возразить, не на его совести, — заключил Журавлев.

«Ему не докажешь, он любит Ромашова», — подумал тогда Скляров, а вслух сказал:

— Может быть и так...

Адмирал дружелюбно заметил:

— Советую вам, Павел Сергеевич, побольше замечать соринок на своем корабле. А то иной раз вы не видите их даже у себя под ногами...

Это была хлесткая пощечина, которая больно обожгла Склярова. С тех пор он стал более сдержанно выражать свои мысли в присутствии адмирала.

— Журавлев совершенно не терпит критики, — сказал он как-то замполиту.

К его удивлению, Леденев с ним не согласился. Он сказал, что в каждом командире адмирал хочет видеть умного тактика, умеющего критически анализировать достигнутое экипажем.

— Знаешь, когда еще Журавлев командовал эсминцем, у него был такой случай. В шторм, в плохую видимость, корабль сбился с курса и чуть не угодил на мель. Штурмана отстранили от должности. А Журавлев пришел к командующему флотом и заявил, что виноват не штурман, а он, командир, поскольку в момент опасной ситуации находился на ходовом мостике. «Тогда я вас сниму с должности!» — сказал адмирал. А Журавлев не растерялся, спросил: «Когда прикажете сдать дела?» Вот он какой. Не из робких.

— Ну, и чем все это кончилось?

— Выговором Журавлеву. Командующий умел ценить волевых людей... Ну, так ты отдашь мне Кесарева? — вновь спросил Ромашов.

Лучи солнца пробились сквозь бурые тучи, осветили лицо командира «Бодрого». Оно было неприступным.

— Что, Кесарев сам просится к тебе?

— Нет, но зачем плавать с человеком, которого ты недолюбливаешь? Я тебя, Павел, не понимаю. Человек ты умный, а порой делаешь глупости...

Скляров смерил Ромашова презрительным взглядом.

— Ты, Ромашов, не бросайся словами, а то порой они что камни — сильно бьют. Глупости... Это какие же я делаю глупости?

— Будто не знаешь, — усмехнулся Ромашов. — Мичмана Морозова, акустика, где взял? У меня взял, когда я был в отпуске. Ты своего вырасти, из молодого специалиста сделай мастера. А ты моего забрал. Совестно, не правда ли?

— Не взял, а комбриг так сделал. Ты спроси у него, — Скляров отвернулся в сторону, дав понять Ромашову, что разговор окончен.

— Так как с Кесаревым? — язвительно усмехнулся Ромашов.

— Никого я тебе не дам, — резко бросил Скляров и, не пожав ему на прощание руку, торопливо зашагал на корабль.

Тут его ожидал Леденев. Был он в новенькой тужурке с орденами. Командир хмуро спросил:

— Куда так вырядился?

— Звонили из политотдела, едем к тралфлотовцам. Катер уже прибыл. Тебе бы тоже пора одеться.

Только сейчас Скляров вспомнил, что комсомольцы «Бодрого» сегодня встречаются с рыбаками тралового флота.

— Не могу я поехать, Федор Васильевич, — сказал он. — Ты уж сам... Возьми с собой Грачева, многие рыбаки знали его отца. Ну, а сам расскажешь о корабле... Не могу. Завтра совещание у командующего, надо серьезно подготовиться. И прошу тебя, не сердись. В другой раз обещаю быть на любой встрече. — Он добродушно толкнул замполита в плечо.

Обычно после швартовки корабля Скляров обходил боевые посты, беседовал с моряками. Сейчас же он задумчиво сидел в каюте. Не давало покоя то, что случилось в море. Как к этому отнесется командующий? В море ведь всякое бывает, хотя Скляров никогда не прятался за эту фразу. Он и теперь считал, что в случившемся есть и его вина: он командир, и если на корабле не сработал какой-нибудь механизм, значит, спрос в первую очередь с командира.

В иллюминатор тугими струями ворвался ветер, завертел шторы, наполнил каюту свежим, пахнущим морскими водорослями воздухом. Скляров сидел, словно не замечая этого.

В коридоре послышался голос старпома. Скляров хотел было окликнуть его, но тот сам постучался к нему.

— Легок на помине, Роберт Баянович, — добродушно сказал капитан второго ранга. — Справка готова?

Комаров протянул листок. Скляров быстро прочел справку, но его лицо не выражало удовлетворения. Командир не то что рассердился на старпома, он обиделся, да так, что чуть не выругался. Встал и заходил по каюте — так он делал всегда, если что-либо ему было не по душе. Гася в себе волнение, неторопливо, но твердо заговорил:

— Не то, Роберт Баянович. Не то, дорогой. Я же вас просил, как сделать? Ну скажите, зачем знать командующему флотом, сколько мин успел выставить корабль, какая была погода и прочее? Надо четко объяснить, почему мы не выполнили задачу, прямо указать, что командир минно-торпедной боевой части капитан-лейтенант Кесарев плохо подготовил людей. А вы все свели к промаху матроса.

Комаров тоже встал. Ему не понравился тон, которым заговорил командир.

— Я написал истину, все, как было, и не в моей натуре что-либо сочинять другое. Сказки хороши для детей, а мы люди почтенного возраста. Главное — человек-то живой остался, спасли его, выловили из воды. А вы, как мне кажется, готовы разорвать Кесарева на части. Это жестоко, — сухо добавил старпом. — Простите, Павел Сергеевич, но вы думаете только о себе.

— Я? — на скулах Склярова заиграли желваки. — Нет, Роберт Баянович, я болею не за себя. Я болею за родной корабль, за весь флот.

— Павел Сергеевич, флот это ведь не только вы, — возразил Комаров. — Это и Кесарев, и тот же матрос Черняк...

Слова старпома — «флот это не только вы» остудили пыл Склярова. Он словно бы растерялся, опустил голову, но тут же поднял ее. Бледнея от волнения и глядя в лицо старпома, он сказал:

— Да, конечно, флот это не только я. — Скляров провел рукой по выбритому подбородку и, размышляя, подошел ближе к старпому и вдруг спросил: — Вы коммунист?

На лице Комарова отразилось недоумение, но Скляров сделал вид, что не заметил этого. Будто невзначай обронил:

— Конечно же, коммунист...

— Не год, и не два, а уже десять лет, — подсказал старпом. — А что, собственно, вас волнует, Павел Сергеевич?

— А то, что Кесареву вы делаете медвежью услугу. Жалеете его. Очень мило с вашей стороны. Я требую, а вы... — он не договорил, взглянул на Комарова. — Вы расхолаживаете Кесарева... Вы-то хорошо знаете его?

Комаров сказал, что раньше служил с ним в дивизионе тральщиков. Кесарев — смелый, волевой человек. Однажды на рассвете корабль подсек тралом немецкую мину. Пять суток лежала она на берегу, никто не решался прикоснуться к ней. А надо было узнать ее конструкцию, чтобы с другими такими же минами успешно бороться.

— И тогда разоружить мину вызвался Кесарев, — вставил Скляров, и в его голосе прозвучала ирония.

— Представьте, вы угадали, Павел Сергеевич. Но вряд ли угадаете, чем все это кончилось для мичмана Кесарева.

— Чем же?

— Осколок в себе носит... — Комаров сделал паузу. — В минном деле он ювелир.

— Осколок в себе, да? — переспросил Скляров. — Может быть. Но я не хочу, чтобы он еще кровь пролил. А то ведь другой осколок может и жизни лишить.

Помолчали. Потом старпом вдруг сказал:

— Я вас прошу не трогать Кесарева. Он сейчас сам не свой...

— Почему?

— Жена от него уехала. Перед выходом в море. Бросила его и уехала. Я не знаю все в деталях, но он очень переживает. Я не смог сказать вам об этом раньше. Не успел. Он только с берега вернулся. Я отпускал его на час...

Скляров задумался. Чем провинился Кесарев, почему Наташа уехала? Знал он о том, что жили они дружно, правда, краем уха слышал от Петра Грачева, что дочь капитана «Горбуши» Вера раньше была его невестой, а потом они поссорились, и Кесарев женился на другой. Может быть, ревность Наташи? Вряд ли. Наташа — учительница, женщина, судя по отзывам директора школы, с которым Скляров был хорошо знаком, серьезная и душевная. Когда минувшим летом у одного из учеников тяжело заболела мать и ее положили в больницу, а муж-рыбак в это время находился в океане на промысле, мальчика она взяла к себе, и жил он у Кесаревых долго, пока не выздоровела мать. Да, Кесарев... Ох, как должно быть муторно сейчас у него на душе. Скляров это понимал, но мысль о том, что корабль не выставил мины, все еще держала его в напряжении.

— Ладно, Роберт Баянович, идите, а я еще поговорю с Кесаревым, — сказал Скляров.

У двери старпом задержался, спросил, как быть со справкой.

— Я сам... — Капитан второго ранга встал, закрыл броняшку иллюминатора.

Долго сидел задумавшись, потом вызвал к себе Кесарева.

— Садитесь, — мягко сказал он. — Сергей Петрович, в море я погорячился. Лишнего наговорил вам. Но и вы тоже... Скажите, в чем все-таки дело?

Кесарев молчал. Его рука, лежавшая на спинке стула чуть дрогнула, он так сжал пальцы, что они побелели.

— Понадеялся я на матроса. А как и что — не проверил. Вот и все.

— Ах вот как... — Скляров помолчал. — А Наташа что, уехала? — вдруг спросил он.

— Да, но... — Кесарев замялся. — Словом, мы поссорились. Я только из дому. Ее нет, она уехала. Кажется, совсем.

Воцарилось молчание. Наконец Скляров спросил, переходя на «ты».

— Обидел ее чем-то?

— Может, и обидел... — Кесареву не хотелось говорить о Наташе.

— Значит, не виноват? — в голосе Склярова прозвучала ирония, смешанная с горечью. — А ты знаешь, какие бывают заборы? — вдруг спросил он.

— А при чем тут заборы? — удивился Кесарев.

— Но все же?

— Ну, деревянные, металлические, у нас на родине возводят заборы из хвороста. А на юге делают из кизяка.

— А ты слышал о моральных заборах? — Лицо Склярова стало менять оттенок, оно зарумянилось. — Вот ты построил вокруг себя моральный забор и глядишь на все, что тебя окружает, через узкую щель, по принципу: моя хата с краю, ничего не знаю. У меня хорошо, а за забором хоть трава не расти. А кое-кто строит заборы из ковров, из мебели, из машин, из тряпок. Вот оно что, Кесарев. И у тебя есть забор. Но я не стану стучаться к тебе, ждать, когда ты калитку мне откроешь. Нет, не стану. Я — командир, и мне дано право отдавать приказ. Любой приказ... Да, Кесарев, ты возвел вокруг себя забор. Вот я и хочу разрушить его. И ты мне поможешь... Что, нет? Поможешь! Вот ты говоришь, матрос Черняк сам виноват, что свалился за борт. Формально — да. А по сути? Ты виноват в том, что он нарушил инструкцию. А я виноват в том, что у тебя распалась семья. Одна цепочка... Выпало звено — и нет цепочки. Ты понял?

Кесарев молчал.

Скляров встал, медленно прошелся по каюте, остановился у иллюминатора.

— Давно присматриваюсь к тебе, Сергей, и никак не пойму, что ты за человек. Смелости тебе как будто не занимать, профессия по душе, и к людям у тебя есть подход. А вот серьезности не хватает. Точнее — ответственности. То одно у минеров, то другое... А теперь еще повздорил с женой. Да, это тяжко, и, поверь, я отлично все понимаю. Но плохо, когда от твоего горя дело страдает. Ну вот скажи, что мне теперь докладывать командующему?

— Сами решайте, товарищ командир. Эх, — с горечью добавил Кесарев, — может, подпортило меня море, и теперь мне в тираж пора?

— Море не может подпортить. Оно, наоборот, порченых исправляет...

Скляров, однако, думал теперь уже не о минах, а о Наташе. Ему казалось, что в ее отъезде виноват Кесарев, он это чувствовал, но спросить как-то не решался. Наконец, Кесарев сам бросил ему ниточку.

— Я что, товарищ командир? Я люблю Наташу. Но она очень ревнивая... Вера, бывшая моя невеста, как-то пригласила меня в гости... На день рождения. А Наташа и заревновала. У меня, товарищ командир, сын растет, я понимаю, что такое супружеская верность, но я пошел к Вере. Она несчастная, Вера, муж у нее — дрянь...

— Эх, Сергей Павлович, слушаю я тебя, а у самого рука чешется, — сказал Скляров. — Дал бы я тебе по мягкому месту... Ты думаешь, легко Наташе было знать, что ты к Вере ходил? Муж у нее — дрянь. Откуда ты такое взял? — Капитан второго ранга посмотрел Кесареву в глаза. — Скажи, ты был у Веры только в день рождения?

Кесарев покраснел, глаза опустил.

«Эх ты, блудный кот, — усмехнулся в душе Скляров. — Вот оно, в чем дело... Думал обмануть Наташу, но сердце не обманешь, оно как тот компас... Ведь ты, Сергей, парень что надо, есть у тебя сын, такая красивая жена. Ну, зачем тебе еще Вера?» А вслух он сказал:

— Блудная она, Вера. Ты, Сергей, подумай. У тебя семья, сын растет. Подумай. Ты свое сердце да любовь отдай Наташе без остатка, а то счастья у тебя не будет. Тогда и море не будет тебе в тягость. Иди, подумай...

Кесарев ушел, а Скляров провел ладонями по усталому лицу, снова задумался. Да, море. Не может моряк жить без моря. Берег для него лишь временное пристанище. Но вот поход. Он длится сутками и месяцами, и уже начинается тоска по земле, по берегу. А там, на берегу, опять тоска — теперь по океану. Хочется скорее туда, где бьет в лицо волна, запекается соль на губах, а перед глазами тяжело ворочается океан, зловещий и бездонный.

Сотни и тысячи миль за кормой корабля. Штормы и ураганы. Штили и снежные заряды. Седое море Баренца и холодная Арктика. Тихий океан и штормовая Балтика... Где только не пересекались твои меридианы, Скляров?..

Поздно вечером в каюту к нему вошел замполит. Он был веселый, раскрасневшийся. Доложил, что вечер на судне прошел хорошо. Рыбаки остались довольны.

— А еще что? — спросил капитан 2 ранга.

— Видел начальника политотдела...

— Ну и как? — насторожился Скляров.

— Попрекнул нас, мол, как же это «Бодрый» не выполнил задачу. Или командир зазнался?

— Так и спросил?

— Так и спросил. — Леденев провел ладонью по лицу. — С Кесаревым говорил?

— С женой у него неладно. Уехала она...

Леденев долго молчал, раздумывал над случившимся. Все нити тянулись к Кесареву — это его вина, и как командира боевой части, и как коммуниста. Конечно, легче всего избавиться от Кесарева, списать его на берег, но замполит этого не одобрял, хотя не сказал еще своего слова. Он думал сейчас о Наташе.

— Куда уехала?

— К матери. Повздорили они, вот она и уехала. — Скляров с упреком добавил: — А ты, комиссар, и не знал, может, надо что-то предпринять? Да, неважные мы с тобой психологи, — добавил Скляров. — Проглядели человека...

В штаб флота Скляров пришел вместе с Серебряковым. Их пригласили в кабинет командующего. Адмирал подал ему руку, спросил:

— Павел Сергеевич, как самочувствие матроса? Его положили в госпиталь?

— Никак нет, товарищ адмирал. Дело идет на поправку.

— Ну вот, а я-то волновался за вас, — кивнул Склярову адмирал Рудин.

Совещание открыл начальник штаба адмирал Журавлев.

— Товарищи, мы собрались сюда для того, чтобы обсудить чрезвычайное происшествие, которое имело место на «Бодром»... Надо признать, что Скляров в море почти не сходит с мостика.

— Так это же здорово! — подал кто-то реплику.

— Нет, не здорово, — возразил Журавлев. — Не всегда вверху видно все. Надо чаще сходить на палубу, бывать на постах, в каютах. Словом, знать, чем живут моряки, что волнует их. Могут сказать, что когда в свое время шла речь о командире «Бодрого», именно я поддержал кандидатуру товарища Склярова. Не отрекаюсь и не считаю, что ошибся. Скляров поначалу крепко взялся за дело, добился определенных успехов. Но тут-то у него голова и пошла кругом. Зазнался. Да, я не боюсь этого слова — зазнался! Есть такая болезнь — шапкозакидательство. У него явные симптомы ее.

— Если это так, то Скляров нуждается в немедленном лечении, — заметил командующий.

— Хуже того, — продолжал адмирал, — дело доходит до нарушения приказов. Я был вынужден объявить товарищу Склярову выговор. Ракетчики корабля сбили самолет «противника», и что же? Павел Сергеевич тут же вызывает меня на связь. А ведь я категорически запретил выходить на связь. Так можно демаскировать свой корабль, дать «противнику» возможность успешно произвести атаку...

Склярову стало не по себе. Он даже в лице изменился. И каждое новое слово Журавлева бросало его то в жар, то в холод. Это состояние не покинуло его и тогда, когда говорил представитель Главного морского штаба адмирал Рудин, особенно налегая при этом на необходимость извлечь из ЧП уроки. При желании можно было это истолковать двояко: то ли речь идет об учебе на ошибках, то ли об организационных выводах.

Рудин рассказал, как в самый напряженный момент поединка с лодкой, когда корабль ложился на боевой курс, чтобы атаковать «противника», он решил проверить, сумеет ли старпом Комаров заменить командира корабля. Комаров поначалу растерялся, упустил момент атаки лодки, и пришлось сделать повторный галс. Но потом старпом нашел себя. Тогда была дана новая вводная. Поединок с лодкой осложнился. Но вахтенный офицер Котапов не растерялся. Если говорить откровенно, то Котапов ему больше приглянулся. А вот старпом вел себя на мостике без вдохновения. Грамотно, расчетливо, но искорки не было...

— В целом же, — закончил Рудин, — у меня впечатление осталось хорошее. Вводные создали исключительно тяжелую ситуацию. Однако это не отразилось на боеспособности корабля. Заслуга здесь прежде всего командира. Он всему голова. Пару слов о мостике. Говорят, Скляров сутками не сходит на палубу. Что же тут плохого? Важно другое — не испортит ли «верхотура» человека, не перестанет ли оттуда замечать ближнего? Бывает с некоторыми и так. Но если командир на мостике держит все нити в руках — значит, на корабле все отлажено, все на «товсь».

Слова попросил Серебряков:

— Конечно, «Бодрый» задачу на учении выполнил. Это ясно. Но с минами случился конфуз. Причина? Скляров ослабил требовательность и контроль. В конце концов, что это такое, корабль перед выходом в море принимает боезапасы, а командира нет.

— То есть как? — удивился командующий. — А где же он был? Ах на берегу... Гм... Странно, очень странно!

Скляров боялся взглянуть на командующего. А тот упорно искал его взгляд и, наконец поймав, казалось, насквозь просверлил Склярова. Не выдержав, тот запальчиво сказал:

— За меня на корабле оставался старпом, он хоть сейчас готов принять дела командира.

— Павел Сергеевич, не горите порохом... Спокойнее, — едко усмехнулся командующий. — А кто на «Бодром» командир минно-торпедной боевой части? — поинтересовался он.

— Капитан-лейтенант Кесарев.

— Его надо наказать.

Резче других отрубил капитан 2 ранга Ромашов. Не стесняясь в выражениях, он сделал упор на серьезный просчет командира «Бодрого» и предложил пожестче взыскать с него. К тому же, добавил Ромашов, Павел Сергеевич не только болезненно воспринимает критику, но еще и проявляет явный эгоизм. Неделю назад он, Ромашов, попросил Склярова прислать к нему на корабль мичмана Крылова, чтобы тот поделился с молодыми специалистами опытом несения радиовахты в море. Но Скляров отказал. Где же тут морское братство, где партийный подход к делу? Нам, командирам, делить славу не надо, опыт одного должен стать достоянием другого.

«А про себя умолчал, — подумал Скляров. — Когда я просил дать мне в поход акустика, пока мой болел, тоже ведь отказал. Вот тебе и братство. Но жаловаться не стану...»

— Кто еще желает? — спросил адмирал.

— Разрешите мне? — поднял руку командир «Стремительного».

— Товарищи, я буду краток. — Капитан 2 ранга глянул в сторону Склярова. — То, что корабль не выставил мины, дело случайное, и не надо из мухи делать слона.

Журавлев резко прервал оратора:

— Нельзя оправдывать Склярова. Случай этот — пример вопиющей беспечности. За такое крепко надо спросить, а вы тут...

«Нет уж, Илья Маркович, хоть и защищаешь меня, а беспечность налицо», — мысленно возразил Скляров командиру «Стремительного».

Он с нетерпением ожидал, когда слово возьмет командующий. На сердце было тяжело. Обидно, что никто не говорил о том, что «Бодрый» обнаружил подводную лодку и это позволило разгадать замысел «противника». Склярову особенно было неудобно перед командующим, которого глубоко уважал.

Командующий не стал расточать похвалы в адрес Склярова, хотя и заметил, что лично ему понравилось, как тот обнаружил лодку «противника». Командир «Бодрого» хорошо знал район действия лодок, гидрологию моря. Штаб флота ждал донесений с моря: важно было знать, на каком направлении «противник» развернет свои подводные силы, сколько лодок, какова их задача и прочее. И первым в штаб поступило донесение от Склярова. А следом вдруг новое радио: Скляров не смог выставить мины. Неподалеку от «Бодрого» находился Ромашов, и ему было поручено поставить мины. Командир «Гордого» сделал это быстро и четко, хотя тоже не обошлось без казусов.

— Меня, например, очень удивило, — продолжал командующий, — что товарищ Ромашов, сославшись на задачу нести дозор, заявил в посланном запросе о невозможности выполнять две задачи. Вот до чего дошло — приказ обсуждают, вместо того чтобы его выполнять. Давать запросы надо в случаях каких-то неясностей. Я делаю вам, товарищ Ромашов, замечание. Кстати, Скляров тоже мог бы осуществлять поиск «противника» у скал, ибо ему был назначен совсем другой район. А он учел обстановку, проявил инициативу и нашел «противника». Не надо бояться брать на себя ответственность. — Командующий на минуту умолк, потом обратился к Серебрякову: — Скажите, вы довольны действиями Ромашова?

Серебряков встал. Он ценил Ромашова, но был строг к нему и не терпел фальши в действиях командира корабля. И сейчас он сказал, что если судить строго, Ромашов допустил грубейший промах: был приказ в эфир не выходить, а он по радио послал запрос, и этим дал «противнику» возможность обнаружить свое место. Только по случайности самолеты не засекли его в районе. где корабль выставлял мины. А могло быть и хуже.

— Вот видите, товарищи, — подхватил командующий, — а мы тут все свели к эпизоду на «Бодром». У вас есть что-нибудь? — кивнул адмирал Склярову.

Тот поднялся из-за стола.

— Да, есть... — Он сделал паузу. — Я виноват и не собираюсь оправдываться. А что касается приемки боезапаса... У матери день рождения, телеграмму ей послал. На почту ходил. А тут жена позвонила, что ей плохо... — Он смущенно добавил: — Она сейчас в роддоме. Отправил ее — и бегом на корабль.

— Родила?

— Не успел узнать. — Скляров покраснел. — Спешил на совещание...

— М-да, спешил... — насупился командующий.

Он позвонил. Вошел адъютант. Адмирал что-то сказал ему на ухо, и тот вышел, так же тихо и незаметно, как вошел.

— Извините, товарищи. Продолжим о действиях «Бодрого». Вы знаете, чью радиограмму перехватили ваши радисты? — Адмирал взглянул на Склярова. — Вряд ли догадаетесь. Командир лодки допустил просчет. Да, именно просчет, который и подвел его.

— Всплыл под перископ, чтобы привлечь наше внимание? — спросил Скляров.

— Не в этом дело, Павел Сергеевич. Одна из лодок «синих» решила форсировать оборону противолодочных кораблей «красных» в районе маяка. Вам это место хорошо известно — лет пять назад «Бодрый» спасал рыбаков, чье судно наскочило на камни. Так вот лодка решила пройти. Но угодила в рыбачью сеть, намотала ее на винты и лишилась управления. А там камни, это грозило гибелью. Командир лодки, всплыв под перископ, вышел на связь со штабом. Теперь вам понятно, чья это была радиограмма? А засекли ее радиометристы в тот момент, когда она вновь всплыла для приема ответной радиограммы. И зря всплывала — штаб не ответил ей. Выходит, вы перехитрили командира лодки. — Командующий сделал паузу.

— «Стремительный», товарищ командующий, тоже атаковал лодку, — подал голос Серебряков. — Правда, со второго захода. Лодка маневрировала, создавала помехи, и акустик клюнул на них. Потерял битый час, пока вновь установил контакт.

— Я не могу разделить вашей точки зрения, Илья Маркович, — сухо заметил командующий. — Толкать нас на самоуспокоение не следует. Слишком большое и ответственное дело нам доверено. Вернемся, однако, к анализу действий Склярова. — Адмирал взял со стола указку и подошел к карте. — Видите маяк на скале? Неподалеку от него и всплыла подводная лодка. А вот курс «Бодрого», в нескольких милях от него проходил рыболовный сейнер. Это места кораблей на момент передачи лодкой «синих» донесения в штаб. — Командующий посмотрел на Склярова. — Я допускаю, что надо было связаться с берегом — лодка лишилась маневра и могла угодить на камни. Но, выходя на связь, следовало, и это очень важно, обезопасить себя, не дать «противнику» обнаружить лодку. В чем же просчет командира-подводника?

Скляров мучительно думал, глядя на карту. Он подошел к ней ближе. «Как тут надо было поступить, уйти от маяка подальше? Нет, я, наоборот, подошел бы ближе. Да и как лодке уйти, если она потеряла управление?..»

— Что, тяжело? — усмехнулся командующий. — Кстати, посредник адмирал высоко оценил действия и ваши, и старпома, и других офицеров во время атаки лодки, потому-то он и перебрался на «Гордый». На днях будет приказ по итогам учения. То, что есть хорошего на «Бодром», отметим. Однако важно вовремя вскрыть недостатки и устранить их.

Пока адмирал говорил, Скляров смекнул: сейнер находился от лодки дальше всех, и ей следовало начать передачу радиограммы в тот момент, когда сейнер был рядом. Тогда Грачев посчитал бы, что она исходит от рыбаков.

Капитан второго ранга доложил свои соображения командующему. Тот откровенно обрадовался:

— Вы правильно разобрались. Вопросы есть?

В этот момент быстро вошел адъютант и что-то сказал командующему. Тот улыбнулся и молодо вскочил с места.

— Минутку, товарищи. Только что мне сообщили, что жена Павла Сергеевича Склярова родила сына. Поздравим его. А теперь бегите к ним... — Адмирал махнул ему рукой.

Скляров выбежал из кабинета и направился вниз к вешалке.

— Сын? Правда? — Скляров, не помня себя, схватил за плечи медсестру и, подняв ее, начал кружить вокруг себя.

Сестра, уже немолодая, с добрыми мягкими глазами и смуглым лицом, воскликнула:

— Ой, что вы, голубчик! Закрутили совсем...

Скляров, запыхавшись, опустил ее на пол.

— Сын! — выдохнул он. — Сестра, а на кого он похож? На меня? Как его назвать? Федей, как звали отца? Нет, лучше — Игорь. В честь деда-сталевара. Игорь Павлович Скляров. Звучит?

— Вот чудак! — улыбнулась сестра. — Как из пулемета... А вы цветы-то жене принесли?

Скляров спохватился:

— Да, да, бегу...

9

«Бодрый» тихо качался у причала, стальные швартовые концы, натягиваясь, жалобно скрипели. Скляров поднялся на полубак, взглянул на море. В серой водянистой мгле оно было черным, каким-то угнетающим, бурлило, колыхалось крупными волнами. Боцман, завидев на полубаке командира, поспешил к нему. Коренастый, крепкий, как молодой дубок, он зачем-то взялся за околыш фуражки, кашлянул в надежде, что Скляров обернется, но тот все еще неподвижно стоял у самого борта.

— Товарищ командир, разрешите доложить? — подал робкий голос боцман.

Скляров обернулся:

— А, боцман... — Он кивнул в сторону шкафута. — Что там у вас?

— Минеры да торпедисты возились, товарищ командир, ветошь, вода...

Скляров не без упрека сказал боцману о том, что «все надо видеть», распорядился произвести приборку, получить на этой неделе краску, каюту ему покрасить.

— Стены пожелтели, а ты и не видишь, Федор Сергеевич, — ласково добавил Скляров. Боцман, однако, не преминул сказать, что когда красили все каюты, он, Скляров, был в отпуске, а когда вернулся в апреле, то не разрешил.

— В море ведь сразу ушли, — засмеялся Скляров. — Ох, боцман, ты как тот цыган... Что, краска небось есть?

— А как же, запас имеется, — улыбнулся тот.

— Тогда я пойду в штаб, а вы приступайте к покраске, — сказал Скляров.

— А если снова в море?

— Ничего, я поживу в другой каюте...

Близкий гудок заставил Склярова оглянуться. Рядом с островом проходил рыболовецкий сейнер, на его борту сияло: «Горбуша». Скляров невольно подумал о капитане Серове, опять уходит на промысел; значит, не уехал в отпуск. Серов как-то в беседе с ним сказал: «Кто в море не бывал — тот горя не видал, а мне, видно, и помирать тут придется». Скляров уважал старого капитана, у которого за плечами годы тяжелой морской службы; но если об этом заходила речь, Серов никогда не жаловался на свою судьбу, он лишь улыбался и неизменно твердил полюбившуюся ему фразу: «Кто живет морем, у того душа мягкая».

Скляров взял в руки мегафон и окликнул вахтенного сигнальщика. Матрос мигом отозвался.

— Передайте на «Горбушу» семафор: «Капитану Серову богатого улова. Жду в гости. Скляров». Записали?

— Так точно...

Не успел Скляров сойти на причал, как с «Горбуши» поступил ответ: «Командиру «Бодрого». Спасибо за пожелание. Жду вас на борту судна. Серов».

«Ну и старина, хитер-то», — улыбнулся Скляров.

Весь день он пробыл в штабе и только к вечеру пришел домой. Зина уже выписалась из роддома. Она успела окрепнуть, набраться сил, бледность на щеках исчезла, они снова стали румяными.

Она помогла ему снять шинель.

— Устал, да? — ласково спросила она. — Пока малыш спит, я приготовлю ужин.

Скляров, пока жены не было, соскучился по домашнему уюту. Квартира снова как бы ожила. Везде прибрано, все на своих местах, и уже нет того гнетущего ощущения, которое он испытывал дома, когда жена находилась в больнице.

«Женские руки, словно руки волшебника», — почему-то подумал Скляров. Он прошел в свой кабинет. Все здесь указывало на то, что хозяин имеет отношение к морю. На книжном шкафу блестел искусно сделанный минерами по случаю дня рождения командира корабля маяк. А вот маленький макет «Бодрого», подаренный лейтенантом Грачевым, когда Скляров был старпомом еще у Серебрякова. На стене в рамке висел портрет адмирала Нахимова, который нарисовал Ромашов в бытность курсантом военно-морского училища. «Паша, никто не знает, как сложится у нас служба на морях, но я хотел бы видеть в тебе черты флотоводца!» — сказал тогда Ромашов. А перламутровую, розового цвета ракушку, что стоит рядом с семейной фотографией, ему подарил капитан «Горбуши» Серов. «Пусть всегда в твоем доме шумит море...»

Море... Оно входит в человека, как входит непрошеным гостем любовь — тревожная и сладкая, а потом бередит душу подобно ране, не успевшей затянуться.

Море, часто думал Скляров, — это соль на губах. И тревожные дороги юности, вот как у комбрига Серебрякова или капитана «Горбуши» Серова: воевал он в годы тревожные на Севере, отслужил свой срок, но от моря не ушел.

Море, не раз говорил морякам Скляров, это испытание на совесть, на выдержку и характер; оно плетет нашу судьбу.

«Вот и моя судьба связана с морем, — подумал Скляров, — и никуда от него не уйдешь и не бросишь, потому что море — это и есть жизнь. Даже камни ощущают его теплоту, а уж человек и подавно».

— Ты о чем задумался? — спросила жена.

— О корабле... — Скляров взял газету, развернул ее, но читать не стал. — Понимаешь, с Кесаревым у меня конфликт. По вине его матроса «Бодрый» не выполнил задачу. Я хотел было списать его с корабля, а у него беда — жена вдруг уехала.

— Наташа? — искренне удивилась Зина. — А я дважды ходила к ней, хотела платье раскроить, а на дверях — замок. Ну, и что теперь?

Скляров молчал. Все эти дни, когда «Бодрый» находился в море, ничто его так не волновало, как учение; однако срыв с постановкой мин настолько ошарашил его, что он все еще никак не мог прийти в себя, собраться с мыслями. А тут еще эта семейная драма у Кесарева.

— И сам не знаю, что делать, — вздохнул Скляров. — Просил замполита поговорить с Кесаревым по душам. Надо же узнать, в чем тут дело. Наташа не такая, чтобы без причины уезжать. Нет, не такая. Видно, Кесарев чем-то обидел ее...

Жена ушла на кухню, а он снова развернул газету. Но тут зазвонил телефон. Он взял трубку. Звонили с корабля.

— Тревога, товарищ командир. «Бодрому» тревога, — докладывал старпом.

Он мигом оделся, подошел к жене, ласково тронул ее за плечо.

— Сама ужинай. Я ухожу и, видно, надолго...

Она никогда в таких случаях не задавала вопросов и теперь коротко молвила:

— Семь футов тебе под килем, Паша... И нас с сынком не забывай...

Ночь прошла незаметно. Наскоро позавтракав, Скляров поднялся на ходовой мостик. «Бодрый» по-прежнему шел в кильватер неизвестному судну. Старпом Комаров доложил, что «иностранец» курса не менял и рыбу пока не ловит.

— Что, спят там, зыбь укачала? — усмехнулся капитан 2 ранга.

«Иностранец» странно вел себя у наших берегов. Видимо, его визит имел какую-то необычную цель, о которой, возможно, догадывались в штабе флота. Это Скляров понял, когда на корабль перед съемкой со швартовов прибыл адмирал. Напутствуя командира «Бодрого», он говорил, что за судном надо идти по пятам, ни на минуту не спускать с него глаз. Провокациям не поддаваться, докладывать обо всем замеченном. А если судно вознамерится форсировать Черные скалы, то преградить ему курс. Скляров не испытывал особого удовлетворения походом — такие экстренные выходы нарушали четко отлаженную учебно-боевую жизнь экипажа. Но относился к ним он с особой ответственностью.

«Бодрый» шел курсом зюйд. Море серо-зеленое, свинцовое. Небо будто придвинулось, дохнуло ледяным холодом. Ветер тяжелый, сырой. Но вот сквозь тучи проклюнулось солнце, и стальной кольчугой заискрилась вода. В этот момент «иностранец» стал менять курс, о чем Склярову доложил вахтенный офицер Грачев.

«И чего судно петляет? — подумал капитан 2 ранга и поднес к глазам бинокль. Корабль находился от судна в нескольких кабельтовых, и хотя на море стояла дымка, можно было видеть, как на палубе «иностранца» суетились люди. Судя по всему, они к чему-то готовились. И курс изменили не случайно. «Может быть, ждут подводную лодку?» — подумал Скляров. Он тут же запросил радиолокационный пост. В трубке послышался слегка охрипший голос Власа Котапова.

— Говорит командир! — резко бросил в микрофон Скляров. — Включите еще одну станцию. Что? Людей не хватает, все на вахте? Тогда сами заступайте.

— Есть, — отозвался Котапов.

Подошел замполит Леденев.

— А я только хотел пригласить тебя на мостик, — сказал ему Скляров. — Обстановка осложняется. Прошу на несколько минут в кают-компанию собрать свободных от вахт коммунистов.

Когда люди были в сборе, Скляров оставил за себя старпома, наказав не упустить «иностранца», а сам поспешил в кают-компанию. Увидев его в дверях, Леденев подал команду встать.

— Садитесь, товарищи. — Скляров подошел к столу и окинул взглядом присутствующих. Неожиданно он увидел Котапова: — А вы что здесь, Влас Лукич?

— Вахта открыта, товарищ командир, — доложил Котапов.

— Кто заступил?

— Мичман Крылов...

— А Грачев знает об этом?

— Он меня и выручил.

— Садитесь.

Скляров обычно немногословен. Тем более краток он был сейчас — иностранное судно снова начало маневрировать.

Когда выходили в море, командир еще не знал того, о чем сообщали в радиограмме. Теперь все стало ясно. «Иностранец» — это не простое судно, занимающееся рыбной ловлей в нейтральных водах. Это — разведывательный корабль, оснащенный самой совершенной техникой, которая дает возможность вести не только визуальное наблюдение за побережьем, но и выявлять с максимальной точностью места расположения наших береговых ракетных установок. Есть сведения, что на этом судне установлена новая разведывательная аппаратура с применением лазера.

— Как видите, — говорил Скляров, — не за треской да окунем пришло сюда судно.

— Сколько будем ходить за «иностранцем»? — подал голос механик. — Боюсь, топлива не хватит.

— Топливо нам даст танкер, если задержимся в море, — сказал Скляров. — Еще вопросы?..

В это время вахтенный акустик доложил старпому, что слышит шумы подводной лодки. Не успел Комаров взглянуть на карту, чтобы на глазок прикинуть место, где обнаружили субмарину, как шумы исчезли. Но появились новые — с высоким тоном эхо. И тут же послышался голос акустика: контакт потерян! Старпом сердито запросил пост:

— Кто на вахте, Морозов? Ах, матрос Данилов. Что, лодка скрылась? А может, то был косяк окуней?..

— Никак нет, то была лодка...

Комаров велел мичману Морозову прослушать море, а сам поспешил к переговорной трубе, чтобы о лодке доложить Склярову, но тут же раздумал. «Он сейчас будет здесь», — решил старпом. Комаров чувствовал себя вольготно на ходовом мостике в отсутствие командира; ему льстило то, что он вел корабль, он отдавал приказы, а люди, послушные его воле, мигом выполняли их. В такие минуты особо остро он чувствовал свою власть над морем и даже мысленно, как мальчишка, иной раз говорил: «Ты, море, не дери глотку, я все равно тебя не боюсь!»

— Может быть, увеличим сектор поиска? — предложил старпому вахтенный офицер Грачев.

— Я тоже об этом подумал, — согласился Комаров. — Передайте акустикам мое распоряжение..

«Скорее бы пришел командир», — неожиданно подумал старпом. Случай с субмариной насторожил его, хотелось как можно скорее поговорить о нем со Скляровым. А тот все еще был в кают-компании. Он долго стоял задумавшись, пока налетел снежный заряд, и все вокруг побелело. «Иностранец» будто таял во мгле, серо-белой, плотной. Комаров вел корабль осторожно, на малом ходу. Но когда сигнальщики доложили, что судно изменило курс в сторону Черных скал, Комаров сердито бросил: «Ишь куда метит!» — и окликнул вахтенного офицера:

— Грачев, курс сто десять. Всем постам усилить наблюдение!..

Потом старпом запросил у акустика подводную обстановку. Он ожидал, что услышит голос матроса, но ему ответил мичман Морозов:

— Прослушиваю косяки рыбы.

«Все равно лодка от нас не уйдет», — подумал Комаров.

Корабль острым носом резал холмистые пласты воды. Старпом и вся служба мостика неотступно следили за судном. Но ничего подозрительного. Больше «иностранец» свой курс не менял. В динамике заклокотал басовитый голос Морозова, который сообщал, что минуту назад он слышал странные шумы.

— Лодка?

— Возможно, товарищ капитан третьего ранга.

Комаров велел Грачеву сделать пометку в вахтенном журнале, а в душе выругался: «Что за чепуха? То есть шумы, то нет...» Его сомнения рассеял новый доклад акустика: нет, это не лодка, это она выбросила прибор, который создает шумы. А лодка наверняка находится где-то у судна.

— Ну, это уж слишком, — выругался старпом.

Грачев предложил увеличить ход до полного. Комаров, однако, возразил:

— Пока не надо. Кстати, вы не подумали о том, что лодка и судно работают вместе?

— Нет.

— А мне кажется, Петр Васильевич, что вместе.

Старпом подошел к станции кругового обзора. Мичман Крылов сидел неподвижно, пристально всматриваясь в голубой экран, на котором ярко горела точка — судно. Неожиданно рядом с ней появилась новая, она будто выросла из воды, и вахтенному радиометристу не стоило большого труда мигом определить, что это за цель.

— Подводная лодка! — доложил мичман. — Дистанция сто пять кабельтовых.

Лодка, вероятно, долгое время шла параллельным с судном курсом и теперь, когда видимость резко ухудшилась, всплыла. Судно уменьшило ход. Все стало ясно.

— Грачев, боевая тревога! — приказал старпом. — Курс сто пятнадцать!..

Он вскинул к глазам бинокль, но судна не было видно. Сыпал густой мокрый снег, казалось, что корабль шел в сплошном молочном тумане. Не видно и лодки. В это время на мостик поднялся Скляров.

— Товарищ командир, — доложил старпом, — неподалеку от «иностранца» всплыла подводная лодка. Мы еще у острова обнаружили ее.

— Так, так, и что же?

Скляров подошел к вахтенному радиометристу. На экране точки — корабли почти не двигались. На какое-то время они замерли, потом маленькая точка — подводная лодка — тут же исчезла, прежде чем «Бодрый» успел обойти «иностранца». Лодка погрузилась, а судно легло в дрейф. Скляров приказал тоже застопорить ход. Он приказал старпому подготовить донесение в штаб, а сам поспешил в рубку штурмана, чтобы сверить свой курс.

Скляров чувствовал себя на мостике, как охотник, идущий по следу зверя. Ему всегда нравилось что-то загадочное, скрытое от его глаз и ума, но он старался действовать так, чтобы тайна стала для него ясной и понятной, и тогда он, исходя из конкретной обстановки, принимал необходимое решение. Теперь же, когда появилась чужая лодка, он ничуть не сомневался в том, что она работает в паре с «иностранцем». Жаль, что все это происходит в нейтральных водах, а то бы сейчас дали им копоти.

«У кого нет таланта морехода, кто не умеет анализировать обстановку, тот не способен быть командиром, тому нельзя доверять боевой корабль...» — эти слова комбрига Серебрякова пришли Склярову на память, и он ясно ощутил в них не столько истину, сколько желание комбрига видеть его, Склярова, настоящим командиром «Бодрого». Этого, однако, не понять тем, кто свое командирское мышление сводит лишь к выработке надлежащего курса, курса, который не привел бы к опасной ситуации. Скляров, наоборот, часто менял курс корабля, чтобы не дать «иностранцу» широкого маневра, если даже судно и находится в территориальных водах. А наши, советские воды, не за горой, стоит пройти на север миль десять — пятнадцать, и перед тобой откроется полуостров.

— Акустики, что у вас? — запросил Скляров.

— Пока тихо... — отозвались из рубки.

Не успел Скляров взглянуть в бинокль, как из радиорубки поступило сообщение: только что в эфире работала чья-то радиостанция; судя по всему она где-то рядом.

— Текст приняли?.. Так, хорошо. — Скляров повеселел.

Текст был загадочным. Командир трижды прочел его:

«Луна взойдет в полночь».

Сигнал передан с лодки, это ясно. Но почему она всплыла неподалеку от «иностранца»? Ведь явно демаскировала себя. И что означает перехваченный текст? Скляров мучительно размышлял. «Нет, я не Шерлок Холмс». И все же текст необычный, и он обязан о нем доложить в штаб, а судну не дать проникнуть в район Черных скал.

Когда Грачев доложил, что радиограмму передали и получена квитанция, Скляров остался доволен.

«Иностранец», долго лежавший в дрейфе, наконец двинулся с места. «Бодрый» тоже дал ход, и уже через час оба корабля были в районе Черных скал. Скалы эти тянулись на несколько миль и если их обходить, чтобы войти в бухту, потребуется не час и не два. Поэтому все наши корабли шли напрямик. На выходе из Черных скал главная база флота была видна как на ладони, и район недаром привлекал внимание иностранных разведывательных судов. Обычно они выбрасывали тралы и ловили рыбу. Но тот, кто наблюдал за ними, без труда понимал, что делалось это в целях маскировки.

— Наверное, и сейчас судно поставит трал, — сказал Скляров.

— Вряд ли, — заметил старпом. — В этом районе рыбьих косяков раньше не замечалось.

«Эх, старпом, тут ты дал промашку, — размышлял Скляров. — У тебя есть чутье морехода, и будь моя власть, сегодня назначил бы тебя командиром корабля. Но тебе еще надо накапливать знания. Тактически мыслить. Чутье морехода не только в том, как безопасно провести корабль, но и в том оно, чутье, как выиграть поединок с достойным противником. Видишь, море зыбкое, ветер, временами сыплет снег — что и говорить, не на курортном пляже мы. А ты гляди в оба, анализируй, сопоставляй, что к чему. Ты вот сказал, что сеть они не станут выбрасывать, а я тебе скажу — станут. Маскировка!.. Худая маскировка, липа стопроцентная, а все же маскировочка. Да, да, я уверен — сейчас за борт судна полетит сеть. Я уверен, что это будет, хотя не чувствую себя в данную минуту сильным и умным. Не чувствую. Но я должен быть умнее и сильнее своего противника. У командира есть одно мудрое правило — он думает прежде о своем корабле, а уж потом о себе. Да, Роберт Баянович, это аксиома — храбрые всегда думают о себе в последнюю очередь. Я тоже хочу быть храбрым. Вы поняли, Роберт Баянович? Я знаю, вы человек скромный, но вы думаете о том, когда вам дадут такой корабль, как «Бодрый». Я вас не осуждаю — думайте, голубчик, и соображайте, как сейчас нам действовать. Вам же на пользу пригодится!..»

На палубе появились люди, и вот уже они спустили на воду трал.

— А я вам что говорил? — улыбнулся Скляров, глядя на старпома.

Комаров промолчал.

«Бодрый» снова застопорил ход. «Иностранец» тащил трал, и когда очутился в двух кабельтовых от советского корабля, Скляров приказал вахтенному офицеру поднять сигнал:

«Курс ведет к опасности».

Тогда судно развернулось курсом на норд.

Под вечер судно легло в дрейф.

— Что-то хитрят, — сказал Скляров. — Капитан там, видно, опытный.

Вскоре с берега поступила радиограмма. Ее текст заставил задуматься. Адмирал Журавлев приказывал в ноль часов быть у входа к Черным скалам.

— А если «иностранец» снимется с якоря? — спросил старпом.

— Сам не знаю, что делать. — Скляров усмехнулся, блеснув белыми ровными зубами.

...К ночи утих ветер. Ясно светила луна. Скляров стоял на мостике, то и дело поглядывал в бинокль в сторону судна. На его палубе никого не было. В десять часов вечера, когда Скляров готовил корабль к съемке с якоря, неожиданно с берега поступил новый приказ:

«Оставайтесь на месте до утра. Журавлев».

На рассвете «иностранец» вновь взял курс к Черным скалам. Скляров вызвал с берега вертолет, приказав летчику тщательно осмотреть судно и, если что заметит, дать знать.

Уже совсем рассвело. Небо было хмурым. Накрапывал дождь. Палуба корабля блестела, будто смазанная маслом. «Бодрый» по пятам следовал за «иностранцем», и Скляров то и дело поднимал к глазам бинокль. Вскоре вертолет развернулся и повис над судном. По радио летчик докладывал, что на палубе наблюдается оживление. На корме какие-то круглые предметы. Пока хорошо разглядеть не удалось.

— Спускаюсь ниже, — хрипел в телефонах голос летчика.

И вдруг машину резко тряхнуло, и тотчас в динамике заклокотал тревожный голос летчика:

— Что-то с мотором. Теряю управление. Тряска...

Голос его оборвался.

Скляров схватил микрофон и запросил летчика. Он приказывал ему уходить от судна. Но летчик почему-то не отзывался. Вертолет терял высоту, казалось, он рухнет в воду. Но вот вертолет завис, какую-то секунду оставался на месте, потом взмыл вверх. Как раненная в крыло птица, он натужно набирал высоту, все дальше уходя от «иностранца». Но почему молчал летчик? Может, на судне что-то применили против вертолета? Но что? Возможно, лазер, хотя мощность луча небольшая, иначе вертолет рухнул бы в воду. Своими догадками Скляров поделился с рядом стоявшим старпомом.

— Вы уверены, что это лазер? — Комаров взглянул на командира.

— Предполагаю. — Скляров поднес к глазам бинокль.

Наконец летчик дал о себе знать: вышла из строя радиостанция, пришлось перейти на аварийную. Скляров включил микрофон:

— Продолжайте выполнять задание. Увеличьте высоту.

— Вас понял, иду на цель...

Когда вертолет улетел на аэродром, Скляров подозвал к себе Грачева и попросил соединить его со штабом флота. На берегу, в штабе, трубку поднял сам. Журавлев, чего Скляров никак не ожидал. Он несколько растерялся, но тут же взял себя в руки и доложил о том, что произошло. Адмирал, не перебивая, выслушал его, а потом коротко бросил:

— Это весьма интересно. Вертолет вернулся на аэродром?

— Да, все хорошо...

— Ну, что? — спросил Леденев, когда командир положил радиомикрофон.

— Приказано ходить по пятам за судном.

Прошли еще сутки. На рассвете «иностранец» взял курс на зюйд. «Бодрый» получил разрешение следовать в базу.

— Кажется, и на этот раз «иностранец» ушел ни с чем, — сказал Скляров замполиту. — И все-таки не дает мне покоя загадочный текст: «Луна взойдет в полночь».

— Наверняка это шифр...

«Бодрый» теперь шел курсом к Черным скалам. Стояло холодное мглистое утро. Вершины скал окутал белый редкий туман; издали казалось, будто на них набросили марлевые косынки. Однако к ночи подул ветер, полил дождь. Крупные струи глухо дробились о железную палубу и надстройки. Склярову подумалось, что корабль войдет в бухту лишь на рассвете. Невольно пришли неотвязные думы о жене и сыне. Как они там?.. Он зябко поежился. Мысли его перескочили на другое: «Луна взойдет в полночь». Что за сигнал и кому он предназначался? Кругом все черно — и небо, и вода. Пытливо прощупывали темноту острые сферы локаторов, до предела напряжены «уши» корабля — его акустические системы. И люди, и корабль — тетива лука, натянутая до предела. До Черных скал осталось пятьдесят миль. Через час «Бодрый» будет в районе, где ночь простояло судно. Приход «иностранца» к Черным скалам, случай с вертолетом, контакт с подводной лодкой — это не могло не насторожить. И Склярову казалось, что на этом все не кончилось, что надо ждать «сюрприза». К тому же по поступившим сведениям от самолета-разведчика стало известно, что судно, хотя и ушло от наших берегов, но в сорока милях от Черных скал бросило якорь. В тот район обычно наши корабли не ходили.

Склярову пришел на память один случай в бытность его лейтенантом; он тогда служил на корабле, которым командовал Серебряков. Корабль пятые сутки находился в море. На рассвете вахтенный сигнальщик обнаружил плавающий предмет. А через несколько секунд он доложил: «Прямо по курсу — бутылка!»

— Вот вам и сюрприз, Василий Максимович, — весело сказал тогда старпом Серебрякову. — И в этой бутылке непременно есть завещание какого-то морского скитальца...

— Бутылка — не плавающая мина, можно курс и не менять, — возразил Серебряков.

Лейтенант Скляров, стоявший тогда вахтенным офицером, заметил, что бутылка, перемещаясь на воде, почему-то не меняла своего положения. Он доложил об этом командиру.

— А ведь верно, — согласился Серебряков. — Право руля!..

Корабль прошел метрах в двадцати от бутылки. Теперь и командиру она показалась подозрительной. Застопорили ход и спустили шлюпку. Старшим командир назначил Склярова, предупредив его быть осторожным. К бутылке подошли так близко, что Скляров перегнулся через транцевую доску и протянул руку. Он дотронулся до горлышка бутылки и мигом оторвал руку, будто его ужалили.

— Там мина, товарищ командир, — доложил Скляров, поднявшись на палубу.

Капитан 2 ранга удивленно вскинул глаза:

— Что?

— Мина, — повторил Скляров. — На свинцовый рог надета бутылка. Дно у нее обрезано. Маскировка! В сорок четвертом тут, на Севере, был один поучительный эпизод. Наш сторожевой корабль в море заметил корзину. С виду самая обыкновенная. Но под той корзинкой лодка прятала свой перископ. Ну, и всадила в корабль торпеду... — Он сделал паузу. — Будем взрывать?..

Над морем взметнулся белый столб воды. В ту послевоенную ночь иностранное судно тоже бродило у наших берегов...

Дождь перестал лить, но Скляров не сходил с мостика. Вскоре из рубки гидроакустиков донесся голос вахтенного: слышит шум малой интенсивности. Характер действия источника периодический. Это примерно в десяти кабельтовых от корабля по правому борту.

— Глубина?

— Метров двадцать пять. Предмет не двигается. «Вот он, сюрприз!» — вздохнул Скляров.

Корабль застопорил ход, и командир приказал включить системы наблюдения. Мощные лучи прорезали черную толщу воды. В наблюдательном отсеке вспыхнул телевизионный экран. Несколько мгновений он светился ровно, потом на нем появились контуры предмета необычной формы, напоминающие сплюснутый шар, казалось, две большие ракушки были сложены вместе. От него в глубину опускалась гибкая линия.

— Вижу неизвестный предмет, — доложил оператор. — Похоже, что стоит на якоре.

Скляров включил на мостике дублирующее телевизионное устройство и пристально вгляделся в экран. Что-то таинственно-загадочное было заключено в сплюснутом шаре; с виду казалось, что это якорная мина, но Склярова смутила глубина, на которой выставлен предмет, и поэтому он был уверен, что обнаружено какое-то особое устройство.

— Ну и ну, — только и молвил он.

Старпом тоже склонился над экраном. Обычно Комаров быстро высказывал свою точку зрения по какому-либо вопросу, а тут долго молчал. Наконец сказал:

— Похоже, что «рогатая смерть» на якоре.

На корабле включили одну из систем и обнаружили, что предмет дает незначительное тепловое и радиоактивное излучение. Скляров приказал вахтенному офицеру держать корабль на месте.

Поступил доклад из поста наблюдения:

— Температура предмета выше температуры воды!

Значит, там есть источник питания. Скляров вошел в рубку штурмана и, склонившись к столу, на клочке бумаги стал писать донесение в штаб флота. Он сообщил координаты обнаруженного странного предмета, указал наличие источника шума периодического действия.

«Прошу срочного решения. Командир «Бодрого».

«Вот так всегда в море, — подумал Скляров. — Не знаешь, что там на глубине. Как слепой на дороге, так и я... Легко бить противника, если видишь его, и легко оказаться битым, если ты его не видишь. Он где-то притаился на глубине, не дышит и выжидает. Прозеваешь лодку — и она всадит торпеду в железное брюхо корабля. Конечно, сейчас не страшно — нет войны. Но именно сейчас надо научиться «засекать» субмарину: в бою учиться поздно. Как это сказал Серебряков? Первый же серьезный промах многому научит офицера, но учиться на ошибках — непозволительная роскошь для военного моряка... Да, прав комбриг — командир, как и минер, ошибается раз в жизни...»

Вскоре с берега пришел ответ:

«Выставить буй. Продолжайте следовать прежним курсом».

* * *

Корабль все дальше уходил от того места, где на тонком стальном тросе повис загадочный предмет. Буй качался в лучах прожектора, все уменьшаясь. Послышался далекий гул вертолетов, и было видно, как три «стрекозы» зависли там, где час назад «Бодрый» замедлял свой ход.

— А ну-ка, дайте сюда карту. — Скляров разложил ее на столе. — Вот Черные скалы, вот место обнаружения лодки и вот место предмета.

— Не больше сорока миль, — подсказал штурман.

— Так оно и есть. — Скляров весело ему подмигнул. — Кажется, теперь мне ясно... Помните: «Луна взойдет в полночь»? Наш вертолет появился над судном в тот момент, когда оно вызвало на связь лодку. И лазер они применили не случайно.

Вернулись в бухту поздно вечером. Скляров удивился, когда в лучах прожектора заискрилась черная «Волга».

На пирс подали сходню. Комбриг торопливо поднялся на корабль. Скляров начал было рапортовать ему, но тот резко махнул рукой:-

— Потом. А сейчас — в штаб флота. Прошу со мной, в машину. — И, довольно усмехнувшись, добавил: — А луна в полночь все же взошла...

10

С утра капитана 1 ранга Серебрякова вызвал к себе начальник штаба флота адмирал Журавлев. Комбриг прибыл вовремя, но у Журавлева уже кто-то был, и адъютант, худощавый, с черными глазами мичман, вежливо сказал: «Подождите, пожалуйста, две-три минуты». Серебряков теперь гадал — зачем он вдруг понадобился начштаба? Неужели снова пойдет разговор о «Бодром»?

«Ну и заварил кашу, — с неприязнью он подумал о Склярове. Он стоял у окна, глядел на корабли, стоявшие у причала. Ближе других у пирса колыхался «Бодрый». У его борта стояла баржа с топливом. И все-таки как ни сердит был Серебряков, он с теплотой подумал о Склярове. «Он прав, случай с минами это всего лишь эпизод. А если взять все в целом, то Скляров вывел «Бодрый» в передовые корабли. У него есть свой стиль морехода; любит риск, хотя поначалу набил себе шишек. Правда, порой вспыльчив, и тут Леденев прав: надо иногда Склярова сдерживать. А как быть, если все же конструктор Савчук приедет сюда? Кого рекомендовать ему, Склярова или Ромашова? Да, есть над чем подумать. Впрочем, я уверен, что Савчук пожелает «Бодрый», такие по натуре люди, как Скляров, ему по душе...»

Скрипнула дверь, и от начштаба вышли двое гражданских. Не успел Серебряков загасить папиросу, как услышал:

— Прошу вас, Василий Максимович.

Адмирал Журавлев пошел ему навстречу, поздоровался за руку.

— У меня для вас новость. Вот прочтите...

Серебряков быстро прочел текст и вернул листок адмиралу.

— Давно пора это сделать, — улыбнулся он.

— Да, главком согласился с нами, — сказал адмирал Серебрякову. — На флоте есть немало героев, чьи имена могли бы носить корабли. Вот и отец Петра Грачева погиб как герой...

— Спасибо вам за хлопоты, Юрий Капитонович. Еще в прошлом году Серебряков просил Журавлева возбудить ходатайство перед Военным советом Военно-Морского Флота о присвоении имени Грачева одному из кораблей бригады.

— Это дело нашей чести, — сказал тогда Серебряков и крупной ладонью потер подбородок.

— Да, мертвым слава не нужна, но живые должны знать, кому обязаны жизнью, — в раздумье добавил адмирал.

Позже Серебряков ходил на катере в соседнюю бухту к подводникам. Поделился своими мыслями с командиром соединения, и тот — тоже адмирал, как и Журавлев, — сказал, что моряки помнят о подвиге капитан-лейтенанта Грачева. Ежегодно в том месте, где погибла его подводная лодка, они опускают на волны венок живых цветов.

«А корабль именем Василия Грачева назвать все же следовало», — подумал тогда Серебряков, возвращаясь к себе в бухту.

— Я сейчас, знаешь, кого вспомнил? — продолжал Журавлев. — Ивана Степановича Исакова. Истекая кровью, боясь, что умрет, он написал Сталину и попросил назвать своим именем какой-нибудь корабль. Вот как слился он с морем!.. Я тогда был рядом с Исаковым. Рассказать, как это было?

...Под Туапсе шли ожесточенные бои. 4 октября 1942 года И. С. Исаков выехал с командующим Закавказским фронтом генералом армии И. В. Тюленевым в район Хадыженской. Неподалеку от Туапсе их автомашины атаковали «мессершмитты». Осколком бомбы Исакова ранило в левую ногу. В тяжелом состоянии его отправили в Сочи. Ногу пришлось ампутировать. Однако опасность для жизни не миновала. Из госпиталя Иван Степанович послал телеграмму Сталину и наркому Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецову. В тот же день Сталин позвонил Кузнецову:

— Вы получили телеграмму Исакова?

Нарком Военно-Морского Флота доложил, что получил и что к раненому командирован главный хирург флота И. И. Дженелидзе. Сталин распорядился немедленно написать Исакову ответ, при этом он объяснил, каково должно быть его содержание. Кузнецов так и сделал. Текст заготовленной телеграммы он прочел Сталину по телефону:

«Сочи, адмиралу Исакову. Не теряйте мужества, крепитесь. По мнению врачей, Вы можете выздороветь. Ваша жена вылетела к Вам. В случае трагического исхода лучший эсминец Черноморского флота будет назван «Адмирал Исаков». Желаем здоровья».

— От чьего имени посылаете телеграмму?

— От вашего, товарищ Сталин.

— Нет, — сказал он, — пошлем за двумя подписями: Сталин, Кузнецов.

Ивана Степановича удалось спасти...

— Адмирал всю жизнь посвятил морю, и ему не хотелось уходить из жизни, не оставив о себе память, — вновь заговорил Журавлев. — И дело тут вовсе не в личной славе — обычно, когда человек умирает, он думает не о себе, себя ему не жаль, потому что все умирают, только один живет дольше, а другой меньше; ему жаль оставлять то дело, ради которого он жил и боролся и за которое отдал всего себя без остатка. Но человек остается жить в продолжении этого дела.

— Когда вижу на борту ракетоносца имя Ивана Степановича Исакова, — после паузы сказал адмирал, — мне кажется, будто стоит он рядом и я слышу его голос...

— Тут психология, как говорится, — поддакнул Серебряков. — С кем в бою страдал, того не забудешь до конца жизни... — С грустью в голосе он добавил, что как бы ему ни пришлось тяжко на службе, никогда не оставит моря — оно научило его житейской мудрости.

Адмирал прошелся по кабинету, размышляя о чем-то своем. Неожиданно спросил:

— Как там Скляров?

— В дозор готовится...

— Я не о том, случай с минами пошел ему на пользу?

— Да, конечно. — Серебряков посмотрел адмиралу в глаза. — Вы его тогда здорово пожурили, мне даже жаль стало.

— Жалость расхолаживает людей, — сухо заметил Журавлев. — Хоть и сердит был я на Склярова, а он нравится мне. Есть в нем морская жилка. А?..

— Есть...

Адмирал прошелся по кабинету, поглядел в окно, сказал, что прогноз на июнь месяц обещает тихую, солнечную погоду; штормы не ожидаются.

— Слышите?

— А мне больше штормы по душе, Юрий Капитонович, — и Серебряков улыбнулся.

— Да?

— Штормы командиров учат маневру.

— Может быть, — задумчиво молвил адмирал. Он подошел к столу, сел и, глядя на Серебрякова, сказал: — Час назад мне главком звонил. Серьезное задание он поручил штабу флота. К вечеру с моря вернется комфлота, мы с ним все обговорим, а уж потом с вами потолкуем. Ждите моего звонка. Кстати, Склярову пока выход в море не планируйте.

— Что, комфлота наказал за срыв минной постановки?

— Нет. Другое тут... Потом...

Было уже за полночь, а Серебряков все не спал. Ночь была ветреной. С утра море, как дитя, нежилось на солнце, а сейчас было черным, как деготь.

Мысли потянулись в Ленинград, к дочери: как она там? Жена волнуется, а ей это вредно. Надя и так вдоволь хлебнула горя. И в землянке жила, и в горах, и под пулями была. Иринку родила в бомбоубежище...

Потом он подумал о Петре Грачеве.

«Парень хороший. Характером весь в отца, — размышлял Василий Максимович. — Скорее бы уже сыграли свадьбу. А то еще приглянется ему какая-нибудь северянка...»

На стене то и дело вспыхивали отблески маяка, расположенного на скале. Скрипнула кровать, и он увидел, как жена открыла глаза, потом поднялась на локте.

— Васек, ты что не спишь? — спросила она и тронула за плечо. — Ты знаешь, вчера Грачев приходил. Для храбрости, видно, немного выпил. Просил меня с Ирой переговорить...

— Вот как! — воскликнул Василий Максимович.

Она поняла, что ему надо рассказать все. Она так и сделала. Не скрыла и того, что посоветовала Ире пока воздержаться от свадьбы, а то если выйдет замуж, пойдут дети, куда уж там до учебы. Недавно Ира прислала ей письмо, в котором просила совета.

«Мама, Петя требует ответа, пойду ли за него замуж. Как мне быть, что ответить ему? Я, мама, уже взрослая, ты не думай, что я девчонка. Нет, мама, я уже взрослая. Я думаю, что пора мне замуж? Кажется, я ему не безразлична...»

— Петя очень любит Иру, но рано ей замуж, — сказала Надя.

Наступило тягостное молчание. Серебряков поглядел на жену, легко поднялся с кровати.

— Не нравится мне все это, Надюша. Зачем было Грачева отговаривать? Ведь он любит Иру, правда? Пусть сама решает.

— Она моя дочь, и я, как мать, обязана дать ей совет, — возразила жена.

Он промолчал.

Утром, когда жена еще спала, Серебряков, не завтракая, ушел на корабли. Капитан 2 ранга Скляров встретил его рапортом. За ночь ничего существенного не случилось, правда, «Бодрому» отменен выход в море.

— Чье распоряжение?

— Командующего. В пять утра мне позвонили. Я не стал беспокоить вас.

— Странно, — заметил комбриг. — Ну, что, пойдемте?..

Штаб флота находился неподалеку от берега. Они решили идти вдоль отмели до причала, где швартовались катера и буксиры, а потом подняться по узкой тропе. Красное солнце взглянуло из-за гряды скал, его лучи дробились на камнях. Вдоль берега тянулся редкий белый туман. В небе текли бело-дымчатые облака.

— Видать, к шторму красное солнце, — обронил Скляров.

Комбриг ценил Склярова. Когда Серебряков командовал «Бодрым», а Скляров был у него старшим помощником, Василий Максимович терпеливо учил своего преемника, учил строго, требовательно. Уже тогда он приметил, что старпом не был равнодушен к своей профессии, и Серебряков верил, что со временем из старшего помощника выйдет хороший командир.

После того как Скляров принял у него корабль, строгости к людям и к себе в нем прибавилось.

У моряка под ногами всегда зыбкая палуба, в море его подстерегают опасности, стоит лишь чуть ослабить внимание — мигом будешь наказан. Это комбриг давно испытал на себе.

«Море всегда мстит, его не узнаешь до конца, хотя всю жизнь будешь плавать», — нередко говорил комбриг.

Серебряков вдруг почувствовал, как тоскует по кораблю. С «Бодрым» у него многое связано. И хотя ушел на повышение, тоска по кораблю не оставила его.

— Василий Максимович, — вновь заговорил Скляров, когда они уже подходили к штабу, — попросите адмирала направить «Бодрый» на учения. Можете на меня положиться, ни одна подводная лодка не уйдет... А то иным командирам завидую...

Серебряков замедлил шаг. Его черные глаза кольнули Склярова, и тому стало не по себе. Комбриг не упрекал его, он сказал, что зависть бывает разная — черная и белая. Первая — плохой союзник, от нее добра не жди. А вот вторая — очень добрая, она подтягивает, зовет вперед, заставляет расти, совершенствоваться, видеть свои недостатки.

— Мне хочется, чтобы вы быстрее, глубже осваивались со своей должностью, лучше прежнего организовали бы учебный процесс на корабле, а вас потянуло на какое-то нездоровое соперничество. От командира многое зависит. Он всему голова. Ежели командира на лихие, поверхностные дела тянет, на показуху, его подчиненные тоже к внешним эффектам потянутся. Для чужих глаз, для инспекции все делают, а в голове ничего не остается, знаний никаких. Положиться на таких нельзя...

В словах комбрига Скляров улавливал не укор, а совет. Таких людей не сломят никакие невзгоды, никакое горе. Это словно дерево: сруби с него все ветки, а корень даст новые ростки, и со временем ветки закурчавятся зеленой листвой. В Серебрякове сидел этот самый корень...

— Я не собираюсь держать тебя на задворках, — вновь заговорил капитан 1 ранга. — По сути твоя командирская наука еще только начинается. Ты любишь то, что делаешь, и это меня радует. Только не ворчи на море, оно тоже плетет нашу судьбу.

Они поднялись на гору. Серебряков остановился, тяжело перевел дыхание. Вынул из кармана платок, вытер вспотевший лоб.

— Одышка...

«Постарел ты, Василий Максимович, — сочувственно подумал Скляров. — Все подвластно времени, лишь море вечно...»

Склярову грустно стало от этих неожиданно нахлынувших мыслей. Лицо у Серебрякова с сетками морщин у глаз, брови серые, будто соль осела на них. И волосы на голове седые. Но ходит он бодро, и это вызывает у офицеров добрую улыбку.

— Павел Сергеевич, а как сын? — неожиданно спросил комбриг.

— Растет. Крикливый, правда. И все по ночам. Зина вконец умаялась...

— Береги его, — серьезно сказал Серебряков.

«Наверное, своего вспомнил», — подумал Скляров.

В кабинете командующего флотом находились офицеры штаба, флагманские специалисты и еще двое в гражданском, которых Скляров не знал. Одному из них было лет тридцать, а другой постарше комбрига, весь седой, в очках. Серебряков усадил Склярова рядом с собой и шепнул ему на ухо:

— Узнал, кто это в очках? Адмирал Рудин из Москвы. Ваш посредник...

Командующий о чем-то поговорил с адмиралом Рудиным, потом обратился к Серебрякову:

— Я вас слушаю...

Короткий доклад комбрига командующий выслушал с вниманием. Но когда Серебряков выразил свое неудовольствие тем, что «Бодрому» отставили выход, адмирал спросил:

— А что вас волнует?

— Товарищ командующий, по плану у Склярова ночная постановка мин. К тому же надо учесть тот злополучный случай в море...

— Для «Бодрого» будет другая задача...

Командующий вынул из папки какие-то бумаги, развернул их, что-то с минуту читал про себя, потом сказал, что «Бодрый» завтра с утра поступает в распоряжение Главного морского штаба. В учениях принимать участия не будет.

— Конструктора Савчука помните, вот который на вашем корабле испытывал свою торпеду? Так он вновь приезжает сюда со своей группой. «Бодрый» будет в его распоряжении.

У Склярова вырвалось:

— Что ж, будем загорать...

Командующий бросил на Склярова быстрый взгляд, поднялся из-за стола.

— Павел Сергеевич, большое дело вам доверяется, — строго сказал он, — государственного значения. Главком приказал обеспечить испытания нового оружия и подобрать для этого соответствующий корабль. Мы и подобрали. Вы человек бывалый и должны знать, что испытания новой техники дают кораблю не меньше, чем обычные учения. — Адмирал обернулся к Серебрякову. — А вы что, тоже разделяете мнение товарища Склярова?

Серебряков встал.

— Нет, товарищ командующий. Я считаю, что «Бодрому» выпала большая честь, и, как комбриг, горжусь, что очень ответственное задание поручено одному из моих кораблей.

Командующий нажал кнопку звонка и, когда появился адъютант — рослый светловолосый мичман, в черной отутюженной тужурке и в таких же отутюженных брюках, — приказал пригласить в кабинет адмирала Журавлева.

— Послушаем еще раз начштаба.

Начальник штаба, адмирал, — высокий, как и командующий, с серыми выразительными глазами — легкой походкой прошел к столу.

— Прошу садиться, — предложил комфлота. — Ну, что, товарищ Журавлев, пошлем «Бодрого» на испытания? Ваше мнение не изменилось?

Начальник штаба сказал, что он «за». Правда, командир «Бодрого» порой не все продумывает до конца.

— Вот хотя бы случай с постановкой мин. Налицо промах... — Журавлев посмотрел в сторону молча сидевшего Склярова и еще жестче добавил: — Разумеется, я имею в виду не то, что матрос свалился за борт — тут вина прежде командира минно-торпедной боевой части Кесарева, о котором уже был разговор. Меня, товарищ командующий, волнует другое — неисполнительность командира «Бодрого»...

Командующий весь напрягся.

— Как так? Поясните, пожалуйста.

— Вы, товарищ командующий, приказали наказать капитан-лейтенанта Кесарева, построже наказать, а товарищ Скляров этого не сделал, он даже выговора ему не объявил.

— Это правда?

Скляров поднялся. Свое решение не наказывать Кесарева он объяснил тем, что у минера выявились семейные неурядицы...

— Я, товарищ командующий, как командир корабля отвечаю за своих людей, и позвольте мне решать, кого и как наказывать, — добавил Скляров.

Командующий нагнулся к Серебрякову, что-то сказал ему, потом взглянул на Склярова, и голосом, в котором звучала строгость, заметил:

— Вы правы, Павел Сергеевич. Кого и как наказывать — вам решать, командиру. Но позвольте и мне использовать свои права...

Скляров покраснел: «И ляпнул же я... Опять погорячился, а ведь по носу уж не раз мне щелкали». А командующий продолжал:

— Вчера мною подписан приказ, кто и как действовал на учениях. Так вот, в нем капитан-лейтенанту Кесареву я объявил неполное служебное соответствие.

У Склярова вырвалось:

— Строговато...

— Может быть, но ставить под удар жизни людей в мирное время нам никто не позволит, — сухо заметил командующий. — Вот и товарищ Серебряков со мной согласен. Да, неприятная история, но из нее надо, Павел Сергеевич, извлечь урок. — Он встал. — Итак, решено: на испытания идет «Бодрый». Прошу всех ко мне завтра, к десяти утра. Обсудим в деталях. Вопросы есть?

«Об «иностранце» так ничего и не сказал, — подумал Скляров. — Спросить, что ли?..»

— Нет вопросов? — Командующий нагнулся к столу, взял листок густо исписанный синими чернилами. — А теперь об «иностранце». Вы знаете, товарищи, что на прошлой неделе вблизи наших территориальных вод появилось чужое судно. «Бодрому» была поставлена задача наблюдать за ним, не дать вести разведку в районе Коршуновых ворот. А потом акустики обнаружили на глубине странный предмет. Наши водолазы извлекли его...

Командующий сказал, что это была станция наблюдения за движением наших надводных и подводных кораблей. Оборудована системами, позволяющими определить скорости кораблей. Все данные фиксировались записывающими устройствами, установленными на борту станции. Данные должны были сниматься водолазами. Это, видно, предполагалось сделать при новой очередной «рыбной ловле». Интересно, что во избежание обнаружения станции на ней были исключены передающие радиосигналы.

— Но и это еще не все, — продолжал командующий, — там стоял заряд-ликвидатор, но наши минеры обезвредили его. Кстати, об эпизоде с вертолетом. Мы предполагали, что на судне есть лазер, но это следовало проверить. Сейчас все подтвердилось. Вы спросите, а как подводная лодка, она что, с судном работала? Нет, у нее было задание выставить станцию, и она это сделала. Взяла курс к острову, чтобы всплыть на связь, но на пересечке курса «Бодрый» обнаружил ее, и тогда лодка, потеряв время, схитрила — всплыла неподалеку от судна и послала в эфир сигнал: «Луна взойдет в полночь». Первую запись станция произвела в ноль часов одну минуту, в тот момент проходила на глубине наша атомная подводная лодка... Вот как все было, — командующий посмотрел в сторону Склярова. — Хочу отметить действия капитана 2 ранга Склярова в поединке с «иностранцем». Отлично сработал Павел Сергеевич! Я знаю, ему не сладко пришлось в море. Но «иностранец» был скован в своем маневре, а это говорит в пользу экипажа «Бодрого» и его командира. Конечно, я не оправдываю товарища Склярова в эпизоде с постановкой мин, что и говорить, плохо, когда люди падают за борт. Так и потерять человека можно. Но мы об этом уже говорили, и я рад, что Павлу Сергеевичу это пошло на пользу. Ну, а теперь, товарищи, подошло время обеда, и я приглашаю вас к столу.

Скляров было заколебался, но комбриг Серебряков толкнул его в плечо, шепнув на ухо:

— Нехорошо отказываться...

Пока вестовые накрывали на стол, командующий переговорил с Москвой, потом вышел в салон. Глядя на адмирала Рудина, он весело сказал:

— Главком доволен, что у нас все идет строго по плану. Но требует строгого контроля.

Рудин высказал свои соображения:

— Я думаю, что испытания будут нелегкими и командиру «Бодрого» загорать не придется.

Скляров покраснел. «И он слышал мою реплику...»

На стене Рудин увидел большую картину: линкор «Октябрьская революция» вел огонь по фашистам из орудий главного калибра.

— Подарок друга-художника, — перехватив его взгляд, сказал командующий. — В годы войны я командовал этим линкором. Помню, в сентябре 1941 года мы стояли в Морском канале, поддерживая своим огнем сухопутные части. В это время налетели фашистские самолеты, и одна из бомб попала в носовой отсек корабля. Взрывом разворотило всю верхнюю палубу. Но линкор остался в строю. Той же осенью была получена директива за подписью Сталина и наркома ВМФ Кузнецова о минировании всех боевых кораблей. Да, да, мы сами минировали свои корабли.

— Я тоже это делал, — подал голос адмирал Рудин, — хотя не верилось, что кто-то мог дать такое распоряжение.

— Вот, вот, не верилось, — продолжал командующий. — Но это было личное указание Верховного Главнокомандующего. Правда, не сразу мы в это поверили, думалось, неужели врагу удастся захватить Ленинград, ведь только в этом случае мы должны были уничтожить свои корабли. Позже в Ленинград прибыл нарком Кузнецов, и от него мы узнали, что Сталин считал положение Ленинграда исключительно серьезным. В одной из бесед с Кузнецовым он сказал: «Ни один боевой корабль не должен попасть в руки противника». Тогда же была послана на Балтику директива о минировании кораблей. Каждый из нас, хотя и выполнил это требование, в душе надеялся, что защитники Ленинграда не дрогнут в боях, выстоят и корабли флота не будут уничтожены. Так оно и случилось.

— Николай Герасимович Кузнецов не все вам рассказал, — заметил адмирал Рудин. — Это ему Сталин поручил составить телеграмму командующему флотом Трибуцу и отдать приказание, чтобы все было готово на случай уничтожения кораблей. Но такую телеграмму подписывать нарком ВМФ не стал и прямо заявил об этом Сталину, для отдачи такого ответственного приказа требуется особый авторитет, и одних указаний наркома ВМФ, мол, недостаточно. Тогда Сталин сказал, что вместо него телеграмму подпишет начальник Генерального штаба Маршал Шапошников. Когда Кузнецов доложил об этом Шапошникову, тот ставить свою подпись наотрез отказался, сославшись на то, что дело это чисто флотское. Они заготовили телеграмму и вдвоем отправились к Сталину, чтобы убедить его поставить свою подпись. И Сталин согласился.

— Кстати, — вновь заговорил командующий, — о критическом положении в Ленинграде и возможности уничтожения Балтийского Флота знал Уинстон Черчилль, он даже предлагал возместить частично ущерб в случае уничтожения советских боевых кораблей. Но Сталин ответил ему, что если придется это сделать, то ущерб должен быть возмещен после войны за счет Германии. Но, к счастью, Балтийский флот остался жить.

— Черчилль многое что предлагал, но когда надо было делать, он всячески тормозил, — заметил адмирал Рудин. — Тому пример открытие второго фронта.

Потом разговор вновь коснулся предстоящих испытаний нового оружия. Командующий просил комбрига Серебрякова лично во все вникать.

— Ну, а вы, Павел Сергеевич, — командующий посмотрел на Склярова, — первая скрипка в этом важном деле. С вас особый спрос.

— Учту ваше замечание, товарищ командующий, — сказал Скляров.

До конца обеда он больше и слова не обронил.

...Скляров посмотрел в сторону моря. Туман рассеялся, и вода отливала вороненой сталью. У скалы, где высился маяк, качалось на волнах рыболовецкое судно. За ним тянулось другое, а чуть дальше — третье. Рыбаки шли на промысел, значит, будет погода.

11

Но погода наутро совсем испортилась. Грязно-серые облака заволокли все небо, сыпал мелкий дождь.

Гончар, закончив настройку контуров передатчика, начал паять провода. Тут пришел мичман Крылов:

— К вам гости...

— Кто? — Матрос загасил папиросу.

— Кажется, подводник. Там он, на юте.

У сходни, поеживаясь, стоял коренастый худощавый мичман с чемоданом в руке. Костя узнал Семена Каштанова, своего земляка. Каштанов-старший с отцом Гончара воевал под Курском. Семен плавает на подводной лодке старшиной команды радиометристов. Весной Костя был в соседней бухте и заходил к нему на лодку.

— Здоров, земляк! — улыбнулся Каштанов. — Дома я гостил. Вот только с поезда...

— Да ну? Эх, не знал я, сынку гостинец мог передать. — Гончар пожал Семену руку. — Ну, как отдыхалось? Рассказывай.

Костя пригласил земляка в кубрик, но он отказался, сославшись на то, что скоро уходит катер. Погода портится, могут рейд закрыть, и тогда ему не добраться в бухту.

Они отошли под навес. Костя узнал, что у Каштанова родилась дочь, жена приболела, потому вернулся из отпуска один.

— Глаша со мной на Севере с первого года службы. Теперь вот сам до осени поживу...

Костя слушал земляка внимательно, и все ему хотелось спросить, заходил ли Каштанов к его матери. Ждал, когда мичман сам скажет об этом. Но тот все молчал. Наконец сказал:

— Виделся с твоими...

— Как там они? — оживился Гончар.

Каштанов разжал губы:

— Мать болеет. Сделали ей операцию... Она все еще в больнице.

Костя помрачнел.

— Не волнуйся, — успокоил его Каштанов. — Аппендикс вырезали. Теперь она поправилась. Я не хотел тебе все это говорить, и отец наказывал молчать.

— Спасибо, Семен, спасибо. — Голос Гончара дрогнул. — Я не знал, что она болеет. Она мне писала другое...

— Малыш твой загорел, вытянулся, — продолжал Каштанов. — И весь в тебя, даже родинка под правым глазом, как у тебя. Издали увидел меня и с криком «папка приехал!» бросился навстречу. А потом понял, что обознался, замер на месте...

— А где он живет, ведь мать-то в больнице? — спросил Костя.

— У нас. Сестренке-то моей семь лет, вот они и бегают на речку.

«У чужих людей живет, — вздохнул Костя. — Нет уж... Я больше терпеть это не стану. Или семья, или траулер. Так и скажу ей...»

Каштанов достал из чемодана сверток:

— Это тебе, Костя. От матери. Ты же любишь сало?.. Ну, а как тут вы? Надя что, на «Горбуше»?

Костя замялся:

— Скоро уйдет на берег. Куда ей рыбачить? Семья...

— И верно, чего ей там? — подхватил Каштанов. — Уж если родила, то воспитывай. Я так мыслю... Да, а Глаша обещает мне сына... Страсть, как люблю детишек! Ну, будь...

Они распрощались, и земляк ушел. А Гончар так и остался стоять. Небо плотно затянуто тучами. Хмурое и тоскливое. Капли дождя гулко стучат по палубе, а матросу казалось, что они западают в душу, холодят ее.

Он думал о матери, остро ощущая, как в груди появилась какая-то тяжесть; ему вспомнилось ее последнее письмо; она сообщала, что жива, здорова, ходит с внуком на речку, загорел он, сил набрался.

«У меня, сынок, все думы про тебя да твою Надю. Как отслужишь свое, возвращайся в родное село. Все тут наше — и земля, и колхоз; корни тут наши, сынок, так что свою думку остаться на корабле — забудь. Вот умру я, похоронишь меня, а тогда поезжай хоть за три моря...»

Вот она какая мать — болела, а в письме — ни слова. Конечно, прожить можно и без моря, Костя и не собирался оставаться на корабле он просто спрашивал у матери совета, куда ему податься после службы. А она решила, что он остается. Нет, Костя вернется домой; мать там одна, старенькая уже, и он должен быть рядом. Еще на той неделе он сказал своей жене, чтобы уходила с траулера, есть работа и на берегу. Спорить с ним она не стала, только с улыбкой заметила: «Заработаю деньжат, пока ты на корабле, а потом уедем от моря».

Костя размышлял, что ему теперь делать? Надо бы забрать сына, а то матери нет покоя.

«Схожу-ка я к своему командиру», — решил он.

Костя постучал в дверь:

— Разрешите, товарищ старший лейтенант?..

Грачев только что вернулся с «Гордого», где флаг-связист проводил разбор учения, и теперь делал пометки в своей рабочей тетради. Отложив бумаги в сторону, он кивнул матросу.

— Что у вас?

Гончар неловко помялся:

— Просьба у меня к вам...

— Какая? Да вы садитесь...

И Гончар рассказал все, что услышал от своего земляка.

— Домой вам надо съездить, — сказал Грачев. — Проведать мать. Моя вот тоже живет в деревне, а сюда никак не хочет. Всю жизнь провела в селе. Оно ей — как море для нас. Ждет меня в отпуск, но поеду я, видно, еще не скоро. А вы, — он сделал паузу, — можете ехать сразу же после испытаний оружия.

— Мне бы сейчас сына забрать, день-два погостить и — на корабль, — сказал Гончар.

— А почему бы Наде не съездить? — спросил Грачев. — Я готов попросить капитана траулера. Серов мне не откажет.

Гончар не сразу ответил. Он размышлял. Он был однажды у капитана, и тот разочаровал его. «Я не стану возражать, если Надя уйдет с траулера. Но позвольте, ради чего уходить? Щи готовить вам да варить кашу? Сам ведь все время на корабле, а сын у бабушки».

В тот день Костя чуть не поссорился с женой.

Она на рассвете ушла на судно, когда он еще спал. На столе оставила записку:

«Костя, дорогой, я тебя люблю. Вернусь с промысла, и тогда поговорим. Целую. Твоя Белозубка».

— Он вредный, Серов. — Гончар взглянул на Грачева; у того вопросительно сдвинулись брови.

— Серов не такой, — возразил старший лейтенант. — Вы просто его не поняли.

Матрос промолчал.

— Ну вот что, — Грачев встал. — Я доложу командиру, и если он даст вам добро съездить домой, не стану возражать.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант. — Глаза у матроса заискрились.

Он вышел, и в каюте стало тихо, даже слышно, как за бортом плескалась вода. Грачеву было не по себе, и все же он решил сходить к командиру.

А в это время Скляров беседовал с замполитом о том, как матросы действовали в море по уничтожению мины. Леденеву не понравилось то, что Скляров заранее, как он выразился, «настроил людей на мирный лад», сообщив им о том, что мина учебная и не представляет опасности...

— Зря, Павел Сергеевич, осторожничаете...

Слова Леденева словно хлыстом ударили Склярова; веселость с его худощавого лица мигом сошла, взгляд стал цепким и неприступным.

— А что, по-вашему, надо было оставить запал? — холодно спросил он, все еще недоумевая, к чему клонит замполит, может быть, ему стало жаль Кесарева, который весь промок в шлюпке, пока матросы подвешивали к «рогатой смерти» подрывной патрон? Или у Леденева заныла душа, когда он увидел кровь на руке у Черняка? Ну и что тут особенного, шар оброс острой ракушкой, надо матросу быть внимательным. Скляров, не глядя на своего собеседника, глухо добавил:

— Терять людей в мирное время никто не дал нам права. Это не мои слова — командующего.

— Не надо прятаться за слова командующего, — возразил Леденев. — Сказаны они были по другому случаю. А вы, Павел Сергеевич, просто боитесь уколоть себя... — Замполит не договорил, но Скляров и так все понял.

— Позвольте, откуда вы взяли, что я осторожничаю? Нет, Федор Васильевич, вы просто не поняли меня. Мина — оружие небезопасное, малейшая неосторожность — и конец. А кто должен предупредить людей, уберечь их от опасности? Я, командир.

— Предупреждать моряков как раз и не надо, — возразил Леденев. — Когда человек видит перед собой опасность, он действует собранно, внимательно, нервы у него напряжены до предела, он переносит психологическую нагрузку. А скажи ему, что вот эта мина учебная, — никакого проку от этого не будет. Принимать меры, исключающие всякие неожиданные сюрпризы, разумеется, надо. Но человек должен осознать опасность, тогда он будет готов к решительным действиям! Так что, Павел Сергеевич, ваша точка зрения нуждается в коренной поправке. Или вот, допустим, я, командир, дал в руки солдата оружие, с которым он не умеет обращаться. Боец сознает опасность — надо стрелять из него по настоящему врагу, в противном случае его самого убьют. Сознает это, а стрелять не умеет, не знает, как владеть этим новым оружием.

— Ну и что?

— Я к тому, — продолжал Леденев, — что тут, как, впрочем, и во всяком деле, нужны знания, практические навыки. Помните, как Грачев бросился вплавь к мине, на которой уже горел бикфордов шнур?

— Рвануться-то рванулся, а сил не рассчитал. Крылов его опередил.

— Не в этом суть, — заметил Леденев. — Грачев под удар жизнь свою ставил...

Грачев как раз подходил к каюте командира и услышал последнюю фразу, он хотел было уйти, шагнул к трапу, как услышал голос Склярова:

— Грачев, вы мне нужны.

«Кажется, появился я не вовремя». — подумал Петр.

Скляров сказал о том, что был в штабе.

— Досталось мне за Кесарева, — он закурил. — Сергей ваш друг, не так ли?

— Друг, товарищ командир.

— Подвел он нас крепко, — Скляров глотнул дым. — Даже не знаю, что с ним делать.

— Перемелется — мука будет, — бросил реплику замполит.

— А что у вас?

Грачев помялся.

— Хочу просить вас, товарищ командир, отпустить домой суток на пять матроса Гончара, — выдохнул он. — Мать у него болеет, операцию недавно перенесла, малыша Гончар хочет забрать, чтоб легче матери было.

Скляров вспыхнул:

— Опять эти семейные неурядицы! То одно, то другое. — Он взглянул на замполита, тот почему-то улыбался. — Что скажешь?

Леденев сказал: если командир боевой части просит, значит, надо его поддержать. Вот только ему, замполиту, неясно, кто будет смотреть за сыном, матрос — на корабле, а его жена — на промысле.

— Вы об этом подумали? — спросил Скляров.

Грачев объяснил: жена матроса уйдет с траулера, как только Гончар привезет сына.

— Тогда другое дело... — Скляров встал, подумал: если Грачев просит, пусть матрос съездит. — Ладно, разрешаю... Десять суток по семейным обстоятельствам. Как у вас Крылов, справится, если вдруг выйдем в море?

— Связь будет надежной, — заверил Грачев.

Скляров вдруг улыбнулся, спросил:

— Вы, кажется, тоже хотели бы съездить к своей...

Скляров хотел сказать «к своей невесте», но умолк на полуслове, увидев, как лицо Грачева залилось краской, он глядел в палубу, неловко опустив по бокам длинные руки.

— Я никуда не собираюсь ехать, — глухо сказал он.

— Ну зачем так? — ласково сказал Скляров. — Я все понимаю, если надо, то и возражать не стану. Да и замполит тоже, а?

Леденев улыбнулся:

— Чует моя душа, Петр, быть свадьбе, а?

Грачев тоже заулыбался.

...У радиорубки его ждал Гончар. Петр сказал, что командир «дал добро».

— Пишите докладную на мое имя, а утром можете ехать.

Гончар обрадовался:

— Правда?..

Прошел еще день в хлопотах.

Скляров сидел за столом угрюмый. Приказ командующего не выходил у него из головы. Он пригласил к себе старпома.

— Садитесь, — сказал он Комарову. — Вон на диванчик, мягче критику перенесете. Ну, как, объявили Кесареву приказ?

— Объявил, — хмуро ответил Комаров.

— И как он реагировал?

Старпом с иронией заметил:

— Аплодисментов не было...

Скляров подергал головой, будто шею сдавил ворот кителя.

— Не к месту шутки, Роберт Баянович. Это приказ командующего.

Лицо старпома оставалось непроницаемым. Возражая Склярову, он говорил неторопливо, подчеркивая каждое слово. Он сказал, что падение матроса за борт совершеннейшая случайность, Кесарев — настоящий офицер, отличный моряк, романтик. В эпизоде с минами виноват Черняк.

— Я, знаете ли, не люблю бесплодной романтики, — сухо заметил Скляров. — Эта, как вы изволили выразиться, «совершеннейшая случайность» дорого нам обошлась. А тут не за горами испытания нового оружия. Это оружие — мины. Боюсь, как бы Кесарев не подвел нас. Кто на «Гордом» командиром минно-торпедной боевой части? Кажется, Борцов?

— Лучший минер на флоте.

— Вот-вот, взять бы его к нам, а? Я бы уговорил комбрига перевести его на «Бодрый».

Комаров пожал плечами:

— Вы командир, вам и решать.

— А все же, ваше мнение?

— Не стал бы я, Павел Сергеевич, с других кораблей тащить к себе. Не стал бы. Наш Кесарев не хуже.

— Ну-ну... Кстати, что произошло у вас с Черняком?

Старпом сказал, что во время приборки матрос курил, поэтому он и не уволил его в город.

— Что, разве я превысил свои права? — усмехнулся Комаров.

— Может, и нет, а матроса обидели. Вы же подписывали список увольняемых? Черняк наутюжил брюки, встал в строй, а вы вдруг раздумали. Где же логика?

— Форма у моряка всегда должна быть наутюженной, — возразил Комаров. — Вы что, разве забыли, как он всех нас подвел?

— За свой проступок матрос понес наказание.

Кто-то постучал в каюту, и Скляров разрешил войти. На пороге появился Кесарев.

— По личному вопросу я. Разрешите?

Он вынул из кармана кителя листок и протянул его командиру.

— Рапорт? — удивился Скляров. Он улыбнулся, но улыбка получилась фальшивой, на душе появилась какая-то горечь, впечатление такое, будто он кого-то обокрал.

«А чего ты смутился? — сказал он себе. — Сам же хотел, чтобы Кесарева убрали с корабля. Его может взять к себе на «Гордый» Ромашов. Так чего растерялся? Наложи на рапорте резолюцию, что не возражаешь, и делу конец. На корабль дадут другого минера, и ты будешь спокоен. А то, что жена уехала от Кесарева, — тебе-то что до этого? У тебя есть своя семья, ее и сохраняй...»

Еще вчера Скляров думал о том, как избавиться от Кесарева, а теперь прочел его рапорт и до боли в душе стало обидно — нет, не за Кесарева, за себя. Никогда еще в своей службе ему не писали вот таких рапортов. Что-то недоброе и загадочное было в поступке Кесарева. Старпом тоже, видно, догадался, потому что сидел тихо, ожидая, чем все это кончится.

— Сами так решили? — наконец спросил Скляров.

— А с кем же мне советоваться? — усмехнулся Кесарев. — Жена далеко, а вы хотя и рядом, но...

— Что — но? — Скляров напружинился весь, чувствуя, как на виске заходила тонкая жилка.

— Я к тому, товарищ командир, что советоваться с вами дело гиблое. Вы это не любите. У вас душа на замке, а почему я должен держать свою нараспашку? Словом, я твердо решил и прошу списать меня, — волнуясь, добавил Кесарев.

Скляров положил рапорт на стол.

— А кто говорил: «Море во мне живет, булькает!» — спросил Скляров. — Эх, романтик... Вы так ничего и не поняли, а жаль.

Кесарев глухо заговорил:

— Да, романтик. Я сам избрал профессию моряка. Сам... — загорячился он. — Может, этот рапорт кровью написан... — Он потупил взгляд.

— Кровью написан, тогда почему бежите с корабля?

— Дело не в корабле, а в вас. Вы хотите избавиться от меня. Ну раз так, я и решил...

Скляров не ожидал такой откровенности и едва не вспылил, но вовремя сдержался.

— К сожалению, мы не вольны выбирать себе начальников по личному вкусу. У вас все? Можете идти.

Когда дверь закрылась, Скляров взглянул на Комарова:

— Слышали? А раньше он на эмоции нажимал. Море — моя дорога, море — мечта. Вот вам и романтик...

Скляров ожидал, что старпом поддакнет, а тот неожиданно сказал:

— Будь я на месте Кесарева, поступил бы точно так.

Скляров царапнул его глазами: '

— Не дури, Роберт Баянович.

— Я серьезно, Павел Сергеевич. Порой злой вы к людям. Срыв задачи в море — это и мне пощечина, и замполиту, а вы как тот страдалец — за всех нас грех берете на душу. Непосильная ноша. Раз возьмете, два, а там, глядишь, еще пупок от тяжести развяжется. Кесарев честно сказал — он бежит от вас. Он не стал ждать, когда вы дадите ему по шапке, он решил действовать. Кто станет служить с вами, если видит, что он бельмо у вас в глазу? Не хмурьтесь, Павел Сергеевич, я ведь напрямую с вами. Узнай, что я для вас неприятен, вроде кочки на гладкой вашей дороге службы, я бы тоже ушел на другой корабль. Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше.

— Вот как? — удивился Скляров откровению старпома. — Ну, а дальше что?

— Мне как-то замполит говорил, что я железный старпом. Может быть... Но я бы узнал, что заставило Кесарева сделать такой шаг. Вы бы, Павел Сергеевич, поговорили с ним без горячности, так, исподволь, что ли...

Скляров промолчал.

По кораблю прозвучал сигнал большой приборки, и моряки мигом разошлись по постам и кубрикам. Черняк делал приборку в каюте Кесарева. Капитан-лейтенант что-то писал за столом. Матрос видел, что он не в духе, но все-таки не выдержал и спросил:

— Товарищ капитан-лейтенант, цэ правда, що вы подали рапорт?

— Подал.

— На корабле все переживают, не верят, що вы оставите корабль, — грустно сказал Черняк. — Это, выходит, из-за меня?

Кесарев взглянул на матроса, хотел ему что-то сказать, но в каюту вошел командир. Кесарев встал, одернул китель.

— Садитесь, — мягко сказал командир. — Хочу продолжить наш разговор. А вы, Черняк, идите в кубрик...

Он скосил глаза на открытый иллюминатор, откуда доносился разноголосый крик чаек.

— Море тихое, не то, что в том походе, — перехватив его взгляд, сказал Кесарев.

— Я не люблю тишины, — отозвался Скляров. — Со стороны посмотришь — у нас сплошная романтика. Тихое, бирюзовое море, гребешки на волнах, чайки... Красота! Помню, когда я был штурманом, один матрос вот таким и нарисовал море. Подарил мне эту картину. А после лютого шторма забрал картину и написал заново.

Кесарев, слушая командира, недоумевал, зачем это он пожаловал. Мог бы и к себе вызвать. «Рапорту он даст ход, это ясно, — подумал Сергей. — А я ведь рапорт не для того подал, чтоб с корабля уйти... Только боюсь, поймет ли Скляров? Может, к замполиту сходить и все выложить ему начистоту?»

— Вы о чем-то задумались? — прервал его мысли Скляров.

Кесарев поднял глаза.

— О себе думаю...

— А конкретно, о чем? — Скляров пристально посмотрел на него.

— Меня всегда тянуло на подводную лодку, очень тянуло, а послали на «Бодрый».

— Почему же так получилось? — заинтересовался Скляров. — Кто помешал?

— Ну кто еще мог? Врачи. Нашли, будто легкие у меня барахлят, слабые вроде, на подлодке не потянут. А я не стал возражать, хотя и хотелось стать потомственным подводником — еще отец на лодке плавал.

— Слышал о нем, — с подчеркнутой вежливостью заметил Скляров. — Еще с тех пор, как пришел на «Бодрый». Серебряков мне о вашем отце рассказывал. Но почему вы считаете, что наследие отцов — это обязательно их рабочее место? Вы не правы. Мы наследники их дел, а не служебных кабинетов и отсеков. Поверьте, Кесарев, мне вот самому и в голову не приходило, что буду моряком. А стал, хоть и не потомственным. Столько лет прослужил, а каждый раз волнуюсь, когда выхожу в море... Так что напрасно сожалеете, что не стали подводником. Важно не где, а как продолжать дело отца.

— Очень хорошо сказали, товарищ командир. Но вот вы говорили еще, что море дает счастье. А таким, как я, не дает? Можно, значит, Кесарева убрать с корабля?

— Нет, почему же... — Скляров потер ладонью щеку. — Кажется, я погорячился. Это я признаю.

После паузы Скляров спросил:

— Так как же быть с рапортом? Доложить комбригу?

— Вам виднее, — тихо отозвался Кесарев.

— Ну что ж, придется искать замену. Кстати, вы Борцова знаете?

— Да, знаю. Хороший минер. Вы с ним поладите...

Скляров вышел. Кесарев от злости побелел:

— Черт, и дернуло же меня...

Вон ведь как дело повернул Скляров. Что делать?..

За дверью послышались шаги. Это Грачев. Он вошел в каюту без стука и сразу увидел фотокарточку Наташи. Еще вчера ее не было. Она мило улыбалась и как бы спрашивала: «Ну, как я?..» Петр перевел взгляд на Кесарева.

— А я тебя искал. Что с тобой, на тебе лица нет... Что-то у тебя опять стряслось. — Он сел рядом. — В чем дело, выкладывай.

— Ухожу с корабля. Совсем.

Грачев недоверчиво покосился на него:

— Рапорт подал?

— Да. — Кесарев сел на стул. — Скляров хочет взять с «Гордого» Борцова...

— Послушай, а как Наташа? — спросил Петр.

— Молчит... — Кесарев тяжело вздохнул.

— Поссорились? — удивленно воскликнул Грачев.

— Помнишь, я говорил тебе о Вере? У нее я был... — Кесарев взял папиросу, хотел закурить, но положил ее обратно. — Ну, а потом... потом она увидела меня с ней. В тот самый вечер, когда ты приходил к нам...

— Как же теперь, Сергей? — спросил Петр. — Ведь сын, а?

Кесарев все же закурил, выпустил в сторону иллюминатора кольцо бурого дыма.

— В тот вечер мы и поссорились. — Кесарев натянуто улыбнулся. — Видишь, как все вышло. Она плакала, а я как-то был спокоен. Думал, куда она уедет? Вернулся с моря, а ее нет... Что теперь делать? Ты — друг мой, скажи...

— Не знаю. — Петр полол плечами. — Сам решай, сам...

Они вышли на верхнюю палубу. С берега дул пронизывающий ветер. Сиротливо висело над бухтой солнце, и в его бледно-матовом свете холодно искрилось море. Оно то затихало, то, словно проснувшись, набрасывалось на берег, закипая белой пеной. Кесарев зябко поежился.

— Ты скучаешь по ней? — спросил Грачев.

— Не знаю, — качнул головой Кесарев. — Сам не знаю. Может, мне в огонь легче шагнуть, чем этот узелок развязать.

— А рапорт? Сгоряча небось...

Кесарев до боли закусил губу.

— Сам знаешь, что спрашивать?

Помолчали. Наконец Грачев с издевкой сказал:

— Дело свое и долг свой ты ценишь в копейку. Совесть у тебя есть?

Кесарев от злости побелел.

— А твоему делу что, рубль цена? Как бы не так!

— Совесть она в человеке должна быть стопроцентной, это спирт разводят, — оборвал его Грачев. — И вот что я тебе скажу, романтик, пока не поздно, иди к командиру и забери свой рапорт, да еще извинись перед ним. Понял! Ну, а насчет Наташи — это особый разговор.

— Нет уж, милый Петя, рапорт я не возьму...

Весь день Кесарев ходил удрученный. Из головы никак не уходили слова Грачева. После ужина Кесарев закурил на полубаке. Над бухтой смеркалось, на небе высыпали звезды, они горели ярко, но свет от них холодил душу.

«Пожалуй, я схожу к командиру», — наконец-то решил Кесарев.

Постучался в его каюту.

— Товарищ командир, я передумал. Разрешите мне взять свой рапорт обратно?

— Поздно, — глухо сказал Скляров. — Рапорт уже у комбрига, ему и решать.

12

Из радиорубки слышался писк морзянки — мичман Крылов проводил тренировку. Все радисты, кроме вахтенных, учились принимать на слух буквенный и цифровой тексты.

Наклонившись к молодому радисту, Грачев взял журнал.

— Принимаете десять групп в минуту? Не густо. Скорость следует наращивать. Сколько уже на корабле, полгода? Пора...

— Смешанный текст тяжело принимать, — смутился матрос — Я путаю букву «б» с цифрой шесть...

Проверив тексты, Грачев начал просматривать документы по связи. Из журнала входящих радиограмм выпал листок.

— Это я оставил... — сказал матрос Гончар. — Письмо Анне Андреевне Смирновой. Она меня учила, там, в Устреке, живет. Вы были в Устреке? Ох и красивая деревня на Ильмене!.. — Матрос кивнул на листок в руках Грачева. — Поглядите, а то, может, что не так...

«Здравствуйте, Анна Андреевна! — читал про себя Грачев. — Вы даже не можете себе представить, как я обрадовался, когда узнал, что вас наградили орденом. Вы человек с чистой совестью, и я горжусь, что были моим учителем. У нас тут, на флоте, тоже есть немало героев. Один из них — Савчук Евгений Антонович. В войну тонул на подводной лодке. Седой весь, а глаза добрые-добрые. Смотришь в них — и тепло становится на душе. По-моему, такие глаза бывают лишь у тех, у кого в груди сердце, а не поплавок. Ребята с соседнего корабля рассказывали, что немцы заминировали одну из бухт в Норвегии и наши корабли никак не могли туда войти. Мины были с каким-то секретом, и никто не мог их обезвредить. Тогда за дело взялся Савчук. Одна из мин ему чуть жизнь не оборвала...»

Дальше Гончар рассказывал о семье, обещал учительнице, что честь школы и родной Устреки не посрамит.

«Служба для меня своего рода стартовая площадка, откуда открывается дорога в жизнь. Если я скажу вам, что очень люблю море, то погрешу против совести. Но и не равнодушен к нему. Что-то есть в нем от нашего Ильменя...

Черкните, пожалуйста, пару строк — как там школа, как ребята? Мы тут собрали кое-что для музея, давно послали посылку, а ответа все еще нет. Неужели не получили?

С матросским приветом Костя Гончар.

Когда у нас с Надей сын народился, мы дали ему имя Костя — не мое, отцовское, Вы же знаете, что погиб он на озере, когда мне было десять лет...»

Грачев свернул листок.

— Ты отца не забывай... — Помолчав, Петр добавил: — Жизнь идет, и важно найти в ней свое место.

Он подошел к открытому иллюминатору. С залива доносились крики чаек. Они будто плакали.

— Отец меня любил, он хотел, чтобы я был летчиком, а мне выпало море, — Гончар сделал паузу. — Помню, пошел я в первый класс. Мать в то время болела, и отец повел меня в школу. Никогда не забуду, как он повязал мне красный галстук и сказал: «Это как пароль на мужество, а красный он оттого, что символизирует пролитую отцами кровь в боях с врагами». И еще отец говорил, чтоб не бродил я, как ветер в поле, а прокладывал свою дорогу в жизнь, имел бы свой исток. — Голос у матроса изменился, стал холодным и глухим. — В тот день я плакал... Только пришел из школы, а бабка Авдотья, наша соседка, вошла во двор бледная, какая-то отрешенная от жизни. Только и выдохнула: «Беги на речку, Костя, там твой отец...» Мать была еще на работе, и я побежал. Отец лежал на густой траве, лежал неподвижно, поджав под себя ноги. А вся грудь — в крови. Браконьеры его из ружья...

— А потом?

— Похоронили отца, — вздохнул матрос. — Ох, и не сладко нам жилось с мамой. Сердцем она больна, а тут еще такое горе... — Гончар взглянул на Грачева. — А вам разве легко было?

Петр открыл дверь радиорубки, да так и застыл у стола. Он задумчиво смотрел на бухту. Бурлящими барашками закипала она до самого горизонта, сливалась с голубым небом и дрожала, словно степное марево. С залива доносились крики чаек, они будто плакали.

«А вам разве легко было?.. — мысленно повторил Петр слова матроса. — Нет, не легко мне было, Костя. Ты потерял отца, и я потерял. Мне не довелось даже голоса своего отца слышать. Я лишь жадно вслушивался в голос матери, которая по вечерам рассказывала мне о нем. После войны люди жили в нужде. И мы с мамой тоже. Но слез я никогда не видел на ее глазах. Мать грустила, и я это знал. Но видел я и другое: как она задолго до рассвета надевала всю в заплатах телогрейку и спешила на ферму. А я весь день ждал ее. Она возвращалась поздно вечером. А когда в печке пылал огонь и было тепло, она доставала отруби, бросала в них горсть муки и месила тесто. Потом мы с ней садились за стол и ели лепешки, горячие, будто воздушные. Мать давала мне три лепешки, а себе брала лишь одну и всегда ласково говорила: «Сынок, ты ешь и не гляди на меня...»

Мать рано уходила на ферму. А Петр еще спал, и виделись ему корабли в голубом море. А проснется — рядом нет матери. Грустно становилось на душе. И больно, когда в окно увидит Витьку, соседского мальчугана. Идет Витька в обнимку с отцом. Отец в серой солдатской шинели, и хоть не все на ней пуговицы, шинель добрая, вся порохом пропахла. А на груди у Витькиного отца медаль «За боевые заслуги». И слышит Петр, как он говорит Витьке: «Сынок, ты у меня будешь танкистом. Я до самого Берлина на своей машине доехал, фашиста гусеницами душил, и потому меня медалью наградили. А ты вырастешь — и орден заслужишь!»

Горько было слушать Петру все это. Мать приходила домой усталая и тут же бралась за домашнюю работу: то шила, то хату мазала, то стирала белье. В выходной день она с утра уходила к соседям огород полоть, чтобы заработать лишний рубль. А ему так хотелось с ней в кино. И если это удавалось, он гордо шел рядом с матерью в отцовской бескозырке...

— Ты прав, Костя, нелегко мне жилось без отца, — сказал Грачев после раздумий.

Помолчали.

— У меня просьба к вам, товарищ старший лейтенант, — матрос замялся. — Перед отъездом домой хочу с женой поговорить. «Горбуша» ночью вернулась с промысла. Разрешите уволиться на берег? Может, Надя пожелает что-либо матери передать...

— Это можно. Сразу же после обеда собирайтесь...

Матрос дрогнувшим голосом сказал:

— Спасибо. Я к вечеру вернусь...

В радиорубку заглянул рассыльный.

— Вас к комбригу, товарищ старший лейтенант.

«Гордый» стоял у соседнего пирса, и уже через несколько минут Грачев постучался в дверь каюты. У комбрига находился Скляров. Петр хотел было закрыть дверь, но капитан 1 ранга Серебряков сказал:

— Входите, — и, кивнув на кресло, добавил: — Садитесь.

А сам перевел взгляд на Склярова.

— Значит, Кесарев просится на берег?

Скляров сказал, что у минера не ладится служба. То одно, то другое. И не зря приказом командующего флотом ему объявлено неполное служебное соответствие.

— Жалеть не буду, если уйдет, — сердито добавил капитан 2 ранга. — Нет, у Кесарева тяжелый характер. Вот и Грачев, видно, это заметил.

Серебряков взглянул на командира БЧ-4.

— Что скажешь, Петр? Ты ведь член партийного бюро.

— Не знаю я, — несмело сказал тот. — Кесарев излишне гордый, но человек честный. Любит корабль, и служба для него — это вся жизнь. — Петр скосил глаза на Склярова и, не обращая внимания, что тот насупил лохматые брови, добавил: — Кесарев вовсе и не рвется на берег.

— А рапорт?

— Погорячился он, товарищ комбриг.

Скляров весь загорелся:

— Ишь ты, погорячился! А кто соображать за него будет? Нет, Кесаревым я сыт по горло. Не нужен он мне.

— Ты что разошелся? — осек его Серебряков. — Это кто же научил тебя, Павел Сергеевич, так подходить к людям? Кесарев допустил ошибку — спокойно разберись во всем, подскажи человеку, научи его. Ты что, сразу стал командиром? И я тоже не сразу стал... Кесарева я знаю давно, — продолжал комбриг, — этот не сойдет с дороги, если надо прямо идти. Ты просто возводишь в квадрат то, что стоит в первой степени.

— Вот вы, Василий Максимович, защищаете Кесарева, а он и в семье... — Скляров умолк.

— Что?

Скляров сказал, что жена его бросила. Собрала вещи и уехала.

— Поссорились?

— Ходил он тут к одной, Верой зовут. Раньше дружил с ней, а женился на другой.

Серебряков с укором посмотрел на Грачева.

— Ты что же своего друга не удержал, а? — Капитан 1 ранга нахмурил брови. — Как же теперь? Жена уехала, а он тут один?

Грачев улыбнулся:

— Помирятся они, товарищ комбриг. Я знаю Сергея, он любит Наташу. Просто погорячился. А к Вере он больше не пойдет. Мы его слушали на партбюро. Слово дал...

— Я в это мало верю, — Скляров встал, заходил по каюте. — Дайте мне Борцова, а? Ромашов не возражает, я был у него.

Капитан 1 ранга тоже встал.

— Никого я тебе не дам, Павел Сергеевич, — строго сказал он. — Не вижу на то веских причин. Не вижу!

Наступила неловкая пауза. Наконец Скляров спросил:

— Значит, Кесарев остается?

— Да, — сухо сказал Серебряков. Он взял со стола ручку и в углу рапорта ниже подписи Склярова написал:

«Службу любит. Списанию на берег не подлежит».

Когда Скляров вышел, Серебряков сказал:

— Ты не забыл Савчука? Нет, да? Молодцом. Приехал Савчук...

То, что приехал конструктор, минер с отцовской подводной лодки, Грачева обрадовало. Но Петр ждал, что Серебряков скажет что-нибудь о дочери. Ира давно не пишет, и Петр терялся в догадках. Пытался поговорить с ней по телефону, но оба раза трубку брала хозяйка квартиры, где она снимала комнату, и вежливо отвечала: «Иры нет. Где она? Ума не приложу. Может, в институте, может, ушла с подругами в театр...» Когда Петр объяснял ей, что звонит издалека, она восклицала: «Ох, как жаль, молодой человек. Я ей скажу. А вы звоните, не стесняйтесь!»

Петр, наверное, и не стал бы спрашивать об Ире, не заговори Серебряков сам о ней:

— Ты знаешь, она не приедет сюда летом.

— Как же так? — вырвалось у Петра. — В августе ждет мама...

— Видишь ли, не получается. — Василий Максимович развел руками. — У Иры практика. Ей сейчас нужна практика, и, видимо, ее пошлют в Норвегию, а может, в Швецию... Да ты приходи к нам домой, и мы обо всем потолкуем.

Петр пообещал прийти, а про себя подумал: «Что ж, тогда свадьбу отложим, а к матери я поеду один».

Серебряков встал — высокий, чуть сутулый, с густой шевелюрой седых волос.

— Савчук, видно, засиделся где-то в гостях. Кажется, я не дождусь его. — Он посмотрел на часы. — В тринадцать ноль-ноль мне надо быть на вокзале. Приезжает группа специалистов из Главного морского штаба.

У двери комбриг остановился.

— Поговори с Кесаревым по душам, пусть напишет жене, все объяснит ей.

— Куда она денется? Помирятся...

Серебряков пристально взглянул на Грачева.

— Нет, Петр, в жизни не так все просто. Кесарев ведь один живет? А неполадки в семье — неполадки и в службе.

Когда Грачев вернулся на свой корабль, мичман Крылов, хмурый, как туча, доложил, что командир объявил ему пять суток ареста. На ночь кормовая радиорубка осталась не закрытой.

— Я сам закрывал ее, и кто открыл, не знаю...

Петр заметно расстроился — это он там был.

— Забыл закрыть, понимаете...

Мичман недоуменно взглянул на него:

— Вы?

— Да, я.

— Когда?

— Вы ушли спать, а я тренировался на ключе, — вздохнул Грачев. — Кажется, руку «сорвал». Я доложу командиру, и он отменит взыскание. Вы здесь ни при чем.

Крылова тронула откровенность старшего лейтенанта.

«Вот это человек», — подумал мичман.

— У вас еще что ко мне? — нарушил его раздумья Грачев.

— Завтра учение по радиосвязи, разрешите мне заступить на вахту? Ребята у нас молодые, как бы не оплошали.

— Что, домой не пойдете? Таня небось заждалась.

Крылов сказал, что он позвонит ей.

Петр поспешил к Склярову. В его каюте сидел замполит Леденев.

— Садитесь, — сказал Грачеву командир. — Я сейчас освобожусь. — И он взглянул на замполита. — Значит, надо послать и офицера?

— Сами решайте, Павел Сергеевич, — качнул головой замполит. — Может, и не надо. У нас теперь каждый человек на счету. Скоро снова в море.

— Кажется, отец матроса рейхстаг штурмовал? — спросил в раздумье командир.

— Штурмовал, Павел Сергеевич. И подпись свою на рейхстаге оставил. А после войны орден Ленина получил. Лучшим комбайнером был на Дону.

— Да, славно воевал, славно потрудился, — задумчиво сказал Скляров. — Поедешь ты, Федор Васильевич, с матросом. Я доложу об этом начальнику политотдела. Можешь собираться. — Скляров вдруг спохватился: — А кто за тебя останется?

— А вот он. — Леденев кивнул на молча сидевшего Грачева. — Член партийного бюро.

— Не возражаю. Ну, не будем терять время...

Когда замполит ушел, Скляров сказал Грачеву, что у акустика погиб отец. На уборке хлеба. В степи пшеница загорелась, а он на комбайне работал. Бросился огонь тушить. Обгорел весь. Скончался там же, в поле... Телеграмму прислал военком. С акустиком поедет замполит. На похороны. Отец матроса начинал службу на Севере — плавал на «Гремящем», потом добровольно ушел в морскую пехоту. Дважды тонул, был ранен.

Скляров закурил. Он долго молчал.

— Пока не вернется Леденев, будете исполнять должность замполита, — сказал он. — И, кажется, сейчас я вас отругаю. Надеюсь, Крылов доложил вам?

— Да. — Грачев сделал паузу. — Товарищ командир, это я не закрыл рубку...

Скляров насупился:

— Что?

— Моя вина... — И Грачев объяснил, как это случилось.

Скляров, сжав губы, молча смотрел в сторону открытого иллюминатора, и даже когда в дверях появился вестовой, доложивший, что обед накрыт, он и слова не обронил, лишь жестом показал матросу, что можно идти.

Потом Скляров встал, все еще размышляя над тем, как ему поступить в данной ситуации.

— Сам пришел, да? — усмехнулся Скляров. — Я это люблю... Ну, а что с тобой делать? — И, не дождавшись ответа, добавил: — Прошу учесть на будущее, а то могу и отправить на гауптвахту. А с мичманом сам поговорю. Взыскание будет снято.

Гончар решил, что ему надо серьезно поговорить с женой, и он с нетерпением ждал, когда наконец «Горбуша» вернется с промысла. Траулер вошел в бухту на рассвете, бросил якорь у своего причала. Прежде Гончар радовался встрече с женой, торопился домой или к ней на судно, а в последнее время, когда Надя заявила, что не уйдет с «Горбуши», он стал безразличен к ней. Особенно неприязнь к жене вспыхнула в нем с новой силой после встречи с мичманом Каштановым, своим земляком. Узнав о том, что мать после операции лежит в больнице, а сын живет у Каштановых, ему до слез стало обидно.

«Костик, милый, ты не сердись, я еще посоветуюсь с капитаном, как мне быть, может, и правду перейти работать на берег, устроиться на узел связи», — говорила ему Надя. А через месяц, в канун Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, Надя, как только увидела его в дверях, обняла, расцеловала и как бы вскользь шепнула: «Серов обещал устроить меня на узел связи, там тоже хорошо платят...»

«Везде этот Серов, — возмутился в душе Гончар, надевая перед зеркалом бушлат. — Это он сманил Надю на траулер, а у нас же ребенок. Ерунда получается, есть семья и нет семьи...» Федор Иванович Серов... Не раз Надя называла эту фамилию и даже как-то сказала ему, что Серовы приглашали их в гости. Она говорила, что Серов — лучший капитан на траловом флоте, а «Горбуша» — передовое судно на Мурмане. Серов, когда еще был штурманом на сейнере, приезжал с семьей в родное село, там Надя и познакомилась с Верой, его дочерью. Они привязались друг к другу, и Вера уговорила отца взять Надю с собой, устроить ее на траулер, что Серов и сделал. «Я никогда этого не забуду», — говорила Надя.

Однажды пришла она с судна расстроенной.

— Что у тебя? — спросил Костя.

— У Серова беда. Нас шторм настиг в море, и мы потеряли новый капроновый трал. Капитана могут наказать...

Он выслушал ее не перебивая, а потом сказал:

— Беда, конечно, потерять капроновый трал, и я тебя понимаю. Но меня волнует другое — как жить будем дальше, а? Сынок наш у моей матери, ты на судне, я — на корабле. Но я не в счет — я служу и уйти никак не могу. Ну, разве это жизнь?

Слушая его, Надя стояла у окна и смотрела на море: дом, где Наде капитан Серов выхлопотал комнату, стоял на горе, и море как на ладони; она, когда «Горбуша» стояла в гавани, готовясь к очередному рейсу, часто глядела на густо-синюю воду; то вспоминала своего отца, не вернувшегося с фронта, то мать, которая умерла у нее на глазах. До замужества капитан Серов и как ее земляк, и как человек, умудренный жизнью, был ей самым близким, и она привязалась к нему как к родному отцу. А потом она познакомилась с Костей...

— Я, Костя, сейчас с траулера не уйду, — сухо и, как ему показалось, с обидой в голосе сказала Надя. — У нас ведь ничего нет. А надо нам одеться, кое-что собрать... Ты уж потерпи еще год, а там видно будет.

— А сын? — спросил Костя, едва сдерживая себя, чтобы не выругаться.

— Пока он у бабушки...

— Пока, — усмехнулся Костя. — А потом?

— Костя, ты не ругайся, — тихо сказала она. — Я ведь не для себя стараюсь...

«С траулера не уйду...» — стучало сейчас в голове Гончара. Нет, надо еще раз поговорить с Надей. Хорошо, что Грачев обещал зайти с ним на траулер.

После ужина Гончар поднялся на палубу.

— Товарищ старший лейтенант, я готов! — доложил он Грачеву.

— Пойти с вами не могу, — сказал Петр. — Заступаю дежурным по кораблю.

По тому, как у Гончара насупились брови, а лицо посерело, Грачев понял, что матросу стало не по себе. Он предложил подождать до завтра, но Костя не согласился:

— Нет, не могу ждать. Мне надо домой. Я вернусь на корабль без опозданий. Как всегда, без опозданий...

«Я все ей скажу, — дорогой размышлял Костя. — Я не стану упрекать ее. Я просто скажу, что так жить мне надоело. Сын — где-то у матери, она — на судне, а я — сам по себе... И есть семья, и нет семьи...»

Вот и дом.

Однако Нади не было. Где же она? Видно, на судне. Костя и дров наколол (жена собиралась стирать), и чаю согрел, а жены все нет. Тогда решил сходить на «Горбушу».

На темном небе высыпали звезды. Костя спустился к бухте. Море сонно плескалось у берега. Пахло солью и рыбой. У деревянных причалов стояли траулеры. Горласто кричали буксиры, помогая швартоваться океанским судам. А вот и «Горбуша». Судно будто дремало. На палубе прохаживался вахтенный. Увидев Гончара, он остановился у сходни.

— Капитан на судне? — спросил Костя.

Вахтенный, кряжистый рыбак с копной волос на голове и густыми бакенбардами, уставился на него:

— Ты кто?

— Что, разве не видишь? С боевого корабля...

— Ты, браток, голоса тут не повышай, понял? Я есть лицо официальное — служба! Тебе капитана, да? Сошел товарищ Серов на берег. В клубе сегодня ребятам награды вручают...

Но Гончар уже не слышал его. Видно, и Надя в клубе. Он с горечью взглянул на часы. Пора возвращаться на корабль. У штабелей, что высились на причале, его кто-то окликнул:

— У тебя есть закурить?

Это был Борис Алмазов, штурман с «Горбуши». Он присел на холодный валун. «Уже нализался», — подумал Костя.

— По рюмашке я тут с ребятами, — пробасил Алмазов, затягиваясь папиросой. — А ты куда?

— На корабль.

Штурман усмехнулся:

— Ну и чудак. Пойдем со мной выпьем? — Алмазов глотнул дым. — Уйду я, Костя, с «Горбуши». Ты знаешь капитана Серова? Ты не знаешь капитана Серова. Он вредный...

«Забегу домой на пяток минут, — подумал Костя. — Может, она пришла?..»

А штурман продолжал:

— Знаешь, что он мне сказал? Ты, говорит, Алмазов, как медуза... Мне сказал, своему зятю. А я ведь взял в жены его дочь, не посмотрел, что Вера дружила с Сергеем Кесаревым. Я женился на ней. Ты знаешь, скряга этот Федор Иванович Серов. Он даже свадьбу в ресторане не хотел делать. Все сделал я, Борис Алмазов. Ради Веры. Она — красивая, я люблю ее, очень люблю... А денег у меня хватит. Еще два-три года поплаваю — и на бережок. Куплю себе машину, домик где-нибудь у Черного моря, и будет мне Вера детишек рожать... А Серов — тяжелый мужик, хоть и взял меня на «Горбушу», а мужик он тяжелый. Ну, ладно, выпиваю. Так что? — Он встал с валуна. — Ну, беги...

У крыльца Гончар отдышался. В окне горел свет — Надя дома. Дверь в коридор была заперта, и он постучал.

— Кто? — услышал он голос жены.

— Это я...

Надя открыла. Обрадовалась, обняла его.

— А у нас гости, — тихо сказала она, целуя мужа.

— Это кто же?

— Мой капитан и помполит. Да ты что стоишь? Снимай бушлат.

— Серов? Он мне и нужен...

Надя повесила на вешалку бушлат. Уже по выражению лица мужа почувствовала, в каком он настроении.

— Что с тобой, может, ты нездоров? — встревоженно спросила она.

Он взглянул ей в лицо. В ее глазах застыла настороженность.

— Поговорить нам надо, Надюша...

Они вошли в комнату. У стола сидели Серов и помполит «Горбуши». Капитан поднялся и протянул ему руку.

— Знакомьтесь. Мой помполит... Вот пришел посмотреть ваше жилье. Надя подала заявление на улучшение жилплощади, надо нам все обговорить. Вас уже трое, комнатушка маленькая... — Серов задержал на нем свой взгляд. — А ты возмужал, Костя...

— Спасибо, но мне надо сказать вам, что я не хочу, чтобы Надя больше плавала. Я хочу, чтобы у меня была семья. Я хочу, чтобы сын жил с нами.

Серов опешил.

— Я тебя не понимаю, — начал было он, но Гончар вновь прервал его:

— Мать — в больнице, сын — у чужих людей, а Надя...

Надя подскочила к мужу:

— Что с ними, почему в больнице?

Гончар сжал пальцами спинку стула.

— Я, капитан, не живу, а мучаюсь...

— Зачем так горячиться? — спокойно сказал Серов. — Я помог Наде приехать сюда, устроил на работу. Помог, чтобы как-то вам стать на ноги, у вас семья ведь. Мы с вами моряки, и не к лицу нам так... А отдельную квартиру мы вам дадим...

— Да ты наконец толком скажешь, что с сыном? — взмолилась Надя.

Гончар провел ладонью по лицу. Оно горело, как в приступе лихорадки. Глухо сказал:

— Не торопись, все узнаешь!..

Капитан и помполит встали и собрались уходить.

— Надя, зайдите ко мне завтра с утра, — сказал Серов.

— Вместе все обсудим и решим, — добавил помполит. — Отдельная квартира из двух комнат вам очень нужна.

И они вышли.

Наступила какая-то гнетущая тишина, даже слышно было, как во дворе соседка рубила дрова; топор жалобно звенел, и этот звук западал в душу Кости, дурманил его. Он сидел молча, не двигаясь, не решаясь взглянуть на жену; он не видел ее, но чувствовал, что она рядом, видно, ждала, когда он заговорит. А Костя упрямо молчал, его угнетала тишина, и он не знал, с чего начать разговор. Наконец он поднял голову и взглянул на жену. Она сидела на диване неподвижно, как изваяние, дышала глубоко и не глядела в его сторону. Лицо — серое, безмятежное, как море после шторма. Ему вдруг стало жаль ее, хотелось подойти к ней, ласково обнять и сказать: «Надюша, зорька моя, и чего ты мне душу рвешь? Я же люблю тебя...» Но он раздумал. «Чего я полезу к ней с извинениями? Это она должна извиниться передо мной. Мне бы давно бежать на корабль, потому что я опаздываю, да не бегу, ибо на сердце пружина какая-то разладилась, стучит, трясется оно, а боль по всему телу. А ей что? Ей, видно, этого не понять. Сына родила, а дома его нет, сидишь по вечерам как краб в своей норе. А что, разве меня кто лишил семейного уюта да счастья? Вон жена командира тоже родила малыша, у нее тоже есть бабушка, но Скляров не позволил малыша увезти... Нет, сына я заберу...»

— Ну, я жду, когда скажешь о сыне, — первой нарушила жена затянувшееся молчание.

«Все еще злится на меня, — подумал Костя. — А разве я заварил кашу? Нет, голубка бескрылая, ты заварила кашу».

— У меня был Каштанов, — глухо заговорил Костя. — Матери сделали операцию, она все еще в больнице, а Олег наш у них... Ты слышишь?

— Не глухая, — отозвалась жена, и Костя уловил в ее голосе раздражение, и обидно ему стало, закипело на душе, и он, не желая больше сдерживать себя, грубо сказал:

— Ты должна уйти на берег.

— Да? — усмехнулась она, тряхнув волосами. — А еще что?

Костя закусил губу, чтобы не выругаться.

— А еще мы должны забрать сына к себе... И немедленно. — Он полез в карман, достал платок, вытер потное лицо. — Я собрался ехать за Олегом, командир разрешил, но теперь, видно, не отпустят меня.

— Почему? — голос у нее прозвучал мягко, и Костя немного ободрился.

— Уже скоро час ночи, а меня уволили до ноля часов, — грустно сказал Костя. — За такое дело по головке не гладят.

Она усмехнулась:

— Скажи, что мне плохо было, приступ, мол, сердечный. Что, не поверят?

— Может, и поверят, но я на это не пойду. Обманывать командира — значит совесть свою марать.

Она опять усмехнулась:

— Ишь, какой ты чистенький. А то забыл, как я после родов металась в кровати, огнем вся горела, врач полагал, что умру я. А ты так и не пришел.

Его больно укололи ее слова — ведь знает же, что был он в далеком океане.

— Как понять это? — спросил Костя.

— А так, что черствый ты, как тот сухарь, — она встала, сходила на кухню, попила воды и стала перед зеркалом расчесываться.

— Пора мне на корабль, — тихо сказал Костя, поднимаясь.

Он ожидал, что она, как это бывало раньше, подойдет к нему, обнимет и ласково скажет: «Побереги себя в море, оно дикое и разгульное». Но ничего этого она не сказала, даже не подошла к нему.

— Ты что, глухая? — сердясь, спросил он. — Я ухожу...

— А как же сын? — вдруг спросила она.

Костя сказал, что «Горбуша» будет стоять в гавани еще недели две и она успеет съездить в село.

— Да? — она усмехнулась. — Нет уж, голубок мой, сам поезжай, а я утром иду на судно. Квартиру из двух комнат не хочу потерять. Хватит ютиться в этой клетушке.

У Кости от обиды лицо перекосилось.

— А ты злая... Кажется, я ошибся в тебе. Ладно, живи тут как знаешь...

И он, резко хлопнув дверью, вышел.

Какое-то мгновение она стояла у зеркала растерянная, сбитая с толку, но потом выскочила на крыльцо, окликнула мужа, но во дворе его уже не было. Тихо кругом. Лишь темное небо холодно блестело звездами да в заливе перекликались сонные чайки.

«Так тебе и надо, гордая ты и вредная, до чего довела мужа», — сказала она себе и упала на диван.

Она плакала. Громко, надрывно, хотя сама ненавидела слезы. Но сейчас в них она находила облегчение.

Тяжело сложилась у Нади жизнь. Отец, воевавший где-то на фронте, пропал без вести, когда ей был год. А после войны умерла мать.

Не сразу зарубцевалось торе. Надя плавала на сейнере, ее избрали комсоргом. Однажды повстречался ей Костя Гончар — статный, добрый военный моряк... Сквозь слезы, будто наяву, увидела тот памятный день. Они взобрались на скалу. Солнце щедро заливало землю лучами. Ветер крутил волны, бросал на берег ноздреватую пену. Она спросила:

— Скажи, а чайки кричат перед смертью? Лебеди — не поют, а как чайки?

Гончар дрожащей рукой привлек ее к себе. Зардевшись, она шепнула:

— Ты... Ты любишь?

— Спрашиваешь, да? Эх, Надюша, зорька моя... Может, сгорел я душой. Ты-то, любишь?

У нее закружилась голова, и, не помня себя, она стала его целовать...

А теперь Надя задыхалась от слез. Она пришла в себя, когда за дверью услышала голос соседки.

— Костя-то, дома?

Утирая кончиком косынки лицо, Надя отозвалась:

— Одна я. Муж ушел на корабль.

— Телевизор барахлит, Костя обещал посмотреть, — сказала соседка. — Ну, ладно, потом...

Надя долго и неподвижно лежала в темной комнате. Чего только не передумала за это время, пыталась убедить себя в том, что Костя просто погорячился, что завтра, если придет к ней, будет совсем другим. Но ей не стало легче от этих мыслей; чувствовала, что сильно обидела мужа; ей вдруг стало стыдно и больно за себя. Она встала, подошла к столу. Темень во дворе хоть глаз выколи, моря не видно, только по ярким огонькам, горевшим на мачтах кораблей, угадывалась бухта. Там где-то стоит и «Бодрый». Костя небось уже вернулся на корабль и теперь спит. Он спит, а она ходит по комнате, и такая боль на душе, будто горит там что-то. И вдруг ее как током пронзила мысль: сын! Ведь из-за него они поссорились. Она мысленно повторила слова, которые он недавно сказал ей: «У меня был Каштанов. Матери сделали операцию, она все еще в больнице, а Олег наш у них...»

— Сынок мой у чужих людей, — прошептала она. — А бабушка? Вдруг ей станет плохо? Старенькая уже, сердце шалит...

Она почувствовала, как из глаз капнули слезы. Надо ехать за сыном. Надо... Она схватила чемодан, дорожную сумку и, себя не помня, стала собираться в дорогу. Укладывала вещи, а сама размышляла над тем, что скажет капитану судна? К нему она пойдет утром. Нет, сейчас, немедленно. Он, видно, спит, но она разбудит его. Федор Иванович не обидится, он поймет ее. От этих мыслей ей стало легче на душе, будто тяжелый груз сбросила с себя.

А теперь — в дорогу. Она тихо закрыла за собой дверь и шагнула в темноту.

А чайки все так же сонно кричали в заливе.

Это была тяжелая ночь в жизни Петра Грачева.

До боли в глазах всматривался он в густую, сыро-зябкую темноту, надеясь, что вот-вот на тропе появится Гончар. Часы уже пробили полночь, и корабль погрузился в сон, вокруг тишина, и только ветер все еще озорничал, порывами дул в лицо.

«Надо послать к нему мичмана», — решил Петр.

Он вошел в кубрик. Крылов спал. Он пошевелил его за плечо:

— Вставайте...

Крылов протер глаза, не понимая, чего от него хотят. Но когда Грачев сказал, что с берега не вернулся Гончар, схватил тельняшку и стал одеваться.

— Пулей туда лети, понял?

Петр вновь поднялся на верхнюю палубу. Луна выглянула из-за туч и серебристым светом облила причал, каменистый берег.

Звякнула дверь, и кто-то показался с горящей папиросой. Это Кесарев. Ему тоже, видно, не спалось.

— Я все о своих думаю, как они там?

— Приедут, ты уж крепись.

Он хорошо знал Наташу и поэтому был уверен, что она поймет свою ошибку и скоро вернется.

Кесарев сказал, что на днях видел Олю, ее сестру. Собирается ехать в отпуск. Так он сынку гостинец передал.

— А Наташе написал?

Кесарев загасил окурок.

— Зачем?

— Зря.

— Это почему же? — Кесарев уставился на Грачева.

— Любит она тебя, Сергей. Очень даже любит.

Кесарев ничего ему не ответил. Повернулся и зашагал в каюту.

Петр остался на палубе. Вскоре на причале появился Крылов.

— Гончара дома нет, — прерывисто дыша, доложил мичман. — Одна Надя.

— И что? — Петр почувствовал, как напряглись скулы.

— Она сказала, что на корабль Костя ушел. Было уже поздно. А где он, трудно сказать. — И Крылов развел руками.

Тяжелыми, неровными шагами Грачев ходил по мокрой палубе. Потом направился к каюте старпома. И вдруг... Что это? Кто-то бежал на корабль. Это был Скляров.

— Товарищ командир, за время моего дежурства... — начал было доклад Грачев, но тот, не выслушав его; приказал дать сигнал боевой тревоги.

— Срочный выход в море.

Грачев какую-то секунду растерянно держал руку у козырька фуражки. Скляров рассердился:

— Вы слышали? Боевая тревога!..

Прошли считанные минуты, и корабль ожил. Ожили боевые посты. Ожили ракетные установки. Радары чутко прощупывали небо.

Петр Грачев устало поднялся на мостик. Скляров разглядывал карту. Район, куда надлежало идти «Бодрому», отличался наличием большого количества подводных скал, мелких островов, и это, видимо, настораживало командира.

— Товарищ капитан второго ранга... — начал Грачев и запнулся.

— Слушаю, Петр Васильевич. Что, радиовахта открыта? Я знаю, у вас все хорошо! — Он выпрямился. — А вот я спать хочу. Да что вы такой растерянный?

— Товарищ командир, — вновь заговорил Грачев, — матрос Гончар не прибыл с берега...

— Что?! — воскликнул Скляров. Лицо его напряглось, нос заострился, а в глазах такая холодность, будто льдинки в них растаяли. В сердцах он бросил: — Ну и сюрприз! Спасибо, спасибо. — И сделал шаг к Грачеву: — Где матрос?

— Дома его нет...

Скляров вызвал на мостик старпома и приказал о ЧП доложить в штаб бригады.

— Скажите, что корабль выходит в море без одного матроса.

— Есть! — И Комаров нырнул вниз по трапу.

У Грачева заныло под ложечкой.

...Прозвучал сигнал: «По местам стоять, с якоря сниматься!»

Корабль все дальше уходил от причала.

13

Он вошел в каюту тихо, Грачев даже не слышал, как скрипнула дверь.

— Ну, здравствуй, Петр! — как-то торжественно сказал Савчук.

Грачев мигом вскочил с места, зачем-то схватил со стола фуражку. Лицо его расплылось в широкой и доброй улыбке.

— Вот так встреча! — воскликнул он и тут же засуетился, не зная, куда лучше посадить дорогого гостя, то ли к столу, ближе к себе, то ли в кресло, стоявшее в углу каюты. — Евгений Антонович, какими судьбами?

Савчук уселся, снял фуражку; в каюте сына своего боевого друга он чувствовал себя как дома.

— А ты, Петр, возмужал, — Евгений Антонович широкой мясистой ладонью провел по подбородку. — Зарос я, да! А что, если я у тебя побреюсь?

— Пожалуйста, у меня все под рукой...

Савчук брился и рассказывал Грачеву о том, что был у него дома в гостях, мать встретила его тепло; и картина ей понравилась и то, что ветеран приехал к ней в гости.

— Поседела твоя мать, Петр, а все думы у нее про тебя, — Савчук стал умываться. — Не радует ее то, что ты холостяк.

— Рано мне семьей обзаводиться, — сказал он с горькой усмешкой.

Однако Савчук возразил ему — моряку надо иметь семью, тогда и служить легче.

— Полюбил девушку — вот и женись, — Евгений Антонович не то сердито, не то с усмешкой скосил глаза. — Ты что думаешь, любовь можно планировать? Нет, брат, эта штука приходит к тебе без приглашения. Ты не затягивай...

— К осени женюсь, — улыбнулся Петр. — Это уж точно. Я вам, как отцу, открылся.

— Ира, да?

— Она... Вы же видели ее?

— Так, мельком, когда был у Серебрякова. — Он положил полотенце, взглянул на часы. — Извини, я пойду, в штабе меня ждет комбриг. Да, — спохватился Савчук, — кто такой Сергей Кесарев, мне его дали в помощники?

— Минер что надо...

— Ну, ну... — И Савчук толкнул дверь.

«Бодрый» резал кипящие пласты воды. Он то спускался в пучину так, что оголялись винты, то задирал нос кверху, и казалось, хотел встать на дыбы. Временами эта продольная килевая качка дополнялась бортовой, когда корабль бросало с борта на борт. Студеный ветер пронизывал до костей, и Савчук продрог. Стоявший рядом с ним Кесарев посоветовал ему спуститься в каюту, но Савчук возразил:

— Нет, я должен быть здесь. Мина новая, надо самому все проверить.

Корабль левым бортом черпнул воду, и брызги накрыли Кесарева. Тонкими змейками стекала с его капюшона вода.

— Ну и погодка! — воскликнул он. — Мне эта музыка по душе. А вам?

Савчук выпрямился. Его лицо было все в каплях воды, они падали с очков, бусинками повисали на бровях.

— Может, перекурим? — предложил он.

Они встали с подветренной стороны кормового мостика и закурили.

— А что у вас произошло? — прервал молчание Савчук.

— У кого и где?

— На корабле. И у вас лично. На учениях.

Кесарев сказал, что по вине его подчиненного корабль не выставил минное заграждение.

— Да, было дело. Хотел уйти с корабля. — Сергей вздохнул.

— Уйти с корабля легко, но от себя не убежишь, — задумчиво заметил Савчук. — Мне бы давно следовало уйти на отдых. Но не могу. А вы так легко все решаете.

— Чем же вас так притягивает море?

Савчук удивленно вскинул голову. Капли сорвались с бровей и горошинами покатились по щекам. Не знал Кесарев, что за плечами этого щуплого на вид человека, так не похожего на моряка, тридцать лет флотской службы.

— Многим удерживает, многим... — Савчук помолчал. — Корни мои тут глубоко ушли.

«А мои корни Скляров рубит», — грустно подумал Кесарев. Вслух сказал:

— Курсы у нас с командиром разошлись.

— Что не поделили? — усмехнулся Савчук.

— Тесно нам с ним на корабле...

На своем веку Савчук немало повидал людей и привык судить о них не по внешним признакам, что так ярко бросаются в глаза, а стремился понять суть человека. Кесарев ему сразу понравился своей деловитостью, вдумчивым отношением к делу. Савчук немало удивился, узнав о стремлении Склярова списать минера на берег.. Он чувствовал в этом какую-то неестественность: ведь Кесарев не первый год плавает, и не может он так просто расстаться с кораблем. Ему было очень важно разобраться во всем этом, лучше узнать людей, с которыми предстояло проводить испытания нового оружия. Капитан второго ранга, выслушав его, сказал:

— Порохом горит этот Кесарев. Я не удивлюсь, если он и с вами кипятиться будет. — И, глядя ему в глаза, доверительно добавил: — Капризный. На корабле с такими тяжело бывает. Потому-то и строг с ним. За это он зол на меня. А дело свое знает, не с первой миной встречается.

Сейчас Савчук как бы невзначай обронил:

— А командир у вас строгий...

— У нас без строгости нельзя, — отозвался Кесарев.

«А я думал, станет жаловаться на Склярова», — отметил про себя Савчук.

...В то утро не ладилось с прибором кратности, и Савчук никак не мог понять, в чем дело. А на соседнем корабле его ждали работники научно-исследовательского института.

— Проверяйте электросхему, — сказал он Кесареву, — я скоро вернусь.

Весь день он был с группой испытателей на корабле у капитана 2 ранга Ромашова, где устанавливалась аппаратура, вернулся к себе в каюту под вечер. Не успел снять пальто — пришел Кесарев. Он как-то неуклюже помялся, но когда услышал приглашение конструктора присесть в кресло, осмелел.

— Я на минутку, Евгений Антонович, — негромко сказал он. — Прибор кратности сработал.

— Да? — Савчук присел к столу. — В чем же была загвоздка?

— Один проводок отключился. Хотите, я вам покажу?..

После этого Савчук окончательно убедился, что Кесарев как раз и есть тот человек, который ему необходим.

— Пусть Кесарев будет при мне, — сказал он комбригу Серебрякову.

Тот согласился.

...Море по-прежнему пенилось, шумело, волны с грохотом набрасывались на корабль, заливая палубу и надстройки.

— В такую вот погоду в войну мы не раз ставили мины, — сказал Савчук. — Знаешь, сколько вражеских кораблей на них подорвалось? Семь. Да, семь...

Савчук нагнулся, проверил натяжение троса. Кесарев заметил, что на левой руке у конструктора нет указательного пальца. Савчук перехватил его взгляд, поднял руку:

— Это еще в войну. Мину крепили. Тросом отхватило... Тогда всем нам было до слез тяжело. Вот послушай...

...Подводная лодка капитан-лейтенанта Василия Грачева вышла на постановку мин. Район усиленно охранялся немецкими сторожевыми кораблями. Неожиданно по курсу вспыхнул белый огонь. Что это? Враг? Уйти на глубину? Белый огонь не гас, он перемещался вправо. Штурман доложил, что в нескольких милях — вражеский берег. Стало ясно, почему патрульный корабль так смело несет огонь на мачте. Огонь долго еще мерцал в кромешной тьме. Наконец исчез. Кажется, их заметили... Лодка вошла в узкий, как рукав, фиорд, и в эту минуту, в балластной цистерне сорвало с креплений мину. Надо было вскрывать лаз, иначе взрыв неминуем. Лодка, замедлив ход, подошла к скале, на ее фоне корабля не было видно, и Савчук забрался в цистерну, напоминающую собой продолговатую железную бочку. Мины удерживались тонкими стальными тросами, один из них лопнул, и надо было его срастить. Савчук лег на спину и обеими руками начал плести тонкие стальные нити. Он уже кончил работу, когда лодку сильно качнуло, мина сорвалась с места, и в то же мгновение он ощутил в руке резкую боль. Тонкий стальной канатик, как бритвой, отсек ему палец. Брызнула кровь, у Савчука от боли помутилось в голове. Он понял, что теперь ему не срастить трос, надо разоружить мину, Тяжелой больной рукой он зажал ее, а другой стал вынимать запал. Спустился в отсек весь в крови и совсем ослабевший. К исходу ночи лодка выставила мины, блокировав выход из фиорда.

— Да, такое не забывается, — выслушав его, сказал Кесарев.

...Корабль наконец вышел в район полигона. У островка, что рваным клочком земли чернел над водой, покачивалось на волнах вспомогательное судно «Витязь». На нем находился старший инженер группы. Скляров, разглядывая судно в бинокль, сказал:

— А я боялся, что оно спрячется где-то в шхерах.

На мачте «Витязя» замигал белый огонек. Капитан судна сообщал, что заболел радист, и просил командира «Бодрого» прислать замену.

— Кого пошлете?

— Гончара нет, придется мичману идти.

— Поторапливайтесь...

Крылов на катере отправился на судно.

Грачев все еще не мог успокоиться, он не переставал думать о Гончаре. К нему подошел Савчук.

— Что зажурился?

Петр сказал с горькой усмешкой:

— Гончар, мой радист, где-то на берегу остался. Опоздал из увольнения...

— Я в своей службе ни разу не опоздал на лодку, — задумчиво сказал Савчук.

Корабль бежал к острову. Тучи низко нависли над водой, и она потеряла свою голубизну, была черной, как разбавленная тушь. Ветер срывал с волн белые пенистые гребешки и швырял их на палубу. Савчук заглянул в рубку штурмана, спросил, какой грунт в заданном районе.

Лысенков оторвался от карты.

— Густой и вязкий.

— Плохо, — сказал Савчук. Он еще не забыл случая, когда несколько лет назад на Черном море мина не всплыла на заданную глубину, ее засосал ил. — А где тут поблизости песок?

Лысенков, бросив беглый взгляд на карту, сказал, что примерно в десяти милях от точки постановки мины.

Савчук попросил Склярова изменить курс. Тот в раздумье прошелся по мостику. У новой мины большой радиус действия, и это небезопасно. А вдруг южнее острова на глубинах находятся подводные лодки? К тому же в районе рыбачат два сейнера.

— Не могу, Евгений Антонович, — развел Скляров руками. — По инструкции я обязан доложить.

— Павел Сергеевич, ведь инструкция не заменит нам собственных мыслей? — усмехнулся Савчук.

Скляров решил все же запросить штаб. Включил радиомикрофон и уже через минуту докладывал командующему просьбу Савчука. Адмирал одобрил его действия. «План испытания утвержден главкомом, и я не имею права его менять, — послышалось в трубке. — Но если конструктор настаивает, можно дать запрос».

Савчук сердито свел брови, на которых серебрились крохотные бусинки воды.

— Нет уж, времени терять не будем. Поставим мину с устройством против ила...

— Штурман, наше место?

Скляров напряг слух, потому что на мостике в сигнальных снастях завывал ветер. Корабль шел полным ходом, по обоим бортам белой пеной закипала вода.

В дверях рубки мелькнула белобрысая голова Лысенкова.

— Корабль в пятистах метрах от точки постановки! — выкрикнул он.

Савчук подумал о том, что пора запросить «Гордый», готова ли к работе система телезаписи с регистрирующими приборами. Он попросил Грачева дать ему связь — неподалеку от рулевого был оборудован переносный радиопост. Петр подал конструктору микрофон, включил рацию. Зажглась красная сигнальная лампочка, и Савчук начал передачу. В ответ в трубке заклокотало:

— «Дельфин», я «Кальмар», слышу вас хорошо. Прием.

— «Кальмар», я «Дельфин», где там «Второй», пригласите его на связь. Да, жду. Что? — У Савчука под глазами появились паутинки морщин, и весь он напрягся. — Ах, это вы, Гриша! Слышу прекрасно. Как там у вас? Все хорошо? Ну-ну... Во время эксперимента проследите за приборами. Делать ли записи? А как же, обязательно! Снимать показания с каждого прибора, слышите — с каждого! Нет, нет, я уверен, что мина сработает, но так надо...

Скляров с неподдельным интересом наблюдал за Савчуком и не мог не заметить, с какой строгостью относился конструктор к себе, проявлял завидное упрямство, жестоко требовал в точности делать все так, как предписывалось; и всякое, даже малейшее отклонение от заданной программы заставляло его волноваться. Но он умел держать себя, не терялся, и даже голос оставался прежним — спокойным и решительным; он верил в свое детище — мину, и эту уверенность старался передать другим. И сейчас, во время разговора со «Вторым», в душе Склярова шевельнулось чувство зависти, но скоро на смену ему пришло страстное желание помочь этому человеку, который, как говорил на днях морякам замполит Леденев, дважды был на волосок от смерти...

«Чур, Пашка, ты начинаешь завидовать Савчуку, — сказал себе Скляров. — А это грешно. Ты, Пашка, своей славы добейся, вот как добился Ромашов. Пусть она хоть и не будет громкой, но своя!»

— Что вы сказали, Гриша? — все еще говорил по микрофону конструктор. — Так, так, понимаю. Шумит, да? Нет, он, видно, шумит. Я всех приглашаю на «Бодрый», да, да и Ромашова. Ах не пойдет. Ну, это он зря. — Савчук, прикрыв ладонью микрофон, обернулся к Склярову: — Павел Сергеевич, Ромашов не хочет ближе к нам подходить, дескать, волна крутая, ветер и прочее. Я ведь не начну испытания, пока не соберу здесь людей, не поговорю с ними.

«Волна-то крутая, но корабли друг от друга находятся далеко, — подумал Скляров. — Хотя риск тут, разумеется, есть». Он взял из рук конструктора микрофон и пригласил на связь Ромашова. Пользуясь правом старшего на испытаниях, Скляров велел «Гордому» изменить курс.

— Вам и «Второму» надлежит быть здесь, — заключил капитан 2 ранта.

Сухо щелкнул переключатель, и в трубке прозвучал голос Ромашова. Командир «Гордого» спрашивал, нельзя ли вместо него послать старпома. Погода портится, и он боится, как бы не снесло корабль на мель. Тут места для плавания опасные...

— Как вы? — Скляров взглянул на Савчука.

Тот вновь повторил, что личное присутствие Ромашова необходимо. Ведь «Гордый» будет выполнять большой объем работ, и весьма важно, чтобы командир корабля знал в деталях, как и что ему надлежит делать.

Скляров включил микрофон и коротко изрек:

— Вам надо быть, это просьба конструктора. Как поняли? Прием.

— Вас понял, буду, — отозвался Ромашов.

Потом связь с «Витязем». Капитан судна четко ответил:

— Есть, буду!

Савчук поинтересовался, кто на «Витязе» капитаном. Раньше там был Игорь Васильевич Камышев, с которым конструктор познакомился лет пять назад. Познакомился в океане, когда там проходили маневры кораблей.

— Опытный мореход, — добавил Савчук.

Скляров сказал, что Камышева еще в январе перевели на новейшее вспомогательное судно, а «Витязя» он сдал Егору Ермакову.

— Погодите, так это же сын героя-подводника! — воскликнул Савчук. — Я знал его отца, штурмана, он служил в дивизионе Магомеда Гаджиева, не так ли?

— Он, — ответил Скляров. — И весь в отца — и характером, и хваткой. Я был у него на свадьбе. С Дона у него жена. Близнецов родила...

— Дети — это хорошо. Это большое счастье, — задумчиво сказал Савчук.

У него самого не было детей. Впрочем, не так... У него же есть Катя. Милая его Катя, как звездочка на небе... Он души в ней не чаял, и не было дня, чтобы не вспомнил о ней; чем объяснить, он не знал — то ли отцовским чувством, которое не так легко ему скрыть, то ли жалостью (Катя два года назад сломала себе ногу, перенесла сложную операцию), то ли боязнью, что скоро выйдет она замуж. Всю душевную щедрость, не колеблясь, отдавал ей...

— От борта «Гордого» отошел командирский катер! — раздался зычный голос вахтенного сигнальщика, и Савчук оторвался от воспоминаний.

Теперь он стал размышлять о том, как проведет инструктаж командиров кораблей. С испытаниями надо спешить. С утра он надеялся, что к началу эксперимента море поутихнет, но как сообщили синоптики, ветер набирает силу и к ночи достигнет двадцати метров в секунду.

— И мне быть на инструктаже? — спросил его Скляров, когда катер с «Гордого», попутно взяв на «Витязе» капитана, устремился к «Бодрому».

— Разумеется, Павел Сергеевич. — Савчук вынул из кармана платок и вытер брызги. — Вы тут флагман, моя правая рука, так что командуйте...

На борт «Бодрого» наконец поднялись участники испытаний нового оружия. Капитан судна Ермаков, полный, с очень выразительными глазами и добродушно-смешливым лицом, с бакенбардами, одернув куртку, на которой блестели капли воды, бодро поприветствовал Савчука и Склярова.

— «Витязь» готов к работе, — сказал он и тут же, достав из кармана трубку, начал набивать ее табаком. — А за радиста вам, Павел Сергеевич, благодарствую. Парень, видать, орел, не зря и фамилия у него под характер — Крылов. Мигом все сделал в рубке, и теперь у меня с вами прямая связь. — Он вдруг засмеялся: — Мои сыновья-то сегодня именинники. По пять лет им. Только сейчас передал в базу поздравления...

Капитан 2 ранга Ромашов стоял рядом и нетерпеливо ожидал, когда Скляров закончит разговор с капитаном судна и поглядит в его сторону. Но тот, казалось, не замечал командира «Гордого», и лишь когда Ромашов шагнул к нему ближе, обернулся.

— Рад видеть тебя, Борис! — Ромашов протянул Склярову руку и, сдерживая улыбку, совсем некстати добавил, что погода вконец испортилась, а у старпома опыта еще маловато.

Скляров тепло пожал ему руку.

— Борис, мы ведь не на прогулку сюда пришли, и уж коль я назначен старшим, прошу мои распоряжения выполнять.

— Ого, да ты как тот комбриг, а? — улыбнулся Ромашов. — Гляди, еще и арест мне объявишь!

В кают-компании Савчук разложил на столе бумаги и, поднявшись, заговорил:

— Товарищи, позвольте мне кое-что сказать вам перед началом испытаний...

Ромашов слушал его с каким-то внутренним протестом, его все еще сердило, что «Гордому» в связи с испытаниями был отменен поход в Атлантику, где он бывал уже не раз и где, по его выражению, «романтика слезу выжимает, а циклон холодит душу». Когда Савчук умолк, он спросил о мине: стоит ли она того, чтобы дать ей жизнь?

— Кратко можно...

И Савчук рассказал, что в новой мине заложено мощное взрывчатое вещество, она способна поражать крупные корабли. Характерно, что мина имеет те же параметры, что и обычная торпеда, поэтому ее могут выставлять и подводные лодки. Чувствительность неконтактного взрывателя можно увеличить в несколько раз. Точную цифру он не назовет, ибо в каждом конкретном случае она может быть различной.

Савчук спросил, все ли ясно, и, не услышав вопросов, коротко заключил:

— Тогда — за дело!..

Корабли заняли свои места.

...«Бодрый» подходил к заданной точке. Откуда-то появились чайки, они парили над кораблем и неугомонно кричали.

— Курс? — запросил командир вахтенного офицера.

— Сто пять градусов!

— Так держать!..

В следующую минуту прозвучала боевая тревога. А за ней — команда: корабль к постановке мин изготовить...

«Бодрый» лег на боевой курс.

С этой поры Склярова было не узнать. Лицо у него стало какое-то холодное и неприступное. Он то и дело подходил к штурману, смотрел на карту. Лысенков вопросов ему не задавал, он знал привычку командира: в самые ответственные моменты тот лично следил за курсом корабля.

— Возьмите семь градусов влево, а то с зюйда у острова — банки, — сказал он штурману. — Глубины там большие, но камни...

Вахта донесла, что «Гордый» застопорил ход у островка. Скляров чертыхнулся: мудрит что-то Ромашов. Он включил микрофон, переносной радиостанции и сердито запросил:

— Борис, ты что выжидаешь? Не отставай от судна...

— Выдерживаю дистанцию, — отозвался Ромашов.

«Все осторожничает, а где так идет напролом», — усмехнулся Скляров. Он сказал Ромашову, чтобы подтянулся ближе, а то ведь «Бодрый» изменил курс.

— Понял тебя, Паша...

«Ишь ты, теперь я для него Паша. Нет уж, меня этим не возьмешь. Будешь все делать так, как велю. Я тут старший».

— Товарищ командир, — крикнул штурман, — мы в заданной точке!

Скляров коротко бросил в микрофон:

— Начать постановку!..

Кесарев и Черняк подкатили тележку по узким рельсам к самой корме и столкнули мину за борт. Вода за кормой вспенилась. Мина встала на заданной глубине.

«Для начала недурно», — отметил про себя Савчук и вместе с другими специалистами поднялся на ходовой мостик. Он ждал, когда всплывет сигнальный буй.

— Долго ждать? — спросил его Скляров.

— Скоро появится, — весело ответил конструктор.

Корабль скатился немного в сторону, и капитан 2 ранга приказал рулевому взять правее на три градуса.

Ветер дул с прежней силой. Желто-бурые волны лизали корабль, гулко били в его борта. Небо, казалось, опустилось к самой воде, оно дышало ледяным холодом. Но вот сквозь тучи проклюнулось белое солнце, и все вокруг посветлело. Море заискрилось, заголубело. Но ничего этого Савчук не замечал. Он будто врос в палубу, перед глазами плясал, переливался янтарными бусинками клочок воды, где вот-вот должен был появиться буек. Лохматая волна вдруг с шипящим треском ударила в надстройку, хвостом задела Савчука, и брызги попали на очки. Он снял их, протер платком и снова устремил свой взгляд на воду. Но буйка не было.

«Может, зацепился за лапу якоря?» — мелькнула мысль, но тут же исчезла.

Скляров, уже давно заметивший, как волнуется конструктор, будто невзначай обронил:

— Куда он денется? Всплывет!..

— Да, конечно, куда он денется... — машинально отозвался Савчук. Чего он боялся, так это неточности в конструкции какого-то узла оружия.

Помощник конструктора инженер-капитан 2 ранга, кандидат наук, то и дело поглядывал на Савчука, порываясь что-то сказать, но не решался. Наконец он промолвил:

— Может, не сработало реле?

— Сомневаюсь, Альберт Гаврилович, — сказал ему Савчук.

— Тогда пусть «Гордый» еще пройдет над миной.

— Нет, ни в коем случае, Альберт Гаврилович. И вообще, давайте помолчим...

Савчук пристально вглядывался в пенистую воду. Во время испытаний у него случались неувязки, но он всегда верил в сделанное им оружие. Эта вера не покидала его и сейчас. Ну, а если буек не всплывет, что тогда? Тогда водолазы спустятся на глубину, подрежут минреп, и мина всплывет. Они умеют это делать, водолазы. На эту операцию у них уйдет не больше часа.

Новую мину Савчук вынашивал долго и мучительно. И когда она была готова в чертежах и он представил ее главному конструктору, тот не сразу, а спустя неделю-две вызвал его и сказал: «Вы знаете, идея этой вашей мины просто захватывающа. Но какой она будет на деле? Тут много вопросов возникает. Наверно, и для вас тоже. Что ж, дерзайте...»

Сколько времени прошло с тех пор? Не так уж много, потому что Савчук только и жил своей миной. И вот теперь начались ее испытания. Перед отъездом на Север, главком Военно-Морского Флота беседовал с Савчуком, интересовался, как идут дела и не нужна ли его помощь. Заканчивая разговор, сказал:

— Флот ждет ваше оружие, Евгений Антонович!

Флот ждет, а у него вот заминка...

Савчук положил руку на леер мостика и почувствовал, как знобко дрожит корабль под ударами волн. Небо снова налилось чернотой, и только на западе, куда в бездну сваливалось солнце, оно было чистым, светло-голубым, словно только-только нарисованное кистью художника. Но Савчук будто забыл о море, забыл о ветре, который обжигал лицо. Его мучила одна мысль: что с миной, где буек и почему он не всплывет?

Скляров предложил развернуть корабль, тщательно осмотреть место: может, трос запутался? Но Савчук потер озябшие ладони, сердито отозвался:

— Спасибо за сочувствие, Павел Сергеевич, но пойми, оно сейчас действует мне на нервы. Подождем еще. Мало ли что. — «Буек не мог потеряться, он должен всплыть! — думал Савчук. — Должен...»

Но буек не всплывал. И это был первый признак, что в мине что-то не сработало. Противный холодок добрался до сердца и сжал его болезненный комок.

— Что ж, придется менять курс...

А про себя с ожесточением подумал: «Только не раскиснуть, не поддаться растерянности, как сейчас. И Скляров это хорошо видит, но молчит. Бережет мое самолюбие. Сам-то он молодцом, знает, что мина не пустяк. Она сложный электронный механизм, где все взаимосвязано. Затерялся буек — ну и черт с ним. Не затерялась бы мина. А она там, на глубине, висит на стальном тросике и просит слова. Нужно заставить ее заговорить...»

Корабль между тем развернулся, взрыхлив носом пласты иссиня-темной воды. Они с уханьем ударили о борт, и брызги окатили стоявших на палубе людей ледяным душем.

С борта «Гордого» засигналили: «Сколько мне стоять еще? Прошу сообщить: где мина?»

— Что ответить Ромашову? — спросил Скляров.

— А ничего, молчать... Уметь ждать — это важная командирская черта.

Едва на «Гордый» отстучали семафор, как вдруг в грохоте моря раздался тревожно-радостный голос матроса Белого:

— Справа, курсовой пятьдесят, вижу буек!

Савчук так и впился глазами в воду.

— Где, где буек? А-а-а, вижу, вижу, вот он, миленький! Ишь, скиталец, выскочил все-таки наверх!

— Ух, — радостно выдохнул Скляров. — Прямо гора с плеч. По-моему, самый раз побаловаться чайком. А то, вижу, озябли...

— Я-то? — Савчук неловко потрогал себя за посиневший нос. — И вправду озяб. Только даже не заметил. Видать, терпеливый я. А скажи, Павел, веришь в мое оружие?

— А то как же? — удивился Скляров. — Оно, ваше оружие, уже стало нашим. — Капитан второго ранга окликнул вахтенного рулевого: — Право руля! Еще, еще... Так держать!..

Корабль прошел неподалеку от красного буйка. Тот качался на воде, всем своим видом кричал: «Подо мной мина!» Савчука, однако, все еще мучило, почему буек застрял на глубине. Если раньше винил лапу якоря или реле времени, то теперь понял одно: при подготовке мины что-то упущено. Савчук взял журнал и, усевшись на стул-вертушку рядом со штурманом, стал читать записи.

«Ах вот в чем дело! — едва не воскликнул он вслух. — Время...»

Савчук подозвал к себе инженер-капитана второго ранга и не без раздражения спросил:

— Альберт Гаврилович, какое время вы установили на приборе в мине?

Тот настороженно пояснил:

— Сорок минут.

— Сорок, да? — Савчук уставился на своего помощника. — Там сорок, а здесь тридцать, а?

Альберт Гаврилович схватил журнал. У него дернулись губы, и весь он порозовел.

— Вот дьявол, как же это я, а? Десять минут... Вы уж извините... Десять минут...

— Да, десять, — вздохнул Савчук. — Этого времени хватит, чтобы поседеть, поломать себе жизнь, даже погибнуть... — сухо добавил он.

По сигналу Склярова капитан 2 ранга Ромашов поставил свой корабль на якорь. С борта спустили шлюпку, и она подошла к буйку. Помощник Савчука из конструкторского бюро, руководивший работами на «Гордом», взял в руки концы провода от буйка, подключенных к мине. Там была установлена телеметрическая система записи. Предполагалось, что, когда «Бодрый» появится в зоне действия мины, прибор выдаст импульс на аппаратуру, и произойдет взрыв. Конечно, совсем слабый, для корабля безопасный.

— Мне важно знать, как сработает схема, — пояснил Савчук Склярову. — У мины ведь сверхчуткий прибор...

Скляров слушал конструктора, ничуть не удивляясь тому, как близко принимал он все к сердцу. За эти дни капитан второго ранга ближе узнал Савчука и видел, что малейшая заминка заставляла его переживать, волноваться, и тогда Скляров сочувствовал ему, старался хоть чем-то помочь. «Мой отец всю жизнь прожил в селе и до глубокой старости трудился в колхозе, — говорил он как-то Склярову. — Хлебное поле он называл полем жизни, не раз повторял, что от человека идет добро по земле. Вот от нас, например, от старпома Комарова, от меня... У меня тоже есть свое хлебное поле, только синее оно по утрам да зыбкое».

И сейчас, глядя на Савчука, Скляров думал: «В нем, видно, глубоко проросло отцовское зерно. У всех нас есть что-то отцовское...»

— Товарищ командир, — послышался голос Власа Котапова, который находился в посту радиометристов, — в тридцати милях отсюда, севернее мыса Светлячок, — появилось судно.

— Какое?

— Сейнер. Видно, в базу идет.

Услышав этот разговор, Савчук зевнул:

— Пусть идет себе, оно от нас далеко в стороне. К тому же сегодня взрывать мину не будем.

Скляров, однако, возразил ему, мол, судно появилось в закрытом для плавания районе, и он обязан поднять соответствующий сигнал.

— Может быть, — буркнул Савчук, все чаще посматривая в сторону шлюпки.

Помощник очень долго возился у мины, и Савчук озабоченно спросил:

— Неувязка?

— Да, ваш коллега замешкался, — заметил Скляров.

Наконец шлюпка отошла от буйка. А вскоре с «Гордого» сообщили, что аппаратура подключена, настройка сделана.

— Ну, Павел Сергеевич, начинается самое главное, — сказал Савчук.

Корабль лег на новый курс. Мина находилась где-то в пучине, и над ней колыхался буек. «Бодрый» пройдет неподалеку от мины, и этого достаточно, чтобы сработал запал.

— Павел Сергеевич, увеличьте ход до среднего, — попросил Савчук Склярова.

Все ближе буек. Савчук застыл, глядя в одну точку. От ветра стали слезиться глаза. Сработает или не сработает? Должна сработать! Должна!.. Савчук передал на обеспечивающий корабль, чтобы наблюдали за приборами. «Мне нужна вся запись! Через пять минут мы будем в зоне действия неконтактного взрывателя...»

Штурман доложил, что зона рядом. Скляров взял в руки черную кругляшку микрофона.

— Товсь!

Корабль вошел в зону, и командир резко скомандовал:

— Ноль!..

Савчук мысленно представил себе, как по мере приближения корабля к мине в ней происходит нарастание сигнала до максимума, когда должны замкнуться контакты и произойдет локальный взрыв. Только бы не заело. На мостике все притихли. Савчук, казалось, не дышал, он вытянул шею и напряженно ждал. А зона все ближе. Сто... пятьдесят... тридцать метров... И вдруг на поверхности моря взметнулся белый пузырь. Корабль слегка закачало.

Савчук снял очки и, хитровато сощурив глаза на Склярова, довольно сказал:

— Ну, вот и все, Павел Сергеевич. Теперь возьмемся за другие узлы мины. Дайте-ка закурить...

Скляров протянул ему сигареты. Савчук взял одну, прикурил. На мостике было свежо — дул норд, море приняло черную окраску, но Савчук был весел.

— У меня душа поет, — признался Савчук. — И вовсе не потому, что наконец после долгих дней похода возвращаемся в базу. Я могу месяцами скитаться в море, во мне выработалась привычка. Душа поет оттого, что сделано начало, хотя, конечно, с миной еще придется повозиться. А что вы скажете?

По обветренным губам Склярова скользнула усмешка, Савчук даже насторожился, боясь, что командир «Бодрого» станет возражать.

— Ваше оружие, Евгений Антонович, безусловно, заинтересовало меня, как бывшего минера, — капитан 2 ранга взялся за околыш фуражки, боясь, что порывом ветра ее сорвет с головы. — Но ваш приезд в разгар учений... — Скляров вздохнул. — Скажу вам честно, ваш приезд выбил меня из колеи. Тут, если хотите знать, не амбиция, нет, по натуре я человек исполнительный. Но «Бодрый» корабль боевой, и решать ему задачи куда посложнее, чем то, что мы сейчас делаем.

— А вы человек прямой, мне это нравится, — засмеялся Савчук. Он глотнул дым, но поперхнулся и закашлял, лицо покраснело. — Кажется, я много сегодня курю. Так вот насчет прямоты... Мне это нравится. И уж коль зашел разговор, скажу вам честно — не я просил выделить ваш корабль для проведения испытаний. Нет, не я, голубчик. Ваш комфлота предложил.

У Склярова лицо напряглось.

— Комфлота? — настороженно спросил он.

— Ага, — Савчук загасил сигарету. — А я имел в виду другого командира...

— Кого? — Скляров смотрел на конструктора не мигая, словно боялся, что тот не скажет. Все эти дни, как только Савчук прибыл на корабль, Скляров ходил удрученный; в душе он завидовал Ромашову, его «Гордый» уже трижды побывал в Атлантике; в прошлом году на корабле был главком, тогда артиллеристы поразили воздушную цель первой ракетой. А когда в штабе флота в беседе с командирами кораблей главком отметил слаженность экипажа в море, Скляров тогда не без зависти подумал: «Эх и повезло Ромашову!»

Савчук все еще молчал, видимо, размышлял о том, как ему быть, что ответить.

— Так какого командира вы имели в виду? — вновь спросил Скляров.

— Ромашова... — На лице Склярова застыла улыбка. — Точнее, не я, а он просил меня об этом...

— Что-что? — Скляров качнул головой. — Наверное, вы напутали. Ромашов все время рвется в океан, а вы хотите, чтоб его «Гордый» ходил где-то у своих берегов. Я, конечно, люблю шутки, но в данной ситуации... — Он замялся, неловко пожал плечами. — Нет, я в это не верю.

— Павел Сергеевич, я что, красна девица, чтобы всякими загадками тебя развлекать? — В голосе Савчука прозвучала обида. — Давай доверять друг другу. А если нет, то я на «Бодром» человек лишний.

«Еще пожалуется адмиралу Журавлеву и мне будет фитиль», — подумал Скляров, а вслух он заговорил о том, что верит каждому слову Савчука; ему только неясно, почему Ромашов просил за свой корабль.

— Не догадываетесь? — Савчук наклонил набок голову, пряча лицо от ветра.

— Почему же?

— Эх вы, Павел Сергеевич! — Савчук положил свою руку ему на плечо. — Акт об испытаниях нового оружия будет подписывать также и командир корабля, на котором проводились работы. Разве ему не почетно поставить в документе свою подпись? Вот оно что, голубчик. Ромашов соображает, что к чему, хочет нажить себе своего рода капитал...

«На него это похоже», — подумал Скляров. А конструктору сказал:

— Я, кажется, наговорил вам лишнего, извините, Евгений Антонович.

— Не беда, — махнул тот рукой. — Я все понимаю и хочу одного, чтобы работа у нас проходила дружно. Мы ведь с вами служим одному флоту, не так ли?

На мостик поднялся Кесарев. Увидев командира, он смутился, шагнул было назад к трапу, но его остановил Савчук.

— Вы ко мне?

— Да. — В голосе Кесарева почувствовалась сдержанность.

— Что, электросхему проверили?

— Проверил.

— Ну и как?

— Я бы хотел пригласить вас в свою каюту. Есть одно предложение...

«Тоже мне — конструктор», — с неприязнью подумал Скляров о минере. Он все еще не мог забыть случай с постановкой мин. — Минут через пять я спущусь к вам, — сказал Савчук; а когда Кесарев загромыхал сапогами по железному трапу, он взглянул на Склярова.

— Толковый у вас командир минно-торпедной боевой части, — Савчук застегнул пуговицы на плаще. — С полуслова меня понимает. Кажется, мне повезло. Вы не находите?

— У меня все люди толковые, — уклончиво ответил Скляров. — О Кесареве могу добавить еще то, что человек он рисковый. И очень смелый...

Оставшись на ходовом мостике, Скляров повеселел: командующий флотом рекомендовал его корабль главкому. Что ж, это большая честь, и надо ее оправдать.

«Соберу офицеров и еще раз все обговорим, — решил он. — Тут важно каждому действовать как в настоящем бою... Ну, а Кесарев — с ним будет особый разговор. Ему бы с Наташей помириться».

14

Корабль лег курсом на норд.

Скляров решил возвращаться в базу мимо скалистых островов, где плавание хотя и сопряжено с большими трудностями, но зато это кратчайший путь. Штурман, всегда в точности выполнявший команды, на этот раз не смолчал, заметил командиру: «Не лучше ли идти старым, проверенным курсом?» Но Скляров не изменил своего решения: он стремился учить людей действиям в сложных условиях.

«К вечеру будем в базе», — подумал Скляров. Неподалеку от него стоял старпом. Он порывался о чем-то спросить командира, но все не решался.

— Роберт Баянович, вас что-то мучит?

Старпом поднял на командира глаза и голосом, в котором угадывалась грусть, сказал:

— Есть немножко... — И посерьезнел: — Когда со мной решат?

Скляров дужкой свел брови, гулко прошелся по мостику. О людях корабля он заботился, когда надо, выдвигал их на повышение, однако не любил, если кто-либо напоминал о себе. О старпоме он тоже не забыл; но не хотелось ему говорить с ним здесь, на ходовом мостике, когда думаешь совершенно о другом. И спокойно, чтобы не задеть самолюбие старпома, Скляров сказал:

— Потерпи, Роберт Баянович. Придем в базу — и все прояснится.

— Неопределенность какая-то, — робко отозвался Комаров. Месяц назад он собрался в отпуск. Но за день до отъезда его вызвали в штаб флота, и начальник отдела кадров сказал, что отпуск надо отложить.

— Я могу знать, почему?

— Разумеется. — Капитан 1 ранга раскрыл лежавшее перед ним личное дело Комарова, полистал его, потом сказал: — Вы рекомендованы на должность командира корабля, с вами будет беседовать командующий. Но он сейчас в океане, и придется подождать.

...Командующий давно вернулся с океана на подводном атомоходе, а Комарова все не вызывали. И только перед самым выходом на испытания Склярову стало известно, что день приема командующим пока отложен.

— Надолго? — поинтересовался старпом.

Скляров пожал плечами.

— На флот поступил новый ракетоносец, и командующий вот уже неделю на нем. Так что потерпите, Роберт! Баянович.

«Вот оно в чем дело! — На душе у Комарова полегчало. — Придется Стэлле ехать одной. Вернемся с моря, я провожу ее». А вслух он спросил:

— Если я уйду, кого возьмете старпомом?

— У вас есть предложение?

— Влас Котапов, — сказал Комаров. — Весьма подходящая кандидатура.

Скляров нахмурился, немного подумал и тихо обронил:

— Надо все взвесить.

...Старпом ушел куда-то на боевые посты, а Скляров, проводив взглядом его сутулую фигуру, твердо решил завтра с утра сходить к комбригу и поговорить насчет Комарова. Пора ему быть командиром, пора. На Севере служит давно, особенности морского театра знает отлично. Не раз, бывало, обстановка в районе плавания осложнялась, но старпом быстро анализировал поступающую информацию, точно предвидел маневр «противника», отдавал необходимые команды, и корабль безошибочно настигал подводную лодку. Промаха Комаров не допускал, и это лучше всего характеризовало его как офицера-тактика. Весной, когда Скляров был в отпуске, Комаров успешно выполнил боевую задачу. Главком там же, в океане, объявил ему благодарность. Скляров проанализировал действия Комарова в том тяжелом поединке с подводным «противником» и пришел к выводу, что у него, Склярова, пожалуй, такой атаки еще не было. Чем она характерна?

Показался мыс Звездный. В этом районе немало мелководных мест. Скляров взглянул на прокладку. Лысенков, заметив его настороженность, сказал:

— Ошибки в курсе нет, дважды проверил...

— Так, так. — Скляров нагнулся к карте. — Да, все точно. А вот видите голубой клочок моря? От этого района мы примерно в ста милях. Так вот там сейчас проходят учения. Действуют лодки и корабли противолодочной обороны. Возьмите севернее градусов на десять.

В динамике послышался голос акустика. Эхо... Контакт с лодкой.

— Проверить еще раз, — распорядился Скляров.

Но мичман вновь подтвердил, что слышит шумы винтов подводной лодки.

Корабль сделал поворот, прибавил ход. Скляров подумал: если лодка тоже изменит курс, значит, она будет стремился атаковать «Бодрый». И точно — лодка под гигантской толщей воды начала маневрировать. Она изменила пеленг и теперь старалась занять выгодную для себя позицию.

Боевая тревога заставила людей мигом занять свои места на боевых постах. «Что за лодка?» — не раз задавал себе вопрос Скляров. У мыса Звездный, как правило, наши лодки не ходили. Но сейчас на Севере шли учения, и, возможно, какая забрела в эти места. Скляров решил донести о лодке в штаб. Но сделать это не успел — радисты корабля приняли радиограмму.

— Подписал лично командующий, — сказал Грачев, отдавая командиру голубой листок бумаги.

Скляров пробежал текст глазами. Штаб сообщал, что в районе мыса Звездного воздушный разведчик обнаружил подводную лодку «противника». Самолет выбросил радиобуи, чтобы атаковать ее торпедами. Но субмарина, применив сложный маневр, уклонилась и обошла буи. Командиру «Бодрого» следовало немедленно начать ее поиск, выставить мины.

Скляров свернул листок.

— Встреча с берегом откладывается, оркестр может отдыхать, — шутя сказал он. — Вот прочтите...

— Это нас решили проверить, не будет ли повторной осечки с постановкой мин, — высказал предположение старпом.

— Может быть...

Акустик доложил, что лодка ускорила ход и уклоняется к мысу. Но Скляров знал, что в этом районе глубины небольшие и командир лодки не станет рисковать. К тому же тут встречаются плавающие мины.

— Вы слышали о гибели западногерманского судна «Мармара»? — спросил Скляров Савчука, который хотя и устал, но с мостика так и не сошел. Ему даже чай принесли сюда. — В этих местах оно наскочило на блуждающую мину. А «Гордый» месяц назад уничтожил мину у Фарерских островов.

— А что тут удивительного? — усмехнулся Савчук. — Вы знаете, сколько мин было выставлено в морях и океанах в годы второй мировой войны? Не напрягайте память. Семьсот тысяч! Часть их сработала, многие были вытралены, обезврежены, но третья их часть все еще блуждает в морях и океанах. И уж если зашла речь о минах, то открою вам маленький секрет. Помните, как Кесарева посылали в бухту Заозерную на судно, которое на якоре подняло немецкую мину?

— Ну?

— С хитрым, закрутом немцы сделали секрет мины. Но Кесарев — это же человек с умнейшей головой. Он и тут все разгадал. Правда, умаялся сверх всяких сил. От волнения, как он мне сам признался, чуть не уронил запал. Вот как.

«А мне Кесарев ничего не сказал, — подумал Скляров. — Сделал, мол, — и все. А ведь жизнью рисковал...»

По правому борту прошел сейнер, и в эту минуту акустик потерял с лодкой контакт.

— Как? Почему? — повысив голос, запросил Скляров.

Ему ответил Влас Котапов — лодка ушла под прикрытие сейнера. Шумы от ее винтов слились с шумами от винтов сейнера, и трудно было что-либо разобрать. Котапов просил командира идти следом за сейнером, но Скляров выдал акустикам другой сектор поиска — севернее мыса. Там камни, и «противник» может этим воспользоваться.

Но, к огорчению Склярова, лодки там не оказалось. Где же она, и та ли это лодка, которую обнаружил самолет-разведчик? Да, конечно, она, но куда исчезла? Все отошло на задний план, и только одна мысль занимала командира — найти субмарину и атаковать ее, если же скоро сделать это не удастся — выставить минное заграждение. Лодка наверняка попытается проскочить узкость, а тут важна каждая минута.

— Что слышно? — запросил он акустиков.

— Пока на глубине чисто.

Моряки зорко несли вахты. Шел поединок с лодкой «противника». Пусть без крови, без настоящей пальбы, но все-таки поединок, и его надо было выиграть для того, чтобы в случае настоящей опасности добиться победы малой кровью. Учения — это борьба за свою жизнь, за жизнь товарища в будущем.

Волна становилась круче. Да, нелегко ставить мины в таких условиях. Невольно Скляров подумал о Кесареве. «Неловко с ним вышло, надо как-то ободрить минера, — размышлял капитан второго ранга. — В сущности, я был прав и никто меня не упрекнет. Но плохо, когда на твою требовательность обижаются. Значит, я сделал что-то не так».

Кесарев доложил командиру, что все у него готово. Только бы шторм не помешал.

— Вы уж постарайтесь, Сергей. — Скляров подошел к нему так близко, что мог разглядеть на его лице тонкие синеватые прожилки у настороженных глаз. — Я знаю, вам трудно, но надо все сделать. Сделать четко. Кстати, может, послать к вам старпома?

— Мы уж сами... — простодушно улыбнулся Кесарев. — Все будет хорошо, товарищ командир.

— Ну-ну...

Далеко в густой темноте красным глазком мигнул огонек. Скляров заметил его в бинокль и тут же запросил по внутренней связи радиометристов. Ему ответили, что в тридцати кабельтовых находится рыболовецкое судно, идет курсом в Атлантику.

— А почему не докладываете? Кто на вахте? Кто, не понял? Ах, матрос Демин. Так-так. А где там Котапов? Пусть ко мне поднимется.

Появление любого корабля или судна настораживало его. Быть может, в таких случаях надо срочно принимать какое-либо решение — ведь неподалеку действует «противник», а вахта дремлет и даже не докладывает о траулере. Но еще больше удивляло его поведение Котапова. Сидит в рубке и не видит оплошности вахтенного. Что он, тоже уснул, что ли? Форменное безобразие!

— В чем дело, почему не отработаны доклады? — сухо спросил он Котапова.

Тот объяснил, что на вахте молодой матрос.

— Я сделал ему внушение, товарищ командир. Собрался уже сам доложить, а тут раздался ваш звонок.

— Пусть там повнимательнее будут, — смягчился Скляров.

Он велел Котапову дополнительно открыть еще одну вахту гидроакустика. Но, оказывается, тот уже сам об этом распорядился.

— Район довольно опасный, — объяснил, смущаясь Котапов.

— Кто, на вахте?

— Морозов.

Скляров провел ладонью по лицу.

— Влас Лукич, зря у вас ставка только не мичмана. Не спорю, Морозов отлично знает свое дело. Но нельзя же недооценивать других. Скажем, того же Федорова.

— У него меньше опыта, — возразил капитан-лейтенант. — А я не могу рисковать. Разве вы забыли случай с матросом Черняком? Он один-то и сорвал выполнение задачи. Один! Нет, я не хочу рисковать.

— А как же быть с молодыми? — усмехнулся Скляров. — Их ведь тоже надо учить, учить вот в такой сложной обстановке. Тут дело не просто в Морозове, — продолжал капитан второго ранга. — Посудите сами, сейчас на вахте стоят почти все старшины команд. Они и так дело свое знают. Ну, а что будет, если придется месяц-два быть в океане? Старшины и не потянут, силенок не хватит. Мы ведь уже говорили об этом, не так ли?

Котапов смутился.

— Учту, товарищ командир.

Корабль все ближе подходил к месту, где воздушный разведчик обнаружил лодку. Мыс Звездный лежал милях в пяти правее фарватера. Скляров, склонившись над столиком, смотрел на карту и размышлял. Кораблю приказано выставить мины так, чтобы перекрыть фарватер по ширине. Что ж, это вполне резонно, но только в том случае, если лодка будет идти по фарватеру. Но ведь она может проскользнуть между островом и скалами, что вплотную прижались к подводным рифам.

— Товарищ капитан второго ранга, — обратился штурман, — меня удивляет беспечность командира лодки. Да, да, самая вопиющая беспечность. Глядите, — он показал на карте узкую голубую полоску, — летчик засек лодку вот здесь, на фарватере. Но ведь рядом мыс, скалы, она могла легко и незаметно проскользнуть этот район?

Дело говорил штурман, и Скляров вдруг подумал: а что, если лодка преднамеренно дала себя обнаружить? Корабли будут искать «противника» в районе фарватера, а лодка форсирует мыс, выйдет кратчайшим путем к базе и нанесет по ней ракетный удар...

— Вот-вот, как бы лодка не перехитрила нас, — поддакнул Лысенков.

Ситуация чем-то была схожа с прошлогодней. Тогда корабли тоже вели поиск подводного «противника». Скляров старательно прочесывал район, квадрат за квадратом, а лодок все не было. И он решил самостоятельно пройти у скал, что примыкали к острову. Акустик обнаружил лодку. Притаившись у камней, она выжидала. Скляров смело атаковал ее тогда и заставил всплыть.

Поразмыслив над картой, Скляров твердо решил ставить мины между мысом Звездный и скалами. Не зря лодка уже была здесь, она изучала район, но командир, видимо, увлекся, и самолет-разведчик обнаружил лодку. Приказав штурману произвести необходимые расчеты, Скляров запросил Котапова:

— Влас Лукич, держать заданный сектор поисков. Точно держать...

Ночь повисла над морем. Небо было таким же черным, как и вода. Ветер гудел в сигнальных винтах. Время от времени Скляров подносил к глазам ночной бинокль, далеко глядел по носу корабля, но, кроме скал, угрюмо высившихся над водой, ничего не видел. Почему-то на память ему пришли слова адмирала Журавлева о том, что командир обязан предвидеть ход действий своего «противника»: «Бой выигрывают по-разному, но лучше тот поединок, где зримо проявилась мудрость командира».

На мостике появился замполит...

— Савчук к вам не приходил? — спросил Леденев.

— Нет. А что?

Леденев сказал, что в годы войны конструктор плавал на подводной лодке и именно в этих местах.

Скляров попросил замполита пригласить Савчука.

— Ты хочешь показать ему карту? — спросил Леденев.

— Да, и скорее...

Савчук находился на палубе и поэтому быстро поднялся на мостик. В рубке штурмана Скляров разложил на столе карту и попросил его указать то место, где в годы войны наши подводные лодки топили вражеские корабли и транспорты. Савчук недолго разглядывал карту.

— Как раз то место... — сказал он. — Подводные лодки вряд ли пойдут по фарватеру, они непременно попытаются проскочить между Звездным и скалами. А вот ставить мины здесь затруднительно...

Скляров внимательно слушал Савчука, и когда тот изложил свою точку зрения, приказал всем разойтись по своим местам.

Корабль увеличил ход. Заваливаясь, он изменил галс и теперь шел курсом к мысу. Вот и Звездный. На фоне горизонта мыс выделялся огромной каменной глыбой. Казалось, вулкан выплеснул из мрачной глубины моря лаву, и она застыла твердым куском. Грачев стоял рядом с командиром и не сводил глаз с мыса.

Звездный... Мыс Звездный. Это здесь подводная лодка его отца, получив повреждение, осталась на глубине. Петр взглянул на Савчука, стоявшего рядом. Это он выходил из затонувшей лодки через торпедный аппарат, чтобы сообщить о гибели корабля....

— Это место святое, — тихо сказал Савчук. — А однажды я тут с торпедой возился.

— Разоружали? — спросил Петр.

— Что-то в этом роде...

Савчук смотрел на море и будто наяву видел свою подводную лодку. В то памятное утро она едва не погибла. Ему не пришлось сейчас напрягать свою память, он помнил все до мельчайших подробностей.

...Лодка, словно огромная акула, пробиралась сумеречными глубинами. На подходе к фиорду акустик засек шумы кораблей противника. Было пасмурно, над морем висели тучи. Подвсплыли. Капитан-лейтенант Грачев прильнул к перископу. На фоне посветлевшего горизонта отчетливо были видны два больших транспорта. Один из них дымил трубой... «С него и начну...» Торпеда угодила в корму транспорта, и он тут же затонул. Но вторая торпеда во время залпа застряла в аппарате. Она находилась в боевом положении, стоило ударнику коснуться чего-либо твердого, и тогда — взрыв. Не успел Грачев что-либо предпринять, как появились корабли охранения. Они шли прямо на лодку.

— Боцман, ныряй на сто метров! Штурман, прямо руля!..

Рядом с лодкой рвались глубинные бомбы, и Грачев боялся, что вот-вот взорвется в аппарате собственная торпеда. Фашистские катера упорно преследовали лодку. Пришлось изменить курс форсировать опасный район. Корабли охранения отвернули в другую сторону, они и не подозревали, что советская лодка пойдет между скалами. А когда забрезжил рассвет, всплыли. Теперь надо избавиться от опасности. Грачев предупредил Савчука: если появится враг, лодка уйдет на глубину. «Я живучий, — усмехнулся Савчук. — Не утону...»

Головка торпеды угрожающе выглядывала из аппарата. Савчук по пояс опустился в ледяную воду. Ветер нагонял волны. Только приложит к ударнику ключ, а тут снова волна, и торпеда ускользает из рук. И вдруг из туч вынырнул «юнкерс». Бомба, сброшенная им, упала рядом. Взрыв. Лодка стала погружаться. В эту последнюю секунду Савчуку удалось вынуть ударник, но сам он остался в студеной воде.

Очнулся он на палубе советского торпедного катера...

— Вас тогда ранило? — нарушил раздумья Савчука Грачев.

— Нет, Петя. Просто мне повезло...

К ним подошел Скляров, и Савчук сказал ему, что заглянет на ют к минерам. Ему хочется видеть их работу.

— Я и сам волнуюсь, — сказал капитан 2 ранга.

Савчук быстрой походкой направился к трапу.

«Акустики пока молчат», — подумал Скляров. Он решил заглянуть к штурману, но не успел: в динамике раздался голос гидроакустика: шум винтов, пеленг сто сорок пять, видимо, подводная лодка. И тут же акустик уточнил свой доклад: да, он слышит шумы подводной лодки. Идет она курсом норд.

«Ну вот, кажется, началось», — облегченно вздохнул Скляров.

Теперь ясно, что «противник» хочет пройти в стороне от фарватера. Надо спешить. Скляров приказал увеличить ход до полного и тут же запросил ют. Кесарев доложил, что мины к постановке готовы. Просил чуть уменьшить ход, а то волны заливают палубу и надстройки. Очень тяжело будет людям работать.

— Я сделаю это, как только корабль войдет в заданный район. Сейчас важно опередить «противника».

— Понял, — донесся по телефону голос Кесарева.

Периодически акустик докладывал, что держит надежный контакт с лодкой. Вахтенный офицер предложил немедленно атаковать ее глубинными бомбами, но Скляров отверг это, заметив, что не хочет выдавать свои намерения. Если начнут рваться глубинные бомбы, «противник» сразу же разгадает замысел.

Скляров обернулся к замполиту:

— Ты куда сейчас, к акустикам? Торопись. А мы тут со старпомом управимся.

Между тем лодка уходила в направлении мыса. Скляров не сомневался, что на ее борту был умный, опытный командир, он ожидал, что вот-вот субмарина осуществит маневр. У мыса ей делать нечего; места там неглубокие, дно скалистое. Как-то тут работали водолазы, и у одного из них на грунте порвалась резиновая рубаха. Поднявшись на палубу, он чертыхнулся:

— Куда ни, ступи — камни острые, как ножи...

«Нет, лодка к мысу не пройдет, — подумал Скляров. — Факт, не пройдет, там не сманеврируешь...»

Чутье не подвело Склярова — лодка прошла несколько миль и резко повернула к фарватеру. Она пытается уйти, это ясно, но почему не применяет помехи? И что странно, в тот момент, когда акустик доложил, что лодка изменила курс, тон эха стал много выше.

— «Противник» хитрит, — подал голос старпом, — хочет ввести нас в заблуждение.

— Я это давно понял...

Скляров решил сблизиться с лодкой и атаковать ее. Он предпочитал иметь дело с сильным «противником», когда в высшей степени необходим критический взгляд на свой прежний опыт и знания. В море Скляров весь отдавался учениям. Нередко он говорил, что для военного моряка океан — не место для прогулок, и курсы, которые прокладываются в нем, могут стать боевыми.

— Павел Сергеевич, — вновь заговорил старпом, — разрешите мне? Я мигом накрою ее глубинными бомбами. Что, сомневаетесь?..

«Нет, Роберт Баянович, этого я тебе не разрешу, — мысленно ответил ему капитан 2 ранга. — Я должен реабилитировать и себя, и весь корабль за минную постановку, когда Черняк свалился за борт. Я должен реабилитировать, а не ты. Ты знаешь мой характер, я никогда свое дело не перекладываю на других...»

— Я уж сам... Впрочем, — добавил Скляров, — это наша с вами общая атака.

«Не общая, а твоя, — подумал Комаров. — Боишься, что я сорвусь. Но у меня уже такое было, когда ты находился в отпуске. Только я не стал тебе говорить. Не стал, потому что не люблю хвастунов. Тот, кто хвалится, собой любуется. А это плохо».

Акустик доложил, что лодка маневрирует. Она сбавила ход, но курса пока не меняет. «Я пойду следом за ней», — решил Скляров. Он был похож на охотника, который упорно и настойчиво преследует зверя. Поддерживать контакт с лодкой, упреждать ее маневр становилось все труднее, но именно это обстоятельство заставляло командира «Бодрого» действовать азартно и в то же время осмотрительно, пристально наблюдая за изменившейся ситуацией. В море, как однажды выразился комбриг Серебряков, надо уметь вовремя сделать свой шаг.

Да, он был прав. Был когда-то свой шаг и у Склярова, когда еще курсантом военно-морского училища проходил практику на тральщике. В тот день море тоже бушевало. Корабль, закончив траление, взял курс в базу. Неожиданно с рейдового поста был получен семафор: на нордовом буе погас фонарь. Требовалось срочно его зажечь, иначе рейсовый пароход наскочит на подводную скалу.

Курсанты прыгнули в шлюпку. А море клокотало. Темно-синие, с белой, как вата, пеной, волны накатывались на шлюпку, она зарывалась в воду и снова выплывала на гребень волны. В тот момент, когда нос шлюпки оказался рядом с буем, Скляров прыгнул на ажурную площадку буя. Оказалось, что штормом погнуло трубку, по которой поступал ацетиленовый газ. Опершись спиной о предохранительное кольцо, Скляров отвинчивал поржавевшие болты. Ледяная вода жгла тело, руки сводило судорогой. Наконец он заменил трубку. Теперь надо зажечь... И вдруг набежавшая волна накрыла буй, и Скляров сорвался с площадки. Падая, он успел схватиться за металлическую стойку и повис над водой. «Конец... — пронеслось в голове. — Разобьюсь...» В глазах потемнело. Боцман, находившийся в шлюпке, что-то кричал, но его слов он не разобрал. У его ног кипела вода, обдавая дождем брызг. Но Скляров упрямо карабкался на площадку. Еще рывок, еще... Наконец он взобрался и, отдышавшись, зажег фонарь.

— Готово! — крикнул Скляров.

Шлюпка уходила все дальше. Буй горел красными проблесковыми огнями, словно приветливо мигал своим спасителям. Неожиданно в сизой дымке показался пассажирский пароход. Это был «Державин», курсирующий на линии Архангельск — Мурманск. Он гордо прошел мимо буя, и никто из пассажиров не знал, как предотвратили катастрофу.

...«Бодрый» неотступно преследовал лодку. Акустики держали с ней надежный контакт. Скляров мучительно ждал, когда же она изменит свой курс. Его начали одолевать сомнения, но старпом убежденно сказал:

— Надо подождать. Она что-то хитрит, но замысел у нее один — фарватер.

Прошло еще с полчаса. И вот лодка свернула на фарватер.

— Кажется, мы перехитрили «противника», — сказал Скляров, потирая руки. — Теперь резко менять курс и — в район постановки мин.

«Бодрый» уходил к мысу.

Кесарев запросил командира, когда наконец начнется постановка мин, — погода становится хуже. Скляров коротко ответил: ждать!

Наконец «Бодрый» лег курсом вдоль скал, и начали ставить мины. Тележки с круглыми черными шарами одна за другой падали в воду и исчезали в пучине. Каждая мина вставала на заданной глубине. Скляров, однако, настороженно ходил по мостику. Казалось, все учел, сделал точный расчет, упредил «противника», но беспокойство не покидало его. А тут еще штурман сказал, что, мол, лодка, обнаружив «Бодрый», могла укрыться где-нибудь на глубине и выжидать, как это нередко делали североморские подводники в годы минувшей войны.

— Мы похожи сейчас на волка, который гоняется за лисой, — засмеялся Лысенков.

Скляров, стоявший в двух шагах от него, едва не крикнул: «Куда ты, штурман свой нос суешь? Твое дело — держать курс, а уж с «противником» я сам разберусь». Но он ничего не сказал, а лишь косо взглянул на Лысенкова. Но когда тот вновь заговорил, он резко прервал его:

— Курс?

Лысенков понял, что командиру не до шуток.

— Сто сорок пять!

— Так держать!..

Теперь Скляров подумал о том, сообщать ли в штаб флота о своем решении. Пожалуй, надо еще подождать. Если допустил ошибку, то теперь ее не исправишь — выставлены все мины. «Пройдем мыс, и тогда дам знать», — решил он.

Была ночь. Небо очистилось, на нем заискрились звезды. Ветер поутих, но море по-прежнему бушевало. Мыс остался за кормой. Скляров составил донесение и, вызвав на мостик Грачева, велел его отправить. Не успел выпить чаю, как из штаба поступил ответ: «Действуйте по плану».

— Значит, в базу? — спросил его Леденев.

— В базу, комиссар. Что, тоже затосковал по берегу?

— А на берегу будем думать о море, — усмехнулся замполит.

— Да уж как водится...

Скляров тяжело поднялся из-за стола и, посоветовав замполиту «прикорнуть часок», направился на ходовой мостик.

«Бодрый» подходил к узкому деревянному причалу. Еще издали Скляров увидел на берегу матроса Гончара. Он стоял у черно-бурого валуна и, казалось, с грустью смотрел на приближающийся корабль.

«Достанется мне сейчас от комбрига», — подумал Скляров. Он подозвал к себе Грачева, кивнул в сторону берега:

— Вот он, ваш отличник...

Петр промолчал. Тяжело было у него на душе. Он знал, что о ЧП на «Бодром» будут говорить в штабе и, наверное, вызовут в политотдел, а там, глядишь, и выговор по партийной линии объявят. Но не это волновало Грачева — он готов по всей строгости отвечать за своего подчиненного. Волновало другое: как там у матроса дома?

— Берите его — и ко мне, — сказал Скляров.

На пирсе моряки с «Бодрого» ловко подхватили концы, поданные с корабля, и стали дружно заводить за кнехты. «Бодрый» покачался, покачался на зыбкой волне и затих.

Поставили сходни, и Гончар поднялся на корабль. Грачев ждал его у трапа.

— Товарищ старший лейтенант, матрос Гончар... — Он осекся, не зная, что говорить дальше. — Прибыл, так сказать... Прибежал на причал, а корабля уже нет...

Грачев повел Гончара к себе. Когда вошли в каюту, он хмуро бросил:

— Садитесь.

Однако матрос не сел.

— Стыдно, да? — с укоризной заговорил Грачев, — Мне тоже стыдно. За вас стыдно. И за себя. Выходит, не научил порядку... А я вам верил. В военно-морское училище рекомендовал...

— Не хотел я, да уж так вышло...

— «Так вышло». — Грачев намеренно растянул эти слова. — Вышло так, что вы бросили корабль, товарищей. Вы понимаете, что заслуживаете строгого наказания?

— Наказывайте, ваша воля. — Голос матроса сорвался. — Но я уже и так наказан. Может, за ту ночь я душой постарел...

— Слова, красивые слова. У вас они здорово получаются. Помните, что писали в Ильмень своей учительнице? — продолжал Грачев. — «Жизнь человека не должна тлеть, как свеча, погибшие герои завещали нам, живым, святость своего сердца, чистоту души...» Выходит, эти слова не от сердца шли? Вот и верь вам, Анна Андреевна Смирнова небось героем вас считает. А этот герой раскис и о доверенном ему деле, святом деле, позабыл.

— Но я не мог... — глухо сказал Гончар... — Она плакала... И он был там, и я не мог...

— Кто — он?

— Капитан «Горбуши». — Голос матроса дребезжал, как лопнувшее стекло. — Я бы не опоздал на корабль, но я ходил на траулер. К Серову ходил. Моя совесть чиста, — добавил Гончар с какой-то мрачной убежденностью. — Она не хочет брать сюда сына, она хочет плавать на судне. Она — романтичная натура, а в жизни ни черта не смыслит. Ей дорог траулер, а не я. Ну и пусть. Пусть морячит...

— Ну вот что, пойдемте к командиру. — Петр встал, одернул тужурку. — Только не вздумайте оправдываться...

Скляров за столом что-то писал. Когда они вошли, он отложил бумаги в сторону.

— Ну-ну, герой... — с усмешкой сказал он, глядя на матроса. — Где были, почему опоздали на корабль?

Гончар доложил все, как было. Наступила напряженная тишина. Скляров провел ладонью по лицу, как бы раздумывая.

— С женой поссорился? — переспросил он. — Ну, а при чем тут корабль, служба? Этак у всех причин полный трюм наберется. Тот поссорился, тот влюбился, тот еще что...

Матрос молчал. Скляров несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь.

— Рыцарь моря... — с насмешкой произнес он. — Я-то помню, как на комсомольском собрании вы призывали всех быть рыцарями. А теперь?..

В каюту без стука вошел старпом.

— Товарищ командир, вас срочно вызывают в штаб флота, — запыхавшись, сказал он. — Машина на причале.

— Вечером продолжим разговор, — сказал Скляров Грачеву.

Он надел фуражку и вышел: «Вот оно, началось...» Командующий сидел за широким дубовым столом и о чем-то оживленно беседовал с контр-адмиралом, подводником. Увидев Склярова, поднялся из-за стола.

— Илья Васильевич, — сказал командующий, обращаясь к контр-адмиралу, — вот это и есть командир «Бодрого» товарищ Скляров.

Капитан 2 ранга смутился.

— Слушаю вас, товарищ командующий.

— А что меня слушать, — улыбнулся командующий. — Послушайте комдива подводных лодок. Жалуется, что мины закрыли им доступ к кораблям и базе. Хитро! Молодцом, Павел Сергеевич. Хвалю за инициативу. Это и есть командирское мышление. Ну садитесь, рассказывайте, как и что...

«Неужели ему не доложили о ЧП?» — недоумевал Скляров.

— Что покраснели? — спросил командующий. — Небось за случай с матросом переживаете? Мы еще к этому вернемся. А сейчас прошу к столу. Вот карта...

Скляров подробно все доложил. Выслушав его, контр-адмирал сказал не без огорчения:

— Да, не сумел командир лодки перехитрить вас. Не сумел. Я бы, к примеру, рискнул пройти между островом и скалами, хотя мыс Звездный весьма скверное место для плавания лодок. Там рифы, мелководные банки. К тому же сложная гидрология моря. Мне тоже памятно это место, — продолжал контр-адмирал. — В мае сорок второго года, во время патрулирования, мы обнаружили вражеский конвой, и я решил прорваться внутрь конвоя и атаковать его. Замысел удался — торпеда угодила в головной транспорт, и он тут же затонул. Нас атаковали корабли охранения. В кормовой отсек хлынула вода, вышел из строя гидрокомпас. Мне ничего не оставалось делать, как взять курс на минное поле, которое выставили гитлеровцы. Вот так и спас корабль. Позже в одном из походов мы потеряли одну свою лодку. Командовал его капитан-лейтенант Василий Грачев. Я лично его знал — очень смелый был командир. Жаль мне его было до слез.

— У меня на корабле его сын служит, — сказал Скляров.

— Да? Вот не знал. Ну, и как он?

— Есть в нем отцовское... Вот-вот его боевая часть станет отличной. Я им доволен.

— Погодите, — Оживился командующий, — кажется, я видел его. Не он ли в прошлом году обеспечивал нас связью, когда проходили учения? Я тогда на прощание ему руку пожал?

— Он и есть, товарищ командующий.

Помолчали. Скляров хотел, чтобы командующий заговорил о ЧП, а он почему-то молчал. Наконец он заговорил, но не о ЧП на корабле, а о том, как обнаружили в море подводную лодку.

— Вы ее атаковали?

— И старпом, и я... Сообща действовали.

— Да, старпом. — Командующий прошелся по кабинету. — Что с ним делать, а?

— Надо его ставить командиром, — осторожно сказал Скляров. — Я ведь вам докладывал — песок намыло течением...

— Растерялся тогда ваш Комаров. — Командующий остановился у стола, снял трубку. — Кто это, Никифор Петрович? Так кого вы предлагаете на «Стремительный»? Так, Карпова, а еще есть кандидатура? Да, Карпова знаю, но он всего год как прибыл с Балтики. Да нет же, театра он еще толком не знает. Нет, нет, Карпов не подходит. Ну вот что, Никифор Петрович, завтра к десяти утра жду с Комаровым. Да, с ним... — Командующий положил трубку, взглянул на Склярова: — Значит, будем решать. Ну, что там у вас еще?.. Ах да — матрос... Он умолк, стараясь вспомнить его фамилию. Скляров подсказал:

— Гончар...

— Вот, вот матрос Гончар. Он что, самовольщик?

Скляров доложил, что матрос опоздал с берега. Прибыл на причал, а корабль ушел в море.

— Ну, а что случилось?

— Семейные обстоятельства, товарищ командующий, — Скляров почувствовал, что покраснел. — Жена радисткой на «Горбуше» плавает, сын живет где-то у бабушки, а матросу это не по душе. Конфликт семейный...

— Вы уж сами там разберитесь, — командующий на прощание пожал Склярову руку. — Когда семья вместе, тогда легче и служится.

15

Капитан первого ранга Серебряков читал неторопливо, с воодушевлением; матросы и офицеры, выстроенные на палубе корабля по большому сбору, стояли тихо и неподвижно.

— Боевая часть службы наблюдения и связи противолодочного корабля «Бодрый» объявляется отличной в соединении...

Эти заключительные фразы приказа теплой волной колыхнулись в душе старшего лейтенанта Грачева, он посмотрел на рядом стоявшего Кесарева, тот улыбнулся ему краешком губ, подмигнул, мол, поздравляю.

Строй распустили. Скляров подошел к Грачеву и тепло пожал ему руку:

— Молодцом. Так держать!.. — И, косо взглянув на? Кесарева, добавил: — Я бы хотел и вас видеть среди победителей в соревновании. Свою боевую часть вы также можете вывести в число отличных. Что, разве нет пороха в пороховницах? — и он добродушно улыбнулся.

Кесарев замялся, однако не смолчал.

— Слабину мне надо выбирать, товарищ командир. Сами ведь говорили...

— Ну и выбирай, — улыбка с лица Склярова сбежала. — А то ведь сам знаешь — отстающих бьют!..

— Вот так, Сережа, — сказал Грачев, когда Кесарев вслед за ним вошел в каюту и сел. — Ты знаешь, чего это стоило всем в БЧ и мне, конечно? Сутками, неделями на корабле. У меня даже на берегу в ушах звенит морзянка. Спасибо Крылову, очень старается. Теперь только бы удержать то, что сделано. Получить звание легче, чем удержать его. Ты что молчишь?

Кесарев в раздумье обронил:

— Рад за тебя, Петр, поздравляю. Это большой успех.

— А я рад, что комбриг оставил тебя на корабле. Я не знаю, сердишься ли ты на Склярова, если да, то напрасно. Он ведь просил тебя хорошо все обдумать, а уж потом садиться за рапорт. А ты разве подумал?

— Обида во мне бушевала, — признался Кесарев. — Ну, ладно, кажется, все осталось позади. А тебе, Петр, большое спасибо за поддержку. Мировой ты человек! — Он встал, прошелся по каюте. — Да, корабль... Ты знаешь, в нем святость какая-то... На корабле мы живем, как на острове, но тысячами нитей связаны с землей. Вот причал, да? Где бы ни был наш «Бодрый», а возвращается он к причалу. Я к тому, что корабль — это особый клочок родной земли.

Помолчали. Потом Петр заговорил:

— Ты вот о корабле... Верно говорил, но прежде надо в себе разобраться. Сложная эта штуковина — себя понять, на что ты способен и к чему душа лежит. Иной идет в потемках, не может сам найти дороги, ждет когда ему фонариком посветят. Ну, а кто тогда зажигать будет эти самые фонарики? Вот оно что — зажигать!..

Они говорили о службе, о том, кого какая дорога привела к морю. А потом как-то сам по себе разговор перешел на семейные дела.

— Ну, как Наташа, пишет? — спросил Петр.

Кесарев почему-то молчал, он лишь хмурил брови, отчего лицо его становилось каким-то серым, натянутым. Но вот на нем вспыхнула улыбка, и голосом, в котором Петр уловил разочарование, он сказал:

— Кажется, у нас с Наташей все кончено... Я этого ожидал. Да, я этого ожидал.

— Что еще? — Петр смотрел на него, не мигая.

Кесарев достал из кармана кителя письмо, протянул его другу:

— Прочти... — Он усмехнулся. — Она ненавидит меня; она давно вырвала меня из своего сердца. Ты знаешь, я не ожидал, что она такая злая...

Он говорил, но Грачев не прислушивался к его голосу, а читал письмо. Кажется, Наташа выплеснула в нем всю свою злость к мужу. Но больше всего Петра обескуражили вот эти ее слова:

«К тебе я не вернусь. Да и к чему? Твоя любовь живет там рядом с причалом».

Нет, она не так глупа, чтобы оставить сына без отца; нет, она по-прежнему любит Сергея, просто она все еще не пришла в себя, потому так и написала.

— Ну, теперь ты все понял? — спросил его Кесарев.

— Я — да, понял, а ты, видно, нет, — Грачев отдал ему письмо. — Вот что я думаю — тебе надо ехать к ней, и там, на месте, все решить. Неужели ты не понял, что до слез ее обидел? Она же видела тебя с Верой... Эх, Сергей, ну зачем ты с этой Верой?..

— Ладно, хватит... Что было, то было... И былью поросло, — добавил он смеясь. — Мне нужно побыть одному. И ей тоже. Мне надо в себе разобраться, и ей — тоже. Я, конечно, могу съездить к ней, я могу упасть перед ней на колени. Ради сына могу это сделать. Но только не сейчас. Мне важно в себе разобраться. И прошу тебя, Петр, не говори мне больше об этом. Может, у меня кипит в душе, а ты еще огня добавляешь. Только не сердись. Ты со своей Ирой разве все решил? Туман у тебя перед глазами. Туман, и ничего ты не видишь перед собой. Ослеп ты... — Кесарев сделал паузу, потому что увидел, как нахмурился Грачев, сжал губы так, что они посинели. — Я бы этой Ире показал где раки зимуют...

Он хотел сказать еще что-то, но Петр резко прервал его:

— Прикуси язык... — Он подошел к столу и, не глядя на Кесарева, добавил с ожесточением. — Ты не знаешь Иру, она очень добрая...

— Как же — ангел! — Кесарев насмешливо прищурился. — Еще бы — ведь она дочь нашего комбрига товарища Серебрякова. А он, этот милый отец, даже не видит, как ты страдаешь.

— Сергей, не говори глупости, — вспылил Грачев. Но Кесарев, будто и не слышал его, продолжал:

— Ты просился у него на пять суток съездить в Ленинград? Просился. Отпустил он тебя? Дудки? А ведь Ира просила приехать, а?

Грачев молчал. В сущности, Кесарев прав — мог бы комбриг отпустить его на пять суток в Ленинград. Уж так просил Петр, уж так просил, но Серебряков был неумолим. «У тебя по горло дел на корабле, да и ей, Ире, не до встреч, — сказал он. И, подумав, добавил: — И впредь прошу по этим вопросам ко мне не обращаться. У вас есть свой командир». Сказал жестко, давая понять: личные мотивы не должны брать верх над служебными делами. Грачев смолчал, хотя разговор с Серебряковым растравил ему душу.

— И все же ты, Петр, человек счастливый, не то, что я, — после недолгой паузы вновь заговорил Кесарев. — Ира, безусловно добрая, но она не в моем вкусе. Нет, блондинки не в моем вкусе.

— Ты с этой Верой свою честь запятнал, — вдруг сказал Грачев. Он ожидал, что друг обидится, станет доказывать обратное, а он улыбнулся.

— Вера, она же... Эх, — махнул рукой, — да что тебе говорить, не поймешь ты меня... Ладно, я пойду, а то Савчук давно ждет меня...

Глядя ему вслед, Грачев крикнул:

— Ты все же напиши ей!..

Всю ночь вместе с Кесаревым Савчук провозился с прибором, и когда наконец закончил работу, устало присел. Теперь, когда все сделано, Савчук подумал о Кесареве. «Без его помощи я бы еще сутки возился с электросхемой», — отметил он в душе. Взглянул на Кесарева, минер собрал в ящик инструменты, разные провода и, надев китель, спросил:

— Может, я все это отнесу?

— Да, конечно, — согласился Савчук. — Иди отдыхай, Сергей, к прибору осталось подключить питание. Спасибо за помощь...

Но Кесарев почему-то медлил. Он так увлекся делом, что не замечал времени, хотя было уже поздно.

— Иди, Сергей, дома ведь жена тебя ждет, — сказал Савчук, и тут же на его лице застыло выражение сострадания. — Извини, я забыл, что ты один... Извини... — Он снял очки, подержал их в руке, потом снова надел. — Глупый я человек, Сергей. Старый и глупый, память дырявая. Я не хотел обидеть тебя...

Кесареву стало жаль его.

— Пустяки, Евгений Антонович. Я не очень-то страдаю. Если честно, то я верю, что Наташа вернется. Я ей уже два письма послал. Неужели не приедет? Нет, не верится. Она не жестокая, Наташа, она добрая...

С этими словами он ушел к себе в каюту, а Савчук все еще возился с прибором. Уже занимался рассвет, серый горизонт окрасился в розовые тона. Исчезла мглистая дымка, море проснулось, посветлело. Белая пузырчатая пена волн ярче подчеркивала его голубизну. Бухта огласилась корабельными звонками.

«Надо бы сегодня сходить к Юле», — подумал Савчук, да и Журавлев пригласил его в гости. «Если не придешь, — говорил ему адмирал, — Юля очень рассердится. В пять вечера ждем, слышишь?»

Савчук посмотрел в иллюминатор. В бухте бугрились волны. Над ними с криком носились чайки. Чего Савчук не терпел, так это их крика. Пронзительный и жалобный, он всегда предвещает непогоду.

В каюту вошел Грачев, поздоровался.

— Погода портится, — с грустью сказал он и сел на стул. — А вы, Евгений Антонович, опять всю ночь просидели?

— Неважно, сколько я сидел, важно, Петя, другое — я, кажется, нашел то, что надо. Теперь «аппарат ИКС» заговорит своим голосом. — Савчук повесил полотенце, расчесал перед зеркалом волосы и тоже сел.

Грачев сказал, что на флоте объявлено штормовое предупреждение. Рейд закрыт и, наверное, на двое-трое суток.

— А что, твой Гончар все еще на гауптвахте? — неожиданно спросил Савчук.

— Уже отсидел, вчера вернулся на корабль.

— Жаль, что вы не защитили матроса, — заметил Савчук.

Петр сердито отрубил:

— Его судить мало. Корабль опозорил... И училища ему не видать, как своих ушей. Какой из него офицер?

— Н-да, — задумчиво произнес Савчук. — Сядь ближе, расскажу об одном случае...

Петр придвинул к нему кресло.

— В начале войны я пришел на лодку, — начал Савчук. — Твой отец встретил тепло. Построил моряков минно-торпедной боевой части и представил меня: «Матросы, отныне лейтенант Савчук — ваш командир. Прошу любить и жаловать». Речь — короткая, твой отец всегда говорил коротко. Ну что, принял я боевую часть. А через две недели вышли в море на боевую позицию. Ночью сыграли тревогу. Уже отдали швартовы, как вдруг старшина команды докладывает, что на лодке нет минера Лаврушина. Был такой у меня матрос. Сергеем звали. Я — к Грачеву, мол, так и так. «Вернемся с моря — разберусь, если что — под суд военного трибунала отдам». Ну, думаю, пропал парень. Лаврушин родом был из Вологды, до флота работал на заводе слесарем. Служил хорошо, в боевых походах вел себя мужественно и хладнокровно. Жила у него в Мурманске мать. Подумалось, а не к ней ли он пошел? В субботу, за день до выхода, просился уволить его на берег, но я не отпустил. Пытался узнать, в чем дело, но он упорно молчал. А на другой день вечером самовольно ушел с корабля. В море мы пробыли недолго. Вернулись — я сразу в штаб. Оказывается, Лаврушин опоздал всего на десять минут.

— И что отец?

— Погоди, не торопись. — Савчук достал папиросу и закурил. — Привел я Лаврушина к командиру. Командир спрашивает: «Что заставило вас пойти на такое преступление?» А Лаврушин: «Мне сказали, что мама тяжело ранена. Во время налета на город бомба разорвалась рядом с домом». — «Почему мне не доложили?» — «Так уж получилось... Растерялся...» — «Вас могут судить по законам военного времени...» — «Я это знаю, надо отвечать...» — «Матери будет очень обидно, что ее сын...» Он не договорил, потому что Лаврушин сказал: «Она скончалась. При мне...»

Савчук посмотрел на Грачева и сказал:

— Судили бы матроса, если б не твой отец. Пошел к адмиралу и все рассказал. Командир был уверен, что Лаврушин искупит свою вину в бою. Твоего отца, — продолжал Савчук, — адмирал очень ценил и поддерживал его. И Лаврушин действительно не подвел. Он был у нас лучшим минером...

Савчук ненадолго умолк.

— Видишь ли, — вновь заговорил он, — отдать человека под суд — дело не хитрое. Но важно другое — разобраться, оправдано ли это. Одно дело, когда проступок совершен преднамеренно, сознательно, и другое — когда проявляются особые обстоятельства, неопытность, незрелость и даже наивность. В жизни ведь бывают особые случаи, исключения, — Савчук тяжело прошелся по каюте, положил руку ему на плечо. — Молод ты еще, Петя. А голос басовитый. Всех под одну гребенку... А человек — как отпечатки пальцев: двух одинаковых нет. На одного — прикрикнуть надо, к другому — с лаской. Но никто не любит, когда к нему в душу без спроса лезут. А ты сумей его понять, подойти к нему, и он сам тебе навстречу раскроется. — Савчук подошел к иллюминатору и неожиданно спросил: — Скажи, ты видел жену Журавлева?

— Юлию Герасимовну? Видел как-то. Приятная женщина.

— Да, приятная. Очень. — Савчук тяжело вздохнул. — В сорок первом, тогда еще лейтенант, я как-то на вечере в Доме офицеров познакомился с ней. И... влюбился. По самую макушку. Она тогда вдовой была: муж-моряк погиб на Рыбачьем. Я танцевал с ней. Потом пошел ее провожать. До рассвета просидели на берегу залива. Потом еще встречались. Вернулся как-то с моря уставший, промокший, сдал дежурство на лодке и — к ней. Вместе встречали Новый год... Собирался сделать ей предложение, да, видно, не судьба... — Савчук кашлянул. — Вышла замуж она за Журавлева... А Катя это моя дочь...

Грачев не раз видел эту девушку и вот сейчас вдруг подумал о том, что она очень похожа на Савчука. Такие же большие выразительные глаза, угловатый подбородок. И даже голос — нежный, чуть глуховатый.

— Она похожа на вас, — заметил Петр.

— Кто? — Савчук будто перестал дышать.

— Катя...

— Разве?.. А впрочем, может быть... — Савчук зачем-то снял очки, стал тереть их пальцем. — Я очень любил Юлию. А вот потерял ее...

Савчук устало опустился в кресло. У него даже на лбу выступила испарина. Петр сказал ему то, о чем он и сам не раз думал, особенно, когда рядом видел Катю... Нежданно-негаданно она вошла в его жизнь, и никак он не мог забыть ее светло-розового лица с ямочкой на щеке, ясных глаз. Все чаще и чаще думал о ней Савчук, а порой, едва вспомнит ее, как грустно-щемяще начинало ворочаться в сердце.

Как-то Савчук пришел к Журавлевым, но дома адмирала не оказалось.

— Ночью ушел в море, — сказала Юлия и как бы вскользь заметила: — А ты, Женя, совсем позабыл нас, И Катя вот обижается.

— На меня-то? — улыбнулся Савчук. — Нет, нет, я добрый. Ты же сама не раз говорила, что я добрый? А может, и надо на меня обижаться, а?

Юля хотела что-то ответить, но из своей комнаты вышла Катя. Прихрамывая на правую ногу, она улыбнулась, блеснув ровными зубами.

— Вы? Вот уж сюрприз. — Она подала ему свою тонкую, белую руку. — Ну, добрый вечер! Вы все тут, на море? Мама говорила, что вы соскучились по Москве. А я не верю. Мне бы поехать в гости к вам. — Она коротко вздохнула: — Ох, как я себя не люблю! — неожиданно добавила она, сверкнув глазами.

— Чего так, Катя? — спросил Савчук. — Человек должен себя любить... Да, а что же ко мне не приехала, я же приглашал? Маша будет очень рада. Она у меня добрая, очень добрая. Вот Юля знает...

Савчук глянул на хозяйку и успел заметить на ее лице светлую улыбку.

Завязавшийся за столом разговор был прерван телефонным звонком Журавлева. Юля о чем-то стала говорить с мужем, а Савчук сославшись на то, что его ждут на корабле, распрощался с Катей и ушел.

«Скоро у Кати день рождения, и надо ей что-то подарить», — подумал сейчас Савчук. Но Грачеву об этом он не сказал.

— Ну и погодка, видать, не скоро выйдем в море, — Петр кивнул в сторону островка, где гулко бились волны. Уже неделю лютовал шторм. Волны с шумом обрушивались на берег, густой белой пеной закипали у лобастых камней. Корабли у причала подрагивали, как в приступе лихорадки. Швартовые концы натужно скрипели.

— А какой прогноз на завтра?

— Видимость нулевая, вот что плохо.

— Да, в небесную канцелярию не позвонишь, — взгрустнул Савчук.

— А знаете, Катю я вчера видел, — сказал Петр.

— Приехала? — удивился Савчук. — Я очень любил Юлю, а вот потерял ее, — вновь повторил он.

Мысли уносили его в Полярный, где много лет назад познакомился с Юлей в Доме офицеров. Весь вечер провел с ней, а наутро ушел в море. Почти месяц лодка находилась на позиции, и когда вернулась в базу, Савчук поспешил к Юле. Он не знал, что ей скажет. Он знал одно: там, далеко в море, все мысли были о ней.

Но он ей ничего не смог сказать: дома ее не было. А потом — выход в море. Торпедный залп по фашистскому транспорту. Преследование. Взрывы бомб. Резкий удар о грунт. Кислородное голодание...

Пот липкими каплями бежит по лицу. Соленый пот, въедливый, от него туманятся глаза, и Савчуку то и дело приходится вытирать его платком. Рядом умирал матрос-минер. «Лейтенант, у меня сынишка трех лет. И жена... Умирать не хочется».

Савчук подсел к матросу, стал успокаивать его, говорил, что нельзя расслаблять нервы, не один он в лодке, скоро к ним спустятся водолазы.

«Я вижу сынишку, лейтенант. Вот он мой, Васек... Да ты не бойся воды, сынок, шагай ко мне...»

Савчук понял, что минер бредит, и хотел было позвать доктора из соседнего отсека, но не успел. Матрос крепко схватил его за плечи, что-то беззвучно зашептал и тут же стих. Его глаза были открыты, но он уже не дышал.

Потом Савчуку вспомнился госпиталь в Полярном, где Юля работала медицинской сестрой. Савчук тогда был без сознания, а когда пришел в себя, то увидел ее грустное лицо и черные бархатные глаза.

— Ожил! — она ущипнула его за нос. — Значит, все будет в порядке.

Подводная лодка, душный отсек, выход на поверхность и долгое плавание в море — все это куда-то исчезло, и перед глазами стояла она, Юля.

— Ты глазастая, — сказал он.

Вскоре Савчука выписали, и Юля пригласила его к себе. На стене висела в рамке фотокарточка моряка. Савчук встал и подошел ближе. Лицо у моряка суровое, во взгляде печаль.

— Это Гриша, мой муж, — сказала Юля и тяжело вздохнула: — Погиб на катере.

Он рассказал Юле о том, как затонула лодка, как выбрался из глубины через торпедный аппарат, как плавал в море.

— Судьба, значит, у тебя такая, — грустно сказала Юля.

Савчук выздоровел, окреп, и его снова назначили на подводную лодку. Когда корабль возвращался в базу, он спешил к Юле. Однажды лодка долго находилась в море. Вернулись ночью. До утра надо было пополнить запасы и снова — в море. Савчук забежал к Юле. Однако дома ее не оказалось. Забеспокоился: где она, что с ней? Решил, что она на работе, и бегом направился к высокой, крутой сопке, у подножия которой стоял госпиталь. К его огорчению, дежурная сестра сказала, что Юля там больше не работает.

— Давно ушла?

— С неделю... — Сестра помедлила, потом добавила: — Кажется, она уехала к матери в Архангельск.

Потом оказалось, что это не так. Никуда Юля не уезжала — она перешла работать в санчасть к катерникам.

При встрече ему захотелось сказать что-то заветное и доброе, но он не нашел нужных слов, а обнял ее, стал жадно целовать. Она шептала:

— Ох и глупенький ты, ох и глупенький...

Утром, когда уходил на корабль, она спросила:

— Ты придешь?

— Приду. И скоро приду...

Но Савчук пришел не скоро — в походе лодка наскочила на вражескую мину. Ей разворотило корму. Раненых моряков, в том числе и Савчука, доставили в госпиталь. Он долго не приходил в сознание, многие дни находился на грани смерти. Но молодой организм не сдался. А потом — операция. Перед этим написал Юле, чтобы приехала, но письмо вернулось обратно — Юля куда-то уехала. Затерялась... В Полярный он вернулся через два года. Узнал, что Юля в городе, и, записав ее адрес, поспешил к ней. Он не шел, а бежал к Юле. У него было такое чувство, словно он навсегда потерял ее. Было уже темно, и он часто спотыкался, пробираясь лощиной, густо заросшей можжевельником. На сопке замаячил беленький домик. В окнах горел свет.

У дома он встретил знакомую медсестру, которая работала вместе с Юлей.

— Боже, откуда ты? — воскликнула она, удивленная этой неожиданной встречей.

— С того света, — улыбнулся Савчук.

— К Юле?

— Ага.

— Как же так?.. Ведь она... она вышла замуж...

У Савчука обожгло сердце.

— Ей сказали, что твоя лодка погибла...

«Нет, я не пойду к ней, — кипело у него в груди. — Я не пойду...»

И все же, когда лодка вернулась с моря, Савчук решил зайти к Юле, чтобы объясниться. Это был тяжкий для него день. Юля встретила его холодно, сказала:

— Я уже все знаю... — Она перевела дыхание. — Поздно, Женя... У меня есть муж.

— Ты даже успела родить детей! — вырвалось у него.

Побледнев, она тихо сказала:

— Дочь... дочь — это твоя, а сын его. А теперь — уходи. Мужа я не брошу. Ты сам виноват, мог бы и раньше найти меня. И Кате — ни слова, чтоб не знала она, что ты ее отец...

...Да, это было давно, очень давно. Савчук закрыл глаза. Теперь ему вспомнилась прошлогодняя встреча с Катей. Она щурит глаза от солнца. «А правда, что у человека жизнь может сгореть в сердце, хотя он и живой?» — спрашивает Катя. Он ласково трогает ее за косы. «Может быть такое. Только почему ты об этом подумала?» Она грустно вздохнула: «У моей подруги отец погиб в море, так она все плачет и говорит, что жизнь в ее сердце угасла...» Он сказал, что жить ее подружке надо ради погибшего отца...

Савчук открыл глаза.

«Катя обидится, если не приду, — подумал он сейчас. — Я должен быть у нее на дне рождения».

Савчук надел пальто и сошел на берег. Море серебрилось в свете луны, оно дремало, утомившись от непрерывных штормов.

Журавлевы жили неподалеку от берега, и Савчук уже через несколько минут поднимался на третий этаж. Дверь квартиры была приоткрыта, и он отчетливо услышал голос Журавлева:

— Катенька, и не вздумай идти на причал. Евгений Антонович отдыхает. Я очень просил прийти его, но он не мог.

Дверь закрылась, и Савчук, постояв с минуту в нерешительности, начал спускаться по лестнице. «Нет, не надо сегодня. Не пойду...»

Он спустился к берегу. Всегда в шуме моря ему чудились людские голоса, и один из них, так глубоко запавший в душу, — голос командира лодки Василия Грачева. Вот тут, совсем недалеко, где стоит сейчас «Бодрый», швартовалась его лодка... Савчуку вспомнился сентябрьский вечер 1941 года, когда на рейд Полярного вошла подводная лодка капитан-лейтенанта Уткина и произвела орудийный выстрел. Стоявшие рядом с адмиралом Головко заметили, как тот нахмурился. Грачев шепнул Савчуку: «Ну и задаст им сейчас командующий». Но вот лодка ошвартовалась у пирса. Уткин и командир дивизиона Магомед Гаджиев, принимавший участие в походе, доложили командующему, что в море потоплен фашистский транспорт водоизмещением в шесть тысяч тонн. В честь этой победы произведен салют из пушки холостым снарядом. Командующий горячо поздравил подводников с боевым успехом и сказал, что повод для салюта был действительно подходящий. С тех пор такие выстрелы на рейде Полярного стали традиционными.

В очередном походе лодка Грачева уничтожила два транспорта, и, когда вошла в Екатерининскую гавань, из ее пушки прозвучало два выстрела. На пирсе адмирал Головко тепло обнял Грачева:

— Ну, что ж, вижу почерк подводного аса.

А ночью лодка снова ставила мины...

...Наутро Катя сама пришла на причал. Она стояла к кораблю спиной, но Савчук сразу узнал ее.

— Катюша... — прошептал он.

Вдруг показалось, что все кругом замерло. Нет ветра, нет морского прибоя — кругом тихо, как в штиль...

— Добрый вечер, Катюша... Ты уж не смейся, растерялся твой старичок. Не думал я, что придешь.

Савчук заметил, как она сжала губы, но тут же улыбнулась.

— Хотела повидать вас. Вы, верно, скоро уедете?

— Что же в Москву не приезжала? — спросил Савчук. — Мы очень тебя ждали.

На лице девушки вспыхнул румянец.

— У Семы была...

— Сема?.. Кто это? — насторожился Савчук.

— Штурман. Плавает тут, на Севере. Собираюсь замуж, а мама советует не спешить. А как вы?

— Я?

— Ну да, вы.

Девушка медленно зашагала вдоль берега и Савчук пошел рядом с ней.

Он не знал, что сказать ей, и, чтобы не тревожить себя раздумьями, ответил:

— Не советчик я, Катюша...

Однако девушка настаивала:

— Ну, а будь вы мне отцом, что сказали бы?

Савчук замедлил шаг. Сердце заныло, и Евгений Антонович до боли закусил губу.

— Вы не торопитесь, подумайте, я подожду, — сказала Катя, заметив, как он весь напрягся.

Савчук взял себя в руки:

— Если любишь, то выходи замуж. — Он сделал паузу. — А мать... Мать права по-своему. Ей кажется, что ты еще ребенок, ей жаль отпускать тебя... Я желаю тебе счастья, Катюша.

Они поднялись в гору, откуда открывался вид на море. Уже вечерело. Небо прояснилось, заходящее солнце подожгло края туч, и они окрасились в багряный цвет. Волны с шумом набрасывались на камни. Казалось, что это шумит не море, а огромный сосновый бор. Катя предложила посидеть здесь.

— Ты не озябла?

— Что вы...

— А я к вам по делу. — Она открыла черную сумочку и достала оттуда пожелтевший от времени листок. — Письмо принесла вам, только, чур, по секрету. Маме о нем — ни слова: я ведь стащила у нее. Старое письмо...

Савчук взял листок. Первые же строки бросили его в жар:

«Жека, милый!

Я в отчаянии. Ты оставил меня не одну. Куда мне теперь? У меня был выход, как и у каждой женщины, но я не пошла на это...

У меня на глазах слезы, и я не могу больше... Ты прости, Жека, что я такая слабенькая. Мне казалось, что ты живешь только мною. Но ты даже не пришел проститься, когда уходил в море. Долго я ждала тебя, плакала по ночам: где ты, что с тобой? А время бежало. Тогда я пошла в штаб, и мне сказали, что ваша лодка не вернулась в базу. У меня померкло в глазах, и не знаю, как хватило сил добраться домой. Наплакавшись, легла спать. Но так и не уснула до рассвета. Ты стоял перед глазами. Кажется, что сидел в моей комнате.

Время шло, но боль не угасала. И вдруг узнаю, что ты — живой! Каким-то чудом добрался на остров и теперь лежишь в госпитале. Дали мне адрес и сказали, чтобы сразу же тебе написала.

Милый Жека, береги себя. Ты нужен не только мне... Потом все объясню, не мучься догадками.

Целую, милый, и жду ответа. Я сейчас лежу больная, а то бы сама приехала. Пишу тебе, а у самой жар.

Целую. Твоя Юлька».

Савчук свернул листок, чувствуя, как дрожат пальцы.

«Мне писала, а я письмо так и не получил», — подумал он.

— Кто этот Жека? Может быть, вы знали его?

Савчук ожидал, что она спросит об этом, и боялся того, что может произойти. Он шумно вздохнул.

— Нет, не знал...

Катя настороженно взглянула на него:

— Но ведь вы тоже тонули на подводной лодке?

Савчук сдержанно сказал:

— Да, я тонул... Так ведь сотни моряков тонули...

Стало тихо, слышно было, как в бухте голосили чайки. Катя смотрела куда-то на море.

— Мама пишет этому Жеке, — наконец заговорила она. — Кого она имеет в виду? А вы, Евгений Антонович, раньше знали мою маму?

— В Полярном все мы знали друг друга, — сказал он деланно-равнодушным тоном. — Помню, как-то танцевал с твоей мамой...

Катя спрятала листок в сумку.

— Положу обратно. Это мамина тайна. Я случайно нашла ее старые письма. У нее есть еще одно, которое она писала этому Жеке на лодку. Но оно вернулось, как и это. На конверте пометка: «Адресат выбыл».

— Как она чувствует себя?

— Хорошего мало. У нее сердце... — Катя помолчала. — Сегодня, утром я приехала, и она разволновалась. А может, оттого, что выхожу замуж?

Ее глаза блестели, и Савчук не мог оторвать от нее взгляда. Она была так на него похожа. Такой же нос, чуть с горбинкой, широкий, открытый лоб, крутой подбородок.

Катя, сидя на лавке, озябла, и Савчук предложил пройтись. Но она сказала, что ей пора домой.

— Может, и вы к нам зайдете?

— Не могу. — возразил Савчук. — В другой раз. На корабле ждут.

У себя в каюте Савчук стал размышлять о тех письмах, которые Юля ему посылала. Но разве он виноват в том, что не получил их?

Наутро, когда Савчук позавтракал, к нему зашел Скляров. Он сообщил, что на десять утра их приглашает к себе командующий флотом.

— Да? — удивился Савчук. — Что же это значит, не думаете ли вы, что испытания могут отменить?

— Не думаю, — твердо сказал Скляров.

Командующий флотом был в кабинете один. Чувствовалось, что он не в настроении. Вскоре и Савчук, и Скляров поняли, в чем дело. Адмирал только что вернулся из Москвы. Главком, наряду с другими вопросами, поинтересовался, как на флоте идет испытание нового оружия.

— Я доложил главкому, что осталось лишь опробовать мину, но вторую неделю море штормит, — сказал командующий. — Теперь шторм пошел на убыль, и дня через два «Бодрый» может выходить в море. Вот и пригласил вас послушать, все ли готово. Как вы, Евгений Антонович?

Савчук смущенно промолвил:

— Если говорить о мине, то, думаю, она нас не подведет. Последняя фаза испытаний. Впрочем, всякое бывает...

Адмирал взглянул на Склярова:

— Как ваш минер — Кесарев, кажется, — справится?

Скляров пожал плечами, но не успел что-либо сказать, ибо с места поднялся Савчук.

— Лично я на Кесарева полностью полагаюсь, и больше мне никого не надо.

Командующий встал.

— Так, все ясно. Кесарев так Кесарев, вам там виднее. На испытания с вами пойдет комбриг Серебряков. Я приказал начальнику штаба флота выделить для вас еще вертолет и противолодочный корабль.

— Это что, силы прикрытия? — улыбнулся Савчук.

Командующий тоже улыбнулся.

— Это кто как рассудит...

Савчук встал, хотел было прощаться, потому что Скляров уже вышел в коридор, но командующий задержал его.

— У меня, для вас, Евгений Антонович, есть тут кое-что, — и он достал из стола сверток в целлофановом мешочке. — Это вам. Кто передал? Маша, ваша милая жена. Узнала от адмирала Рудина, что я улетаю, и приехала в аэропорт. О вас все волнуется, как бы не заболели, как бы сердечко не подвело. Говорила, что ей и самой хочется побывать на Севере, да никак вырваться не может.

— Воевала она в этих краях, — тихо сказал Савчук, взяв сверток. — Спасибо вам, Семен Михайлович, — назвал он по имени адмирала.

Командующий будто не слышал его, подошел к карте.

— С Рудиным я поспорил, — вновь заговорил адмирал. — Обижен, уверяет, что район моря для испытаний мы выбрали неудачно. Кругом скалы, рифы, подводные банки, дно местами илистое, глубины большие. Все это так, но зато далеко от судоходного фарватера, а это очень важно для безопасности.

Савчук сказал, что Илья Павлович Рудин человек добрый и умница. Попал к нему Савчук в подчинение после войны, и все эти годы — рядом. Очень он доволен Рудиным.

— Согласен с вами, Рудин — смелый моряк и командир волевой. В сорок четвертом году я вручал ему медаль Нахимова, — сказал командующий.

— Я слышал, что вас тогда наградили орденом Нахимова?

— Да. А вручал мне его бывший нарком флота Николай Герасимович Кузнецов. Кстати, с этим орденом случилась прелюбопытная история, о ней я узнал гораздо позже от самого Кузнецова. А суть ее такова. По предложению наркомата Военно-Морского Флота в начале сорок четвертого года Государственный Комитет Обороны принял решение об учреждении орденов Ушакова и Нахимова первой и второй степени и медалей. Николай Герасимович лично докладывал Верховному Главнокомандующему о статутах и рисунках к орденам. Сталин одобрил рисунки ордена Ушакова, а рисунки ордена Нахимова отложил в сторону. Кузнецов даже испугался — а вдруг Сталину что-то не понравилось? Но вот Верховный Главнокомандующий подошел к своему столу, вынул оттуда орден «Победы», украшенный бриллиантами. В лучах его звезды сверкали пять рубинов. Сталин подержал орден в руке, потом вдруг спросил Кузнецова: «А что если якоря на ордене Нахимова тоже украсить рубинами, только настоящими?» Нарком флота обрадовался, сказал, что это было бы замечательно, но тогда орден получится дорогостоящим. Ничего, сказал Сталин, флот этого заслуживает. Потому-то орден Нахимова получился таким красивым.

Савчук в раздумье заметил:

— У Сталина нашлось время заняться и морскими орденами...

— Верховный Главнокомандующий высоко ценил мужество и доблесть военных моряков, ведь сколько подвигов совершили они в годы минувшей войны! — Адмирал помолчал. Он прошелся по кабинету, выглянул в окно, его взгляд остановился на обелиске героям-североморцам. — Да, война... Многим она судьбы переплела... Ну, а с миной... Не затянуть бы нам испытания, а то главком задаст перца.

Савчук вновь заверил его, что работ осталось не так уж много.

— Тут, если хотите, дело моей чести. И долга. Перед теми, с кем я плавал на лодке и кого потерял. У каждого из нас есть свой долг перед павшими. И у меня, и у вас, у всех нас есть долг. — Он сделал паузу. — Я обещаю вам, Семен Михайлович, что все сделаю на совесть. Мне важно взорвать ее. Нет, меня ничто не остановит, я все равно взорву ее, иначе зачем было сюда приезжать?

Командующий тепло пожал ему руку.

— Я-то знаю, человек вы до безумия отчаянный. Мне Рудин многое о вас рассказывал, и даже то, как вы в одном из походов боевую торпеду разоружали, а фашистские самолеты лодку стали бомбить.

— Было такое...

— Ну, ни пуха ни пера вам, Евгений Антонович. Если вдруг случится какая зацепка, дайте мне знать. По радио, чтоб время не терять. И, пожалуйста, без надобности прошу не рисковать. Долг весьма часто побуждает нас к риску, но будьте предусмотрительны. Я знаю, вы очень влюблены в свое дело, но лучше не рисковать. Сейчас ведь не война.

— Я постараюсь...

На корабле Савчук забрался в свою каюту и развернул сверток. Это была картина, которую Маша обещала написать для музея флота. Другую картину он отвез матери Петра Грачева, а эту передала сюда. Он повесил холст на переборку и отошел в сторонку. Подводная лодка капитан-лейтенанта Василия Грачева стояла у пирса. Из-за сопок блекло светило рыжее солнце. Море — черное, какое-то чужое, а где-то там, в туманной дымке, чернели скалы. Сейчас раздастся сигнал боевой тревоги, лодка отдаст швартовы и выйдет в море на поединок с врагом. «Берет за душу, — вздохнул Савчук. — Несомненно, у Маши есть талант. Ах ты умница моя дорогая, и как же ты любишь военный флот, если все еще помнишь те недобрые, тяжкие годы войны...» Он спрятал холст и прочел записку жены. Маша просила его сразу же передать картину в музей флота.

«Я давно обещала им, — писала жена. — Грачев был твоим командиром, а командиров, как и своих матерей, не забывают. Ты это должен знать, Женя...»

Савчук отложил холст в сторону. Вновь вспомнилась ему война, и то, как тонул он на подводной лодке. На картине лодка была красивой, какой-то элегантной, словно игрушка, а там, на глубине, подорвавшись на вражеской мине, она лежала неподвижно, похожая на огромную мертвую белугу.

«Командиров, как и своих матерей, не забывают... Эх, Маша, — мысленно заговорил с ней Савчук. — Да разве могу я забыть человека, с которым ходил в бой и чей последний приказ я выполнил?.. Во мне Вася Грачев, мой верный, преданный морю командир живет. Я вижу солнце и небо, я дышу воздухом, я слышу голоса людей. А его нет. Он живет лишь в моем сердце, Вася Грачев, но не видит солнца, не слышит голоса людей... Это и в его память я изобрел новую мину. И еще буду изобретать столько, сколько нужно будет родному моему флоту военному...»

Ночью Савчук спал плохо, он часто просыпался, и перед его глазами все время стоял улыбающийся Василий Грачев, командир героической подводной лодки. Он даже слышал его голос: «Савчук, корабль лег на боевой курс, гляди, чтоб твои торпеды поцеловали борт фашистского танкера...»

— Оденусь и выйду на палубу, так душно в каюте, — сказал вслух Савчук.

На палубе было тихо, как было тихо в ту памятную ночь войны.

«Постарел я, ох постарел, — усмехнулся в душе Савчук. — А как вспомню Василия Грачева, своего командира, так сердце щемит. Значит, не так я стар...»

Утром, наспех позавтракав и забежав на минуту к Склярову, Савчук нашел в каюте Петра Грачева.

— Я был только у командира корабля, тебе есть добро... Пойдешь со мной в музей флота, — сказал он.

— Я? — удивился Грачев. — Зачем? И отчего вы так взволнованы?

— Там увидишь, — Савчук передохнул. — Там все увидишь.

— Что? — недоумевал Петр.

— Увидишь своего отца и его корабль. На картине художника увидишь.

...Море затихло. Густая синь воды в бухте еще бугрилась, но накат уже был меньше, чем утром. Сквозь серые тучи пробилось солнце, и бухта сразу заискрилась. Далеко над водой, сколько хватало глаз, стояла дымка.

«Кажется, не сегодня, так завтра выйдем в море», — подумал Савчук, и от этой мысли на его душе потеплело. Он собрался сойти на соседний корабль, куда час назад ушел Скляров, но тут к нему подскочил рассыльный и сообщил, что его просят к городскому телефону.

— Кто?

— Кажется, женщина. Голос тонкий, нежный... — и матрос улыбнулся, покраснев.

Савчук весь напрягся, когда в трубке услышал голос Юли. Она просила его прийти к ним, очень просила. Однако он сказал ей, что очень занят, что торопится на корабль. Нельзя ли визит отложить на завтра? Но Юля была неумолима:

— Я жду тебя, Женя, ты понял — жду!..

Встретила она его с улыбкой, в которой, как ему показалось, была скрыта печаль; и это насторожило его. На Юле было шерстяное платье цвета спелой вишни, с белым кружевным воротничком. В этом платье она выглядела гораздо моложе своих лет. Золотые сережки с маленькими рубиновыми камешками придавали ее лицу свежесть.

— Женя, спасибо, что ты пришел. Это так важно. Я знала, что ты придешь, и все же волнуюсь. Ты заметил, да? Я чувствую, как горит все лицо. Но ты не обращай на это внимания. Ты как устроился на корабле, хорошо? Вот и прекрасно, лишь бы тебе было хорошо. А чего ты стоишь на пороге? Проходи, голубчик мой, проходи...

Савчук снял пальто.

— У меня очень мало времени. Ты извини, Юля, но очень мало времени.

Она усадила его на мягкий диван.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего страшного. Это должно было когда-нибудь случиться. Она полюбила...

— Кто? — не понял ее Савчук.

— Катя. Полюбила и уехала...

В ее голосе Савчук уловил скрытый упрек и понял: ее угнетает не сознание того, что дочь уехала, а нечто другое, более сокровенное и важное. Юля была сейчас не такой, как всегда, — опечаленная, грустная, и когда на ее губах появилась улыбка, она казалась неестественной.

— Не горюй, Юля, — тихо сказал Савчук. — Это должно было случиться.

Юля встала, медленно прошлась по комнате, потом остановилась у окна. Она собиралась сказать Савчуку что-то важное и не знала, с чего начать. Раньше Савчук плавал на кораблях, жил в одном с ней городе, и ей было тяжело, она всячески избегала с ним встреч. Но когда он уехал в Москву, Юля обрадовалась и считала себя счастливой. Однако со временем она поняла, что не сможет больше молчать. «Надо Жене сказать всю правду», — не раз думала она, и эта мысль с каждым разом крепла в ней.

— Ты сегодня какая-то странная, — сказал ей Савчук. Он тоже встал, заходил по комнате. — Я любил тебя, и если ты не стала моей женой...

Она прервала его, брови ее дрогнули:

— Не надо, прошу... Я не раскаиваюсь в замужестве. Юра очень добрый, и я ни на кого его не променяю. Но не это меня терзает, нет, не это... Я хочу сказать о Кате... — И тут она не сдержалась, заплакала.

Савчук никогда еще не видел ее в слезах, поэтому растерялся.

— Юленька, ну что ты? — Он заглянул ей в лицо. — Успокойся. Ну?

Юля платком отерла слезы.

— Я виновата перед тобой... — Голос у нее сорвался, но тут же снова окреп: — Катя... Она сама догадалась, что ты ее отец. Сама. Письма прочла... Обиделась на меня и уехала. — Она села. — На днях я ложусь в больницу. Все не решалась, да приступы участились. Не знаю, как пройдет операция, — добавила Юля, — мне ведь не двадцать лет, и все может быть. Теперь ты понял?

— Да, — грустно сказал Савчук. — Нет, ты очень суровая женщина...

— И это сказал ты, человек, которого я так уважаю? — Она дышала тяжело, словно ей не хватало воздуха. — С тех пор как родилась Катя, я только и думала о тебе. Днем и ночью — всегда ты стоял перед глазами. Юра видел, как я страдала, но он ничего не знал, да и не мог знать... Потом я родила ему сына...

— Я... Я очень любил тебя и даже сейчас... — Его голос на секунду прервался. — Но ты... ты не знаешь, как я страдал.

— Жека, сознайся, ведь ты ревновал меня?

— Возможно, и ревновал. — Савчук вновь заходил по комнате. — Да, ревновал. Но не к мужу, который погиб, как и мой командир лодки Грачев. Я ревновал к Журавлеву.

— Не надо о нем, — прервала она Савчука. Ее лицо побледнело, а глаза стали влажными. Она смотрела в окно.

Савчук глянул Юле в лицо:

— Нет, мы должны сказать ему всю правду. Он поймет.

— Ты этого не сделаешь, — вырвалось у Юли. Голос ее прозвучал глухо, словно донесся откуда-то из мрачной глубины.

— Он должен знать, кто отец Кати.

— Теперь это не имеет значения. — Юля поднесла к глазам платок.

Что-то вмиг надломилось в его душе, и туман застлал глаза. Он сидел окаменелый. И молчал. И она молчала. Мучительная, давящая тишина...

Уже стемнело, дождь перестал лить, и в окно заглянула глазастая луна. По стенам комнаты запрыгали тени.

...С тоскою в сердце вернулся Савчук на корабль. Ему хотелось побыть одному. Грачев, встретивший Савчука на палубе, заметил, что тот чем-то взволнован.

— Пойдемте чай пить? — предложил Петр.

Но Савчук отказался:

— Устал я... — и угрюмо зашагал по железной палубе.

16

После подъема военно-морского флага Леденев собрался идти в политотдел, но у трапа его задержал Скляров.

— Пойдем ко мне, — хмуро бросил он.

Замполит понял, что командир не в духе, но и слова не обронил, зашагал следом за ним. Леденев никогда не «горел порохом», он был спокойный, нередко улыбался, его серые глаза глядели насмешливо; иной раз Склярову казалось, что замполит смеется над ним. «Ты не ешь меня глазами, я не вкусный», — нередко говорил он.

«И чего это он с утра не в себе», — подумал сейчас Леденев, но по-прежнему молчал; даже когда на шкафуте командир отчитал боцмана за то, что плохо протерта верхняя палуба, он промолчал. Скляров в разговоре с мичманом явно повысил голос, чего Леденев никак не терпел.

А вот и командирская каюта. Скляров тяжело бухнулся в кресло и тут же сказал:

— У нас хотят забрать Котапова. — Он потянулся к сигаретам, лежавшим на столе, закурил. — Зачем, почему? Никаких объяснений. А главное — нас и не спросили. — От возбуждения у Склярова порозовели щеки. — Дудки, не отдам Котапова, и пусть комбриг не рассчитывает. До командующего дойду в случае чего.

— Так ведь Котапов сам бежит от тебя. — Леденев в упор глянул на командира.

— Сам? — удивился Скляров, и как провинившийся ученик часто заморгал ресницами.

— Выходит, я виноват? Я, который вырастил и вытянул Котапова? — Скляров саркастически улыбнулся. — Не смешно! Тут, комиссар, что-то не так. Я, значит, обидел Власа. Бедная красна девица... А может, он меня обидел, да только я гордый, я другим жаловаться не стану. А ты, комиссар, тоже хорош... Разве забыл тот поход? Была ведь очень сложная дуэльная ситуация с подводной лодкой. Я до чертиков боялся, что мы не одолеем «противника», потому,, возможно, и был излишне строг. Не только к Котапову — ко всем. Ну кто мог подумать, что лодка покажет свой перископ? Знаешь что, давай-ка сходим к комбригу и все объясним. — Скляров встал.

Леденев остался на своем месте.

— Меня вызывает начальник политотдела. Если хочешь, пойдем к Серебрякову позже.

— Добро, — нехотя молвил Скляров.

Но случилось так, что Леденев один попал к комбригу. Когда он возвращался из политотдела, капитан 1 ранга Серебряков стоял на причале, он курил и смотрел в сторону острова, где в это время проходил ракетный крейсер.

— Красиво идет, не так ли? — спросил комбриг.

Леденев остановился, поддакнул:

— Там лихой командир. Я его еще по Балтике знал...

— Не лихой, а мужественный, — возразил Серебряков. — А мужество человека — это талант. Как это у Гете — добро потеряешь — немного потеряешь, честь потеряешь — много потеряешь, мужество потеряешь — все потеряешь, лучше бы тогда совсем не родиться. Вам смешно, да, мол, комбриг перешел на чтение стихов?

Леденев смутился. Серебрякова он уважал, как прекрасного морехода, знал о его боевых делах в годы войны и к его советам всегда прислушивался.

— Кстати, у меня к вам есть разговор, — сказал Серебряков. — Вы не торопитесь? Тогда пойдемте ко мне в каюту на «Беспощадный».

Корабль стоял на соседнем причале, и уже через несколько минут они были в каюте.

«Наверное, Кесарев у него был», — подумал Леденев, ожидая, что скажет ему комбриг.

Но капитан 1 ранга спросил о матросе Гончаре. Хмуро выслушав Леденева, он сказал:

— Признаться, я не сторонник скороспелых решений, но этот случай на вашей совести, Федор Васильевич. Как это вы проглядели?

— С себя вины не снимаю. Но узнал обо всем позже, когда Скляров уже объявил матросу арест.

— Надо было убедить его отменить свое решение. От исправления ошибки чести не теряют.

— А по-моему, плохо, когда командир отменяет свое решение, — неожиданно возразил Леденев. — Тут, если хотите, дело не принципа, а воли.

— Вы что же, побоялись испортить с командиром отношения?

— А зачем мне кидаться на него в атаку? Разве в десяти сутках ареста вся жизнь матроса заключена?

— Так, так, — многозначительно сказал Серебряков. — Скажите, а Кесарев уладил семейные дела?

— Никак нет, — вздохнул Леденев. — Но он многое понял.

— Вы уверены?

— Да. Я был у капитана Серова, просил, чтобы он серьезно поговорил со своей дочерью. Ведь это к ней Кесарев ходил... Серов, оказывается, ничего об этом не знал.

— А вы? — Серебряков холодно смотрел ему в лицо.

Леденева смутил его откровенно-насмешливый взгляд, и он отвел глаза в сторону.

— Я мог бы узнать раньше, но... — он развел руками и, слегка улыбаясь, добавил: — Чужая душа — потемки. Кесарев с виду тихоня, а в тихом болоте, как говорят, черти водятся...

— Вот, вот, черти, — усмехнулся Серебряков. — Я вот о чем подумал, вам, как мне кажется, не хватает весьма важного качества политработника.

— Какого? — насторожился Леденев.

— Видеть все в совокупности, во взаимозависимости.

Леденев усмехнулся:

— Значит, не хватает мне диалектики?

— Да, да, именно этого не хватает, — продолжал Серебряков. — Очень важно чувствовать тенденции как в поведении отдельного человека, так и целого коллектива. Вот скажите, почему Кесарев не пришел к вам за советом, а сразу сел писать рапорт?

— Распек его Скляров, вот он и стал писать, — Леденев взглянул на комбрига. — Командира тоже можно понять...

— Вы о чем?

— О том, товарищ комбриг, что иные начальники действуют через голову командира. Котапова, начальника радиотехнической службы «Бодрого», хотят перевести к Ромашову.

Серебряков пальцем ущипнул правую бровь, сердито сказал:

— Скляров уже паникует. Да, Котапов был у меня, просился на «Гордый», но я ему ответил: переведу лишь в том случае, если Скляров даст свое согласие. А если командир против, то и я против. Что, разве неясно?

— Понял вас, товарищ комбриг. Спасибо...

— Пусть после ужина Скляров зайдет ко мне, — Серебряков встал, давая понять, что разговор закончен. — Надо мне с ним поговорить. А вас вот о чем прошу. Сдерживайте вы Павла Сергеевича. Не в меру горяч он, порой на людей покрикивает, вот как был случай с Котаповым. Мыслящий, толковый командир, хороший тактик, умен — этого у него не отнимешь. Но многое в его характере вредит ему.

Когда Леденев уже прощался, комбриг увидел у него в руках толстую тетрадь.

— Что это?

Леденев пояснил, что года три назад комсомольские активисты завели на корабле журнал «Думы о Родине». В далеком океане особенно ощущаешь свою оторванность от родных берегов, и людям тогда хочется о многом поговорить.

— Был у начальника политотдела. Книга ему понравилась...

— А можно взглянуть?..

Серебряков читал не торопясь.

«Корабль — это частица Родины, нашей, Советской, и потому я чувствую себя здесь, как дома. И когда я прослушиваю океанские глубины, мне чудится в них голос моих кубанских степей: тихий шелест трав, испуганный лай собак, далекое тарахтение трактора. Родной дом!..

Матрос Федор Паршин, акустик».

«Моря занимают семь десятых нашей планеты, земля только три десятых. Я ношу в себе частицу океана. Все мы носим ее в себе; и мыс Доброй Надежды для нас пароль на мужество.

Мичман Виктор Якубов».

«У нашего дома на Херсонщиие стоит березка, и когда ранней весной течет из нее сок, то мне кажется, что это слезы матери. В сорок третьем она проводила отсюда на фронт отца. И все еще ждет его. Мне он снится: не мертвый — живой. Говорят, я очень на него похож.

Старший матрос Гриша Лоскутов».

«Море перековывает людей. И меня тоже. Но даже в штиль, когда оно особенно прекрасно и величественно, не могу я забыть желанного берега. Там мой дом, моя Родина. Море — только мой окоп, из которого я ее защищаю.

Мичман Петр Казаков».

«Находясь далеко в Атлантике, я часто думаю о Родине. Как прекрасна она!..

Матрос Игорь Чекуров».

«Когда я уходил на службу, мама сказала: «Сынок, не затеряйся на море». А я чувствую себя тут капитаном Немо.

Матрос Виктор Медников».

«Корабль — это крохотный клочок нашей земли. Где бы я ни был, в любом уголке Атлантики, — я дома, я сын советской земли.

Главстаршина Федор Наумов».

«Я люблю песню «С чего начинается Родина». Она заставляет размышлять, и всегда невольно думаю, что Родина для меня начинается с отцовского осколка, который он носит в себе. В том бою, где его ранило, он горел в танке.

Матрос Сергей Кашуба».

«Океан велик, и корабль — песчинка в нем. Но на этом корабле много стальных сердец людских, готовых к любым неожиданностям.

Матрос Тихон Романов».

«Есть в одной песне такие слова: «Как невесту, Родину мы любим, бережем, как ласковую мать». Невесту, случается, забывают, а Родину не забудешь, потому что ею мы живем и дышим.

Старшина 2 статьи Николай Шестаков».

«Я увидел море. Я увидел океан. Это — прекрасно! Но когда я увидел обелиск героям войны здесь, на далеком Севере, я подумал: «Собой они прикрыли Родину». Так умереть может не каждый.

Матрос Игнат Цымбал».

«У нас на корабле был Герой Советского Союза Василий Кисляков, уничтоживший в одном бою сто фашистов. Его спросили, в чем была его сила. Он ответил: «Я воевал за Родину».

Сколько сынов отдали свою жизнь, Родина? Не потому ли ты ныне так сильна и величава?

Старшина 1 статьи Алексей Мартынов».

«Человек без Родины — это высохшее дерево без корня и ветвей.

Матрос Саша Почивалов».

«Все, что надо Родине — надо и моему сердцу. И пока оно бьется, я всегда с Родиной.

Старший матрос Иван Крамаренко».

Капитан 1 ранга закрыл журнал.

— Здорово придумали, — сказал он. — А мне не доложили.

Леденев смутился:

— А зачем шуметь?

— Где эти люди? Вы с ними связь поддерживаете?

Леденев сказал, что связи с кораблем они сами не порывают. Многие прислали свои письма. Бывший матрос Виктор Медунов, например, сейчас в Арктике, плавает на ледоколе. Недавно у него родился сын. Собирается в гости приехать на корабль. А Федор Наумов работает в Ленинграде на судостроительном заводе. А вот Сергей Кашуба стал комбайнером на Дону, награжден орденом Трудового Красного Знамени.

— Вот бы его пригласить на корабль, а?

— Я уже написал ему. Думаю, приедет. — Леденев помолчал. — А вот Алексей Мартынов погиб. Когда вернулся домой после службы, его взяли на работу в милицию. В схватке с бандитами погиб... Может, съездить надо в село?

— Когда погиб Мартынов?

— В апреле месяце. Парень-то был какой, а? Помню, года три назад в бухте мы снимались с якоря, и вдруг рядом с бортом всплыла плавающая мина. Видно, якорем ее сорвало с минрепа. Матросы шарахнулись в сторону, а он бросился в воду между бортом корабля и миной. Если бы не он, взрыва не миновать. Спас корабль...

— Я тогда ему орден вручал, — сказал комбриг. — Да, жаль парня. Вот кто у нас уходит с флота, вот кем гордиться надо! Да, жаль парня, — повторил Серебряков. — С «Безупречного» мичман Шестаков днями едет в отпуск, вот и поручим ему побывать в семье Мартынова.

Потом разговор зашел об испытаниях оружия. Капитан 1 ранга подчеркнул, что провести их надо в срок и без срывов.

— По этому вопросу я и пригласил вас. Со Скляровым будет особый разговор. Вас прошу вот о чем. Создайте на корабле такую обстановку, чтобы люди сердцем поняли — им доверено большое государственное дело. Испытание нового оружия — это проверка на зрелость не только экипажа вашего корабля, но всего флота. У меня тут был Савчук, — продолжал комбриг, — думал, будет жаловаться. Нет, он доволен вашим кораблем. Очень доволен. Чем вы там приворожили конструктора?

Леденев улыбнулся:

— Савчук и раньше у нас бывал. На корабле у него много друзей.

Возвращался на корабль Леденев удовлетворенный. Нет, прав комбриг, что он, замполит, мог бы раньше узнать о неладах в семье матроса. «А я понадеялся, что Грачев сам все уладит...» В военное училище Гончара все-таки надо направить. Из него выйдет отличный офицер...

Бухта открылась сразу. Из-за сопки, что огромным медведем высилась у берега, вода казалась черной, как сажа. Ветер рвал верхушки волн, бросал их на корабль.

— Командир у себя? — спросил Леденев дежурного, ступив на палубу.

— Так точно.

У каюты Леденев услышал голос Склярова:

— ...Нет на берег сходить запрещаю. Да и о чем с ней говорить? Мужа подвела. Я ведь мог Гончара отдать под суд...

«С кем это он?» — подумал Леденев. И тут увидел Грачева. Он сказал, что собрался было к Гончару домой, но командир не разрешил. А надо бы поговорить с Надей, очень надо: «Горбуша» через день-два снова уйдет на промысел.

Леденев сказал, что сам поговорит с командиром.

— А, это ты! — Он пододвинул замполиту кресло. — Садись. Жаль, не застал ты Ромашова. Злой...

— На кого?

— На себя. И на своего начальника РТС. Того, что раньше плавал на сторожевом корабле.

Леденев слушал Склярова и не верил, что Ромашов, командир «Гордого», вдруг допустил непростительную осечку. Ночью его корабль выполнял учебно-боевую задачу. Подводную лодку «противника» атаковали глубинными бомбами, и Ромашов сообщил в штаб бригады, что лодка «уничтожена». А вскоре в штаб флота поступило донесение от командира атомной подводной лодки, который также докладывал, что ракетоносец «Гордый» «уничтожен» торпедой. Обоих командиров вызвали в штаб флота. На стол легли документы, воссоздавшие объективную картину боя. Оказалось, что командир лодки действовал весьма расчетливо и атаковал первым. Две торпеды точно прошли под днищем корабля. Их-то шумы и засек акустик, приняв за подводную лодку.

— Конфуз, правда? — Скляров посмотрел на замполита.

— Да, для Ромашова хорошего мало, — согласился Леденев. — Кто командир лодки, не Игнат Козлов?

— Он. А ты откуда его знаешь?

Леденев махнул рукой:

— С этим тягаться в бою трудно. Я с ним знаком с той поры, когда проходил он практику как слушатель академии. Если у Козлова есть хоть один шанс на победу, он смело идет в бой.

— Да, он смог оценить возникшую ситуацию в более сложной взаимосвязи. — Скляров взглянул на Леденева. — Ну, а что у начальника политотдела? Не жаловался ему Савчук? А то я вчера не пустил на корабль какого-то инженера. Не было у него документов, я и не пустил, хотя конструктор и просил за него.

— Отругал нас начальник политотдела. За Гончара. Ни ты, ни я не побывали у него дома. И на «Горбушу» никто не удосужился сходить. А ведь о судьбе человека речь идет. Может, все-таки Грачева пошлем?

Скляров вздохнул.

— Ты же знаешь, есть приказ никого на берег не отпускать.

— Тут особый случай.

Скляров ценил в замполите самостоятельность, умение взять ответственность на свои плечи. Леденев прекрасно знал морское дело, мог стоять вахтенным офицером, мало в чем уступал любому старшему помощнику командира: на ходовом мостике был инициативен, смекалист. И очень не любил, если какой-нибудь начальник начинал распекать матросов. «Вы слышали о Драгомирове? Так вот он считал, что незнание исправляется разъяснением, а не выговорами». И, пожалуй, никто из офицеров не был так близок Склярову, как Леденев. Уже одно то, что во время высадки десанта в годы войны Леденев заменил раненого командира катера, возвышало его в глазах Склярова. Он старался всегда посоветоваться с замполитом, прежде чем решить какой-то вопрос.

— Федор, зря ты упорствуешь. Гончар подвел товарищей, не могу этого ему простить. Отсидел десять суток. А пятно-то легло на корабль?

— Хочешь знать правду?

— Скажи.

— Черствый ты, как сухарь. Бессердечный!..

— Что-то, комиссар, заносить тебя стало, — возразил Скляров. — «Бессердечный...» И слово-то какое нашел. Суховат я? Тут уж извини, такой уродился. Просто не терплю тех, кто совесть свою хочет разбавить соленой водицей. А она ведь нерастворимая, в ней должна быть стопроцентная крепость. Совесть и совсем потерять можно, а уж если потеряешь — не найдешь. Не конфетка она, которую на вкус пробуют...

— Гончар — ас эфира, отличник, — прервал его Леденев.

— Вот-вот, ас... А у отличника, ударника труда, как известно, положение особое. На него держат равнение остальные. Ты, комиссар, как-то говорил, что командиру позарез нужны новые путеводные вехи, шаги за горизонт. А что, разве это же самое не нужно Гончару? Любому из нас без «шага за горизонт» крышка. — Скляров передохнул. — Не такой я бессердечный, как ты думаешь.

— Вот разволновался ты зря, Павел Сергеевич, — продолжал замполит своим обычным спокойным тоном, в котором не было иронии, но чувствовался упрек. — Шаги за горизонт... А может, у некоторых они начинаются с корабельного трапа, соединяющего корабль с берегом? Ты подумай, Федор. Тысячами невидимых нитей корабль связан с землей. Вот ты и оборвал в Гончаре эту самую ниточку. Даже не выслушал его, отрубил десять суток — и баста. Что, разве не мог поговорить с ним по-человечески?

— Горячий, как уголь, я тогда был, — признался Скляров. — Сам знаешь, корабль не выставил минное заграждение. Ты ведь знаешь, такого не бывало. — Он помолчал. — А что, жена Гончара так и не ушла с траулера?

— Пока нет, — смягчился Леденев. — Вот и решил я сходить на «Горбушу», к Серову. Потолковать надо...

Скляров выглянул в иллюминатор и на палубе увидел какие-то ящики. Он встал, нажал кнопку звонка. Появился рассыльный.

— Старпома ко мне! Скажу тебе по секрету, — продолжал Скляров, — я чуть не схлопотал выговор за Гончара. Так-то. Поневоле будешь сердитым. И закончим на этом.

Прибыл Комаров.

— Роберт Баянович, что это у вас на полубаке? — спросил Скляров.

— Ночью прибыл груз для конструктора.

Скляров повеселел — ему хотелось, чтобы поскорее закончились испытания оружия. Надо было, думал он, проводить их на Черном море. Но Савчук приехал сюда, где постоянно лютуют штормы, холод, порой даже летом сыплет снег. Когда Скляров сказал об этом, Леденев заметил, что испытания лучше проводить в самых суровых условиях. Тогда можно быть твердо уверенным в надежности оружия.

Скляров насмешливо посмотрел на замполита:

— Вот что, поспешай на судно.

— А как быть с Грачевым?

— Как быть, как быть... — раздраженно проговорил Скляров. — Ты разве сам не можешь поговорить с ней?.. Грачев мне нужен, ему надо убыть в командировку.

До рыбного порта Леденев шел на катере. Над бухтой сгущались сумерки. С норда наплывал сизый туман. Леденев стоял на мостике рядом с рулевым, высоким белобрысым парнем. Ему было лет двадцать, и замполит не без удивления отметил про себя, что вел он катер, как по нитке — цепко держал штурвал. Мимо прошел сейнер, крутые волны побежали от его высоких бортов. Рулевой мигом переложил штурвал, и катер развернулся навстречу бежавшим волнам.

— А ты, вижу, руку набил, — не удержался от похвалы Леденев.

Парень сказал, что служил на флоте, был рулевым на эсминце. Теперь рыбачит. Неделю назад он ездил домой, вернулся, а траулер ушел на промысел. Далеко, к самому экватору. И его временно поставили на этот катер.

— Не скучно? — спросил Леденев.

— В океане веселее, но и тут кому-то надо работать.

Катер пристал к деревянному причалу, и Леденев спрыгнул на берег.

«Горбуша» готовилась к выходу в море. Вахтенный матрос, проверив документы, провел Леденева к каюте капитана.

— Боже, кого я вижу! — воскликнул Серов, встав из-за стола. — Вот не ждал! Да ты проходи, садись...

Капитан засуетился, подвинул к нему мягкое кресло.

— Прямо как с неба свалился.

— Считай, что с неба.

— Возгордился ты, брат, — шутливо посетовал Серов. — С тех пор как ушел я с флота, ни разу ко мне не заглянул. А как там Павел Сергеевич?

— Командует «Бодрым».

— Что командует, знаю. А вот как ты с ним, ладишь?

— А чего нам делить? Моря для всех хватит...

— Я не о том, — заметил Серов. — Помнишь, брали у нас воду, ну, там, в океане? Сильная волна, никак не могу подойти к борту корабля, а Скляров кричит в мегафон: ты что, мол, на дельфине сидишь или судном управляешь? Давай, говорит, поворачивай влево и сразу к борту. Умен Скляров, да нрав у него крутой.

Леденев, будто не слыша его, сказал:

— А ты, вижу, не изменился. Разве вот седины прибавилось...

Серов тряхнул головой.

— И ты, Федор, постарел. — Он закурил. — На всю жизнь я тебя запомнил. Крестный мой... Тогда, в сорок втором, вы спасли нашу подводную лодку. Со мной в отсеке было трое. С виду крепкие ребята, а сознание помутилось. У меня тоже голова кругом пошла, но не выдохся, силенка была... Да, вовремя вы подоспели...

Они беседовали по душам, вспоминая прошедшие годы, и каждому было приятно от мысли, что здесь, на море, пересеклись их судьбы.

— А как Надя? — спросил вдруг Леденев.

— Надя?.. Как дочь она мне... Она же сирота! Увез ее подальше от лимана, чтоб горе свое забыла. А теперь вот уходит с судна.

— Вот-вот, — подхватил Леденев. — За тем и пришел к тебе... Можно ее увидеть?

Серов сказал, что она уехала на Кубань за сыном.

— Вроде собирался ехать ее муж Костя Гончар, да его посадили на гауптвахту. Это она мне сказала, Надя...

— Да, так получилось... — Леденев с минуту помолчал. — Ну, и как же теперь?

— Я устрою ее на узел связи, — сказал Серов. — Там работа не трудная, сиди себе за радиоприемником и слушай эфир. А сына определим в наш детсад.

«Душевный человек, — подумал Леденев о капитане. — Пожалуй, надо ему сказать о Кесареве. Он должен понять, ведь Вера — его дочь...»

— Вы с нашим Кесаревым знакомы? — спросил Леденев.

Серов усмехнулся.

— Сережу Кесарева? Кто же из рыбаков его не знает, а? Минер каких на флоте мало.

— Я не о том, — смутился Леденев. — Ваша дочь Вера...

— Я вас понял, — прервал его Серов. — У меня был разговор с Верой. Она уезжает. Далеко уезжает. С мужем уезжает.

Они долго еще говорили, а в заключение Серов доверительно сказал:

— Ничего, все уладится...

Кесарев собирался на берег, когда ему принесли письмо. Он узнал почерк Наташи и, сам не зная почему, разволновался. Ему казалось, что вспышка ревности у Наташи угасла, и она по-прежнему будет для него ласковой и доброй. Но он ошибся, все оказалось очень серьезно.

Кесарев с нетерпением разорвал конверт.

«Сергей, к тебе я больше не вернусь, — писала Наташа. — И ты не жди. Не жить нам больше вместе. Я не придумываю, это — правда. Все кончено, ты женился на мне не по любви, а в отместку Вере. Я это давно поняла. У меня теперь одна радость — сын. Можешь не сомневаться, что я сумею воспитать его настоящим человеком. Я сделаю все, чтобы он забыл тебя, потому что ты оказался недостойным отцом.

Вышли, пожалуйста, все мои и сына вещи...»

Кесарев свернул листок, на душе стало холодно, будто льдинка туда попала.

— Сергей, ты разве не ушел в город?

Это в каюту заглянул Грачев.

— Нет, а вот теперь пойду. И знаешь куда? — Глаза у Кесарева засверкали. — К Вере. Не веришь? Она сказала, что когда мне тяжело, я могу к ней прийти, А мне сейчас очень тяжело...

— Глупости, — бросил Грачев. — Подумай о Наташе.

— Она сама о себе подумала...

— Напиши ей, объясни все, — Грачев добродушно улыбнулся. — Ну? Садись за стол и пиши.

Кесарев горько усмехнулся:

— Поздно. Не надо писать. Все кончено. Она уже не моя, Наташа...

В его руках Грачев увидел письмо. Спросил:

— От нее?

— Да.

— Что пишет? Дай прочесть...

— Зачем? Странно, весьма странно. — Кесарев встал, надел тужурку. — Я спешу на берег. Ты уже одно ее письмо читал, это — не лучше.

«Что ж, придется идти к замполиту», — подумал Грачев, глядя вслед Кесареву.

Был уже поздний вечер, когда Кесарев постучался к Вере. Она сразу открыла ему дверь.

— Сергей? — удивилась Вера, поправляя прическу. На ней был темно-зеленый халат. — Что случилось? Ты, кажется, пьян... Садись вот сюда, — она закрыла дверь и тоже присела рядом.

Сергей сказал, что он заходил к штурману и, по случаю дня рождения, выпил немного вина.

— Ждала? — Он смотрел ей в лицо.

Вера потупила глаза. Теперь только Кесарев заметил, что губы у нее накрашены, брови тоже...

— Зачем красишься? — сердито спросил он. — Ты и так хороша. — Скажи, ты ждала меня?

Вера смутилась, она хотела что-то сказать и все не решалась. Тогда Сергей достал из кармана письмо и протянул ей.

— Читай... Она ушла от меня. Сама ушла. Уехала в тот день, когда я ночевал у тебя. Она все знает, понимаешь? А я и не скрывал. Я сказал ей, что ты любишь меня. Ведь так?.. Ох и устал я... — Он зевнул, прилег на диван.

Вера молча прочла письмо, вернула его Сергею.

— Спрячь... — Она встала и, заложив руки за спину, стала ходить по комнате. Он понял, что она разволновалась, но ему было уже все равно. Наташа бросила его, и Сергей теперь свободен.

— Она права, я никогда ее не любил, — Кесарев говорил тихо, будто боялся, что его услышат другие. — Я просто привык к ней, и если бы не сын, я бы давно бросил ее. Ты веришь?

Вера молчала.

— Голубка моя, — воскликнул Сергей, — да ты чем-то опечалена? Забудь все, теперь я рядом... Я, Верунчик, теперь твой. Навсегда. Так и скажу всем. Это ужасно, что не я, а она меня бросила. Ведь правда? Но я не хочу ей мстить. Ради сына не хочу. Я не хочу быть подлым. Я просто не люблю ее, и все... Я, может, давно бросил бы Наташу, но иногда мне ее жаль. А сын? В нем ведь течет моя кровь!

— Ну, ну, а еще что скажешь? — с вызовом спросила Вера.

— А то, что ты не была матерью и тебе не понять Наташу. — Сергей немного помолчал. — Может, и плохим я стал для нее, но подлым я никогда не буду. Нет. Я буду на сына платить алименты, а когда он вырастет, возьму его к себе на корабли. К этому времени у нас с тобой, Верунчик, будут свои дети. Скажи, ты любишь детишек? Молчишь, да? А я очень люблю. Без сына мне тут одному тошно. Нет, не подумай, что мне и с тобой тошно. С тобой мне весело, очень даже. Ты веселая, но... — Он умолк, подбирая нужные слова, а она вздрогнула, как чайка на воде, пристально уставилась на него. — Ты веселая, — повторил он, — но какая-то холодная ко мне. А может, ты по натуре такая? Я никогда с тобой не говорил так прямо, как теперь. Но я не могу иначе. — Он приподнялся на локтях, увидел в ее глазах туман. Протянул к ней руку. — Ты чего это?

Вера отдернула руку и отстранилась.

— Сережа, выслушай... Я тебя не люблю, — вдруг сказала она. — Да, романтик, не люблю. И не любила...

Кажется, теперь до его сознания дошел смысл ее слов. Он вскочил с дивана.

— Ты... ты... шутишь, да? — Он через силу улыбнулся, попытался обнять ее, но она отстранилась.

— У меня есть муж, Сережа. Ты разве не знаешь? — Она сделала паузу, как бы размышляя, что сказать еще. — Ты глупый... Поезжай к своей Наташе, покайся, и она тебя простит. А я... Нет, я не могу... Я скоро уезжаю в Ригу. Бориса переводят туда штурманом дальнего плавания. Дают квартиру. Я очень рада, Сергей. Я ведь родилась в Риге, там мой отчий край. А папа не хочет ехать с нами. Он сказал, что когда родится внук или внучка, тогда он приедет. И я рожу ему внука.

Кесареву не верилось, что все это говорит Вера, та самая Вера, которая еще недавно клялась ему в любви, жалела, что не вышла за него замуж. Ну и дурень он, что ходил к ней, верил ей. Теперь ему не хотелось видеть ее, смотреть в ее сияющие голубые глаза; нет, ее глаза сейчас не были голубыми, в них — чернота, как цвет неба глубокой темной ночью. Он так был растерян, что не знал, как дальше говорить с ней, да и о чем говорить? Может, одеться и молча уйти? Нет, так просто Сергей уйти не мог. Никак не мог.

— Но ведь ты... — начал было он и запнулся. — Ты говорила, что жить без меня не можешь?

Вера громко, надрывно захохотала.

— Эх ты, романтик! — И жестко добавила: — Не будь наивным, Сергей. Я просто жалела тебя... А Наташу твою ненавидела. Мне захотелось украсть у нее тебя, и я это сделала. Я украла... И теперь я довольна. Теперь я думаю о Борисе, о детях. Ты любишь детей. А я что — враг своему счастью? Нет, мой дорогой, хватит нам забавляться. У тебя своя дорога, у меня своя... И, пожалуйста, больше не приходи. Я дала слово... отцу.

Она стояла так близко, что Кесарев видел под глазами у нее черные крапушки. Она стояла, слегка склонив голову, на ее белой, слегка тронутой загаром шее, блестел медальон. Она смотрела на него с усмешкой, в ее глазах было столько равнодушия, что ему захотелось ударить ее, ударить так, чтобы она заплакала, чтобы из ее милых глаз полились слезы. Она всегда к нему была равнодушной, он просто не мог раньше этого заметить.

«Красивая обманщица, — грустно сказал он себе. — Это ужасно, но это правда. Я чуть не плачу, а она совершенно спокойна. Даже артистка, играя роль влюбленной, волнуется. А она до жути спокойна. Она смеется надо мной. Она это умеет...»

Кесарев чувствовал себя так, как будто его бросили в глубокую пещеру, где темно, где нет ни одного живого существа и куда не попадает солнце. Слегка качаясь, он подошел к вешалке, взял фуражку.

— Ты подлая, Вера. Ты пиявка, понимаешь?

Она отбросила назад упавшие на лоб метелки волос:

— Не надо так, Сережа. Я тебя поцелую, только не надо так... — Она шагнула к нему.

— Прочь! — крикнул Кесарев. Он резко рванул на себя дверь и выскочил на улицу.

Бухта, где стоял «Бодрый», манила его яркими огнями.

17

Всю ночь лил густой дождь, но к утру распогодило, и хотя из-за туч выглянуло рыжее солнце, Скляров недовольно поморщился: на причале блестела огромная лужа. А сюда вот-вот должны приехать специалисты штаба. Он вызвал боцмана.

— Прошвабрить причал, — приказал Скляров. Боцман хмыкнул «есть», покрутил усы и тут же привел троих матросов; и они стали делать приборку.

— Шевелись, чадо! — прикрикнул боцман на матросов, увидев, что командир корабля то и дело поглядывает на часы.

Вскоре на берегу показалась грузовая машина. Она въехала на причал и остановилась у сходни «Бодрого». Из кабины вылез Савчук, поздоровался за руку со Скляровым.

— Теперь дело пойдет быстрее, — сказал он, закуривая. — Привезли все, что надо.

Матросы стали сгружать на палубу корабля длинные деревянные ящики. Савчук показывал, куда их ставить. Скляров подошел к нему, спросил:

— Когда вам планировать выход в море?

Савчук ответил: примерно недели через две, а может быть, и позже.

— А что вас волнует?

— Грачев уходит... — Скляров взглянул на Савчука. — Как вы? Мичман Крылов тоже отличный радист, и если потребуется переносная радиостанция, он все сделает.

Савчук задумался, не по душе ему пришлось сообщение Склярова, но он и виду не подал.

— Вы, Павел Сергеевич, командир — и вам тут все решать, — сказал он.

— Я бы не послал Грачева, но это приказ комбрига, — словно оправдываясь, ответил Скляров. — Впрочем, до начала испытаний он вернется.

У себя в каюте Скляров взял телефонную трубку, подождал, пока ему ответил дежурный по кораблю.

— Ко мне Грачева!

Каюта командира была чуть приоткрыта. Постучавшись в дверь, Грачев спросил:

— Разрешите?..

— Да, входите, я давно вас жду, — Скляров кивнул ему на стул. — Этой ночью «Гордый» уходит в дальний поход, на Балтику. Примет участие в учениях. А на корабле некому возглавить службу наблюдения и связи. Капитан второго ранга Ромашов попросил комбрига командировать вас, и тот дал свое согласие. Так что собирайтесь. А мичман Крылов и один тут справится.

— Я готов убыть, — сказал Петр.

— Об этом и речь. — Скляров потянулся к столу, взял командировочное предписание и отдал Грачеву. — Смотрите там... Поддерживать радиосвязь с берегом будет нелегко. К тому же последние дни Балтика штормит. Ни пуха ни пера вам, — добавил он.

— Разрешите идти?..

Петр тихо прикрыл за собой дверь.

Уже на палубе он чертыхнулся: «Ну и тип этот Ромашов, вечно кто-то ему нужен. А мне самому хочется дольше побыть с Савчуком...»

— Петр, посмотри, кто там, на причале? — сказал Кесарев, подходя.

Он сразу узнал ее. Это была Надя. Она стояла у самой кромки причала и неотрывно смотрела на корабль, у ее ног стоял чемодан. Сына она держала за руку. «Приехала, ну и молодчина, вот обрадуется Костя», — подумал Грачев. Он сошел на причал. Поздоровался с Надей за руку. Она улыбнулась, блестя белыми зубами:

— Где там наш отец?

Не успел Грачев ответить, как пятилетний малыш дернул его за край кителя и шепеляво спросил:

— Это твой корабль или моего папки?

— И мой, и твоего папки, — засмеялся Грачев, ущипнув малыша за ухо. — А ты уже большой.

— Так наш отец на корабле? — вновь спросила Надя.

— Сейчас, одну минутку...

Грачев вошел в радиорубку. Матрос Гончар менял в радиоприемнике лампы.

— Иди, Костя, она там, — тихо сказал Петр.

— Кто? — На лице матроса застыло недоумение.

— Твоя жена...

Гончар рванул дверь так, что задрожала вся переборка. Увидел жену и сына, и будто что-то в груди оборвалось.

— Надюша, Наденька, — прошептал он.

Он обнимал ее, целовал, не стесняясь нахлынувших чувств; кто-то шутливо крикнул с корабля: «Поостынь, Костя, а то еще сгоришь!» А он все целовал жену...

Утро выдалось сырым. Над водой густо стлался зябкий туман. Море штормило. Но для Грачева это было привычным. Его озадачило другое — корабль входил в зону слабого прохождения радиосигналов. Это тот самый район, о котором предупреждал его Скляров. «Надо открыть дополнительную вахту», — решил Петр. Он поднялся на ходовой мостик. Ромашов стоял с биноклем в руках и, казалось, не обратил на него внимания. Петр громко кашлянул, и капитан 2 ранга обернулся:

— Слушаю вас.

Грачев доложил свои соображения.

— Что ж, пожалуй, вы правы, надо открыть. — Ромашов откатил ворот реглана. — Кого поставите на вахту? Ах, Серина! Не возражаю. Это мой лучший радист.

Ромашов добавил, что к вечеру покажется остров Ледяной. Там кораблю надлежит обеспечивать торпедные стрельбы подводных лодок. А позже «Гордый» вольется в отряд противолодочных кораблей «красных». Поэтому связь с берегом должна быть устойчивой. Тяжело будет.

— Это меня не пугает, — улыбнулся Грачев. — Если надо, то сам сяду за радиоприемник. Кстати, где ваш командир боевой части?

Ромашов нахмурился, глядя на черное, свинцовое море, оно дымилось, белогривые волны глухо ударяли в борт корабля, ветер подхватывал брызги и бросал их на палубу.

— Пришлось списать с корабля...

Ромашов признался, что ему не везет с командиром боевой части службы наблюдения и связи. В начале года прислали старшего лейтенанта. Тот раньше плавал на малом охотнике. Но на «Гордом» не справился со своими обязанностями. Дважды корабль, находясь в океане, терял связь. Хуже того: связист был слаб к спиртному.

— Мне такие «герои» не нужны, — в голосе Ромашова прозвучало раздражение. Он посмотрел в сторону судна, появившегося на горизонте, и неожиданно спросил Грачева: — Может, вы переведетесь к нам?

Грачеву так и хотелось спросить, чего это он, Ромашов, командир передового корабля переманивает к себе офицеров с «Бодрого»? То Кесарева просил к себе, то начальника радиотехнической службы Котапова. Негоже так поступать. Но он лишь сухо, не глядя на Ромашова, сказал:

— Мне на «Бодром» неплохо. — И, помолчав, добавил: — У меня с именем этого корабля многое связано... Нет, мне и на «Бодром» неплохо.

— А у нас, может, будет еще лучше. — Ромашов стряхнул с реглана капли воды. — Есть ветер в парусах? Идите ко мне, не пожалеете. Послужите год-два — на учебу поедете. Или продвижение по службе получите. Бывший мой старпом — ныне слушатель академии, а штурман недавно принял в бригаде новый корабль. У меня все растут. Сколько вы уже на «Бодром», лет пять?

— Кажется, пять.

— Учиться пора. — Ромашов свел брови к переносью, о чем-то задумался, потом поднес к глазам бинокль. На горизонте показался остров. Глядя на него, Ромашов сказал, что придется пробыть здесь несколько дней. — А пока разрешаю вам поспать. Всю ночь из радиорубки не выходили.

— Пришлось... Рябов, ваш радист, слабо натренирован.

Передав приказание мичману открыть дополнительную вахту, Грачев пошел в каюту. Несмотря на усталость, ему не спалось. Вспомнилась Ира. Будто наяву Петр увидел яркий, солнечный день, заснеженные горы Севера, лыжников. Ира тогда раскраснелась на ресницах повисли снежинки; неожиданно для себя Петр обнял ее и поцеловал. «Не надо, Петя, — тихо сказала она. — Не надо спешить...»

За бортом угрюмо плескалось море. Хрипло стучал вентилятор, нагнетая в каюту свежий воздух. Петр уже дремал, когда вдруг заголосили корабельные звонки:

— Боевая тревога!..

Петр схватил шинель и побежал на мостик. Лил густой дождь, и косые струи стегали по спине. Неподалеку от корабля всплыла подводная лодка.

— Дайте мне связь с лодкой, — сказал Ромашов.

Грачев включил аппаратуру, мигом сделал настройку и, вызвав на переговоры командира, подал Ромашову микрофон. Тот взял:

— «Орел», я — «Чайка». Когда начнете?

Щелкнула трубка, и Ромашов услышал басовитый голос:

— «Чайка», я — «Орел». Ухожу на глубину...

Подводная лодка погрузилась, и там, где скрылась ее рубка, буруном кипела вода.

— Теперь глядеть в оба, — сказал старпому Ромашов.

А море бесилось и рычало. Небо закрыто тучами, и Ромашов боялся, что если не распогодится, то нелегко будет обнаружить торпеды. Но, к счастью, дождь вскоре перестал, и лодка произвела атаку по кораблю. Одна торпеда прошла под днищем и всплыла, а две другие торпеды промелькнули в стороне от «Гордого» и где-то затерялись.

Корабль сделал несколько галсов, но торпед не обнаружили.

Ромашов решил искать у острова — возможно, их отнесло течением.

...Поиск длился уже сутки. Ромашов не выпускал из рук бинокля, страшно переживал, но старался не выдавать себя. Служба научила его быть сдержанным, не терять бодрости духа в любой обстановке. Когда показался остров, он приказал усилить наблюдение.

— Сектор поиска круговой...

Грачев, заступивший вахтенным офицером, так и не отдохнул: старпом приказал ему принять вахту вместо начальника радиотехнической службы. «Ему искать торпеды, так что пусть настраивает свою аппаратуру», — сказал старпом, когда Грачев попытался было возразить. Тогда Грачев обратился к Ромашову. Тот удивился:

— Да вы что, голубчик? Нам надо найти торпеды, если даже придется неделю бороздить море. Нет, нет, офицер вы опытный и, я надеюсь, править службой умеете не хуже моих орлов.

«Ну и хитер!» — подумал о Ромашове Грачев. Он неотступно всматривался в черное кипящее море. «Гордый», весь содрогаясь, грудью резал упругие серо-зеленые валы.

«А хорошо, что приехала Надя, видно, сильно любит Гончара», — неожиданно подумал Петр.

— На румбе! — послышался зычный голос Ромашова.

— Сто десять!

— Так держать!..

Снова пошел дождь, но теперь со снегом. Небо будто опустилось, вода почернела, белые гребешки волн светились узорчатым кружевом.

— Где тут заметишь торпеду? — пробурчал старпом. — Корабли и те не разглядишь.

Ромашов покосился на него:

— Обязаны найти, Федор Андреевич.

Старпом неловко взялся за околыш фуражки.

— Пашем море без толку, надо бы сообщить в штаб, — предложил он.

— Да, сообщить, пожалуй, надо, — согласился Ромашов.

Ответ пришел быстро. Адмирал приказывал продолжать поиски. В телеграмме были такие слова:

«Искать, среди торпед есть одна экспериментальная».

— Полный ход! — Ромашов спрятал радиограмму в карман.

Грачев до боли в глазах всматривался в белесую пелену моря. Корабль изменил галс, и теперь ветер дул в лицо. У Петра стали слезиться глаза. Он вытер их платком и снова взял бинокль. И вдруг... Что это? На волне замельтешила красная головка торпеды. Нырнула, потом опять появилась на гребне волны.

— Торпеда! Вижу торпеду!.. — почти закричал Грачев.

Корабль резко изменил курс.

Когда торпеду выловили, Ромашов повеселел.

— A y вас, Петр Васильевич, глаз зоркий, — сказал он, стряхивая с фуражки капли воды. — Видите, на теле торпеды черный треугольник? Это значит — экспериментальная.

— Мне повезло, — улыбнулся Грачев.

Прошли еще сутки.

Корабль утюжил зыбкое море.

Грачев, сидя в рубке за радиоприемником, принял прогноз погоды. Ветер усилился до восьми баллов. «Тряхнет нас крепко», — подумал он, делая запись в журнале. Зазвонил корабельный телефон, и в трубке послышался голос Ромашова:

— Прошу вас на мостик!

«Видно, что-то стряслось», — подумал Петр.

Он вышел на палубу. Шторм не ослабевал. Держась за стальные леера, с трудом пробирался на мостик. Ночь — темная, ни единой звездочки на небе, все вокруг затянуло тучами. У полубака белопенная волна накрыла Грачева, завертела и потянула за собой. Чудом успел ухватиться за железную стойку трапа.

Поднялся на мостик весь мокрый. В лице — ни кровинки. Ромашов даже испугался:

— Что с вами?

— Малость ушибло...

— Вот что, милейший... — шутливым тоном заговорил Ромашов, но тут же посерьезнел: — Час назад я должен был получить условный сигнал. А что, эфир пуст?

— В наш адрес пока ничего нет...

Ромашов недоумевал: в чем же дело? Если в план учения внесены поправки, то ему, командиру, дали бы знать. Он предупредил Грачева: радиограмма очень важная.

— Вы глядите там...

Недобро заныло сердце у Грачева. Вернувшись в радиорубку, он взял со стола кипу радиограмм и стал снова просматривать их. Вот донесение от самолета-разведчика, вот — от надводного ракетоносца, вот — от противолодочного крейсера, который находится где-то в Атлантике, а вот — от берегового поста.

— А вот — от подводной лодки, — вахтенный радист протянул ему листок. — Только принял, но с большими пропусками.

Радиограмма номер один. Не о ней ли говорил сейчас Ромашов?

— Как же вы, а? — спросил Грачев радиста.

Матрос сказал, что как только лодка вызвала «Гордый» на связь, на той же волне заработала какая-то станция и создала сильные помехи.

Грачев задумался. Лодка вела передачу, а кто-то пытался помешать ей. Но кто? И почему радиограмма помечена учебной? Не в целях ли маскировки?

— Вот позывные, я успел их записать, — добавил матрос.

Петр, глянув в журнал, понял: радиограмма адресовалась «Гордому». Запрашивать лодку было бесполезно, поскольку для радиопередачи она подвсплыла, а теперь находится где-то на большой глубине..

— Как обстановка, нет ли радиограммы? — вновь запросил Ромашов.

— Есть, товарищ командир!..

Грачев доложил, что старшина не смог записать весь текст — очень большие пропуски. Ромашов попросил Грачева что-нибудь предпринять.

— Вы же специалист, думайте...

Запросы на другие корабли ничего не дали, и Грачев ходил по рубке, покусывая губы.

Раздался пронзительный звонок. Это снова Ромашов:

— Не получается? Надо, чтоб получилось. Поймите, это не то, что «Бодрый» не выставил мины. Мы сорвем всю операцию! Вы слышите?

«Бодрый»! И как Петр раньше не подумал о своем корабле. Он включил передатчик, нажал ключ, и чуткие стрелки приборов заплясали на своих шкалах. Петр передал текст, который гласил:

«Бодрый», прошу срочно отрепетовать радиограмму номер один...»

Грачев мигом переключился на прием. Эфир заполнен хаосом сигналов. Музыка, пение.

— «Венера», я — «Радуга», передаю прогноз погоды... — доносилось откуда-то с северных широт.

А вот это — рация рыболовецкого сейнера. Там что-то случилось, капитан просит срочно выслать спасатель. Петр чуть повернул ручку настройки и услышал позывные «Бодрого»:

— Передаю радиограмму номер один...

Но едва начали передачу, как вдруг на волне появился треск. Чья-то радиостанция создавала помехи. «Неужели снова будут пропуски?» — встревожился Петр. Он то уменьшал громкость, то изменял чуть настройку. Наконец «Бодрый» умолк. Петр посчитал количество слов. Пропущенными оказались два. Их Грачев восстановил по ранее принятой радиограмме. Потом поднялся на ходовой мостик.

— Товарищ командир, все в порядке! — И Петр протянул ему злополучную радиограмму.

Ромашов волновался не зря — в ней предписывалось командиру «Гордого» совместно с торпедными катерами отвлечь главные противолодочные силы «синих», чтобы дать возможность подводным лодкам прорваться к ракетному крейсеру и «нанести» удар.

— Вот оно что, — легко вздохнул Ромашов и обернулся к Грачеву: — Спасибо, Петр Васильевич, выручил. Спасибо...

Корабли «красных» легли на боевой курс. Неожиданно над ними появились бомбардировщики «синих».

Ракеты «Гордого» прочертили огненные трассы и где-то далеко-далеко на фоне посветлевшего неба взорвались.

Залп. Еще залп.

Потом «Гордый» лег на новый курс.

Лютый шторм вконец измотал море. Оно притихло, заголубело и зыбко дышало, стеклом сверкая на солнце. Корабли, однако, продолжали идти боевыми курсами. Шли десятые сутки учения.

Рано утром, когда едва забрезжил рассвет, всю ночь простоявший на вахте Ромашов собрался отдохнуть, но тут на мостик поднялся штурман, он был бледный, растерянный.

— Товарищ командир, вышел из строя гирокомпас.

— Как? — едва не ругнулся Ромашов.

Штурман пояснил: сгорела обмотка электромотора.

— Причина?

— Произошло короткое замыкание. Надо заменить электромотор, а запасного у нас нет.

— Что же будем делать? — Ромашов старался говорить спокойно, но голос его дрожал, и все, кто был на мостике, поняли: случившееся вывело командира из себя. — Где мы находимся?

Штурман заспешил в рубку. Ромашов направился следом за ним, взглянул на карту. «Гордый» бороздил море милях в ста от Ленинграда.

— Сто пятнадцать миль, — уточнил штурман.

«Пока будем пользоваться магнитным компасом, а как только закончатся учения, придется зайти в Ленинград», — решил Ромашов. Об этом он сказал штурману. Тот повеселел.

— Я схожу на склад и получу электромотор, — заверил он командира.

Ромашова огорчило случившееся. Придется ему запрашивать адмирала Журавлева, а тот может и не разрешить заход корабля в порт. «Что ж, тогда будем работать с магнитным компасом, хотя это и сопряжено с большими трудностями, — размышлял Ромашов. — Я мог бы взыскать со штурмана, но вины его в этом нет. Механизмы не вечны, они, как и люди, выходят из строя. Только бы дали нам электромотор в базе. Только бы дали...» Он подошел к локатору станции кругового обзора. На темном экране вспыхнула зеленая точка.

— Рыбаки, — доложил вахтенный радиометрист. — Я давно обнаружил их судно, — и, помолчав, матрос спросил: — Товарищ командир, мы еще долго пробудем в море?

Ромашова удивил, как ему казалось, дерзкий вопрос, он подошел к матросу ближе.

— А что вас волнует?

Матрос смутился, в его черных глазах затаилась печаль.

— Я слушаю.

— Беда случилась, товарищ командир. Перед выходом в море я получил телеграмму. Мать положили в больницу. А тут — учения... — Он с надеждой посмотрел на командира. — Боюсь, как бы не потерять ее...

«Его я мог бы отпустить, — подумал Ромашов. — Отменно несет вахту, торпеды помог обнаружить».

— Потерпите еще денек, что-то придумаем, — пообещал Ромашов. И, сам не зная почему, добавил: — Мать надо беречь. Я тоже берегу свою маму...

Зазвонил телефон. Ромашов взял трубку и услышал голос Грачева: старший лейтенант докладывал о том, что принят сигнал «Вега».

— Наконец-то, — вздохнул Ромашов, положив трубку на рычажок. — Старпом, вы слышите? Учения закончились. Теперь — домой, на Север.

— А гирокомпас?

— Это меня и волнует, — Ромашов подозвал к себе штурмана. — Пишите заявку, укажите в ней все, что надо. Я думаю, что адмирал Журавлев даст нам добро...

— А если не даст? — сощурил глаза старпом. — На одном магнитном компасе рискованно идти штормовым морем.

— Если что, я постараюсь убедить адмирала.

Ромашов сошел с мостика и направился в радиорубку. Дверь была чуть открыта, за столом сидел Грачев. Он что-то старательно чертил на бумаге, разложив ее на квадратном столике. Увидев командира, он встал и доложил о том, что готовит тексты для тренировки радистов.

— Вот что, Грачев, мне нужна связь с начальником штаба флота. Срочно...

— Есть!.. — Грачев тут же стал настраивать радиоаппаратуру. То, что командир не вызвал его на мостик, а сам пришел в радиорубку, ему польстило, и он старался как можно скорее наладить связь.

Ромашов сидел на стуле-вертушке угрюмый, болела голова от бессонницы, от всего пережитого за эти десять суток учения. А тут еще предстоит разговор с адмиралом. «Ну и что, разве я виноват в том, что случилось? — спросил себя Ромашов и сам же ответил: — Ни я, ни штурман... У механизмов, как у человека, есть свой предел...»

— Связь установлена, — доложил Грачев и передал Ромашову трубку радиотелефона.

— Это кто, первый? Так, ясно... Докладывает пятый. Прошу вашего разрешения зайти в Ленинградскую военно-морскую базу... Да, да, крайне необходимо — вышел из строя гирокомпас. Только на один день... Вас понял: бросить якорь на рейде... Добро, товарищ первый, вас понял... — Ромашов легко вздохнул. — Кажется, адмирал не сердится.

«Гордый» бросил якорь на рейде. Был тихий вечер, солнце скатилось за горизонт, окрашивая края лохматых туч в бронзовый цвет. Ромашов долго разглядывал порт в бинокль, потом обернулся к старпому:

— Всегда волнуюсь, когда смотрю на Питер... — помолчав, добавил: — Дед мой тут на Путиловском заводе работал, сражался на баррикадах. А отец в Великую Отечественную оборонял Ленинград. Здесь и погиб. И сам я вырос в этом славном городе... Ну, а где штурман?

— Я тут, товарищ командир, — штурман показал бумаги. — Подпись ваша нужна и печать, а так все готово.

Они прошли в каюту.

— Хлебнули моря вдоволь, теперь бы отдохнуть, но что поделаешь? То одно, то другое... — сказал Ромашов, снимая реглан, на котором пятнами осела морская соль. — Да, старпом, где там наш командированный?

Грачев шагнул из-за двери:

— Слушаю вас, товарищ командир.

— Слушаешь, да? — усмехнулся Ромашов. — Ну так слушай... У тебя, кажется, кто-то есть в городе? — И он прищурил глаза. — Сутки будем стоять, можно сойти на берег. И вот еще что, тут у матроса Сергеева, радиометриста, мать в тяжелом состоянии. Когда уходили на учения, он никому не доложил об этом. А теперь вот сказал... Я решил отпустить его, так что проводите матроса в аэропорт, а уж потом — по своим делам. К утру быть, ясно? — Он взглянул на штурмана. — Может, и Грачев с вами пойдет?

— Не надо, товарищ командир, я сам все сделаю. Я ведь раньше служил здесь...

— Ну, ну, значит, вам и карты в руки. Ладно, пора вам, товарищи, катер у борта...

«Только бы Иру застать дома!» — обрадовался Петр. Матроса он посадил на самолет, а сам спешил к девушке.

...Комнату для Иры Серебряков снимал у матери сослуживца на Невском проспекте, в высоком старинном доме с балконами. Грачев нашел его быстро. Поднялся на третий этаж. Где-то слышалась музыка. Но вот она утихла, и Петр нажал кнопку звонка. Дверь открылась, и он увидел седую женщину с черными живыми глазами. Она ласково спросила:

— Вам кого, молодой человек?

— Простите, Иру Серебрякову.

— Вы ее брат, из Севастополя?

— Нет, я с Севера. Я... — Петр замялся. — А вы Елизавета Петровна?

— Да, — Она улыбнулась. — Проходите, пожалуйста. Ира сейчас придет.

Петр снял шинель. Комната была уютной. На стене он заметил портрет капитана 1 ранга с командирским значком на груди. Хозяйка перехватила его взгляд.

— Сынок мой, — сказала она и глухо добавила: — А муж погиб в блокаду... Сын тогда плавал на Севере. Он у меня штурман...

Скрипнула дверь, и в комнату вошла Ира. Увидев Петра, вся встрепенулась, шагнула было к нему, но тут же замерла на месте.

— Вот радость-то, а? — наконец-то выдохнула она. — Здравствуй, Петя!

Петр смущенно пожал ее руку.

— Ты надолго?

— Утром уйдем...

— Как там отец?

— Жив, здоров. Все в морях...

— Я очень соскучилась по дому, — грустно сказала Ира.

Помолчали.

— А я ждал от тебя писем, — тихо обронил Петр.

Она встала, подошла к окну. Он услышал, как у нее хрустнули пальцы.

— Ты как-то говорил, что корабль — это дом, живущий по своим особым законам.

— А что, разве это не так?

— Я о другом. — Она помолчала. — Жить по законам... А человека выбирают на всю жизнь. По каким законам выбирают? Да и выбирают ли? Понравился тебе, думаешь — добрый, любит. Вроде бы все по закону оформили, бумага с гербом и печатью есть. А разглядишь — не то, совсем не то...

Пока она говорила, Петр стоял неподвижно. Казалось, он думал о чем-то своем. И даже когда она умолкла, он не шевельнулся.

— Тебе здесь нравится? — тихо спросила Ира.

— Уютно и... — Петр запнулся, глядя на нее.

— И еще что?

— Ты рядом...

Помолчали, потом она сказала, что ей надо в институт, на собрание.

Петр с чувством обиды заметил:

— Ну что ж, иди...

Петр встал. Ира сказала ему, улыбнувшись:

— Жду тебя в парке к десяти часам.

Петр надел шинель.

...Он долго бродил в парке, поглядывая на часы. Моросил мелкий дождь, город окутывал туман. Было сыро и зябко, как в Заполярье. Петру не верилось, что совсем недавно его стегали в море штормы, норд-ост обжигал лицо. А в парке тихо, только капли дождя падали с деревьев и гулко стучали по спине. То там, то здесь прогуливались молодые пары. Гуляющих стало больше, когда перестал дождь и заиграла музыка.

«Разговор будет решительный, — размышлял Петр, ожидая Иру. — Пусть твердо скажет: да или нет».

— Ты уже здесь? — услышал он за спиной голос Иры.

Петр взял ее под руку, и они, зашагали по аллее. Он чувствовал ее локтем и боялся смотреть ей в глаза, потому что в эту минуту она была ему так близка. И чтобы хоть как-то унять волнение, он сказал:

— О том, что я здесь, у тебя, никто не знает.

Она подняла тонкие брови, усмехнулась:

— Даже комбриг Серебряков?

Петр с улыбкой повторил:

— Даже комбриг Серебряков, хотя он и послал меня на учения.

— Ах вот оно что, — Ира тоже улыбнулась. — Тогда завтра утром я позвоню папе и пожалуюсь на тебя.

Он долго молчал. Наконец сказал:

— Я должен с тобой поговорить... Ведь ты уезжаешь на практику?

— Уезжаю, — тихо отозвалась Ира, и в ее голосе он почувствовал грусть. — Надо, потому и еду.

— А когда к моей маме поедем? — спросил Петр. — Ведь она давно хочет видеть тебя?

Из-за тучи выглянул серп луны, выхватил из темноты лицо Иры; оно было серьезным и чуточку опечаленным.

— Вернусь и съездим, — тихо сказала она. — Ты жди меня и отпуск пока не бери, ладно?

— Подумаю...

Они вышли на набережную Невы. Река под луной была масляной и серебрилась.

— Ира... — с волнением в голосе заговорил Петр, — нам надо решать...

— Что решать?

— Ведь ты всегда со мной... — Он потупил взгляд, голос его дрожал. — И в море, и на берегу. Но это в мыслях. А я хочу, чтобы это было в действительности...

Она открыла дверь, и они вошли в комнату. Ира свет не зажгла.

— Садись... — Она подошла к нему вплотную, и Петр увидел в ее глазах странный блеск. Он затаил дыхание.

В окно заглянула луна, осветила его лицо.

— Ты... Ты любишь меня? — Голос у Иры дрогнул, она уткнулась ему в грудь.

— Очень...

— И я...

Она плакала. Петр целовал ее мокрые от слез щеки.

На рассвете он уходил на корабль. Ира не спала, она лежала в кровати, укрывшись розовым одеялом и молча наблюдала, как он одевался. В окно пробивался свет, и предметы в комнате приобретали яркие очертания. Теперь она ясно видела его лицо — уставшее, задумчивое и такое милое... Она задвигалась, и Петр услышал у себя за спиной не то вздох, не то стон.

— Ты чего это? — спросил он, наклонившись к ее изголовью. Глаза Иры горели как маленькие черные угольки.

— Ты уходишь, а я тут одна, — тихо отозвалась Ира, прижимая его голову к груди. — Может, еще побудешь?

— Нет, Ириша, не могу. Корабль скоро уходит. Суток через пять я вернусь к себе на Север.

Он слышал, как она повернулась на бок; темнота в комнате какая-то тихая, тяжелая, кажется, прислушайся и услышишь, как глубоко и неровно дышит Ира, как гулко бьется ее сердце.

— Ты счастливый? — тихо спросила она.

— Очень... — Петр поцеловал ее в теплые губы.

— Передай папе, что у меня все хорошо, скоро уеду на практику.

— Скажу...

— А еще что скажешь? — она улыбнулась, зарыла пальцы в его густой чуб.

— Что теперь ты — моя жена.

— Ну, ни пуха тебе, ни пера, — Ира обняла его на прощание. — Береги себя...

Через пять суток «Гордый» вошел в бухту и ошвартовался. Еще издали Грачев увидел на причале Серебрякова, он стоял с флагманским штурманом и о чем-то разговаривал.

«Только бы меня не трогал», — вздохнул Петр. Все эти дни, после встречи с Ирой, он не находил себе места — Ира стояла у него перед глазами; будто наяву он видел ее милое лицо, слышал тихий ласковый голос: «Береги себя...»

— Разрешите убыть на «Бодрый»? — спросил Грачев Ромашова, когда тот сошел с ходового мостика на палубу.

— Да, конечно, — Ромашов улыбнулся, пожал ему руку. — Спасибо за помощь. Я доложу комбригу, что на учении вы действовали отлично. Еще раз — спасибо...

Серебряков все еще стоял с флагманским штурманом, и Грачев решил проскочить на причал незаметно. Но комбриг увидел его, подозвал к себе:

— Здравствуй, романтик, — необычно весело сказал он и протянул ему руку. Флагштурман ушел на «Гордый», и Грачеву стало легче.

— Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга, — сдержанно ответил Петр, неуклюже опустив руки вдоль туловища.

— Ну, как вы там?

— На учении? — спросил Грачев.

— Разумеется... — замялся Серебряков.

— Все хорошо...

— Что, «Гордый» заходил в базу?

Грачев сказал, кто корабль стоял там сутки, пока штурман получал на береговом складе электромотор для гирокомпаса.

— На Балтике тоже штормило... — добавил он, не зная, о чем еще сказать Серебрякову.

Они шли вдоль берега к причалу, где стоял «Бодрый». Серебряков шагал не торопясь, о чем-то размышляя. Грачев чувствовал, что комбриг хочет о чем-то спросить, да все не решается. Наконец у причала он остановился, посмотрел Грачеву в лицо.

— Устал небось?

— Есть малость...

— Знаешь, о чем я подумал? — на ты перешел Серебряков. — Мог бы проведать Иру...

Грачев улыбнулся:

— Я был у нее. Вам привет...

Серебряков лукаво повел бровью.

— А как она себя чувствует?

— Моя жена здорова.

— Кто? — насторожился Серебряков.

— Моя жена, — повторил Грачев. — Мы с Ирой уже все решили... Извините, но мы так решили. Она собирается на практику, а вернется в августе. Она вам кланялась, Василий Максимович. И Надежде Федотовне привет...

— Она уехала, — гулко вздохнул Серебряков, и Грачев вдруг понял: случилось что-то непредвиденное. Он мог бы и не спрашивать, что именно случилось, но ему не терпелось знать.

— К Ире уехала?

— Нет, — Серебряков взглянул ему в лицо. — К твоей маме уехала...

Грачев вмиг побледнел.

— Что с ней?

Серебряков не без чувства горечи сообщил о том, что на другой день после ухода «Гордого», на его имя пришла телеграмма о том, что мать положили в больницу.

— Теперь она уже поправляется, и ты не волнуйся, — Серебряков тронул его за плечо. — Я лично разговаривал по телефону с врачом районной больницы. У твоей мамы были почечные колики. Теперь ей уже легче — камень вышел. Днями выписывается из больницы... — Он сделал паузу. — Надежда Федотовна сама поехала. Я хотел тебя отозвать, но «Гордый» был уже далеко... Вот она и поехала. Может, тебе дать отпуск?

— А как же испытания?

— Они еще не начались.

— Нет, не поеду, — возразил Петр. — Я поеду с Ирой. Мать очень просила. Если теперь у нее со здоровьем все хорошо, я поеду с Ирой. А вам, Василий Максимович, большое спасибо за заботу. — И неожиданно он добавил: — За Иру не волнуйтесь. Я очень ее люблю. И никогда не обижу. Слово офицера... — Голос у него сорвался.

18

На рассвете корабль отдал швартовы и направился в район полигона.

Под вечер прибыли в заданный район. Косые солнечные лучи дробились на палубе и надстройках. Море тихо плескалось у борта. Серебряков поднялся на мостик, поднес к глазам бинокль. Справа у острова на якоре стоял «Гордый», рядом с ним — «Витязь».

— Подходите поближе к острову, — сказал Склярову комбриг.

Зазвонил телефон. Грачев докладывал, что установил связь с вертолетом.

— Запрашивают, когда вылетать.

— Пусть ждут сигнала.

Корабль взял курс к острову. Савчук стоял на правом крыле мостика и молча смотрел на клочок суши. А когда корабль встал на якорь, он попросил Серебрякова передать по радио командиру «Гордого», чтобы с группой обеспечения прибыл на борт «Бодрого».

— Инструктаж начнем через полчаса, — сказал Савчук комбригу и устало спустился с мостика.

К борту «Бодрого» пристал катер. По трапу на палубу поднялись Ромашов и капитан вспомогательного судна «Витязь». Поздоровались.

— Как плавалось? — спросил Ромашов.

— Хорошо, — усмехнулся Скляров. — Почему не отвечал на мои радиосигналы.

Ромашов сказал, что по тревоге его вызвали в штаб, приказали взять на борт группу специалистов и — в море. Адмирал строго предупредил, что как только корабль прибудет к острову, бросить якорь и никаких радиопередач не вести.

— Вот я и затаился как краб в норе, потому и не отвечал, — усмехнулся Ромашов. — И потом ты же знаешь, «Гордый» неделю назад вернулся из дальнего похода. Я мог бы и не принимать участия в испытаниях, но я не стал возражать комбригу. Не знаешь, долго тут простоим?

— Меня это не волнует, — сухо отозвался Скляров. — Все зависит от конструктора. Как он решит, так и будет. Да, а что там у тебя в походе случилось?

Ромашов нахмурился:

— Гирокомпас вышел из строя, пришлось заходить в базу. Но адмирал не ругал, хотя у меня на душе кошки скребли. — Он глянул куда-то в сторону острова, где неподалеку на волнах колыхался «Гордый». — Я-то почему хотел послать сюда старпома? Молодой он, практики маловато, а волна крутая...

Инструктаж проводился в кают-компании. Серебряков объяснил, зачем сюда прибыли корабли, что надлежит делать, а потом предоставил слово Савчуку. Конструктор встал, оглядел присутствующих.

— Товарищи, — взволнованно сказал он, — испытания на стадии завершения. Сегодня произведем взрыв. Хочу обратить ваше внимание на точность в исполнении команд. Когда будет дан сигнал по радио, вы, капитан «Витязя», берите людей и — на катер. Взрыв будет сильный, и надо успеть уйти на безопасное расстояние...

Капитан первого ранга Серебряков подвел итоги совещания.

— Все ясно, товарищи? — спросил он в заключение. — Тогда прошу на свои корабли...

У острова «Бодрый» уменьшил ход. Моряки выкатили тележку на корму, и теперь мину тщательно осматривал конструктор. Кесарев стоял рядом.

— Какая глубина? — спросил конструктор. Кесарев назвал цифру.

— Маловато. Добавим метров пять — десять... — И тут же Савчук сам сделал все, что требовалось.

На корабле прозвучала боевая тревога, и «Бодрый» вернулся к острову. Птицы в испуге поднялись с насиженных мест, оглашая всю окрестность пронзительным криком.

Мину прямо с тележки выбросили в море. Она закачалась на воде и исчезла в пучине. Поднявшись на мостик, Савчук вызвал на связь «Витязя».

— У нас все готово, — сказал он капитану. — Начинайте движение. Курс — сто градусов. Повторяю: курс — сто градусов.

— «Нептун», я — «Орбита». Вас понял. Курс — сто градусов. Даю ход...

Там, где выставили мину, на воде прыгал красный металлический буй. Он словно манил к себе судно: «Иди сюда, я здесь!» Неподалеку от опасной зоны «Витязь» застопорил ход; к нему подошел катер и взял на борт команду судна. Теперь «Витязь» будет управляться по радио непосредственно с мостика «Бодрого».

— Крылов, включайте! — скомандовал Грачев, видя, что Савчук махнул ему рукой.

Судно двинулось, и все замерли в ожидании, когда оно окажется в зоне действия мины. Стоявший рядом с комбригом офицер из Главного морского штаба включил съемочную камеру, фиксируя движение корабля. Ему надлежало заснять весь процесс. Позже, там, в конструкторском бюро, эти уникальные кадры будут тщательно изучены.

Савчук взял микрофон и торжественно-важным голосом попросил моряков соблюдать все меры безопасности.

— Товарищи, находиться у борта опасно, прошу вас отойти. Могут задеть осколки от мины. Да, да, могут задеть. Прошу отойти...

Грачев стоял неподалеку от Савчука и видел его лицо; оно было серым, каким-то настороженным, в карих задумчивых глазах тоже затаилась настороженность. И Петр подумал о том, чтоб испытания прошли успешно — ведь столько труда вложил конструктор в свое детище!

— Я, кажется, волнуюсь, — шепнул Грачеву Кесарев. — И какое-то оцепенение взяло, такое чувство испытывал еще мичманом, когда на берегу разоружал немецкую «эску». Уже начал отдавать пробку электрозапала, как неожиданно что-то зловеще зашипело. Застыл как вкопанный. Ну, думаю, конец... Видишь вот седину? — И он рукой тронул клочок волос у виска. — Тогда это и случилось... Гляди, — кивнул он в сторону судна, — сейчас рванет...

Лицо Савчука оставалось напряженным. Вот он вновь включил микрофон:

— Товсь!

Судно вошло в опасную зону. Савчук скомандовал:

— Ноль!..

Взгляды всех устремились на ярко-красный буй, выставленный над миной. Но что это? Судно проскочило зону действия, а взрыва не последовало. На мостике стояла гнетущая тишина. Все смотрели на бегущее в сторону островка судно. Савчук растерянно сжимал потной ладонью плашку микрофона. Серебряков первым нарушил тишину.

— Щепки остались при судне, — засмеялся он.

Савчук, казалось, не слышал его. Он стал расхаживать по мостику, стараясь унять охватившее его волнение, строил различные догадки, но так ни к чему и не пришел. Схема взрывателя сработала четко, а взрыва не последовало. Значит, запал? Да, запал. А вдруг не запал? Тогда что? Нет, только запал. Впрочем, надо все проверить.

— Евгений Антонович, может, вам связаться со штабом? — предложил Скляров, которому также передалось волнение конструктора.

— Нет, пока связь не нужна, — возразил Савчук. — Ценю вашу оперативность, но пока связь не нужна. — Он улыбнулся краешками губ. — Не пойму, в чем дело. И так разбирал, и этак. В чем закавыка? Не иначе, какая-то деталь не сработала. — Савчук обернулся к капитану первого ранга Серебрякову. — Как вы сказали? Ах да — щепки, однако, остались при судне. Да-да пока остались. Но судно мы уничтожим, и это сделает мина.

Серебряков добродушно улыбнулся:

— И я в это верю!..

...Корабли оставались на своих местах.

Савчук, забравшись в каюту, колдовал над чертежами. Он мысленно представил себе весь процесс. Мину сбросили с корабля, она встала на якорь на заданной глубине. Едва судно вошло в зону, как сработал миниатюрный прибор-автомат, но мина не взорвалась.

— Что скажешь, Сергей? — Савчук посмотрел на Кесарева. — Видишь вот этот блок? — Конструктор карандашом пометил кружочек.

— Я уже догадался: это система защиты, так?

— Да, — Савчук присел на стул.

Кесарев склонился над схемой. Мина Савчука была непростой, и не легко было вникнуть в ее устройство. Кесарев чертил один узел за другим. Но прежде чем высказать свое мнение, он спросил Савчука, в каких случаях срабатывает система защиты мины.

— Во многих, — усмехнулся конструктор, — Скажем, кто-то решил выловить мину, узнать ее секрет. Тронул гайку, и она взорвалась.

— А вот это что? — указал Кесарев на черный крестик, изображающий какой-то важный прибор; от него проводки шли в разные стороны, огибая запал мины, они примыкали к взрывному устройству.

— Это прибор выбора цели, — Савчук поправил очки. — Очень важное и сложное устройство. Оно контактирует не только с системой защиты мины, но наводит ее на противника.

Кесарев озадаченно покачал головой, размышляя над тем, как мине удается выбрать нужную цель? Савчук, уловив его взгляд, сказал:

— Да, выбор цели миной зависит от этого миниатюрного прибора. Он — ее мозг. Скажем, «противник» решил впереди конвоя боевых кораблей послать обыкновенную самоходную баржу, чтобы предотвратить их гибель. Но мина не взорвется, ибо ей не нужна побочная цель, ей нужен крейсер-ракетоносец.

Кесарев задумчиво спросил:

— Взрыва не последовало после того, как был подан импульс на взрыватель. Так?

— Разумеется, — подтвердил Савчук, все еще не понимая, к чему клонит Кесарев. — Вы хотите сказать о запале?

— Да! — воскликнул Кесарев. — Не сработал запал! У меня однажды было такое. Немецкую «эску» разоружал, ловушку не заметил. Чудом уцелел тогда...

На мостике Савчука ждали с нетерпением. Капитан 1 ранга Серебряков задумчиво курил у прожектора. Его не покидало чувство неудовлетворенности, и все же он верил, что исход испытаний будет успешным.

— Как бы не пришлось мину осматривать, — сказал Скляров. — А это дело рисковое, к тому же испытания затянутся.

Солнце куталось в тучи. Повеяло холодом.

Наконец появился Савчук. Вид у него был усталый, лицо серое, как от бессонницы. Он поднял глаза на Серебрякова:

— Случилась зацепка... — угрюмо сказал он. — Теперь даже не знаю, как быть... — Он вздохнул, глянув на часы. — Хотя время у нас пока рабочее...

— Я это предвидел, — раздраженно бросил Скляров, он смотрел на море, хотя вмиг почувствовал на себе осуждающий взгляд Савчука. Поспешил добавить: — Вы думаете, что для меня все это — кость в горло? Нет, Евгений Антонович, я весь в вашем распоряжении. Я сочувствую вам, от души сочувствую, но согласитесь, если мина далека от совершенства, то вряд ли целесообразно выводить в полигон корабли. Вряд ли...

Савчук промолчал, а Серебряков, задетый словами Склярова, сказал с едва заметным укором:

— У вас есть конкретное предложение?

— Нет, Василий Максимович, — Скляров ответил громко, словно хотел, чтобы его услышали другие. — У каждого в жизни есть свое дело...

— А вот у меня есть предложение, — заговорил Савчук. Он сказал, что мину надо выловить из воды и осмотреть, хотя это и сопряжено с риском.

— Что ж, дадим знать на берег, — сказал комбриг.

Связались со штабом флота. Серебряков доложил адмиралу Журавлеву обстановку. А через час на связь Савчука пригласил командующий флотом.

— Когда намерены продолжать испытания? — запрашивал командующий.

— Начнем утром, — Савчук говорил в микрофон спокойно. — Мину катером отбуксируем к острову, я высажусь туда... Что-что, товарищ командующий? Ах, передать Склярову, чтобы подключил своих минеров? Нет, на это я не пойду. Тут своего рода этика... Да, товарищ командующий, ни один конструктор не бросит свое детище, пока не найдет, чем оно «заболело». Как, как? Я вас не понял... Нет, я не самолюбив... Да, Кесарева я знаю, он помогает мне, но мину осматривать буду сам...

«Упрямый, риск ведь немалый, Кесарев помоложе, проворнее, мог бы помочь, а он не хочет», — подумал Скляров, и когда Савчук закончил свой разговор с командующим, он сказал:

— Прежде чем буксировать мину, надо вынуть запал, чтобы обезвредить ее. — Не так ли?

— Разумеется.

— Кесареву это поручим.

Однако Савчук категорически возразил:

— Я сделаю это сам. Я ценю вашу заботу, но запал выну сам. Там есть одна сложность, я ее придумал, мне и дело с миной иметь.

— Смотрите, мое дело предложить, — угрюмо отозвался Скляров.

Уже давно над морем спустилась густая ночь. Ветер стих, и небо было чистым. Его бездонная чаша была усыпана звездами. Они светили холодным блеском. Казалось, что это бриллианты разбросаны на огромном куске бархата. Савчук стоял на палубе и курил. К нему подошел Скляров:

— Сигареты есть?

Савчук протянул ему пачку.

Скляров закурил.

— Мину будете разоружать?

— Непременно.

— Этого еще не хватало. Ведь до беды недалеко... И море вас измотало... — заметил Скляров.

— Пойду отдохну... — сказал Савчук.

Он спустился в каюту и устало присел: так разволновался, что не мог больше быть на людях.

Вскоре все стихло. Где-то на острове закричала чайка. Снова — тишина. Савчуку хотелось, чтобы скорее наступил рассвет. Не раздеваясь, он прилег на диван и забылся тяжелым сном.

Утром его разбудил Кесарев.

Савчук легко встал с дивана. В иллюминаторе сияло солнце, и он понял, что уже давно наступило утро. Быстро привел себя в порядок и вышел на палубу.

Корабли-спасатели встали на якоря неподалеку от «Бодрого», и, пока готовили к спуску водолазов, Савчук решил на катере сходить на островок, где ему предстояло осмотреть мину.

— Я всего на час, не больше, — сказал он Склярову. — Прошу отпустить со мной Грачева. Давно обещал ему показать этот остров.

Через несколько минут командирский катер отошел от борта корабля. Савчук стоял на палубе и задумчиво смотрел на остров. Черный пятак земли, та же зубчатая скала, у которой он бывал еще в годы войны, тот же глухой прибой волн. Казалось, со времен войны ничего на острове не изменилось, разве что камни еще больше почернели от штормов да студеных ветров, обросли мхом.

— Сколько лет я здесь не был... — прошептал Савчук. — Небось надпись на скале не сохранилась.

Катер пристал к замшелому валуну, издали похожему на огромную белугу с отрубленным хвостом. Савчук спрыгнул на землю, передохнул и только тогда позвал Грачева:

— Петя, давай сюда.

Савчук неторопливо подошел к серому валуну и остановился. На стороне, обращенной к морю, были выдолблены корявые буквы. Они тоже заросли мхом, и не все слова можно было разобрать:

«Лодка Грачева погибла... районе... Савчук...»

— Кто это написал? — спросил, подходя, Петр.

— Я, — отозвался Савчук. — Ножом я, понимаешь... — Голос у Савчука дрогнул. Он как-то неуклюже присел на край камня. — И ты садись. Тут я, Петька, помирал. Правая рука не слушалась, левой буквы долбил...

Грачев уже слышал от Серебрякова, что Савчука выловили из воды рыбаки, но не знал, что их судно у острова торпедировала немецкая подводная лодка. Рыбаки успели спустить шлюпку, и трое во главе с капитаном сели в нее. Савчука тоже взяли. Не знали они, что рядом остров, — ночью дело было, и поплыли по течению. Лишь на рассвете увидели остров. Поплыли обратно, да не повезло им: откуда ни возьмись — фашистские самолеты. Низко спустились над водой и открыли по шлюпке огонь из пулеметов.

— Меня в руку ранило, кое-как добрался до острова. А вскоре всплыла немецкая субмарина. Фашисты на резиновой лодке высадились на остров. Видимо, искали, нет ли здесь кого из экипажа советского корабля. Я притаился у валуна, в расщелине, за кустами можжевельника. Ну, думаю, если заметят, ударюсь головой о камень — и знай наших. Нет, не заметили меня. Взяли с собой рыбаков и убрались на лодку, а я тут еще три дня и три ночи кровью истекал... — Савчук умолк, как бы собираясь с мыслями, а Грачев нетерпеливо спросил:

— А дальше, что было дальше?

— На четвертые сутки я совсем обессилел.. Не знаю, как хватило силенок доползти до воды. Жажда мучила, понимаешь... Боли уже не чувствовал, какой-то дурман в голове. Очнулся на катере. Оказывается, мимо острова проходил наш корабль и сигнальщики заметили меня. Потом — госпиталь.

Долго молчали, каждый думал о своем. Наконец Грачев спросил:

— Куда мину отбуксируем?

— А вот туда, на песок. — И Савчук кивнул головой в сторону валуна.

Катер весело бежал к «Бодрому». За его кормой пузырилась белая полоса, резко выделявшаяся на темной воде, будто на огромный черный холст положили узкую полоску белого кружева. Ветер немного ослабел, и сквозь бурые тучи прорезалось желтое, холодное солнце. На палубе Савчука встретил Скляров.

— Ну как, можно туда буксировать мину? — спросил он.

— Можно, — сухо отозвался Савчук.

Буй зыбко прыгал на волне. Катер подошел к нему с подветренной стороны и застопорил ход. Сняв шинель, Кесарев перегнулся через борт, зацепил крючком стальной тросик и стал его выбирать. Савчук хотел было помочь ему, но минер возразил:

— Я сам, вы уж извините...

Кесарев без особого труда зажал стальные концы соединительной скобой.

— Можно буксировать. Катер дал ход.

Все ближе остров. Савчук задумчиво стоял у борта. Никак он не мог понять, почему не взорвалась мина; то ли не сработали контакты цепи запала, то ли неисправен сам гидростат, то ли при сжатой пружине на заданном углублении высота контактов оказалась меньше нормы. Мог оказаться неисправным и мостик запала.

«Я не разрешу Кесареву быть рядом со мной, — твердо решил Савчук. — Он будет проситься, но я не разрешу ему».

Катер тихо пристал к изломанному штормами берегу. Мину осторожно вытащили на песок. Савчук, вытирая платком вспотевший лоб, коротко бросил:

— Всем на катер. Я один остаюсь...

— И я тоже... — сказал Кесарев.

— Нет, — резко повторил Савчук. — Я ведь уже сказал. Ну, что ешь меня глазами?..

Кесарев молча направился к катеру.

Савчук подошел к мине. Она лежала на песке, похожая на огромную тыкву. С виду — ничего опасного, но он-то знал ее силу. С чего ему начинать? Ах да, сначала узнать, в каком положении находятся контакты цепи запала. А потом? Потом видно будет... Савчук с трудом дотянулся рукой до горловины. В этот момент в мине что-то щелкнуло, и Савчука пронизал холод. Рука так и застыла на черном корпусе. «Ты что, старина, струсил, да? — упрекнул себя Савчук, чувствуя, как затомило сердце. — Ты ведь не то уже делал. Крепись...» Он перевел дыхание и вновь взялся за крышку горловины, открыл ее и тут увидел, что гидростат разомкнул контакты запала.

— Вот так, а ты засомневался, — сказал он вслух. — Теперь бы отключить источник питания от цепи запала.

Савчук просунул руку внутрь мины, ощутив холод ее металла. Ага, вот и аккумуляторная батарея. Легко отсоединил проводок, вынул запальный стакан.

За спиной послышался шорох. Он обернулся — у валуна стоял Кесарев. Остался все-таки!.. Вот тип, а? Савчук ругнулся.

— Так я на всякий случай, — отозвался капитан-лейтенант.

— Не дури, понял? — кольнул его взглядом Савчук. — Ладно уж... Давай сюда прибор.

Стрелка неподвижно стояла на нуле. Все ясно, обрыв цепи мостика.

— Это моя вина, тут все сделали на совесть, но я нечаянно оборвал... — сердито сказал Савчук. — Потеряем еще сутки...

Разряженную мину отбуксировали к кораблю и подняли на палубу. Скляров посмотрел на часы. Неужто к вечеру не успеют завершить испытания? К его удивлению, конструктор сделал все, что требовалось.

— А что, Паша, быстро управился? — Он подмигнул Склярову. — То-то, милейший. Ну, ладно, я пойду на ют.

Скляров был рад за Савчука, хотя в душе огорчился, что испытания затянулись, теперь, видно, выход «Бодрого» в океан задержится. Замполит Леденев, заметив грусть на его лице, спросил:

— Что, не веришь в мину?

— Почему же? Верю. Да, — спохватился капитан второго ранга, — можешь поздравить старпома. Получил повышение. Уходит командиром «Гордого». Только сейчас узнал от комбрига.

— А Ромашов?

— Назначен на Балтику командиром крейсера. — Скляров сказал это с оттенком задумчивости, но тут же повеселел: — Ромашов способный, не боится риска, влюблен в море. И честный — никогда не пойдет на сделку с совестью, скорее даст себе палец отрубить...

— Спроси у меня, какая черта в характере Ромашова самая существенная, и я не отвечу тебе, — продолжал Скляров. — Гордость? Нет, гордость часто побуждает нас к зависти, а завистливых людей он не терпит. Скромность? Да! Потому что скромным присуще мужество, та самая черта, без которой не сделаешь рывок в решающую минуту.

— Скажи, ты видел хвост у павлина? — спросил Леденев.

— Очень красивый хвост.

— Вот-вот, — подхватил Леденев. — Но для павлина его красивый хвост — горе: он не может взлететь. Как бы у тебя, Павел, не вырос этот самый хвост.

— А если вырастет, тогда что? — усмехнулся Скляров.

— Тогда будем резать.

— Кто, не ты ли?

— Неважно кто, может и я...

— А больно будет?

— Это кому как. Если человек совестливый, то всегда больно.

— Ты бы пощадил меня, замполит? — улыбнулся Скляров. — А пощадить надо, потому что я не только взыскиваю с людей, но и забочусь об их продвижении по службе. Что качаешь головой? Нет, не ради красного словца я это сказал. Не ради... Помнишь, случай с Котаповым? Отругал я его, так он побежал к Ромашову проситься на «Гордый».

— Ну?

— Я его не отпустил, хотя комбриг едва не дал добро. А теперь решил выдвинуть Котапова на должность старпома. А что, у него есть все данные принять дела у Комарова.

Наступила неловкая заминка: Леденев никак этого не ожидал от Склярова.

— В общем-то, конечно, Котапова надо сделать старпомом. Для него это большое повышение. Но как комбриг? Вряд ли он согласится, скажет, опять отличного специалиста переводят в строевые.

— Должен согласиться. — Скляров умолк, глядя в сторону буя, где корабль должен ставить мину...

На эту операцию ушло немного времени, и, когда на мостик поднялся Савчук, Скляров сказал:

— Ну, ни пуха ни пера...

— Начинаем...

«Витязь» дал ход. Сейчас он окажется в зоне действия мины. Скляров скосил глаза на конструктора. Лицо Савчука оставалось напряженным.

— Товсь!

Еще минута, и судно — в опасной зоне. Раздался сильный взрыв. Огромные черно-белые клубы дыма, смешанные с водой, взметнулись кверху; все окутал дым, не видно ни судна, ни острова. А когда ветер разогнал дым, то на месте судна плавали лишь щепки.

— Ну вот и все, товарищи, — просто сказал Савчук. Он снял очки и стал протирать стекла платком. — Все, товарищи. Вот так. — Он взглянул на Склярова.

«Горбуша» прытко бежала к острову Звездный. Промозглая тугая темнота нависла над морем. Небо закрыто тучами. Капитан Серов, ссутулившись, курил на мостике трубку. С тех пор как вышли на промысел, прошло три недели, а трюмы пустые. Еще ни разу капитан не возвращался в порт без хорошего улова, и теперь, размышляя, он с надеждой посматривал в глухую темноту — где-то там, за мысом, вело разведку поисковое судно.

К Звездному Серов шел на свой риск. В этих местах давно никто не промышлял: в годы войны здесь немцы выставили минные банки. И хотя этот район не раз подвергался тралению, мины нет-нет да и появлялись на пути кораблей.

Из рубки выглянул штурман Борис Алмазов, плечистый моряк с рыжей бородой; казалось, что солнечные лучики запутались в ней.

— Мы на подходе к Черным скалам, капитан. А там с зюйда — банки. — Немного помолчав, штурман задумчиво произнес: — Это место знакомое, запомнилось на всю жизнь...

— Возьми право руля пятнадцать...

Серов загасил труку, выбил пепел и положил ее в карман реглана.

На «Горбушу» Алмазов пришел недавно. До этого плавал на большом рыболовном траулере, не раз ходил на промысел в Атлантику. А минувшей весной на подходе к Черным скалам судно чуть не наскочило на камни. Алмазов получил строгий выговор и был списан на «Горбушу». Он ожидал, что при первой встрече Серов станет читать мораль, но тот лишь сказал:

— Вот что, Алмазов, что было, то прошло. Принимай дела у штурмана. Он плавал со мной пять лет, а теперь уходит старпомом на другой траулер.

Алмазов оказался опытным штурманом, и Серову никак не верилось, чтобы такой знаток своего дела мог допустить грубый просчет. Однажды капитан не выдержал и спросил Алмазова:

— Не могу понять, как ты траулер чуть на камни не посадил?

Алмазов с укоризной посмотрел на Серова.

— Вы нарушаете наш уговор, капитан.

— Здесь что-то не так... Слушай, а не чужой ли грех взял на себя?

— Нет, капитан, — вздохнул Алмазов. — Я виновен, и никто другой. У острова не учел сильное течение. Не сделал поправку на курс...

...Траулер был уже на полпути к Звездному, когда на связь вышло поисковое судно. То, что услышал Серов от капитана разведчика, его не обрадовало: косяки пока не обнаружены.

— «Комета», я — «Эльбрус», — сердито басил Серов в микрофон. — Пять суток не можете найти рыбу. Послушай, а как у Звездного?

— Идти туда не рекомендуем, — строго ответила «Комета». — Вы что, забыли о случае с «Бакланом»? Советую бросить трал у мыса Зеленый...

— Добро. Поглядим, как и что...

Трагедию с «Бакланом» Серов знал до мелочей. Ночью судно наскочило на подводную скалу и затонуло, еле удалось спасти людей.

Капитан зашел в рубку к штурману, взглянул на карту: до Звездного еще миль шестьдесят.

— Мне этот остров до слез памятен, — будто невзначай обронил Серов. — Здесь в войну затонула наша подводная лодка. Трое суток искали, а когда обнаружили — было поздно: воздух в лодке кончился, и все погибли... — Он сделал паузу. — Нет, не все. Минер Женя Савчук остался в живых. Вышел через торпедный аппарат. Сейчас он уже Евгений Антонович, известный на военном флоте конструктор... Послушай, Борис, попробуем у мыса бросить трал? — И показал Алмазову на черные точки на карте, обозначавшие гряду береговых скал. — В этом районе появляются косяки. «Чайка» тут сотню тонн окуня взяла...

В серо-липком тумане можно было разглядеть мыс. Серов спросил штурмана:

— Как глубина?

Алмазов включил эхолот — прибор показал сто метров. Значит, трал пойдет почти по грунту. Опасно, но...

— Что ж, попытаем счастья. Видишь, сколько чаек? Значит, рыба есть. Птица, она чует добычу.

«Горбуша», вспенивая воду, развернулась на замет. Побежали за борт и натянулись, как струны, ваера-поплавки.

— Пора, капитан, — сказал Алмазов.

Серов перевел телеграф на «стоп». Натужно запела лебедка, и вот уже над палубой повис трал, доверху набитый рыбой.

— А что я говорил? — улыбнулся капитан.

Судно развернулось на новый замет.

К полудню над морем появились бурые тучи. На мостик поднялся старпом — подменить капитана.

— Гляди тут, Кузьмич, — сказал ему Серов. — Погода испортилась. Нам бы еще тонн десять взять, а там, если ветер не стихнет, можно укрыться за скалами...

Хотя Серов страшно устал, но заснуть никак не мог. В каюте было душно, он дотянулся рукой до иллюминатора, открыл его. Ветер дохнул ему в лицо, закрутил шелковые шторки. Серов думал о дочери. В последнее время Вера стала какой-то другой. Однажды «Горбуша» долго вела промысел возле экватора, рыба ловилась там хорошо, и только через месяц судно вернулось в базу.

«Надо бы Веру проведать», — подумал Серов.

К дочери он пришел на другой день. Она была рада и не знала, куда его посадить.

— Устал небось? — она присела к нему рядом, заглянула в глаза.

— А где Борис? — спросил Серов.

Она сказала, что он пошел на почту, отправить матери денежный перевод.

Серов помолчал-помолчал, а потом спросил:

— А что, Сергей Кесарев бывает у тебя?

Вера покраснела.

— Не надо о нем, папа... — Она грустно усмехнулась. — Я, кажется, его уже забыла... Скажи, Борису еще не дали перевод? Ты бы похлопотал, папа. Ради меня. Мне надо уехать...

— Потерпи... Вот вернется из отпуска мое начальство, и все решится. Я полагаю, что мне не откажут. А в Ригу я к тебе буду приезжать...

Теперь Серов догадывался, что Вера хочет уехать из-за Кесарева. Наверно, она все еще любит его.

Серов закрыл глаза и стал засыпать, как вдруг на судне заголосили ревуны. С палубы донеслись тревожные голоса:

— Мина! Мина!..

Серов мигом оделся и выскочил из каюты. То, что он увидел, бросило его в холодный пот: рядом с трепетавшей на палубе рыбой зловеще поблескивал черный шар. Замерли матросы.

— Ну и гостинец... — выдохнул Серов.

Повлажневшей ладонью капитан взял микрофон.

— Товарищи, — обратился он к экипажу, — на борту — мина. Всем оставаться на своих местах...

Судно застопорило ход, и Серов направился в радиорубку. Быстро связался с берегом. Выслушав капитана, дежурный по порту распорядился обесточить судно, встать на оба якоря и ждать указаний. «Я свяжусь с военными моряками», — добавил дежурный.

Серов вернулся на мостик. Сначала он испытывал чувство досады от случившегося. А потом, подумав, что мина, оставаясь в море, могла принести большую беду, успокоился. «Это стоит улова», — сказал он себе.

— Капитан, на связь, — донеслось из радиорубки.

В телефонах Серов услышал голос дежурного. Тот сообщил, что командование военного флота отдало приказ одному из кораблей прибыть к месту происшествия и обезвредить мину.

«Ну и ладно, подождем», — подумал Серов.

Над водой клубился туман, казалось, море дышало. Из-за ребристых сопок выкатилось солнце. Его лучи холодно заискрились на стальном теле мины. Серов то и дело вскидывал к глазам бинокль. Но море оставалось пустынным. Наконец, на горизонте, в дымке, показался военный корабль. Это был «Бодрый». Капитан повеселел: «Павку Склярова знаю, этот мигом укротит мину».

19

У борта «Бодрого» гулко постреливал мотором катер. Капитан первого ранга Серебряков шагнул к трапу, и, взявшись рукой за круглые гладкие, как стекло, поручни, остановился, цепко взглянул на Склярова, сказал четко и неторопливо:

— Значит, так, на «Гордом» я ухожу в базу, меня ждет командующий, а вы заканчивайте тут дела и тоже возвращайтесь.

Скляров испытывал чувство удовлетворения тем, что наконец-то закончились испытания нового оружия, и хотя все эти дни он не сходил с мостика, усталости не ощущал. Казалось, что он водил «Бодрый» в атаку на противника. И даже когда корабль один за другим совершал галсы, маневрировал, Скляров все делал так, как в настоящем бою. Старпом Комаров, человек дотошный, в обучении моряков как-то обронил фразы, которые вызвали улыбку на лице командира. «Павел Сергеевич, да ведь мы не на фронте, а вы тревогу за тревогой объявляете, люди в поте лица бегают». Скляров отозвался: «Лучше бегать в поте лица, чем потом кровь проливать. Тяжело на учении, легко в бою. Слышали? Это не я сказал — Суворов».

— Галсы для «Бодрого» были подчас тревожными, но я доволен, экипаж был на высоте, так и доложу командующему, — добавил Серебряков.

«И все же мне по душе океан, поединки с лодками, а не ходить пеши за какой-то дырявой посудиной», — усмехнулся в душе Скляров. Он попросил разрешения у острова Светлый провести учебный поиск подводной лодки. Грунт там каменистый, много разных шумов, учеба для акустиков будет весьма подходящей.

— Произведем одну-две атаки глубинными бомбами и — в базу, — пояснил Скляров.

— Нет, я не разрешаю, — решительно возразил Серебряков. — Люди устали, дайте им отдохнуть. И потом — у вас на борту конструктор. Ему тоже надо снять напряжение после испытаний.

— Ясно, Василий Максимович, — угрюмо ответил Скляров.

«Бодрый» острым носом резал глыбастые волны. Темно-зеленое море дымилось, над ним появились тучи, с норда подул ветер.

— Колючий, как шило, — поежился старпом и отошел к надстройке, пряча лицо от ветра.

Скляров подошел к нему, сказал:

— Роберт Баянович, я пойду отдохну. Курс — прежний, у острова Светлый задерживаться не будем.

Он спустился в каюту и только теперь ощутил страшную усталость. Лег на койку и, не раздеваясь, тут же крепко уснул.

А вскоре он услышал, как кто-то трясет его за плечо. Открыл глаза, и в затемненной каюте едва узнал Грачева.

— Что случилось? — Скляров пристально смотрел в расстроенное лицо старшего лейтенанта.

— Срочная радиограмма...

«И поспать-то не дают», — ругнулся про себя Скляров. Он встал, включил свет. Прочел:

«У «Горбуши» на палубе мина. Немедленно окажите помощь. Журавлев».

Сон как рукой сняло. Скляров молча свернул листок, взял реглан и поднялся на мостик. Увидев его, старпом усмехнулся:

— Волшебные сны откладываются...

Скляров насупился, оборвал старпома:

— Шутки ваши не к месту, Роберт Баянович. Мина на траулере — это всегда опасно. Где там Кесарев, давайте его сюда.

Улыбка на лице старпома мигом угасла.

— Есть...

Склярову и вправду было не до шуток. С тех пор как окончилась война, прошли годы. Но море прятало в своих глубинах немало мин. Нередко на них подрывались корабли и рыболовецкие суда. Могла взлететь на воздух и «Горбуша». Капитана Серова он знал давно, и теперь ему хотелось, не теряя времени, скорее добраться к траулеру. «Мину, пожалуй, спустим в море, потом взорвем», — подумал Скляров.

На мостик поднялся капитан-лейтенант Кесарев.

— Что, спали? — спросил капитан 2 ранга, увидев, как тот на ходу протирал сонные глаза.

— После вахты лег отдыхать...

— Мне тоже не повезло. — Скляров протянул ему листок. — Вот читайте...

Кесарев пробежал текст глазами. Серьезно сказал, возвращая листок:

— Все понял, товарищ командир. Разрешите людей готовить?

— О том и речь. — Скляров окликнул штурмана. — Далеко «Горбуша»?

Лысенков доложил, что в сорока милях, неподалеку от острова.

За годы службы на море Скляров привык ко всему, но когда речь заходила о мине, всегда волновался; впрочем, ничего удивительного в этом не было: любой командир, на плечах которого лежит ответственность за корабль, не будет равнодушен ко всему, что может угрожать его жизни. И теперь Скляров был собран, он готовился к серьезному испытанию, а что дело это будет трудным, он не сомневался. В его душе теплилась надежда на Кесарева — этот отчаянный, до дерзости смелый офицер, конечно же, укротит мину. Только бы шторм на море не поднялся. Скляров раздумчиво ходил по мостику, то и дело подносил к глазам бинокль. Но первым обнаружил траулер вахтенный радиометрист. Приняв его доклад, Скляров теперь и сам по носу корабля увидел «Горбушу». По радио он связался с судном. Капитан Серов попросил близко к нему не подходить. Он не специалист и не знает, что за мина. Она неподвижно лежит на выловленной рыбе.

— Не надо паниковать, мы мигом ее укротим, — сказал Скляров, переключаясь на прием. Видно, обиделся старый капитан, потому что голос у него то срывался, то хрипел, но Скляров набрался терпения до конца выслушать Серова. А тот не скупился на слова, говорил прямо, не боясь вызвать гнев командира «Бодрого».

— Павел Сергеевич, ты чего кипишь? Я тебе не ребенок, чтоб меня в паникерстве обвинять, — басила трубка радиотелефона. — Мина-то, видать, не простая, и обуздать ее не всякий сможет. А насчет паникерства так скажу: на фронте я и не то видел, да не терял бодрости духа. А ты, Павел Сергеевич, колешь меня... Иной мореход щедрый на слова всякие, а у самого коленки дрожат... Так вы все поняли?

Склярову такой разговор пришелся не по душе, но чтобы не осложнять дела, он коротко бросил в микрофон:

— Посылаю к вам людей на катере.

— Согласен. Жду, — также коротко отозвался Серов.

Скляров, выключив микрофон, подозвал к себе Кесарева:

— Берите подчиненных и — на катер. Доложите, что за мина. Будьте внимательны.

«Не маленький, сам знаю, что делать», — подумал Кесарев.

Катер тихо пристал к борту «Горбуши». Кесарев, ступив на палубу траулера, поздоровался с Серовым.

— Добрый день, Сергей, — капитан помолчал, глядя Кесареву в лицо. — Ты, вижу, косишься на меня? Ну и зря. Отец я Вере или кто? Муж у нее есть, понимаешь, а ты... — Он резко махнул рукой. — Эх, Сергей... Душу ты мне чуть не отравил. Ну ладно, я не сержусь...

Кесарев молча присел на корточки возле мины, осмотрел ее. Неконтактная немецкая типа «С», точно такую он разоружал весной в бухте Заозерной. Только эта мина вдвое больше. Значит, и в ней есть какая-то хитрость...

— Ну и как? — спросил Серов.

— Буду разоружать, — сухо отозвался Кесарев. — Экипажу судна придется перейти на наш корабль.

Серов недоуменно пожал плечами:

— Всем?

— Всем до единого, в том числе и вам.

Серов некоторое время молчал, потом глухо сказал:

— Я капитан и не могу бросить свое судно.

Лицо у Кесарева налилось краской, и весь он напружинился.

— Если вы не уйдете, я не стану разоружать мину. Я просто не имею права это делать, если на судне есть хоть один человек. Что, не верите? Тогда спросите у Склярова.

Серов свирепо посмотрел на Кесарева.

— Это ты сам спроси у Склярова, он ведь твой командир. А здесь, на траулере, я хозяин. И ты не смей тут кричать. Это ты с Верой мог так... — Он вдруг понял, что сказал лишнее, испугался, когда увидел вспыхнувший огонек в серо-зеленых глазах Кесарева. Чутье подсказало капитану, что не следовало так грубо и вызывающе поступать. Он подошел к минеру, положил ему на плечо свою длинную натруженную руку и тихо сказал:

— Извини, Сергей... — Качнув головой, без жалости к себе, добавил: — Горячо мне... Дочь с мужем уезжает в Ригу, а у меня душа на части рвется. Ты же знаешь, какой он, Борис? И чего она вышла за него замуж, ума не приложу. На старости лет пожить спокойно не дают, — голос Серова дрогнул, зазвенел как разбитое стекло. — Извини, погорячился я. А на судне останусь, хоть что делай... Оно же моя судьба, а кто станет ломать себе судьбу?..

Кесарев молча повернулся и зашагал к борту, где был спущен трап.

Катер вновь вернулся к борту «Бодрого».

Кесарев доложил командиру все подробности. Умолчал лишь о том, что едва не поссорился с Серовым. «Не надо ему это знать, а то еще запретит работать», — подумал Сергей.

— А если отбуксировать мину? — спросил капитан второго ранга.

— Может взорваться. Эти «эски» каверзные...

И все же Скляров с этим вопросом обратился к Савчуку. Тот категорически возразил, сказал, что Кесарев прав: надо сначала извлечь запалы и отключить схему ликвидатора.

— А если рискнуть?

— Может взорваться, погибнут люди. Нет, не советую... Решительно не советую. Я помогу Кесареву удалить запалы. Вдвоем мы укротим «эску».

Скляров задумался. Его и обрадовало предложение конструктора, и огорчило. Невольно пришли на память слова адмирала Журавлева: «Вы в ответе не только за корабль, Павел Сергеевич, но и за конструктора». Скляров посмотрел в усталое лицо Савчука:

— Вас я не пущу.

— Вы шутите, Павел Сергеевич, — усмехнулся Савчук.

— Нет же, — возразил Скляров, — не шучу. Не ваше это дело.

— Прав командир, — вмешался замполит Леденев. — К тому же Кесарев у нас уже имел дело с «эсками», и будем надеяться, что все пройдет благополучно.

Савчук, явно рассерженный, пожал плечами:

— Странно, однако, весьма странно. Тогда я прошу разрешить мне держать с Кесаревым связь по радио: возможно, у него возникнут вопросы.

— Об этом я хотел просить вас. — Скляров подозвал к себе Грачева: — Пришлите на мостик радиста с переносной радиостанцией. Установите связь с «Горбушей». А вы пойдете на траулер вместе с Кесаревым...

Трижды катер ходил к судну, чтобы снять людей. Всех их разместили на палубе «Бодрого». На траулере остался лишь капитан.

Погода начинала портиться. Море все больше темнело, усилился ветер, и волны стали круче. Скляров не на шутку забеспокоился. Он подошел к матросу Гончару, сидевшему у рации, и попросил микрофон. Щелкнула кнопка, и Скляров запросил траулер. Ему ответил зычный голос Грачева, мол, все в порядке, Кесарев к работе приступил.

— Добро. Если что — дайте знать.

Кесарев склонился к мине. Он весь напрягся, на лице выступили мелкие капли пота и медленно покатились за воротник. Дыхание как бы остановилось, замерло. Он ощутил торопливые, очень четкие толчки сердца. Пальцы потеряли гибкость, и он несколько раз сжимал и разжимал их, чтобы разогнать кровь. Наконец отключил схему ликвидатора. Но кто знает, может, это одна из ловушек? Теперь осторожно вынуть электрозапал. Нежно, словно прикасался к девичьей руке, нащупал пробку и с трудом вынул ее. И вдруг послышалось зловещее шипение. На секунду он растерялся, потом рывком бросился к рубке, подальше от мины. Упал на мокрую палубу и замер. Минута, другая... Кесарев чуть приподнял голову — мина по-прежнему неподвижно лежала на палубе. Что же могло произойти? Кесарев вошел в рубку капитана, где находился Грачев, и взял у него микрофон. Связался с кораблем:

— Кто у рации? Вы, Евгений Антонович?

И Кесарев сообщил ему о странном шипении. Похоже, что сжатый воздух выходил наружу. Но неясно, откуда он мог появиться.

Савчук предупредил Кесарева пока ничего не трогать, а сам подошел к Склярову.

— Мне надо на судно, — сказал он. — Очень надо. Я ничего делать не буду, я только взгляну. Павел Сергеевич, мина сложной конструкции. Поверьте, это очень важно.

— Я доложу в штаб... — начал было Скляров, но Савчук прервал его:

— Зачем? Слово моряка, только взгляну. Кесарев может ошибиться. Надо помочь ему... Ну?

Скляров взглянул на Леденева. Тот согласно кивнул головой:

— Добро...

...Савчук присел на корточки рядом с миной. Осмотрев ее, он сказал, что корпус «эски» нагрелся на палубе и увеличилось давление, а когда Кесарев отдал пробку электрозапала, воздух стал выходить наружу. Савчук посоветовал Кесареву вначале извлечь запалы, а потом гидростат с прибором срочности.

— Не вздумайте бросать инерционный взрыватель на палубу; он непременно взорвется, — предупредил Савчук.

Кесарев вынул один запал, принялся за другой. Наконец устало выпрямился. И только сейчас он ощутил запах рыбы на палубе, немало подивился, почему раньше не ощущал его.

— Все вынул запалы? — спросил Савчук.

— Все, — ответил Кесарев. — Осталась аппаратная камера.

Савчук сказал, что мину надо совсем обезвредить и только потом опустить на воду:

— Я открою аппаратную камеру. Там наверняка есть патрон-ловушка.

Однако Кесарев сам взялся это сделать.

— А вы, Евгений Антонович, идите на «Бодрый». Командир уже трижды меня запрашивал. Спасибо вам за помощь. Я сам все закончу. Сам...

Савчук постоял, постоял и молча направился к трапу. Раз уж Кесарев так решил, он не станет возражать. Интересно, есть ли ловушка в аппаратной камере? Должна быть... Да, есть! Савчук остановился, окликнул Кесарева.

— Там есть еще ловушка!

Он увидел, как лицо минера расплылось в улыбке, он махнул ему рукой, мол, все понял.

«Рисковый Кесарев, у таких людей страха нет», — подумал Савчук, садясь в катер. Ох как не хотелось ему уходить, но если Кесарев сам взялся обезвредить мину, пусть делает. «Сергей, конечно, задел твою гордость, — сказал себе Савчук, — но ты не сердись. Ты не имеешь на это права».

А Кесарев уже отвинчивал гайки. Снимались они нелегко. Первая... третья... шестая. Но вот что странно, Кесарева охватило нервное напряжение, от которого никак он не мог избавиться. Ему казалось, что еще никогда он так не волновался, как в этот раз. А чего — и сам не знал. Савчук, у которого на мины особое чутье, ободрил его, и теперь он думал только о том, как бы скорее обезвредить мину. «Ты, Сережа, человек храбрый, но порой легко глядишь на опасную работу, а надо быть осторожным», — пришли ему на память слова Наташи. Она сейчас далеко в деревне и не знает, что он, Сергей, ведет поединок с миной.

«Она так и не узнает, что я был на волоске от смерти», — подумал Кесарев.

Осталась одна гайка, только одна, и тогда можно будет снять крышку камеры. Но гайка не поддавалась. Кесарев даже вспотел. Вот черт, небось заржавела. Что делать? Пришлось запросить корабль. Савчук словно бы ожидал этого, потому что сразу отозвался.

— Попробуйте еще разок. Там, у капитана, есть бензин. Одну каплю на винт...

Кесарев сделал это, но гайка словно прикипела к металлу. Придется мину буксировать, другого выхода нет. Так он и заявил Савчуку. Тот предупредил его быть осторожным.

«А вот это уже лишнее, — усмехнулся в душе Сергей. — Я и сам не лыком шит...»

С «Бодрого» прибыла подрывная команда. Мину спустили на воду, взяли на буксир. Катер дал малый ход, Буксировали к островку, находившемуся в нескольку милях от судна. Провожая Кесарева, капитан «Горбуши» Серов по-флотски обнял его:

— Спасибо, что выручил...

— А мне поначалу было страшно, — признался ему Кесарев, — даже руки дрожали. А пришел Савчук — и сил у меня прибавилось. — Он помолчал, о чем-то задумавшись, потом сказал: — На острове я ее подорву. Там безопасно, и я подорву ее.

Катер все дальше удалялся от судна. Над ним кружились белобокие мартыны и белые, как снег, чайки. Кесарев стоял рядом с рулевым. День выдался ясный. Солнце купалось в воде. Над островом курился сизо-молочный туман. Бирюзовое море уходило далеко к иссиня-голубому горизонту. Сергей невольно подумал: «Море такое голубое, как глаза у моей Наташки. — И тяжко вздохнул. — Как она там? Небось и не вспоминает... И зачем я только связался с Верой?..»

— Куда причаливать? — нарушил раздумья Кесарева рулевой.

— Давайте вот к тем камням, что чернеют у самого берега! Только сбавьте ход...

— Не волнуйтесь, товарищ капитан-лейтенант, проведу как по ниточке. — Он взглянул на Кесарева. — Подрывать будете?

— Поглядим, нет ли на острове людей...

— Ни души на острове. Неделю назад мы здесь были, с рыбаками. Морошки тут уйма, ох и вкусная ягода...

Мину подтянули к самому берегу. Круглая как шар, густо обросшая ракушками, она неподвижно лежала на песке. С катера матрос Черняк принес подрывной патрон и кусок бикфордова шнура. Кесарев все это взял и, глядя на Черняка, сухо сказал:

— Бегом на катер, я один останусь...

Матрос, однако, не двинулся с места.

— Я помогу вам, — возразил он.

— Бегом на катер, — сердито повторил Кесарев.

Он подождал, когда Черняк добрался к катеру, на котором находились все остальные, и только тогда приступил к работе. Не спеша вставил подрывной патрон в одно из отверстий запала, прикрепил бикфордов шнур.

— Все, голубушка, сейчас подожгу шнур, и конец тебе, — вслух сказал Кесарев.

Он потрогал гайку и удивился — она сдвинулась с места. Сергей даже заулыбался. Теперь можно легко снять крышку камеры. Пусть Савчук убедится, что никакой ловушки в камере нет. Нет там и часового механизма... Кесарев сидел на корточках возле мины и, не шевелясь, глядел на зловещий шар. Потом взгляд его упал на камеру, где чернела гайка. По ней полз крохотный рачок. «И я теперь как этот рачок — ни дома у меня, ни семьи», — грустно вздохнул Сергей. Он горько усмехнулся: ничего, скоро Наташа приедет. «Куда она денется, моя Наташа? — спросил он себя. — Приедет она...»

Рачок уже полз по черно-коричневому шару. Вот он упал на песок и быстро пополз к морю. «Не может без моря. А я вот смогу? — спросил себя Кесарев. — Я смогу...» Он выпрямился, взглянул в сторону глыбастых камней. Катер качался у берега, кто-то стоял на палубе.

«Потерпи, Черняк, я скоро...»

Сергей отвинтил гайку. Но едва снял крышку, как внутри что-то зашипело. Шум, похожий на тот, который он слышал на палубе судна. Кесарев обеими руками обхватил мину, заглянул в камеру. Там что-то блестело. А шум, казалось, нарастал. Сергей прислушался. И вдруг он ясно различил тиканье часов. Да, да — это работали часы. И как он сразу не догадался!

«Взорвется...» — пронеслось в голове. Он вскочил с земли и бросился бежать.

Не успел спрятаться за огромный валун, как раздался взрыв. Кесарев упал и не сразу почувствовал боль в правом боку. Он протянул руку, пальцы коснулись чего-то теплого и липкого. «Это же кровь... — горько усмехнулся он. — Вот, Наташка, и меня царапнуло. А ты говорила, что я железный, что холодный как медуза и нет у меня нервов. И не железный я, женушка моя распрекрасная, и не холодный, а теплый, как лучик солнышка, и нервы у меня есть, потому что я не плачу. Я не хочу плакать, хотя от боли потемнело в глазах... Ох и ноет, сволочь! А почему я ничего не слышу? Надо мной кружат чайки, они что-то кричат, а я не слышу их... Неужели конец? Нет, я еще дышу...» Он поднес к лицу пальцы и сам ужаснулся — густая кровь стекала по ним. Вытер пальцы о брюки и лег на спину. Так будто легче. В боку пекло, словно кто-то приложил раскаленный кусок железа.

«Я не умру, — сказал себе Кесарев. — Наташа права, я живучий. Меня и не так, бывало, царапало. Я еще дышу...»

Он лег на живот и, вытянув вперед руки, цепко ухватился за кустики можжевельника, немного подтянулся. Еще рывок, еще... Вода уже близко, она блестит как стекло. Ноги будто ватные, не слушаются. Сергей тяжело дышал. Потом, натужась, с трудом встал, но тут же закружилась голова. Последнее, что он увидел, это клочок голубого неба. А потом в глазах помутилось, и он потерял сознание. Так и лежал неподвижно, пока к нему не подбежал Черняк.

— Товарищ... — голос у матроса сорвался, сердце тяжко сдавило в груди, а на глазах навернулись слезы. — Я мигом... Товарищ капитан-лейтенант... Сергей Павлович, это я, Черняк. Вы слышите?

Кесарев открыл глаза и странно улыбнулся.

— Патрон-ловушка сработала, — тихо сказал он. — Рана у меня... Кровь... Перевяжи...

Матрос вскочил, замахал бескозыркой в сторону катера:

— Братцы, сюда! Братцы!..

А над островом истошно, как перед штормом, горланили чайки.

...Корабль на полном ходу вошел в бухту. Скляров волновался, есть ли на причале «скорая помощь». Да, белая с красным крестом «Волга» ожидала «Бодрый», и когда корабль ошвартовался, по сходне на палубу поднялись два санитара с носилками. Кесарева тут же осторожно положили на носилки и понесли к машине. Он был без сознания, бредил.

«Белый как стена, видно, много крови потерял», — вздохнул Скляров.

«Скорая помощь», включив сирену, рванулась с места. Скляров поднялся на палубу, велел старпому объявить по кораблю приборку, а сам хотел было подняться на мостик, как услышал гул машины. Черная «Волга» остановилась на причале, из нее вышли адмирал Журавлев и комбриг Серебряков. Они поднялись на борт корабля. Их встретил Скляров. Тут же был и Савчук. Журавлев поздоровался с командиром корабля и, когда они вошли в каюту, спросил:

— Как все случилось?

Скляров доложил подробности. Адмирал вздохнул, взглянул на Савчука:

— В чем же причина?

Савчук объяснил, что в мине сработала аппаратная камера, где находился патрон-ловушка. Когда буксировали мину, от напора воды отошла крышка. Это могло случиться и на палубе судна, стоило лишь Кесареву отдать последнюю гайку.

— Значит, гайку не следовало трогать?

— Да, Кесарев снял ее, и заработал часовой механизм.

— Жаль... — Адмирал сел. — Рыбаков спас, а сам не уберегся... Евгений Антонович, — обратился он к Савчуку, — а у вас как дела?

— Все хорошо, — отозвался конструктор.

— Садитесь, пожалуйста, давайте подготовим доклад главкому об испытаниях оружия...

Адмирал Журавлев и Серебряков уехали часа через два. Проводив их, Скляров устало прилег на диван. Он думал о Кесареве.

«Эх, Сергей... Видишь, откуда появилась твоя амбразура...»

По потолку прыгали тени, и Скляров догадался, что это из-за туч выглянуло солнце, лучи его проникли в открытое окно. Когда солнце исчезло, снова потемнело. «Кесарев — герой. Его представим к ордену... Надо бы как-то переговорить с Наташей. Может, приедет? Она здесь очень нужна».

Приоткрыв дверь, Скляров выглянул из каюты. У трапа стоял Комаров.

— Роберт Баянович, зайдите ко мне, — окликнул его командир.

Старпом вошел в каюту, одернул китель. Скляров остановил на нем свой проницательный взгляд, прошелся по каюте, ожидая, когда Комаров заговорит первым. И тот, словно бы догадавшись об этом, сказал:

— Я только из госпиталя. Кесарев пришел в себя, просил вас зайти к нему...

— Да, да, обязательно я навещу его, — перебил Скляров старпома. — Ну, а что сказал хирург?

— Выход один — операция, может быть, еще удастся его спасти... — Он сделал паузу. — Павел Сергеевич, может, пошлем его жене телеграмму?

Слушая его, Скляров размышлял:

«Верно, операция очень тяжелая. А что делать? Иного выхода нет. Да, прав адмирал — Кесарев спас судно, а себя поставил под удар...»

— Я вот зачем вас пригласил. — Скляров приподнял правую бровь. — Остаетесь за меня. Я ухожу... Телеграмму не надо — шуму в селе наделает. Я лучше позвоню ей. У них дома есть телефон. Лично сам позвоню. Наташа — умная женщина, она все поймет. Она должна понять. Я рассчитываю на ее приезд. Ведь они так и не помирились.

— Да? — удивился старпом. — А я-то считал...

— Я тоже считал, — прервал его Скляров, — а выходит, не помирились. Сам Кесарев мне сказал...

Он заспешил домой, но Зины не было, видно, ушла к морю с ребенком гулять. Да, конечно же, ушла, вот и коляски в коридоре нет. Она часто ходит с ребенком к морю: Скляров даже обрадовался, что ее нет дома, и он тут же заказал срочный разговор. Он просил девушку-телефонистку как можно скорее соединить его с далекой Кубанью, где Наташа жила у своей матери.

— Очень прошу вас... да, да, срочный заказ... Кого пригласить к телефону? Наташу Кесареву...

Скляров устало присел на диван. Так он сидел долго, и все мысли его были о Кесареве.

Наконец зазвонил междугородный телефон. Скляров одним рывком очутился у столика, схватил трубку. Услышал голос Наташи и обрадовался. Она удивилась, почему он позвонил ей.

— Скажите, как там Сергей? — гремело в трубке.

Скляров сильно сдавил трубку.

— Сергей в госпитале. Доставили его туда прямо с моря, — тихо сказал он. — Но вы не волнуйтесь. Так, задело его немножко. Но все будет хорошо. Все должно быть хорошо.

Она коротко отозвалась:

— Я вылетаю. Завтра утром...

— Наташа, я вас встречу. Да, да, я приеду за вами в аэропорт. Нет, нет, мне сделать это нетрудно. Обязательно приеду...

После этого Скляров пошел в госпиталь.

Врач, высокий и седой полковник в очках, встретил его недобрыми вестями. Кесареву стало хуже, пульс учащенный, дважды терял сознание.

— У него в правом легком застрял осколок, — сказал врач. — Пока мы готовимся к операции, вам можно пройти...

Кесарев на койке показался Склярову длинным и неуклюжим. Лицо осунулось, пожелтело, как осенний лист, и только глаза блестели, как в море штиль, — ярко, искристо. Дышал он тяжело, хотя при командире бодрился.

— К тебе Наташа едет, — сказал Скляров.

Кесарев скривился от боли. В его глазах Скляров увидел вдруг слезы. Они блестели, как осколки стекла.

— Ну, здравствуй, орел! — улыбнулся Скляров, садясь на стул. Он слегка пожал Кесареву руку, мельком взглянув на его лицо, оно оставалось холодным и неприступным. Но вот его уста тронула улыбка.

— Был орлом, а теперь пташка... — усмехнулся Кесарев, все еще держа в своей руке ладонь командира. — Крылья у меня подрезаны, товарищ капитан второго ранга. Осколок, он что? Кусок металла, горячий, правда, кусочек, душу печет... Тут у меня был Роберт Баянович, так я просил, чтобы вы пришли. Я хочу сказать, товарищ командир, что все делал на совесть, да маленько сорвалось... Ошибочка случилась. Я-то как с миной обращался? Как с красивой женщиной — хотелось добраться к ее сердцу, а она, стерва, шарахнула... Ну, а как вы? Что там на корабле?

Скляров почувствовал себя неловко: выходит по Кесареву, что пришел он к нему по просьбе, а не по своему желанию. Но ведь это не так! Еще с утра он собирался прийти в госпиталь, но пришлось вместе с конструктором составлять отчет об испытаниях нового оружия. Но как об этом сказать, чтобы не обидеть Кесарева? И вдруг у Склярова вырвалось:

— Я очень ценю тебя, Сергей. Может, я строгий, а то и горячий в службе, но я тебя ценю. Вот честное слово...

Кесарев дотянулся рукой до его плеча, слегка тронул его:

— Не надо, товарищ командир. Вашей вины в том, что со мной случилось, нет. Я сам на это пошел. Есть у меня эта самая лихость, как вы справедливо однажды заметили. Есть, но ведь я с этими минами не раз боролся! Я щелкал их как орехи. В Заозерной тоже попалась капризная мина, а все же укротил ее. — Кесарев улыбнулся, отчего лицо его слегка порозовело. — Я не герой, товарищ командир, я просто делал свое дело. Так-то... Ну, а что скажете вы?

— Ты неплохо выглядишь, Сергей, и я уверен, что все обойдется хорошо. Я хочу в это верить.

— И я хочу верить, — глухо сказал Кесарев. — Но случится то, чего никто из нас не ожидает. Я к тому, что осколок, который сидит во мне, лишь добавил весу телу, но вовсе не здоровья. С ними не шутят, осколками...

Скляров вдруг почувствовал, как холодок пробежал по его телу. Нет, не от боязни за себя — от боязни за Кесарева: что с ним будет дальше? Как пройдет операция? На этот вопрос, пожалуй, не ответил бы и врач, так как трудно угадать способности каждого организма выстоять в борьбе с недугом. Сейчас Склярову хотелось высказать минеру все, о чем он думал в эти минуты, сидя у койки больного, но говорил он не вслух, а мысленно: «Я не осуждаю тебя, Сергей, за то, что ты рисковал собой. Нет, не осуждаю, ибо если человек не способен на риск, он не способен на большое дело. А кому нужен такой человек? Ни мне, ни Серебрякову, ни адмиралу Журавлеву. Да и сам ты не уважал бы себя, если бы стал жалеть себя, а других ставить под удар. Я даже горжусь тобой, Сергей, что в своем деле ты оказался на вершине. Мне еще надо будет найти свою вершину, дойти к ней и разумом и сердцем, а ты уже нашел свою высоту. Я лишь огорчен, что задел тебя осколок. Но я верю, что врачи спасут тебе жизнь. Может быть, я виновен перед тобой, что всегда был строг и требователен. Но сам же ты говорил, что командир кончается, если он перестает требовать! Да, Сергей, тут я с тобой вполне согласен — командиру нельзя быть хлюпиком, слабовольным человеком, ибо в трудную минуту он потеряет и себя, и, что весьма опасно — свой корабль. А страшнее этого в жизни командира ничего больше нет.

— Вы о чем задумались? — нарушил его размышления Кесарев.

— О тебе думал, Сергей, о корабле... — выдохнул Скляров.

— А что — обо мне, если не секрет?

— Что ты — герой.

— Зачем вы так? — в голосе Кесарева прозвучала нота обиды, он рукой прикрыл свое лицо и глядел куда-то в сторону.

— Я вовсе не шучу, Сергей, — серьезно молвил Скляров. — Я горжусь тобой. Когда в море твой матрос упал за борт, мне тогда было больно. И за себя, и за тебя, и за матроса Черняка. Такова уж доля командира — все, что есть на корабле, близко его сердцу. Это — страдание, но и в нем есть своя радость. И когда капитан первого ранга Серебряков сетовал на то, что «Бодрый» не выполнил в море свою задачу, я — ты только верь мне, Сергей, — не знал, куда деться от стыда. И все же я был горд от мысли, что в мирное время матрос не погиб, мы спасли его. Смешно, да? А я был горд, что матери матроса Черняка не придется его оплакивать.

— В боях с гитлеровцами гибли сотни и тысячи, — грустно заметил Кесарев.

— На то была война, Сергей. А мирное время, оно по-своему распоряжается судьбами людей, но жизнь под удар не ставит. Не должно ставить, — поправился капитан второго ранга. — Конечно, и в наши мирные дни бывают потери, но потеря потере рознь...

Кесарев стал возражать ему, но не горячился, голоса не повышал, он сказал то, о чем минуту назад подумал Скляров: «Если дело стоит того, чтобы рискнуть, поставить свою жизнь под удар, то такого человека никто не осудит».

— Вы правы в одном, товарищ командир, я мог бы сделать все, чтобы не было взрыва, — выдохнул Кесарев. — Мог бы... Но я... я, кажется, был самоуверенным. Да, да, — самоуверенным. И еще во мне играло самолюбие. Я хотел доказать Савчуку, что никакой ловушки в камере нет, нет там и часового механизма. Но я ошибся, ошибся как пить дать...

— И все же ты поединок выиграл — мину укротил, спас рыбаков, победителей, как известно, не судят, — Скляров улыбнулся.

— Вы хитрый... — Кесарев не договорил.

«Ему просто жаль себя, — подумал Скляров. — Он прекрасно понимает, что теперь ему, если даже и выживет, не плавать на корабле. Эх, Сергей, и зачем ты трогал эту крышку? Поджег бы бикфордов шнур, а сам — в укрытие...» Словно догадавшись о его мыслях, Кесарев сказал:

— Я мог бы не трогать крышку. Мог бы... Но я тронул ее. Зачем, да? А вдруг еще попадется рыбакам такая мина? В море таких игрушек еще немало, и надо знать, как их обезвредить. — Помолчав, он продолжал: — Море для меня живое существо, и я хочу знать, что есть опасного для жизни этого существа...

Долго молчавший Скляров заговорил:

— Ты прав, Сережа. На море нельзя плавать с равнодушным сердцем. А Наташа любит тебя, — неожиданно добавил Скляров.

— Она вам это сказала? — глаза у Кесарева опять заблестели.

— Да, она сказала... Я час назад говорил с ней по телефону. Завтра утром она будет здесь.

Кесарев долго молчал, тупо глядя в белый потолок, потом вдруг посерьезнел:

— Товарищ командир, если я... — Он запнулся, передохнул. — Если я... Если умру, то корабль назовите моим именем...

— Ну что ты, дорогой, — ободрил его Скляров, — все будет хорошо, Сережа... — У него к горлу подступил комок, а в груди больно сжало сердце. — Мы еще с тобой поплаваем...

Уставшая и какая-то разбитая, Наташа вышла из самолета. Среди встречавших Склярова не было. «Значит, что-то случилось, если не приехал», — подумала она.

Наташа взяла такси.

Узкая дорога то поднималась на сопку, то петляла между скал, заросших карликовыми березками. Она до боли сжимала пальцы и никак не могла отрешиться от недобрых мыслей, которые терзали ее. Немного успокоилась, когда машина выскочила из-за сопки, и взору открылось море. Издали оно напоминало расплавленное синее стекло. Это было его море, Кесарева. Но это было и ее море, потому что Наташа твердо знала, что свяжет свою судьбу с судьбой Сергея. И, пожалуй, впервые она остро почувствовала, что жить без него не может, что и сама жизнь была бы без него пустой.

«Волга» остановилась у ворот госпиталя. Наташа расплатилась и побежала в приемный покой. В палату ее не пустили. Дежурный врач, седой высокий полковник в очках, сказал ей, что недавно Кесареву сделали операцию. К тому же от него только ушел адмирал. Нельзя больного переутомлять. Вот окрепнет — тогда можно прийти.

— Я только с самолета. Очень прошу вас, ну хотя бы на минутку...

Она заметила холодный блеск в его глазах:

— Нет, не могу.

— Но я ведь его жена! — вырвалось у Наташи.

Дежурный врач встал, снял очки.

— Жена? — переспросил он, подозвал сестру. — Проведите к Кесареву. — А вы, — взглянул он на Наташу, — пожалуйста, без слез. Только без слез... Все будет хорошо. Операция прошла успешно, извлекли осколок.

«Успокаивает меня, — подумала Наташа. — Будь Сереже легче, адмирал не сидел бы здесь».

Сестра открыла дверь палаты, и Наташа вошла. Сергей лежал на койке весь в бинтах. Дышал тяжело и неровно. Она присела рядом с койкой на стул. Сердце гулко забилось.

— Сергей, это я, Наташа... — Она сказала это тихо, очень тихо, но Сергей услышал ее.

Он протянул ей руку и ощутил тепло ее ладони. Она припала к его груди:

— Сережа, что с тобой, милый? — И она горько зарыдала.

— Наташа, чего ты? — Иссохшие губы Кесарева шевельнулись в страдальческой улыбке. — Живой я... Я тебя ждал... Ты прости, я тогда обидел тебя...

Она не ответила, слезы душили ее, она то и дело вытирала их платком.

— Не плачь, Наташа... — голос у Сергея сорвался. — Я люблю тебя. Очень люблю... В глазах у меня темно, но я все вижу. Вот ты сидишь рядом. Я вижу твои глаза... А сына не вижу. Где он, мой сын?

— Успокойся, милый, сын жив, здоров, все про тебя спрашивает, говорит, чтобы я увезла его к папке на море... — Наташа почувствовала, как в горле шевельнулся комок, и умолкла, вытерла платком глаза и хотела было позвать сестру, чтобы принесла ей воды попить, но тут же раздумала. Она не желала, чтобы ее видели плачущей. Не зря же дежурный врач сказал ей «только без слез».

— Я перед тобой честный, Наташа... — вновь заговорил Сергей. — Ты не думай, что я тут развлекался с Верой. Не думай... Она хищница, Вера. Отец ее капитан Серов — душа-человек, себя не пощадит, если кому надо помочь. На борту его судна я разоружал мину, а он так и не покинул капитанский мостик. Говорит, я капитан и не могу бросить свое судно. Он — не мог, а разве я, Наташа, мог оставить мину такой, какой она была? Один я пострадал, а могли пострадать сотни. Ты не веришь? — Он смотрел на жену, видел ее лицо, глаза, и не верилось ему, что она рядом, что приехала, что он слышит ее голос. Вот только зря она плачет. И почему вообще она плачет? Ну, задело его осколком, так что же? Есть на флоте ветераны, которые не раз были ранены на фронте, но живут и поныне. И он, Сергей, поправится. Полежит с неделю и вернется на корабль.

— Я выпишусь из госпиталя и покажу тебе свой корабль, — вдруг заговорил Кесарев. — Ты еще не была на «Бодром». Но я покажу тебе наш корабль. Скляров хоть и строгий, но теплота в нем есть. Он тут был у меня. Он и сказал, что ты приедешь, что любишь меня. Ведь любишь?

Она беззвучно прижалась к нему щекой, сказала тихо, словно боялась, что ее услышат другие:

— Люблю ли? Эх, Сереженька, мой дорогой... Да как же можно не любить, если я сына тебе родила! Я гордая, ты прав, но я не могла скрыть своей к тебе любви. Я даже маме постыдилась сказать, что мы поссорились.

— Тебя кто-нибудь встречал? — спросил Сергей.

— Да... — смутилась она.

— Кто?

— Твой командир.

— Скляров?

— Да...

Она не привыкла говорить неправду, но теперь у нее другого выхода не было. Наташа прекрасно понимала, что Скляров не мог бросить корабль, видно, ему сейчас не до нее. Но она верила, что к ней он относится с уважением, и, чтобы не волновать мужа, сказала неправду. Сергею стало немного легче, он повернулся на правый бок и смотрел на нее с каким-то умилением. Она не знала, о чем он думал в эту минуту, но ей было приятно, что муж глядит на нее так пристально. Не видел ее долго, потому и глядит...

— Я глупая, Сережа... — Наташа усмехнулась, немного придя в себя.

— Отчего?

— Бросила тебя и уехала. Ведь, правда, глупо поступила?

— Я бы тоже так сделал, если бы ты меня обманула, если бы нашла себе другого, — жестко сказал Сергей. — То, что сделал я, — это, Наташа, подло, и, если можешь, прости...

— Уже простила... — Она поцеловала его в губы и ужаснулась, как они были холодны. Но ему об этом не сказала, только взяла стакан, в котором была теплая вода — сестра приносила ему, чтобы запил таблетку, — и предложила Сергею выпить. — Тебе будет еще лучше, ну?

Он отпил несколько глотков, лег на спину.

— Что ж, может, это и лучше, что меня шибанул осколок. В наказание за все то плохое, что я тебе сделал...

— Помолчи, милый... — Она встала, заходила по палате, но тут же снова присела. — Я не умею хитрить или лукавить. Я правдива, Сережа... Я и не переставала тебя любить. Просто я рассердилась и уехала. Я надеялась, что ты за мной приедешь...

— А я пошел к Вере, — перебил он жену. — Я пошел к ней, чтобы утешить свое горе. Я думал, что она меня любит. Но я ошибся, и мне было больно, что меня обманули. Я знаю, тебе неприятно слушать все это, но я хочу, чтобы ты знала правду. Я никогда не кривил душой и хочу, чтобы ты это знала... — Он перевел дыхание и вновь продолжал: — Я все сказал Вере — и о твоем письме, где ты писала, что больше ко мне не вернешься, что сына воспитаешь сама, и о том, что я оказался недостойным отцом, и о том, что просила выслать твои и вещи сына... Я даже дал Вере прочесть твое письмо. И что же? Вера вдруг сказала, что она меня не любит и никогда не любила. Она еще сказала, чтобы я поехал к тебе и покаялся...

— И тебя это обидело? — тихо спросила Наташа.

— Нет, не это меня обидело. Я знал, я верил, что рано или поздно, но ты меня простишь. Меня обидело то, что я стал Вере в тягость, что она заговорила о своем муже: любит его, собирается уехать с ним в Ригу, где родилась. А я-то знал, чувствовал всем своим существом, что Борис Алмазов нужен ей до поры до времени... Получит в Риге квартиру, уйдет в дальний поход, а Вера пойдет по рукам мужчин... Она плохая, Вера, я стыжусь, что не мог распознать ее раньше. И если хочешь знать, капитана Серова жаль мне до глубины души.

Наташа возразила ему, мол, не такая уж плохая Вера, как ему кажется. Услышав это, Сергей хотел было приподняться на руках, но Наташа тут же уложила его голову на подушку: не надо перенапрягаться, волновать себя, после операции каждому больному полагается лежать тихо и мирно.

— Эх, Наташенька моя, зорька ясная... — Сергей кашлянул. — Хищница твоя Верушка. Краб пятнистый... Акула зубастая... Она прямо сказала, что жалела меня, что ей захотелось украсть меня у тебя, и она этого добилась. Может быть. Можно украсть вещь, но сердце мое она не украла...

В это время в палату вошел дежурный врач. Он пристально посмотрел на Наташу, на его круглом, как блюдце, лице появилась добродушная улыбка, и он тихо сказал:

— Извините, но больному надо полежать одному...

Наташа наклонилась к мужу, поцеловала его в щеку, потом также молча поднялась и уже в дверях кивнула ему:

— Я еще приду, Сережа. Отдыхай, набирайся сил. Я еще приду... — И тихо прикрыла за собой дверь.

Она вышла из госпиталя и только тогда взглянула на часы — без десяти двенадцать. Время обеда. Куда ей податься? Конечно же, надо пойти в гостиницу, попросить себе номер, уложить вещи, отдохнуть с дороги. Она шла по улице неторопливо, поглядывая по сторонам. Почти пять лет прожила она в этом приморском городе. По этой улице она не раз прогуливалась с Сергеем, не однажды провожала его на корабль. А вот там, у причала, где высился обелиск героям артиллеристам, она рассказывала ребятам своего класса о подвиге моряков. «А чего это я иду в гостиницу? — вдруг спросила она себя. — Я пойду к себе домой. У меня ведь есть квартира. Небось, Сергей все время был на корабле, и цветы увяли, комната не убрана... Эх, Сережа, и зачем ты взялся за эту мину!..»

У дома, где жили Кесаревы, Наташу встретила Зина, жена Склярова. Она ласково пожала ей руку и принялась успокаивать, что, мол, Сергей скоро поправится, его лишь задело осколком и что она, Наташа, зря так волнуется.

— Я вот когда родила, то у меня был приступ. Паша был в море и ничего этого не знал. И сейчас не знает. Зачем его волновать?..

— Я очень переживаю за Сережу, — тихо отозвалась Наташа. — Я только от него. Боюсь, ох и боюсь...

В квартире она полила цветы, вытерла пыль и принялась было мыть пол, как кто-то постучался в дверь. Открыла и удивилась — это капитан-лейтенант Денисенко. Он поздоровался, неловко одернул край тужурки и, глядя на нее, несмело сказал:

— Вот я и пришел...

Она без улыбки молвила:

— Заходи, Дима... — Она закрыла за ним дверь, пригласила его сесть на диван. — А я только от Сергея. После операции ему не легче...

— Ты извини, Наташа, я давно не видел тебя. А тут собираюсь в отпуск, узнал, что приехала, вот и пришел... повидать тебя. Я был у Сергея, мы ходили с Комаровым. Молодчина он, а? Мину какую обуздал на судне, а потом осечку дал... Но ты верь, Наташа, он выдюжит. Я-то знаю Сережку, сил у него на пятерых... Да ты садись, Наташа, ведь ты с дороги. Скляров тебя собирался встречать, но его вызвали в штаб флота. Он поручил мне, а я... — И Денисенко развел руками. — Опоздал в аэропорт. Прости, Наташа... Я так хотел тебя встретить и опоздал. Узнал, что ты уже в госпитале, и ушел на корабль. А теперь вот собираюсь в отпуск...

Пока он говорил, Наташа все думала о Сергее, как он там? Мысль о том, что о ней на корабле не забыли, согрела ее сердце, оно смягчилось, и она, улыбаясь, стала благодарить капитан-лейтенанта Денисенко за внимание и заботу.

— Ты, Дима, мировой парень. Ты очень хороший. И ты, и Петя Грачев, и Комаров — все вы добрые, отзывчивые. Но у меня такое горе, что и слез не хватит. Боюсь за Сергея... А ты, значит, в отпуск?

— Собираюсь... Домой поеду, к матери...

— Женился?

— Нет... — Денисенко взглянул ей в глаза. — Мне бы такую жену, как ты....

Зазвонил телефон. Наташа взяла трубку. Денисенко понял: что-то с Сергеем, потому что она мигом помрачнела.

— Я сейчас еду, — сказала она и положила трубку. Глядя на гостя, добавила: — У Сережи опять поднялась температура... Извини. Желаю тебе хорошо отдохнуть. Я так устала, так устала... Ну, ладно, иди...

Она уже надела пальто, а Денисенко все еще не уходил, он стоял у порога и мял в руках фуражку.

— Наташа, — наконец заговорил он, — я еще приду к тебе. Ладно?..

— Приходи, Дима. Ты же друг Сергея... Да, а ты где будешь отдыхать, у матери в Краснодаре? Тогда заезжай к нам в гости. Сережа поправится — и я вернусь. За сыном...

У дома они расстались. Наташа поспешила в госпиталь.

Вошла в палату тихо, на цыпочках. У двери сестра шепнула ей на ухо: «Посидите с ним, я пойду за врачом, у него давление...» — и ушла. Наташа села к койке, окликнула Сергея. Он обрадовался ее приходу, через силу улыбнулся. Дышал он с трудом, покашливая, на лбу и щеках — капельки пота.

— У меня жар, Наташа... — Передохнул, ласково тронул рукой ее за нос. — Кажется, мне уже лучше, вот только в груди печет, — добавил он вполголоса. — А как там цветы?

Она сказала, что цветы полила. Когда он поправится, она сразу же увезет его домой.

— Дима заходил, — сообщила она. — Тебе привет.

— Он тут был с Грачевым, — Сергей взял ее за руку. — Ты ему нравишься, Диме. Он не раз говорил мне...

Наташа зарделась, а он продолжал:

— Помнишь, я забирал тебя из роддома? Лютовал февраль, а я принес букет хризантем. Так это он, Димка, черт сероглазый, достал тогда. Ездил в аэропорт и заказывал стюардессе. — Помолчав, вдруг добавил: — Он был бы тебе хорошим мужем...

— Что ты говоришь, милый? — Она заплакала. — Помолчи...

— Плохо мне, — признался Сергей, весь побледнев. Губы у него посинели. — Я держусь. Я вижу твои глаза... А сына не вижу. Где он, мой сын?

Наташа прижалась пылающей щекой к его лицу, оно было холодным как лед.

— Я очень спешила к тебе, Сережа, — сквозь слезы сказала она. — Я не могу без тебя... Как же теперь, а? Сын у нас... Ну, конечно, я все тебе простила. А сын у мамы...

— А твои письма? — тихо сказал он.

— Забудь письма... — Она передохнула. — Я злая была на тебя... А теперь все прошло. Забудь письма. Дура, я, что уехала... Ты прости. Я могла бы и не уезжать, но я... Ах, Сережа, разве понять тебе мои чувства?

Он тяжело задышал, лицо побледнело, а в глазах — темно, как в омуте.

— Я буду жить, Наташа, ты не волнуйся... Я молодой... Я сильный... А ты не плачь. — Он дотянулся рукой к ее щеке, рука тоже как лед.

«Он умирает, он умирает...» — застонала она, едва сдерживая себя, чтобы не зарыдать во весь голос. В груди у нее затяжелело, она лицом вмиг осунулась, ноги стали непослушными. Она исходила слезами, но плакала тихо. Будто сквозь туман она увидела врача в белом халате, он подошел к ней, взял за руку, и словно через стену она услышала его голос:

— Прошу вас... Потом еще зайдете... Больному нужен покой...

В коридоре она пришла в себя, перестала плакать.

— Что с ним, доктор?

Врач ответил не сразу, и это ее угнетало, она рассердилась.

— Чего вы хитрите? Я жена ему, у нас есть сын, и я должна знать правду. — И вдруг на ее глаза снова навернулись слезы. — Доктор, извините... Я так потрясена. Скажите мне правду... Доктор, я ведь жена ему...

Врач подошел к ней так близко, что в его глазах она увидела холодный блеск, и этот блеск будто проник ей в душу, она прижала руками щеки и, глядя ему в лицо, сказала:

— Я все поняла... Молчите, доктор, не надо... Я все поняла... — Она подняла голову, глотнула воздуха и, толкнув дверь, вышла во двор.

— Сережа, милый, я потеряла тебя... — прошептала она.

Хоронили Кесарева утром. Было свежо. Небо блеклое, будто выцвело, потеряло свою голубизну. Море тяжелыми, крутыми волнами рвало берег, закипая у камней белой пеной.

Гроб плыл на руках моряков. Впереди шел капитан 2 ранга Скляров. На красной подушечке лежал орден Красной Звезды. Савчук нес фуражку Кесарева и его кортик. За гробом шли замполит Леденев и капитан сейнера Серов, штурманы Лысенков и Алмазов, Влас Котапов и Надя Гончар...

Бухта осталась позади, но чайки, словно провожая в последний путь моряка, все еще кружились над растянувшейся процессией. Далеко окрест разносилась печальная траурная мелодия.

Серебряков и Ира шли рядом с Наташей. Бледная, с осунувшимся лицом, она, казалось, выплакала все слезы и только изредка всхлипывала.

Когда гроб опускали в могилу, все корабли, стоявшие в бухте, приспустили военно-морские флаги. На «Горбуше» и других рыболовецких сейнерах печально-тревожно заголосили сирены.

Ружейный залп эхом прокатился над бухтой и затерялся где-то в скалах.

Флот провожал в последний путь своего героя.

Эпилог

После учебы в Военно-морской академии Петр Грачев возвратился в Краснознаменный Северный флот.

Он поднялся на Лысую сопку, и перед ним открылась родная бухта. Запахло смолой, соленым ветром. Серебрилось, переливалось густой синевой море. Знакомое, неизъяснимое чувство охватило Грачева.

Море... Сколько тайн хранишь ты? Какими дорогами ходили твои сыны и где пересекались их судьбы?

Молчит море.

Есть на нем и кесаревская дорога. Длинная-длинная, в тысячи миль.

— Папка, где ты? — позвал сын. — У меня ножки болят.

Петр остановился, подхватил сына на руки.

— Видишь, вон корабли?

Сережа серьезно спросил:

— Там и мой корабль, папка?

— И твой...

— И я буду капитаном?

— Будешь...

Ира, слушая их разговор, улыбнулась.

— Эх, Сережка, мореплаватель ты мой. Проглотит море тебя.

— А что, оно акула?

Петр ласково потрепал сына за светлые кудряшки...

— Мама шутит. Море доброе, сынок. Оно исцеляет... Вот вырастешь — и все поймешь... — Петр кивнул Ире. — Ну, я пойду. Там небось меня ждут.

Грачев спустился за пирс. Справа от «Бодрого» стоял новый надводный ракетоносец. На его борту ярко сияло: «Сергей Кесарев».

«Вот и свиделись мы с тобой, Сережа, — грустно подумал Грачев. — Теперь опять будем вместе...»

Бухта огласилась сигналами горна, перезвоном склянок на крейсерах. Моряки в белых робах выстроились на палубе, и вот уже быстрокрылой птицей разлетелась по кораблям волнующая команда:

— На флаг и гюйс — смирно!

На флагштоке медленно поднималось бело-голубое полотнище военно-морского флага. Грачев вытянулся по стойке «смирно», приложив руку к околышу фуражки.

Комбриг Скляров находился на «Гордом». Петр поднялся на борт корабля.

— Товарищ капитан первого ранга, капитан-лейтенант Грачев прибыл для... — начал было докладывать Петр, но тот жестом руки прервал его и, подойдя ближе, поздоровался с ним.

— Значит, снова на Север? Ну, и куда, на свой корабль? «Бодрый» уходит в Атлантику. — И вдруг вспомнил: — А знаете, Наташа, жена Кесарева, так и не уехала... Решила здесь поселиться... Ну, так что, на «Бодрый»? — вновь переспросил Скляров. — Власа Котапова не забыли? Теперь он там командиром.

— Нет, товарищ капитан первого ранга, — глухо сказал Петр, — если можно, на ракетоносец... — Он не договорил, но Скляров его понял.

— Да, «Сергей Кесарев», — грустно сказал комбриг. — Отличный корабль. Что ж, не возражаю...

Table of Contents

Тревожные галсы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Эпилог