Annotation

Нравы современной английской бюрократии и состоятельных обывателей — основная тема романа «Сэр Майкл и сэр Джордж».

- Джон Бойнтон Пристли

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- notes

- 1

- 2

Джон Бойнтон Пристли

Сэр Майкл и сэр Джордж

1

Сэр Джордж ненадолго задержал взгляд на высоких окнах, выходивших на Рассел-сквер. Там в сверканье дождя апрельский день. Надеясь, что его американский гость не заметит, с какой неохотой с ним разговаривают, — сэр Джордж верил в учтивость и до сих пор стойко сражался под ее изрешеченным в боях бархатным стягом, — он сказал:

— Простите, мистер Бэкон. Как вы сказали?

Мистер Фрэнклин Бэкон был послан в Европу как стипендиат Общества имени Линкольна Эпплбаума — писать исследование о государственном содействии развитию искусства. Это был высокий, ширококостный юноша, очень нескладный и с лицом, настолько ничего не выражавшим, что казалось, его только что выпустили с фабрики и едва успели распаковать. Голос у него походил на отдаленный вой пароходной сирены, и слушать его было очень трудно.

— Я говорил, сэр Джордж, что никак не пойму толком разницу между вашим Департаментом информации и искусства…

— Мы называем его Дискус, мистер Бэкон. Так короче.

— Ясно. Так вот, я все еще как следует не пойму разницу между вашим Дискусом и Комитетом содействия искусству.

— Так называемым Комси, мистер Бэкон.

— Да, сэр, мне уже говорили. Так вот, сэр, повторяю…

Но сэр Джордж ловко перебил вой сирены:

— Кстати, вы уже видели моего коллегу из Комси — сэра Майкла Стратеррика?

— Нет, сэр. Мне не удалось связаться с сэром Майклом.

Ответ расстроил сэра Джорджа по двум вполне веским причинам: во-первых, он понял, что к директору Комси обратились до него, то есть выказали Майклу предпочтение. Во-вторых, стало ясно, что хитрый Стратеррик знает, как увиливать от таких скучнейших посетителей. А может быть, его штат умел охранять свое начальство, чего сэр Джордж при всем желании про своих подчиненных сказать не мог — бросили же они его на съедение этому Бэкону. Надо будет им внушить со всей суровостью: генеральный секретарь надеется, что все примут к сведению…

— Позвольте объяснить вам разницу между Комси и Дискусом. Их деятельность не совсем совпадает. Мы в Дискусе несем ответственность за весьма серьезную информацию, чем в Комси не занимаются. С другой стороны, надо откровенно признать, что в некоторых частных случаях, касающихся распределения дотаций… м-ммм… хозяином является Комси, а не мы. Но в отношении руководства искусством — а я знаю, что вы изучаете именно этот аспект, — обе организации несут одинаковые функции.

— Это как же? — Брови мистера Бэкона взмыли почти до коротко подстриженных волос.

— Вы хотите сказать, что нам вовсе не надобны две отдельные организации? И вы совершенно правы, мистер Бэкон. Все, что Комси делает для развития искусства, гораздо лучше можем сделать мы в нашем Дискусе — не стану объяснять вам почему, но для этого есть основания. Да, положение явно нелепое, это верно. Но так уж случилось, впрочем, это длинная история, не буду вас затруднять. И все же…

Сэр Джордж остановился, слегка понизил голос и склонил голову. В подобных случаях он ничего не мог выразить мимикой — лицо у него было широкое, все еще внушительное, даже красивое, но оно уже обмякло, оплыло, будто лик одного из самых благородных римских императоров наспех вылепили из какой-то мягкой розоватой массы. На этом лице могло изобразиться удивление, непонимание, возмущение, добродушие и умеренный энтузиазм, но оно никоим образом не могло принять таинственное выражение. Эту функцию брал на себя голос, и сейчас этот голос почти что чревовещал:

— Строго между нами, мистер Бэкон, все началось в те времена, примерно года два-три назад, когда лорд-президент и министр просвещения друг с другом не разговаривали. И когда министр просвещения организовал Дискус, лорд-президент — не теперешний, а его предшественник — настоял на создании Комси, организации уже и тогда ненужной, а теперь до нелепости бесполезной. Разговоров об этом было немало — по нашему адресу до сих пор острят все кому не лень, — но раньше или позже одной из организаций придется поглотить другую. Говорят, что самому премьеру доставляет удовольствие противиться любой попытке решить вопрос в пользу одного из нас. Вот как обстоит дело, мистер Бэкон.

Последние слова сэр Джордж произнес внушительным ласковым голосом, словно желая проявить необычайную широту души.

— А как вы, сэр Джордж, определите вашу личную ответственность, ваши обязанности, сэр? — Мистер Бэкон вынул блокнот, так и сверкавший новизной и, наверно, полученный в подарок от Общества имени Линкольна Эпплбаума. — Я не о личных обязанностях, а о тех, которые касаются вашей работы.

Сэр Джордж энергично закивал головой, словно мистер Бэкон попал в мишень стрелкового тира и привел ее в движение.

— Рад, что вы об этом спрашиваете. Весьма рад. И вот что я сделаю, мистер Бэкон. Сейчас я передам вас в руки мисс Уолсингем — она ведает у нас информацией. Знает все досконально. Спрашивайте у нее что вам угодно.

Насупившись, он поднял трубку внутреннего телефона.

— Говорит генеральный секретарь. Попросите мисс Уолсингем ко мне в кабинет.

Мистер Бэкон торопливо перелистал страницы блокнота, как дирижер, которому не угнаться за оркестром.

— Я читал статью в нашем журнале «Тайм»: они пишут, будто Комси, с точки зрения чисто современного искусства, куда более передовая организация, чем ваш Дискус.

От слов сэра Джорджа повеяло высокогорным холодом.

— Не представляю, что именно ваш… ммм-ммм… «Тайм» подразумевает под «чисто современным» искусством. У нас тут свои критерии. Разумеется, мы ни в коем случае не поощряем всяких шарлатанов, фокусников. Но лучше поговорите с мисс Уолсингем. Она отлично разбирается во всяких штуках.

— Каких штуках? — Мистер Бэкон явно растерялся, и сэр Джордж в который раз подумал, как трудно найти настоящее взаимопонимание со многими американцами именно потому, что говорят они на том же языке, но вкладывают в слова совсем другой смысл. Бормоча какую-то ерунду насчет того, что именно сумеет объяснить мисс Уолсингем, он напряженно прислушивался, не идет ли она. — A-а, прекрасно! Вот и она! — сказал он наконец.

Далеко не всегда сэр Джордж приветствовал Джун Уолсингем с таким энтузиазмом. И не то чтобы он ее недолюбливал. Да и свою работу по связи и информации она выполняла превосходно. Но он никак не мог понять ее. Красивая, белокурая, она казалась ослепительной, крупнее натуральной величины, будто только что сошла с огромной афиши или с подмостков старинной оперетты. Вокруг нее, как атмосфера вокруг планеты, всегда носился какой-то особый дух, чуждый всем установкам и принципам Дискуса, — какой-то налет вызывающей женственности, отпечаток среды, где круглые сутки подают джин с лимонадом, едят черную икру и беспошлинную семгу, пьют и распутничают в роскошных отелях и вылетают на частных самолетах с горнолыжных станций, чтобы поспеть на премьеру фильма. Но если отбросить фантазии ради фактов, то на самом деле она была одной из самых добросовестных, преданных и честных служащих Дискуса и получала скромнейшее жалованье и мизерные суммы на представительство, которые проверялись строже, чем любой рецепт врача в аптеке. Разумеется, она никогда раньше не служила на государственной службе, не то что сэр Джордж, прослуживший уже тридцать лет: в Дискус она пришла из какого-то безвестного женского журнальчика, где в испещренных восклицательными знаками статейках писала о дешевых распродажах дамских сумочек и о туристских поездках в Испанию. Но сэр Джордж, объясняя гостю, зачем он ее вызвал, сам понял, что он, в сущности, ничего толком о ней не знает.

И вот она засверкала и заискрилась перед ним, озарила, как прожектором, мистера Бэкона, а он, тоже похожий на портрет больше чем в натуральную величину, хотя и не совсем доделанный, стоял, ухмыляясь, рядом с ней, и оба словно только и ждали знака, чтобы начать опереточный вальс-дуэт. Сразу завязался разговор, и они вышли вместе, очень довольные друг другом. Сэр Джордж с облегчением вздохнул. Он не любил американцев. Он не любил молодых людей, пишущих исследования. Он не любил вопросов. И он был чертовски счастлив, что избавился от этого самого Бэкона. Больше это повторяться не должно. И он позвонил своей секретарше Джоан Дрейтон.

— Не знаю, как этот Бэкон, этот американец, сюда ворвался… — начал он.

— Очень трудно было, сэр Джордж. Я отлично все понимаю.

— Хорошо, оставим… — Он подал ей подписанные письма. — Но пусть это будет в последний раз, Джоан. Не приму его — ни под каким видом. Кстати, наш друг, сэр Майкл, очень ловко от него увернулся. Похоже на него. Теперь этим господином занимается мисс Уолсингем.

— Видала, видала. — Глаза миссис Дрейтон, лучшее ее украшение — темно-карие в грусти и унынии, но с золотистыми искорками в веселье, — радостно заблестели.

— Знаете, я подумал, мисс Уолсингем так хорошо работает, ну и принимал ее как должное, но ведь, собственно говоря, я о ней ничего не знаю.

— Как, сэр Джордж, неужто вы не знаете, что она…

Но сэр Джордж отлично все знал. По ее голосу, по блеску глаз он догадался, что сейчас ему предстоит выслушать целую сагу о весьма интимных делах, и торопливо отмахнулся. Чуть ли не у всего штата Дискуса была чрезвычайно сложная и по большей части довольно унылая личная жизнь. Джоан Дрейтон и сама, овдовев, влюбилась по глупости в какого-то актера — Уолли, как его там дальше, — у него была жена, двое детей, и бросить он их не мог, а жить с ними постоянно не хотел. Весь Дискус знал, когда Уолли жил у Джоан и когда он возвращался в семью. Жил он у Джоан обычно, когда оставался без работы, и тогда, от раннего вставания, от хозяйственных забот, от поздних вечеров и полуночных бдений за бутылкой джина с приятелями Уолли (вход к нему домой им был заказан), от стряпни, стирки, штопки, от бессонного ожидания любовных ласк и вечной, хотя и знакомой угрозы, что в Уолли проснется совесть («Я вас обеих недостоин!»), от драматических сцен, где Уолли, как бездарный актер, всегда переигрывал, — от всего этого Джоан, темноглазая и темноволосая красавица, худела и дурнела. Но как только он от нее уходил («Нет, девочка, ничего не выйдет, мне платят всего тридцать шиллингов в неделю, и единственный выход — вернуться к Дороти, к ребятам») — у нее становился совсем несчастный вид, а глаза теряли блеск, пока Уолли снова не начинал звонить ей по телефону. Сэру Джорджу такая жизнь казалась ужасающей, и он не мог понять, как такая женщина, как Джоан Дрейтон, умная и толковая, настолько поддавалась своим женским чувствам, что жила в этом вечном метании. Да и Уолли, с которым она его как-то познакомила, никак не заслуживал такого отношения — до того он был невзрачный, потрепанный, а в обществе просто неприемлемый.

Но до чего эти женщины странный, испорченный и непонятный народ: когда сэр Джордж рассказал жене про эту бесконечную нелепую волынку, Элисон и не подумала возмутиться вместе с ним и только сказала, нахмурясь: «Что ж, может быть, ей именно это и нужно. Во всяком случае, тут хоть что-то есть».

Замечание явно нелепое.

Но, оборвав неначатую сагу о Джун Уолсингем и не желая обидеть и разочаровать Джоан Дрейтон — а она, должно быть, из-за Уолли, обижалась по любому пустяку, — сэр Джордж улыбнулся ей и сказал:

— Да, да, все это очень сложные, очень личные дела, и лучше мне о них не знать.

— Но, сэр Джордж, вы же сами сказали…

— Да, да, да, сказал, что почти ничего не знаю о мисс Уолсингем. Так вот я предпочитаю и впредь ничего не знать. Так будет лучше, куда лучше. Странное дело — не знаю, Джоан, думали ли вы об этом, — вот существует Комси, организация более чем сомнительная, и директором там человек далеко не респектабельный — работал в каких-то музеях, на каких-то несолидных должностях, — и все же у него в штате есть несколько глубоко порядочных, надежных людей, например, Джим Марлоу, Дадли Чепмен, Эдгар Хоукинс, все отличные здравомыслящие люди. И существуем мы, государственное учреждение, нас содержит казна, и мы не клянчим дотации и пособия у всяких обществ и частных лиц, и хотя работают тут неплохо и не мне жаловаться на мой штат, но факт остается фактом: именно у нас, а не в Комси нашли прибежище всякие неустойчивые люди, которых многие директора не знали, куда девать. Ума не приложу — случайность ли это, а если нет, то почему так вышло?

— Не знаю, сэр Джордж.

— Нет, нет вы и не можете знать. Вопрос чисто риторический.

— Да, кстати, вы мне напомнили. — Миссис Дрейтон внезапно просияла. — Я все собиралась вам сказать, но вы были заняты этим американцем. Тимми вернулся!

— Тимми вернулся? Я вас не понимаю, Джоан. — Расплывшаяся физиономия сэра Джорджа изобразила полное непонимание, и это ему неплохо удалось, хотя вообще мимика у него была небогатая.

— Я про Тима Кемпа, — внушительно, хотя и по-прежнему весело, с сияющей улыбкой повторила миссис Дрейтон. — Он вернулся к нам.

— Кемп? Боже правый! Неужели?

— Да, конечно. Он заходил ко мне, хотел видеть вас. Мы с ним поболтали. — Она улыбнулась при этом воспоминании. — Он такой милый, этот Тимми.

— Никак не пойму, что вы, женщины, подразумеваете под словом «милый». Да, пожалуй, вы и сами не понимаете. Надеюсь, что все остальные тут, у нас, отнюдь не считают его «милым».

— Как это не считают? Его тут обожают все.

Сэр Джордж был несколько ограничен в средствах выражения гнева и возмущения. Он только сжал губы так, что весь рот провалился, и с шумом начал вдыхать и выдыхать воздух через нос, словно застоявшийся паровоз.

— Зато я его не обожаю. Думал — больше никогда его не увижу. Нет, черт подери, это чудовищно. Поймите, что происходит. Там, в Министерстве просвещения, не знают, куда его девать, все-таки он там столько лет заведовал отделом, и если бы не запил, если б не свихнулся, давно был бы заместителем министра, и вот, понимаете, они не знали, что с ним делать, и перевели его ко мне. Несколько месяцев я пускал в ход все связи и наконец добился, чтобы его перевели в Комси. Потом Стратеррик добился, чтобы этого Кемпа снова взяли в министерство, не знаю уж, как ему удался этот фокус. Они пытались опять сунуть его ко мне, но тут я встал на дыбы. Слышал я, что ему дали отпуск по болезни.

— Да, он мне рассказывал. Он был в Ирландии.

— И вот он опять тут? Возмутительно! — Сэр Джордж вдруг принял официальный тон, как полагается главе учреждения: — Немедленно вызовите ко мне мистера Кемпа.

После ухода миссис Дрейтон сэр Джордж мрачно и с недоверием прочел длинное письмо с требованием к Дискусу субсидировать турне труппы с репертуаром религиозных пьес в стихах по шахтерским городкам Йоркшира и Дарема. Сэр Джордж сделал пометку — с пристрастием допросить Хьюго Хейвуда, заведующего драматической секцией, как это он счел возможным поддержать такую просьбу. Одно дело — верить, как верил Хьюго, что только поэзия может спасти театр, и совершенно другое — вообразить, что шахтеры Дарема и Йоркшира жаждут насладиться религиозными пьесами в стихах, в которых лицедействуют две полупомешанные актрисы лет под семьдесят и шесть юнцов-полулюбителей. Бывали моменты, когда сэр Джордж, несмотря на весь свой оптимизм, разумные, передовые взгляды и веру в постепенный, но прочный прогресс, начинал ощущать, что мир становится недоступным его пониманию. Такой момент наступил и сейчас. И появление Тима Кемпа никак не помогло восстановить ощущение порядка и здравого смысла.

Тим был невысокий плотный человек, лет за пятьдесят, с огромными, круглыми, совершенно детскими глазами цвета небесной синевы и с редковатыми, но пушистыми седыми волосами, какие почему-то бывают у многих чудаков. Костюм на нем был сравнительно чистый, но ужасающе потрепанный, и он походил скорее на разъезжего торговца какими-то сомнительными целебными травами, чем на государственного служащего в должности главы отдела. Ничего «милого и очаровательного» сэр Джордж в нем не находил. После отпуска, проведенного в Ирландии, он только стал еще меньше ростом, потрепаннее и чудаковатее — в нем даже появилось что-то от лесного гнома.

— Должен вам сказать, мистер Кемп, — не выдержал сэр Джордж, — что мне все это кажется весьма странным.

Кемп уже сел и раскурил короткую трубку — она очень булькала и воняла. Пропустив реплику сэра Джорджа мимо ушей и, как всегда, выговаривая слова очень медленно и с той отчетливостью, от которой его суждения казались еще более возмутительными, он начал:

— Знаю, надо было явиться к вам с самого утра. Но в доме по соседству со мной действительно оказался бордель, и нынче утром, как ни странно, полиция устроила там облаву. Началась суматоха, чуть ли не паника, и мы, как добрые соседи, разумеется, приняли участие. Не знаю, знакомы ли вам эти места около Холленд-парка.

— Нет, мистер Кемп, и давайте не будем обсуждать эти вопросы. Интересует меня одно — как вы оказались здесь?

— Разве из министерства вам не писали? Джордж Данн должен был вам сообщить. Нет? Очень жаль. Но он непременно вам напишет. Уверяю вас, все в порядке.

— А вы твердо уверены, что вас не назначили обратно в Комси? — Сэр Джордж посмотрел на него с надеждой.

— Конечно, уверен. Правда, о такой возможности говорилось, но я разъяснил, что предпочитаю вернуться в Дискус. Тут с вами всеми куда приятнее работать. Быть может, это вас удивит, но я недолюбливаю Стратеррика: шарлатан-шотландец, циник и пройдоха, как все кельты.

Это мнение так совпало с мнением самого сэра Джорджа, что его суровость смягчилась.

— Хорошо, я сам проверю, почему вас сюда перевели, поговорю с Данном. Не хочу сказать, что для вас, Кемп, тут места не найдется, но…

— Скажите, а кто еще перешел сюда из Комси?

— Насколько мне известно, никто.

Кемп вынул трубку изо рта и улыбнулся. Уголки его рта поползли вверх и в стороны.

— Я могу оказаться очень полезным.

Сэр Джордж сразу понял, о чем он, но чувствовал, что вступать в мелкий заговор с Кемпом ниже его достоинства.

— Но… мм-мм… послушайте, Кемп, мне надо знать, вы пьете… мм-мм… по-прежнему?

— Пью. Но только джин. Редко другое. Пью, но не напиваюсь, так что не беспокойтесь, дорогой мой генеральный секретарь. Правда, меня можно было бы обвинить — и то, на мой взгляд, несправедливо — в некоторой безответственности, ну, скажем, вдруг начинаю смеяться на собраниях.

Сэр Джордж нахмурился.

— Но это из-за джина?

— Конечно, тут и джин действует. Но разве, даже с точки зрения Дискуса, нельзя найти в этом хорошую сторону? Разве не ценно, и для такого учреждения в особенности, когда человек непредвзято выражает свое мнение, особенно если этот человек неглуп, чуток, но нуждается в порции джина для подкрепления? Разве плохо иногда обращаться за поддержкой к здравому смыслу такого любителя джина? Даже если вы считаете, что нельзя пить так много, как пью я — грешен! грешен! — то вспомните шекспировского мудреца, венского герцога.

Тут Кемп наклонился вперед, расширив глаза так, что они вспыхнули синим пламенем.

— «Пусть дьявола почтят на огненном престоле!» У меня всегда волосы становятся дыбом от этих строк в «Мере за меру». Но их, конечно, надо истолковывать в том смысле, что…

— Только не сегодня, — ворчливо перебил его сэр Джордж. — Сейчас мне не до трактовки «Меры за меру», Кемп. Основной вопрос вот в чем: раз вы уже тут, что нам с вами делать?

Кемп посмотрел на него с упреком. Синева глаз поблекла.

— По-вашему, нехорошо вышло? Нет, тут вы ошибаетесь. Я человек с интуицией, чего в вас, как мне кажется, нет, и я смогу быть вам очень и очень полезным.

— Что ж, будем надеяться, — сказал сэр Джордж, досадуя, что ему самому стало неловко за себя. — А Нейл Джонсон знает, что вы вернулись? Знает? Отлично. Я поговорю и с ним, и с другими главами отделов. Ну, пожалуй, это все.

Однако минут через двадцать, когда испарились все следы посещения Кемпа — и запах скверного табака, и сладковатый запах джина, и пагубное для здравомыслящего человека обаяние, исходившее от всего его существа, — сэр Джордж снова усомнился.

— Ничего не понимаю, — сказал он миссис Дрейтон. — Если министерство хотело от него избавиться — и это мне вполне понятно, — почему же его не отправили обратно в Комси, где он был перед уходом в министерство?

— Но он предпочитает служить в Дискусе. — Голос ее звучал ласково, очарование Кемпа все еще действовало. — Он мне сам сказал.

— Да, он и мне сказал. Мало ли что он говорит. Безответственный человек. Нет, мне это и непонятно, и не по душе. Но с министерством я говорить не намерен. Надо выяснить с тем, кто явно стоит за всей этой кемповской историей, а я знаю, кто это. Джоан, позвоните в Комси, скажите, что я хочу поговорить с сэром Майклом Стратерриком по срочному делу.

Но в Комси ответили, что сэр Майкл сейчас отсутствует.

— Вечно одно и то же! — Сэр Джордж чувствовал, что срывается на крик, по ему было не до того. — Каждый раз, черт побери, как мне надо с ним поговорить, он уходит до конца дня. И что он только делает после ленча, не понимаю!

2

В ту самую минуту, когда сэр Джордж задавал этот вопрос на Рассел-сквер, сэр Майкл в Хемпстеде сидел на кровати сэра Джорджа с галстуком в одной руке и сигаретой в другой, соображая, стоит ли ради глотка виски с содовой спускаться вниз, в столовую. На соседней кровати Элисон, супруга сэра Джорджа, лежала голая под шелковым покрывалом, чей розовый цвет был немного светлее цвета ее щек, раскрасневшихся от любовной игры. Природа не поскупилась, создавая эту мощную красивую женщину, которая в обществе умела держаться так надменно, что большинство мужчин считали ее лишенной всякого темперамента, тогда как на самом деле она была чувственной и страстной. Именно по этой причине сэр Майкл и оказался тут: он любил романы, подперченные такими контрастами и противоречиями, любил срывать плоды там, где другие мужчины видели только крепость в пустыне.

Сейчас, нерешительно медля, с галстуком в руке, он понял, что ведет себя не слишком разумно. Ему удалось высвободиться из ее благодарных, но еще совершенно бездумных объятий, пробормотав, что ему надо торопиться куда-то по делу Комси, и стал одеваться с нарочитой торопливостью. Но вдруг он устал притворяться, хоть и чувствовал, что сейчас вызовет те комментарии, которые больно ранят мужчину, когда он и на самом деле выдохся, устал и очень уязвим. Все они одинаковы, кроме совершенных дурочек: все они обижаются, чувствуют, что их чем-то унизили, даже предали, оттого что за вспышкой страсти не последовали излияния в преданности, эмоциональные и духовные гарантии верности. И после того как страсть утихает и уже кажется им только хитрой мужской уловкой, они злобно выпускают когти и не вслепую, а с безошибочной интуицией вонзают именно в самые незащищенные, легко ранимые изъяны в броне мужского самолюбия и самоуважения. Вот и опять он сам напросился на сцену.

— Нет, наверно, я сошла с ума… — начала она.

— Дорогая моя Элисон, мы оба сошли с ума! — Легкий тон светской комедии. — Не хотите ли выпить?

— Нет. Впрочем, да, раз вам без этого не обойтись. Только прежде чем идти вниз, завяжите галстук и наденьте пиджак. Правда, в доме никого нет, но вас могут увидеть в окно.

Он поймал себя на том, что спускается вниз крадучись, и, раздосадованный собой, зашагал внушительно и с достоинством — так, вероятно, ходил по своему дому сам сэр Джордж Дрейк, даже когда супруга отвергала его робкие домогательства. Но хотя сэр Майкл надел галстук и пиджак, башмаков на нем не было, и он сразу понял, что неосмотрительно шагать внушительно и с достоинством в одних носках. Вытащив из подошвы какую-то кнопку и проклиная все на свете, он проскакал на одной ноге в столовую — унылую, тесную комнату в коричневато-зеленых тонах, где витали призраки всех неудачных званых обедов. И, щедро наливая себе виски сэра Джорджа, сэр Майкл подумал, что по этой столовой сразу было видно, и откуда родом Элисон — с шотландского приморья, и где воспитывалась — в университете Сент-Эндрюса.

Но в спальне все осталось как было.

— Да, я сумасшедшая, — повторила Элисон, цепляясь за свою же реплику, и явно в том же настроении. — Смотрю на вас и не понимаю, как я могла вообразить, что вы того стоите!

— Но я и не притворялся, что я того стою, — впрочем, непонятно, что вы этим хотите сказать?

Она игнорировала его вопрос. Пока он ходил за виски, она сочинила целую речь, не допускавшую никаких перебивок.

— По правде сказать, вы хотя и горец, но дутый любовник. Да, признаюсь, сначала вы кажетесь очень привлекательным. Но и это не вы. Какой-то предок восемнадцатого века, какой-то пылкий романтик, темноглазый якобинец, проигравший бой, оставил вам в наследство это изборожденное страстями лицо, это выражение глаз, как оставляют в наследство табакерку или серебряный кубок. А нам, женщинам, так хочется знать, что за этим кроется, — вот и приходится и раз, и другой ложиться с вами в постель, прежде чем мы наконец признаемся себе, что за этим абсолютно ничего нет, кроме желания провести с женщиной часок после ленча, не беря на себя никакой ответственности. Не скажу, что вы в этих делах плохи, но желания ваши диктуются вовсе не честной страстью, а, скорее, тщеславием.

— Да, быть может, вы и правы. — Все тот же легкий тон. — Может быть, это и тщеславие. А может, и озорство. И что-то еще, совсем другое, какая-то очень древняя, глубоко укоренившаяся потребность — овладевать женой врага.

— Неужели? Разве все мы замужем за вашими врагами?

— Здесь ведь столица Англии. Но вы все время говорите во множественном числе «мы, женщины», словно вас у меня десятки!

— Возможно, почем я знаю! — Она пристально посмотрела на него. Глаза у нее были карие, жаркие, на них он и сделал первую ставку, несмотря на ее величественные манеры и крупные внушительные черты лица. — Я могу назвать по крайней мере троих — две мне сами доверили все, третью я наверняка угадала. Надо бы нам организовать союз: Ассоциация дневных развлечений имени сэра Майкла Стратеррика. Жаль, что вы того не стоите. Все мы очень скоро начинаем понимать — и вовсе не из тщеславия, — что не любите вы нас потому, что по существу любить не способны.

— Пожалуй, вы правы. Причина не в вас. Да, причина во мне самом. Чувство никогда не может выкристаллизоваться во мне — да вы вспомните Стендаля. Даже когда я был молод и глуп, ничего не выходило, а уж теперь, наверно, ничего и не выйдет.

Как он вспоминал эти слова, когда, как дурак, полный отчаяния, вымаливал любовь у прелестной, по неумолимой богини! Как он их вспоминал в другие дни, наступившие очень скоро!

— Так что я всех вас недостоин, а вас, дорогая моя Элисон, особенно.

— Как жаль, что у меня нет магнитофона! — воскликнула она. — Вот хорошо бы прокрутить вам когда-нибудь все это. Как вы ни стараетесь, а в вашем тоне столько покровительственного снисхождения, столько скрытого высокомерия. Какие мы дуры — так рисковать, и ради такой малости! Правда, и в нас есть какое-то озорство. Все мужья, о каких я знаю или догадываюсь, все те англичане, которых вы грабите среди бела дня, когда они делают то, что и вы должны бы делать, — работают, все они немного слишком важные, слишком покладистые. Но они лучше вас, Майкл.

— Да, вероятно, в некоторых отношениях и лучше, — пробормотал он, не глядя на нее.

— Мой бедный Джордж стоит десятка таких, как вы. Вот за что я могла бы вас всерьез возненавидеть, если бы думала, что вы приходите ко мне главным образом назло Джорджу!

Но тут, в первый раз, он искренне запротестовал.

— Только не составляйте себе превратных понятий, Элисон. Думаю, что Джордж во мне терпеть не может все то, что он вообще ненавидит в людях. И оттого, что он не очень-то вдается в свои ощущения и разбираться в своих мотивах не умеет, оттого, что он немедленно любое свое сильное чувство привязывает к какому-нибудь отвлеченному понятию, как флаг к флагштоку, он может позволить себе удовольствие меня не любить. Во-первых, я не англосакс, а кельт. Во-вторых, я тип явно отрицательный. Руковожу я учреждением, соперничающим с ним, не будучи на государственной службе. Штат у меня гораздо лучше. Я понимаю артистов и художников, я им сочувствую, а он — нет. По отношению к женщинам я негодяй, ну и так далее и тому подобное. И все это, дорогая моя Элисон, я принимаю без тени раздражения. И ни малейшего желания делать ему что-нибудь назло у меня нет, но только если дело не касается Дискуса и Комси. Как глава одного учреждения он для меня, главы другого учреждения, неприемлем, так как он делает вредное дело и, с моей точки зрения, проводит глупейшую политику. Но, в сущности, он лично мне скорее даже нравится.

— Он работает куда лучше, чем вам кажется, Майкл. — Ее тон уже стал спокойнее. — Вы его недооцениваете, потому что вы гораздо оперативнее, умнее и беспринципнее его. Вы похожи на всех этих умных, хватких иностранцев, которые годами недооценивали служак-англичан вроде Джорджа, хотя потом им приходилось за это расплачиваться.

— Ну, вас тогда и на свете не было, милая Элисон. И тут сыграли роль вовсе не служаки-англичане, а их флот, их деньги. А теперь, когда эти козыри вышли из игры…

— Я не о том. У Джорджа есть свои достоинства, а вы их не замечаете, потому что вам они непонятны. И если между Дискусом и Комси пойдет борьба не на жизнь, а на смерть…

— Боюсь, что это так.

— …то он вас, по всей вероятности, побьет. Надеюсь, что так и будет.

— Мне пора. — Он надел ботинки, встал и наклонился к ней: — Ну, Элисон, моя дорогая…

— Только не лгите. Ничего хорошего у нас не было. Мы сделали ужасную глупость, и вам стало грустно, а я рассердилась. И это в последний разговорю вам честно.

Машины у сэра Майкла не было. Только в очень плохую погоду было не совсем приятно идти от его квартиры на Найтсбридж до Комси, помещавшегося на Принсес-плейс в Мейфэре, недалеко от Шеперд-маркета. Да и стоило ли возиться с машиной, искать стоянку? Стоило ли выезжать на машине за город по субботам и воскресеньям, как делают толпы дураков, когда поездом ездить много удобнее? Сейчас он взял такси у Хаверсток-хилл и поехал в Мейфэр по многомильным дорогам Лондона, который казался ему безликим и бездушным — огромный, унылый хаос, Америка, но без ее энергии и напора, Европа, но без ее культуры и веселья, город, сохраняющий разрушенные бомбами участки, словно кладбище, где похоронили его прежнюю сущность, его облик, его душу.

— Простите, что опоздал, Дадли, — сказал он Чепмену, ожидавшему его прихода, и стараясь вложить в эти слова все свое обаяние. — Да, нехорошо. Вечно я забываю, что все вы тут люди семейные, вам хочется поскорее домой, к своим. Не то что мне — старому холостяку, в пустую квартиру. Не стану вас обманывать — впрочем, это не так легко — и скажу вам откровенно: ненавижу работать в дневные часы, всегда ненавидел, с самого Оксфорда, вот и выходит, что я готов приступить к работе именно тогда, когда вам, друзья, вполне естественно, уже не терпится уйти домой. Ну, давайте скорее посмотрим все. Я отложу то, над чем еще придется подумать.

После недолгого разговора Дадли Чепмен, коренастый человек, очень добросовестный, но начисто лишенный честолюбия и воображения, вдруг ухмыльнулся во весь рот. Улыбку трудно было не заметить, потому что пухлое, солидное лицо Дадли по внушительности напоминало кусок отборной филейной вырезки, предназначенной для торжественного банкета в Гилд-холле.

— В чем дело, Дадли? Я что-то упустил?

— Нет, сэр Майкл. — Хотя директор Комси был на короткой ноге со своими служащими, но никакой фамильярности с их стороны не поощрял. — Вспомнил одну вещь. Пока вас не было, из министерства просвещения мне звонил Данн, сказал, что сегодня они направили Тима Кемпа в Дискус.

— И отлично сделали. Во всяком случае, сюда я его не взял бы. Если кому-то в Комси надо пить, так лучше я возьму это на себя. А кроме того, и сам Кемп меня недолюбливал, Бог его знает за что, наверно, за то, что я был терпимее всех его начальников. У вас еще что-нибудь ко мне?

— Да, еще одно, сэр Майкл. Мисс Тюдор ушла, и нам теперь нужна новая машинистка-стенографистка. Конечно, можно дать объявление, а не то я могу попросить Данна — мы с ним друзья.

Улыбка явного злорадства осветила длинное смуглое лицо сэра Майкла, засверкала в его светло-зеленых глазах.

— Дадли, окажите мне услугу. Сначала спросите Данна, сколько служащих у Дрейка в Дискусе, и если, как я подозреваю, у них штат больше нашего, пусть Данн, в виде личного вам одолжения, настоит, чтобы Дискус передал нам одну из своих машинисток-стенографисток. Можете это сделать?

— Конечно, могу, и, по всей вероятности, Данн сыграет нам на руку. Но какой в этом смысл?

— Откровенно говоря — никакого. Лишь бы им насолить. Только не говорите этого Данну, хоть вы и друзья. Скажите, будто я считаю, что нам труднее работается оттого, что у нас штат меньше, чем в Дискусе, и что я собирался официально жаловаться лорду-президенту и сказать ему, как Министерство просвещения обходит ту договоренность, к которой он пришел с их министром. Впрочем, сами придумайте, что говорить, вы умеете. Мне главным образом хочется, как это ни стыдно, довести беднягу Джорджа Дрейка до белого каления. Он и так, должно быть, из себя выходит оттого, что Тим Кемп вернулся к ним. Да, мне лишь бы насолить ему, Дадли, лишь бы насолить. И вы мне помогите, мой милый, хорошо?

И сэр Майкл повел рукой — жест был такой же легкий, такой же беззаботный, такой же небрежный, как его тон. Таким жестом один из его предков, движимый бессознательной страстью к самоуничтожению, мог бы подтвердить свое согласие выйти на неравный бой. Но от государственных служащих, даже в том ранге, к какому принадлежал Дадли Чепмен, предвидения не требуется — а если Тим Кемп умел все предвидеть, то в нем это выработалось с помощью алкоголя, — поэтому Дадли Чепмен стоял и ухмылялся, и хотя он сам был не способен насолить кому бы то ни было, он готов был восхищаться озорными выходками своего директора, особенно в неслужебное время. И ни малейшая, ни самая мельчайшая вспышка интуиции не подсказала Чепмену, что сэр Майкл этим небрежным жестом раздразнил судьбу и накликал на себя не только конфуз и унижение, но даже отчаяние и тоску.

— Думается мне, — сказал сэр Майкл, все еще улыбаясь, — что мы имеем право немножко позабавиться за счет сэра Джорджа Дрейка.

3

Если бы сэру Джорджу Дрейку больше повезло со штатом Дискуса, он, наверно, с удовольствием проводил бы ежедневное заседание, как с удовольствием сидел на таких же заседаниях раньше, когда еще не председательствовал на них. При дельных, энергичных сотрудниках, при толковой повестке дня заседание могло бы стать приятным, даже уютным. Но только ни в Дискусе, только не с этой компанией.

Взять, например, Джералда Спенсера (изобразительное искусство), нос у него был длинный, шея длинная, а между ними вместо рта — почти ничего, хотя ему и этого хватало, чтобы говорить, говорить, говорить без устали, без остановки. Он с презрением относился ко всей той живописи, которую хоть как-то умел оценить сэр Джордж, и высказывал свое чрезвычайно скупое одобрение только картинам, на которых было изображено что-то вроде разобранных машин или человеческих лиц и фигур, явно изъеденных червями. Никола Пемброук, привлекательная яркая брюнетка, по существу очень милая женщина, помощница и счастливая рабыня больного мужа, ученый-музыковед, походила на скрипачку из цыганского хора, хотя сама по-настоящему любила только раннюю полифоническую музыку и немелодичные современные произведения. Хьюго Хейвуд, с виду похожий на романтического актера, хотя и не опустившегося, но заплывшего жиром, был довольно приятным человеком, но его твердая вера в то, что только поэзия может спасти театр, пока что ничего дельного не внесла ни в работу драматической секции Дискуса, которую он возглавлял, ни в работу театра вообще. Нейл Джонсон — заместитель сэра Джорджа, ответственный за финансовую часть и административный отдел, — мог бы стать выдающимся деятелем, но, не получив повышения в министерстве финансов из-за какой-то своей бунтарской выходки и назначенный по собственной просьбе в Дискус, теперь никак не мог удержаться от поддержки любых протестов и бунтов, словно под оболочкой блестящего, весьма представительного чиновника — а в Дискусе ни у кого, даже у самого сэра Джорджа не было такой представительной внешности — таился какой-то заговорщик, оратор-демагог. А теперь к этой четверке, как к пороховой бочке, готовой взорваться, в качестве постоянного фитиля присоединили Тима Кемпа — вот он сидит, улыбается поверх своей коротенькой трубки, похожий на мудреца секты Зен, хотя и с явным отпечатком лондонских трущоб. Сэр Джордж покосился на него через стол, еле сдерживаясь, чтобы не высказать свое возмущение, — может быть, тогда с этой физиономии исчезло бы подобие восточной улыбки. Он с трудом заставил себя снова углубиться в повестку дня.

— Где же мы остановились? Ах да, пятое: концерт Спайка Эндрюса. — При этом имени он нахмурился. — Это ваше предложение, Никола.

— Но вы же помните Спайка Эндрюса.

Да, сэр Джордж его помнил.

— Тот самый композитор, он еще силой сюда ворвался, вел себя возмутительно. Невыносимый господин. Почему это он снова нас беспокоит? Никола, попрошу вас объяснить все сначала.

Миссис Пемброук с силой потушила сигарету в пепельнице, словно вдруг решила навеки бросить курить, прикрыла на миг глаза, потом широко открыла их и начала:

— Он написал «Космическую симфонию», для большого оркестра — очень большого, с двумя певцами, с хором, исполняется час с четвертью. Как оркестр Лондонской филармонии, так и Лондонский симфонический оркестр согласны ее исполнить либо в Фестивал-холле, либо в Альберт-холле, но им, конечно, нужна гарантия. И они правы, это работа большого размаха. Композитор обратился и к нам, и в Комси, но и мы, и они ему отказали. Теперь он уговорил Би-би-си внести половину гарантийной суммы — двести фунтов, — если мы дадим вторую половину. Для него это особенно важно, так как Би-би-си будет записывать концерт. Потому он снова пришел к нам, сидел тут у меня часами. Случайно я узнала, что он опять обращался и в Комси и они опять ему отказали. Могу добавить, что мой муж читал партитуру, говорит, вещь очень трудная, не совсем зрелая, но интересная и исполнить ее стоит. Мне кажется, что теперь, когда в Би-би-си заинтересовались, мы можем рискнуть двумястами фунтами. Надо помнить, что это только гарантия в случае неуспеха. Если концерт удастся, мы не потеряем ни одного пенни.

— Благодарю вас, Никола, — сказал сэр Джордж. — Но прежде чем ознакомиться с точкой зрения остальных, я должен подчеркнуть, что, по моему мнению, мы не можем обсуждать это предложение по-деловому, если не будем считать заранее, что это обойдется Дискусу в двести фунтов.

— Правильно, — сказал Хьюго Хейвуд. — Мы потеряем двести фунтов. Какой бы оркестр за это ни взялся, он непременно израсходует лишнее, и к нам придут требовать еще денег. Я против.

— Я тоже, — сказал Спенсер с редкой для него лаконичностью.

— А я нет, господин председатель, — подал голос Нейл Джонсон. — Мы могли бы тут противостоять Комси. Даже если вся гарантийная сумма пропадет, мы за эти деньги получим отличную рекламу для нашего учреждения, тут и Би-би-си, и музыкальная пресса, и все, кто связан с исполнением. Я голосую за, господин председатель.

Сэр Джордж вопросительно посмотрел на Кемпа. Тот в свою очередь посмотрел на Никола Пемброук.

— Вам нравится этот Спайк Эндрюс, Никола?

— Не выношу его. Но это ничего не доказывает. Наверно, я и Бетховена ненавидела бы.

— Бетховен перед смертью благословлял англичан и Филармоническое общество, — сказал Кемп, — а теперь кто кого благословляет? Кто заслуживает благословения? Филармоническое общество послало Бетховену сто фунтов авансом за концерт, данный в пользу композитора. Тогдашние сто фунтов все равно что теперешние полторы тысячи. Почему же мы воображаем, что…

— Мистер Кемп, — сказал сэр Джордж с откровенным нетерпением, — может быть, вы хотите высказаться насчет этой дотации, этой гарантийной суммы?

— Да, конечно, — сказал Кемп. — Я — за.

— Значит, у нас есть три за и два против. Я тоже против. — Сэр Джордж сурово посмотрел на всех. — И на этот раз мне придется воспользоваться своей привилегией. Мы отказываем мистеру Эндрюсу в его просьбе.

— Сэр Джордж, — сказала Никола Пемброук, явно огорченная этим решением, — будьте добры, напишите ему сами, так сказать, ответ на высшем уровне!

Он поднял брови, голос его прозвучал высокомерно:

— Не вижу особой необходимости: не верится, что человек по имени Спайк Эндрюс заслуживает ответа на высшем уровне, но ради вас я готов. Запишите, пожалуйста, миссис Дрейтон, — письмо Эндрюсу. Переходим к шестому пункту. Выставка Неда Грина.

Джералд Спенсер, совсем было утонувший в глубине кресла, вдруг стал распрямляться, вытягиваться, и его длинная шея и длинный нос придавали ему сходство с каким-то допотопным животным. В тени, между носом и шеей, его почти невидимые губы, словно сделанные из бледной резины, стали шевелиться и извиваться, шипя и брызгая слюной.

— Считаю, что это очень существенно. Нед Грин десять лет прожил во Франции. На днях, впервые за много лет, открывается его персональная выставка в галерее Баро. Люсьен Баро уверил меня — а на него можно положиться, — что это будет сенсация. Дешевле двух тысяч фунтов там ни одной картины не будет. Баро говорил, что он и так мог бы их продать, не выставляя, но выставка ему нужна для галереи. Сам я не в большом восторге от работ Грина. Слишком очевидный компромисс между предметной и абстрактной живописью — как Вийон или де Сталь, но сила в нем огромная, бездна уверенности, цветовые эффекты, так что вполне понятно, почему все не слишком разборчивые коллекционеры гоняются за ним. Грин сам приезжал на выставку в галерее Баро, и, это очень важно, Баро обещал дать мне знать, когда он приедет, и свести нас с ним. Это чрезвычайно важно, так как Грин — человек трудный, совершенно недоступный, ненавидит рекламу и общение с людьми, в некотором роде, как Тернер, — опрощение, безвестность. Теперь самый главный, самый существенный момент… — Он остановился, чтобы передохнуть.

— Отлично! — сказал Нейл Джонсон, хотя он и не любил Спенсера.

— Задумано так: Грин приезжает, и мы его уговариваем разрешить нам устроить его выставку под маркой Дискуса. Баро говорит, что Грин, вероятно, согласится. Широкой публике будет дана возможность посмотреть его картины, запертые в частных собраниях. И Дискус устроит эту персональную его выставку в самый подходящий момент. Для Комси тут все пути закрыты. Баро поссорился с Сесилом Тарлтоном, их заведующим отделом изобразительных искусств. И еще Баро сказал, что Грин не любит Майкла Стратеррика — с тех самых пор, как Стратеррик занимался изобразительными искусствами. Так что нам и карты в руки. Неплохая мысль, как вы считаете?

В хоре одобрений громче всех звучал голос сэра Джорджа. Он приказал Спенсеру и его отделу начать подготовку выставки Неда Грина.

— Конечно, я постараюсь, чтобы вам отдали должное как инициатору, Джералд, — добавил он, — но как только Баро сообщит нам, что Грин приехал, и скажет, где его найти, я хотел бы сам поговорить с ним о его выставке, чтобы эта идея исходила с самого высшего уровня Дискуса. Дело, по моему мнению, безусловно важное.

Все согласились, что дело важное. Но тут, к досаде сэра Джорджа, вмешался Кемп.

— Вы сами хотите встретиться с Грином, генеральный секретарь? — спросил он.

Ответ сэра Джорджа был верхом холодности:

— Да, таково мое намерение, мистер Кемп. У вас есть возражения?

Ирония была слишком явной, и это собранию не поправилось.

У Кемпа вид был невинный и рассеянный, как у китайского отшельника на горе.

— Не мне возражать, генеральный секретарь. Но встречаться с Недом Грином я вам не советую. Я его знал не очень близко до его отъезда во Францию. Разговаривать с ним вам будет… м-м… довольно затруднительно.

— Вот как? А по каким причинам мне будет затруднительно договориться с ним, особенно когда речь идет о гаком лестном предложении, раз даже вы смогли завязать с ним знакомство?

Вопрос был поставлен сложно, но сэр Джордж ухитрился вложить в него оттенок вызова.

Лицо Кемпа сморщилось, голубые глаза сузились и потемнели.

— Причины на это есть. Но конечно, я могу ошибаться. И все же, зная Грина, я вам не советую с ним встречаться.

Сэр Джордж помолчал, потом стал снова сосредоточенно водить пальцем по повестке дня. И через четыре пункта он увидел, что может отплатить Кемпу за его непрошеное вмешательство, за нагловатое предупреждение…

— План леди Бодли-Кобем, — объявил он утомленным до предела голосом, словно в тысячный раз отказывался помочь убрать дохлого слона со стола. — Есть что-нибудь новое, Нейл?

— Нет, господин председатель. Леди Бодли-Кобем раза два звонила нам по телефону, но, по правде говоря, у меня не было времени, да и охоты, должен сознаться, снова ехать к ней. Впрочем, это бесполезно. Я уже говорил, что она меня очень невзлюбила. Однако считаю, что совсем выпускать ее из рук не следует, тем более что тогда она обратится в Комси, если только уже не обратилась. Может быть, кто-нибудь из моих заместителей по секции возьмет ее на себя. Только не женщина. Она ненавидит женщин.

— Хорошо, Нейл. Уберите ее из вашей картотеки. И все-таки жаль прекратить переговоры с ней на такой стадии. — Сэр Джордж обвел взглядом стол и не без ехидства улыбнулся Кемпу: — Так как дело Бодли-Кобем началось после вашего краткого пребывания у нас, мистер Кемп, то, пожалуй, нелишне объяснить вам все вкратце. Леди Бодли-Кобем — богатейшая старая вдова, эксцентрична и, очевидно, не в своем уме, разумеется, с общественной, а не с юридической точки зрения, — и вот она пожелала внести свою лепту в процветание искусства. Любимая ее идея — мы уже израсходовали на нее невероятное количество времени и бумаги — это перестройка громадной усадьбы в одном из ее поместий под пансионат, где художники могли бы жить и творить. Но до сих пор все, что она предлагала, было бессмысленно, а когда мы предлагаем ей более разумное решение, она его немедленно отвергает. А что, если вам заняться планом Бодли-Кобем? Ведь вы единственный в штате не отвечаете ни за один из отделов.

— Охотно, сэр Джордж. Почему бы и нет? — Кемп с той же открытой улыбкой обратился к Нейлу Джонсону: — Вы мне дадите материалы, Нейл?

— Конечно, Тим. Но предупреждаю, они наводнят весь ваш кабинетик.

— А я вас предупреждаю, Тимми, что старушка совершенная психопатка, — сказала Никола Пемброук. — Один раз я у нее была, и больше — ни за что!

— Спасибо, Никола, милая, — сказал Кемп, — по теперь меня никакие психи не пугают. Я куда больше боюсь так называемых здравомыслящих людей.

— Переходим к следующему пункту повестки, — объявил сэр Джордж. — Да, кстати, почему нет мисс Уолсингем?

Все молча посмотрели на него, потом Кемп сказал:

— Ушла к зубному врачу. Он неожиданно позвонил, сказал, что может ее принять. Звонил при мне — я как раз был у нее в кабинете, вот откуда мне это известно.

— Вот как! Но ей следовало послать мне записку, хотя бы объяснить свое отсутствие.

— Она и послала — через меня. Это я виноват, — сказал Кемп, но ни по голосу, ни по виду нельзя было сказать, что он чувствует себя виноватым. — Забыл отдать.

Сэр Джордж сердито взглянул на него и снова, с сердцем и с натугой, занялся остальными пунктами повестки дня. Он готов был сорваться из-за чего угодно, но, к счастью, до конца заседания ему ни разу не пришлось обращаться к Тиму Кемпу, а тот сидел, попыхивая своей отвратительной трубкой, устремив синие глаза в пространство, и даже не делал попытки вслушаться в то, что говорилось. И от него самого никакой пользы, сердито подумал сэр Джордж, и на штат дурно влияет.

Заседание отняло все утро, и через десять минут после его окончания, наспех продиктовав кое-какие письма миссис Дрейтон, сэр Джордж мрачно прошагал в свой клуб на завтрак — словно римский генерал, вернувшийся от тевтонских племен. Мысль о Кемпе продолжала его тревожить. А когда он отмел эту мысль, его стали тревожить мысли о его супруге, Элисон.

Трудно было здравомыслящему человеку понять, почему Элисон со свойственным женщинам непостоянством и упрямством, подчиняясь какой-то минутной прихоти, какому-то неожиданному капризу, вдруг без всякой причины переменила свое мнение: раньше она защищала Стратеррика, называла соперничество между Комси и Дискусом мальчишеством, говорила, что сэр Джордж придает слишком большое значение и себе, и всему, что с ним связано. А теперь она ударилась в другую крайность — с утра до вечера уверяла его, что он проявляет чересчур большую терпимость к Стратеррику, что тот просто дутая величина, самозванец и все свое время, как она знает понаслышке, тратит на погоню за женщинами и что давно пора смести Комси и дать дорогу Дискусу, что сэр Джордж слишком покладист, слишком уступчив и никак не пускает в ход свой талант руководителя, полководца. И ее упреки повлияли на него: к примеру, во время сегодняшнего заседания он резко отказал этому композитору, этому несчастному Спайку Эндрюсу, решил лично переговорить с Недом Грином и свалил всю эту бодли-кобемовскую затею на Кемпа. И если бы у Элисон было настроение выслушать, он мог бы за обедом обрисовать ей в общих чертах это заседание. И все же он был вынужден сознаться в глубине души: не все шло, как надо, какая-то неопределенная неуловимая тень тревоги таилась в глубине его сознания, и в клуб вошел очень растерянный, почти что несчастный сэр Джордж, который тут же принял рюмочку сухого хереса от Уилкинсона, заместителя министра по топливу и электроэнергии.

4

Сэр Майкл скучал. Он ненавидел заседания и устраивал их лишь потому, что все старшие сотрудники Комси были большими любителями заседать. Не понимали они, дураки несчастные, что Лондон не то место, где важные дела решаются в официальных разговорах за столом: вся сила в Лондоне пускается в ход путем намеков, подмигиваний, подталкиваний, путем перешептываний в уголках клубных курилок и сонных реплик над второй чашкой кофе, после ленча. А они, в полной невинности, сидят, напряженно слушая, до самого конца повестки дня: тут и Дадли Чепмен, похожий физиономией на воскресный бифштекс, и Джим Марлоу, «финансист», который таращит глаза при распределении самой жалкой ссуды, словно отпускаются средства на постройку гигантской и совершенно бесполезной ракеты, и Сесил Тарлтон, деликатно принюхивающийся ко всем изобразительным искусствам, и Джеф Берд, добросовестный, надежный, неглупый, но безнадежно проваливающий любое мероприятие из-за полнейшего непонимания театральных деятелей, с которыми ему приходится сталкиваться. Тут и Эдит Фробишер, вся — греческий профиль и величественная глупость, и, наконец, Эдгар Хоукинс, похожий на сильно потрепанного боксера-легковеса и считающийся знатоком ранней китайской керамики; несмотря на неутомимые, непрестанные старания, он так же годился на роль заведующего отделом общественных сношений, как чья-нибудь тетушка, старая дева, да к тому же глухая. За спиной сэра Майкла, немного в стороне, ловя каждое слово, сидела его секретарша мисс Тилни, специально выбранная — сэр Майкл хорошо знал самого себя — за полное отсутствие какой бы то ни было женской привлекательности: коротенькая, квадратная, она походила на выбритого наспех Ибсена. Сэр Майкл, как всегда, слышал ее хрипловатое дыхание над блокнотом. Ему ни разу не пришло в голову, что гораздо разумнее было бы выбрать в секретарши любую молодую женщину, одаренную любыми качествами, но неправильно чью-то невесту или счастливую жену, во всяком случае такую, чьи нежные чувства были бы прочно заняты кем-то другим. А в груди мисс Тилни, несмотря на квадратную коротенькую фигуру и схожий с Ибсеном профиль, билось живое сердце, и в этом сердце пылала неистовая страсть к сэру Майклу Стратеррику.

— Эдит, дорогая моя, — и сэр Майкл улыбнулся мисс Фробишер, — мы не только еще раз откажем этому Спайку Эндрюсу, но советую на этот раз отказать ему как можно резче, чтобы больше он к нам никогда не обращался.

— Да, директор, я знаю, он очень надоедлив. Кому и знать, как не мне. И мы уже дважды ему говорили, что ничего сделать не можем. Но все же мне кажется, не надо его обижать.

И мисс Фробишер, чьи классические черты никак не допускали возможности сморщить нос или надуть губки, с умоляющим видом склонила голову на правое плечо.

— Вы хотите сказать, что вам его обижать не хочется, Эдит? Отлично. Я возьму это на себя. Напомните мне, мисс Тилни, написать мистеру Спайку Эндрюсу короткое, но очень злое письмо. Что у нас дальше? Литограф для Сендерленда? Что это вы затеяли, Сесил?

Уже к концу повестки, расправившись единым махом с затяжным, как трясина, вопросом, касавшимся каких-то студентов из Пакистана, сэр Майкл с укоризной ткнул пальцем в Дадли Чепмена и воскликнул:

— Это вы поставили в повестку, Дадли? План Бодли-Кобем? Впервые слышу. Что это значит?

— Я навел справки, прежде чем вас беспокоить, сэр Майкл, — сказал Чепмен. — У нас есть возможность оттягать кое-что у Дискуса — они, как видно, здорово оплошали. Судя по письму, которое пришло к нам от леди Бодли-Кобем, виноват наш друг, Нейл Джонсон.

Он показал письмо, словно подтверждая, что не выдумал эту леди Бодли-Кобем.

— Письмо длинное, разобраться в нем трудно, так что, если угодно, я изложу самую суть.

— Да, да, только суть, Дадли, пожалуйста. Можете даже изложить суть сути! — И сэр Майкл глубже спустился в кресло, и лицо его стало еще более сумрачным, более благородным — жертва гибельных страстей, последний якобинец в изгнании.

— Как я понял, леди Бодли-Кобем очень богата — она вдова судовладельца, ей сильно за семьдесят. Живет отшельницей, страшная чудачка. Но она желает переговорить с нами о плане превращения одного из ее огромных владений, где она никогда не бывает, в своего рода общежитие для творческих людей. Она понимает, что потребуются огромные затраты, но готова внести значительную сумму, как только ее план будет официально принят. Вот уже больше года, как она препирается с Дискусом, и теперь обратилась к нам, потому что Дискус все время посылает к ней Нейла Джонсона, а она уже больше не может его выдержать.

— Значит, сам Дрейк с ней не сталкивался?

— Нет, он ее никогда не видел, она живет в Беркшире и в Лондон никогда не ездит. Кстати, поместье, которое она хочет отдать творческим работникам, находится в Дербишире, там как будто огромный дом. Пока нам об этом думать не стоит, но я твердо уверен, директор, что кому-то из нас необходимо с ней увидеться, тем более что с Дискусом она, как видно, покончила. Да, еще одно: женщин к ней посылать нельзя. Отказывается обсуждать свой план с женщинами. Леди Бодли-Кобем признает только мужчин.

— Думаю, вы все со мной согласитесь, что Комси должен прийти ей на выручку, пусть даже этот план кажется сумасбродным. — Сэр Майкл посмотрел на всех, ловя взгляды одобрения. — В конце концов до Беркшира рукой подать. Поездка займет полдня, не больше. Выйдет занятно, если Комси перехватит план, после того как Дискус потерял больше года, пытаясь что-то высидеть. Придется одному из нас атаковать леди Бодли-Кобем.

— Поехать надо вам, сэр Майкл, — сказала Эдит Фробишер. — Начинать надо с самого высшего уровня. Я уверена, что Дискус допустил ошибку именно в этом.

— А знаете, кажется, я действительно поеду. Оставьте мне, пожалуйста, это письмо, Дадли. Поможет разобраться в характере старой дамы. Ну, давайте дальше.

Только через полчаса, под самый конец заседания, когда Чепмен передавал письмо сэру Майклу, он заговорил о машинистке-стенографистке.

— Помните, на прошлой неделе вы предложили, чтобы мы забрали машинистку из Дискуса и действовали через Данна, через министерство?

— Сознаюсь, забыл, — сказал сэр Майкл, — но теперь вспоминаю. Видно, меня черт попутал, такое выдумываешь только от безделья, ради шутки. Надеюсь, ничего не вышло, правда?

— Нег, нам на той неделе посылают девушку. Она только что попала в Дискус по конкурсу министерства. Если бы их генеральный секретарь об этом узнал, ее не перевели бы к нам так запросто, но мне кажется, что сэру Джорджу никто об этом не докладывал. Вчера мне позвонил Тим Кемп и сказал, что на той неделе она будет тут.

— Кемп? Ну, если он приложил руку к этому переводу, так нам, наверно, пришлют какое-нибудь молодое чудовище женского пола. Впрочем, это ваше дело, Дадли. Если она окажется ненужной, отправьте ее назад. Нельзя, чтоб этот самый Кемп потешался над нами во всех кабаках от «Плуга» до вокзального буфета в Юстоне. А теперь дайте мне посидеть над письмом этой леди, как ее там.

В это же самое время, грубо говоря, именно между «Плугом» и Юстонским вокзалом, Кемп разговаривал с Никола Пемброук о стенографистке, которая переводилась из Дискуса в Комси.

— Она работала со мной два дня на прошлой неделе, — говорила Никола. — Прехорошенькая девочка, как вы, вероятно, заметили, Тимми. Ведь вы обращаете внимание на девочек, правда?

— Еще бы. Если человек не обращает внимания на хорошеньких девушек, не ценит их, значит, ему пора на кладбище. Но можно дожить до того времени — а я уже до него дожил, — когда их ценишь, но без всяких желаний. Что вы еще скажете про маленькую Шерли?

— Не без приятности, правда, очень провинциальна, не очень сообразительна, пожалуй, не очень умна. Разумеется, мы можем обойтись без нее, хотя я бы, скорее, послала в Комси кого-нибудь другого — например, ту, от которой всегда так дурно пахнет. — В ответ Тим покачал головой. — Вы что-то затеяли, Тимми, дорогой мой, вижу по вашим прекрасным синим глазам. Почему переводить именно эту девочку, а не другую?

— Она сегодня со мной завтракает, — сказал Кемп. Он очень ловко умел избегать ответа на вопросы.

— Завтракает? Да разве вы завтракаете?

— Да, съедаю сандвич в баре, а ей закажу толстый кусок пирога и огромный салат. А потом объясню про Комси.

— Что объясните? Что-то мне неясно, Тимми, к чему все это?

— Да, наверно, ни к чему, — сказал Кемп уклончиво. — Но я подумал, что могу ей объяснить кое-что интересное для нее.

Большие темно-серые глаза Никола весело блеснули.

— Вижу, что ничего от вас не добьешься, негодник вы этакий. Но обещайте хотя бы потом все рассказать, хорошо? А не пообещаете — сразу пойду к Нейлу Джонсону и скажу, что возражаю против перевода Шерли Эссекс в Комси. Ну, обещайте же, Тимми!

Он пообещал. И час спустя с недоеденным сандвичем в руке и двойной порцией джина в стакане, стоявшем около него на маленьком круглом столике, он смотрел, как мисс Шерли Эссекс аккуратно и деловито расправлялась с мясным пирогом, салатом, булочкой с маслом и фруктовым соком. Сразу видно — здоровая девочка со здоровым аппетитом. На ее речь, на манеру говорить не повлияло ничего, кроме северолондонского предместья, где она провела все двадцать два года своей жизни. Слепец не отличил бы ее от десяти тысяч таких же стенографисток, дважды в день наводняющих Северную линию метрополитена. Но внешность у нее была поразительная, и Кемп подумал, что Никола Пемброук, назвав ее хорошенькой, ни в какой мере не отдала ей должного. Какая-то странная игра наследственности, какая-то биологическая алхимия вмешались в тот час, когда мистер и миссис Эссекс зачинали Шерли в домике на северной окраине Лондона. Она была из тех редких девушек, которые для зоркого глаза понимающих мужчин становятся воплощением anima,[1] духовным образом.

Червонным золотом волос, гладко лежащих по обе стороны лба и свернутых тяжелым узлом на затылке, длинными, чуть раскосыми глазами, мягкого карего цвета с легкой прозеленью, она напоминала не то какую-то принцессу древнего, еще никем не открытого племени, живущего в джунглях, среди циклопических руин, не то дочь короля троллей, русалку, плывущую к утонувшему моряку, сильфиду в аравийской башне, которую охраняют злые духи. И пусть ее манера говорить отдавала средней школой и курсами стенографии, а содержание разговора — женскими журналами и телевизионными передачами, но если человек переставал ее слушать, то, глядя на нее и давая волю воображению, он видел, что ее глаза сродни легендам и мифам. И Кемп, рассматривая ее заново, пока она поглощала пирог и салат в будничной обстановке бара, еще раз поздравил себя за внезапное решение, за интуитивное понимание того, что эта наяда из моря стенографисток может стать дальнобойным орудием в войне Дискуса и Комси, великолепным межведомственным снарядом.

— Вот видите, мисс Эссекс, — сказал он тем взятым с самого начала тоном, который ему самому казался не то чисто отеческим, не то совершенно идиотским, — тут действительно вполне приличное место, как, по-вашему?

Она сомневалась, можно ли ей принять приглашение в этот бар.

— Да, в дневное время тут, конечно, ничего, — сказала мисс Эссекс, — хотя я подозреваю, что вечерами будет похуже. Но пирог куда свежей, чем там, где я всегда кушаю. Спасибо вам большое, мистер Кемп. Вы хотели со мной о чем-то поговорить? Помните, вы сказали, что нам надо поговорить?

— Да, да, моя дорогая. Это касается Комси. Я тоже там работал. И я единственный человек в Дискусе, который может рассказать вам о Комси. Ведь вам интересно узнать, какие там люди? Ну конечно, интересно, дорогая моя. Впрочем, народ там скучноватый, не то что у нас, в Дискусе. За одним, но очень, очень важным исключением. — Он перебил себя: — Хотите еще фруктового соку? Нет? Тогда разрешите, я пойду возьму еще рюмку джину.

Когда он вернулся, она уже съела свой завтрак. Нет, курить она не хочет. Она хочет только, чтобы он рассказал ей про это важное, очень-очень важное исключение, про этого человека из Комси.

— Ах да, да, — сказал Кемп. — Я к этому и веду разговор. Речь идет о сэре Майкле Стратеррике. Вы о нем слыхали, мисс Эссекс?

— Да, мне одна девушка, я с ней работала в министерстве, говорила, что он ужасно красивый, немножко похож на Грегори Пека.

Кемп поглотил половину джина.

— Сэр Майкл, — торжественно произнес он, — один из самых красивых мужчин, каких я видел. Высокий, очень смуглый, романтичный, всегда грустный, и вместе с тем чувствуется, что если бы перед ним был тот, кто нужен — а я, мисс Эссекс, откровенно говоря, никогда не был тем, кто ему нужен, — то он излучал бы доброту, тепло, ласку. Да, он не женат. Он преследовал многих женщин, и многие женщины, сами понимаете, преследовали его. Но по существу он не дурной человек, хотя его часто называли дурным, испорченным. Я бы сказал, скорее, что несмотря на бесшабашную, веселую жизнь, несмотря на влиятельное положение в качестве главы Комси, в душе он — человек одинокий и несчастливый. — Он допил джин, с удивлением поглядел на свой стакан, поставил его на стол и только тогда строго посмотрел на мисс Эссекс. — Когда я служил в Комси, я постоянно задавал себе вопрос: могла ли бы любовь женщины или, вернее, любовь простой, ласковой девушки, совершенно непохожей на тех утонченных светских женщин, служивших ему забавой… постойте, куда это меня завело?

— Куда вас завело? — Мисс Эссекс, слушавшая с напряженным вниманием, растерялась от неожиданного вопроса. — А я не знаю, как это место называется, мистер Кемп, вы сами меня сюда завели и не сказали…

— Нет, нет, я знаю, куда я зашел. Я про наш разговор — забыл, с чего я начал. Главное — я все время думаю, что ему нужно любить и быть любимым.

— Да, я тоже так думаю, — сказала мисс Эссекс довольно глупым тоном, но при этом она была похожа на волшебницу, из-за которой отрекаются от святого Грааля. — Мне такие мужчины не встречались, но читала я про них очень много. Любовь их преображает, мистер Кемп.

— Очень хорошо сказано, мисс Эссекс. Но тут есть одна деталь. — Он посмотрел на нее почти сурово. — Кто бы ни была эта женщина, эта девушка, она должна держать его на расстоянии, пока он не докажет ей глубину своей любви. Еще одна легкая победа, еще одна забава, игрушка — и он останется еще более одиноким, станет еще несчастнее, еще циничнее…

— Еще беспутнее! — воскликнула мисс Эссекс, вспыхнув, как роза.

— Тут либо брак, либо ничего. — Кемп пристально поглядел на нее и вдруг переменил тон: — Ну вот, моя дорогая, все, что я могу рассказать о Комси, потому что там главное — сэр Майкл. А теперь, если вам надо спешить на работу, не буду вас задерживать. К сожалению, мне придется остаться. Вон там у стойки я вижу людей, с которыми мне надо перекинуться несколькими словами. Вы очень любезны, дорогая моя, что составили мне компанию!

— И мне приятно, право! Спасибо вам за вкусный завтрак и за интересный разговор, мистер Кемп! — И наяда ушла, стуча каблучками. Кемп смотрел ей вслед — столько блеска растаяло в воздухе, — и вдруг его охватила жалость. Разумеется, не к ней и, уж конечно, не к себе — этот модный недуг был ему совершенно чужд.

Впервые с начала их знакомства он почувствовал жалость к сэру Майклу Стратеррику.

5

Наконец наступило утро встречи с Маунтгарретом Кемденом, когда главы Дискуса и Комси могли бы испытать сочувствие друг к другу, так как оба попали в катастрофу, но вышло совсем наоборот — они надулись друг на дружку больше, чем когда-либо. После этого дня уже никак нельзя было назвать отношения между Дискусом и Комси «здоровым соперничеством» — как их остроумно называл премьер-министр. Теперь они соперничали злобно, нервно, безудержно, что и привело впоследствии к окончательному краху.

Приглашение принесла Джоан Дрейтон. Она вся сияла улыбкой — накануне к ней вернулся Уолли. Приглашение, посланное с нарочным, гласило, что Маунтгаррет Кемден просит сэра Джорджа Дрейка пожаловать к нему сегодня же утром, ровно в одиннадцать тридцать, в Гиззардс-отель.

— Вот здорово, а? — воскликнула миссис Дрейтон, которая позволяла себе такие вольные замечания лишь в те дни, когда Уолли к ней возвращался.

— Как сказать, Джоан, — заметил сэр Джордж. Зная о возвращении Уолли, он никогда не обрывал эти ее вольности, но принципиально не проявлял никакого волнения или даже повышенного интереса. — Попросите миссис Пемброук зайти ко мне. Может быть, ей известно, в чем тут дело.

Но Никола Пемброук тоже ничего не знала.

— Мне известно только одно, сэр Джордж: вам надо обязательно пойти.

Сэр Джордж и сам знал это с первой же минуты, но предпочел не выдавать себя.

— Вы так думаете, Никола? Но если вопрос касается музыки, он мог бы пригласить вас, а не меня. Звучит несколько безапелляционно, как вы считаете?

— Да, но ведь он — старик, великий человек, великий старик. — Она сверкнула на сэра Джорджа своими прекрасными глазами. — Правда, я отлично проживу и без его новых вещей — и мой муж того же мнения. Все это уже было — и Маунтгаррет, и Штраус, и Сибелиус, и Эльгар. Но он — титан, сэр Джордж. И то, что он сейчас сидит в Гиззардс-отеле и хочет с вами говорить, — нет, это просто сказка! Ведь он почти не бывает в Лондоне и вдруг приехал! Разумеется, вы должны к нему пойти.

— Значит, вы считаете, что вам вместо меня идти не стоит?

— Конечно нет, раз он пишет, что ему нужны вы. Я бы растерялась. А может быть, он хочет сделать для Дискуса что-нибудь необыкновенное!

— Да, я и сам об этом думал, — сказал сэр Джордж, стараясь изобразить некоторое недовольство. — Что ж, значит, надо идти. Благодарю вас, Никола.

Он позвонил Элисон, которая все еще терзала его требованиями вызвать на бой и уничтожить презренного сэра Майкла вместе с Комси, и тут сэр Джордж сделал ошибку, и, как впоследствии выяснилось, ошибку роковую, намекнув, что разговор со старым Маунтгарретом Кемденом — первый выпад в новой и энергичной схватке с Комси. Его жена пришла в восторг. Она обожала музыку Кемдена и восхищалась великим стариком.

— Только Бога ради не говори и не делай глупостей, Джордж. Помни, что это все равно, как если бы тебя вызвал Брамс. Умоляю тебя, милый, попытайся понять…

И по дороге в отель сэр Джордж усиленно пытался понять — и как будто наконец понял.

А между тем в Мейфэре, на Принсес-плейс сэр Майкл беседовал со своим заведующим отделом общественных сношений Эдгаром Хоукинсом.

— Сам Маунтгаррет Кемден, представляете себе? — восклицал сэр Майкл, не пытаясь скрыть восторг. — Прислал мне приглашение — прийти к нему в Гиззардс-отель ровно в одиннадцать тридцать. Сейчас надо идти. Не был в этом отеле тысячу лет. Думал, его в войну разбомбили. Гиззардс-отель, о Господи! Какую ночь я там провел однажды, в год окончания Оксфорда.

— Женщина? — Хоукинс, будучи холостяком, питал чисто академическую страсть к не слишком скабрезным анекдотам. Это была одна из причин, почему ему доставляло удовольствие работать с сэром Майклом, откровенным воплощением всего, что Хоукинс схоронил в душе.

— Она сидела за соседним столиком в ресторане, и ее за что-то пробирали отец и муж, ужасающие типы. И вдруг в самом разгаре ссоры она посмотрела на меня — и подмигнула! Ну вот, это и было началом удивительно странного вечера. Но вернемся к нашей мышиной возне, Эдгар. И забудьте на время ваши китайские черепки. Теперь, когда Маунтгаррету Кемдену исполнилось восемьдесят, он стал сенсацией; а раньше, когда он писал лучшие свои вещи, ему, наверно, не уделяли и двух строк. Лондонская пресса любит тех, кто выживает. Да, сенсация, Эдгар, сенсация!

— Да, конечно, я это учитываю. — Хоукинс очень серьезно относился к своим обязанностям заведующего отделом общественных сношений, и часто можно было видеть, как он мрачно листает самую ходкую прессу. — Если он хочет обсудить с вами какие-нибудь мероприятия в области музыки, то я гарантирую, что это привлечет внимание газет.

— Который час? Пора идти. Отлично, Эдгар, кажется, тут мы опередили Дискус, так что будьте готовы расписать про нас во всех газетах.

— Но ведь вы сразу вернетесь, директор! Это может оказаться необходимым.

— Вернусь, вернусь, обещаю вам.

Только такой человек, как Маунтгаррет Кемден, старый и знаменитый, которому на все было наплевать, мог остановиться в Гиззардс-отеле, подумал сэр Майкл, спрашивая номер. Узкие кривые коридоры, ярчайшие синие и красные дорожки, закрепленные на ступеньках гигантскими прутьями, у дверей — медные кувшины с горячей водой и немыслимого вида башмаки. И всюду, как прежде, стены выкрашены коричневой краской безнадежно тусклого тона. Те же коридорные, только искалеченные подагрой и посиневшие от плохого кровообращения, спотыкались под тяжестью огромных блюд с металлическими крышками. Неотесанные девчонки из глуши Ирландии, переодетые горничными, трещали и топали, перебегая из номера в номер. Лифт, дрожа от старческого гнева, поднял сэра Майкла на третий этаж.

И тут, на первом же повороте, он столкнулся лицом к лицу с сэром Джорджем Дрейком. Оба рыцаря уставились друг на друга с удивлением, тут же перешедшим в явную неприязнь.

— К Маунтгаррету Кемдену? — спросил сэр Майкл.

— К нему. Он просил тебя зайти в половине двенадцатого?

— Да, Джордж. Зачем, не знаю. И, говоря откровенно, мне это уже не нравится.

— Мне тоже, — мрачно сказал сэр Джордж. — Что ж, давайте искать его номер. Там я уже смотрел.

В гостиной, которую они наконец нашли, было много красного дерева и ярко-голубого плюша, тут же сидел сам Маунтгаррет Кемнтгаррет Кемден в очень старом халате, а с ним — Спайк Эндрюс, композитор, причинивший им столько неприятностей. Маунтгаррет Кемден коротко поздоровался с ними, потом обернулся к Спайку Эндрюсу, который, к величайшему облегчению сэра Майкла и сэра Джорджа, собирался уходить.

— Даю вам обещание, мистер Эндрюс, — сказал Маунтгаррет Кемден, — что вы получите нужную гарантию, и я буду на вашем концерте. Ненавижу давать обещания: вечно я их сдерживаю. И помните — нужна специальная репетиция, фаготу и гобою в адажио она очень понадобится.

Эндрюс ушел, и старик размеренным тяжелым шагом вернулся к дивану и, казалось, заполнил его целиком. Он хмуро посмотрел на обоих благородных джентльменов, глядевших на него, вернее, робко поднявших на него взоры, — оба сидели в низких креслах.

Оба испытывали досаду, сначала — от того, что встретились, потом — от столкновения с несравненным Эндрюсом, который успел смерить их воинственным взглядом; и пока Маунтгаррет Кемден провожал Эндрюса до дверей, каждый из них решил про себя, что никаких штук от старика, несмотря на его возраст и славу, он не потерпит, хотя и пришел сюда по первому же его зову. Но сейчас, когда старик переводил взгляд с одного на другого, оба почувствовали, что их решимость убывает. Да, старик Маунтгаррет Кемден несомненно мог внушить страх. Даже под тяжестью лет, вдавивших его голову в плечи, он казался великаном. Но дело было не только в этом. Несомненно тут влияла и его слава, то, что имя этого человека, его творчество были им известны с самого детства; вдобавок по манере держаться, по обращению он казался одним из последних представителей древней расы гигантов, существующих в стихии, незнакомой тем людям, с которыми они сталкивались каждый день, людям, которые в чем-то нуждаются и готовы на любые сделки, чтобы добиться своего, щегольнуть своими способностями, продвинуться еще ближе к Верхам. А этот огромный старик, казалось, жил еще в эпохе, когда никаких Верхов не существовало, дышал воздухом, какого уже в Лондоне добывать не могли, не умели. И сэр Майкл, чувствуя, как он сходит на нет, подумал, что правильно он догадался, когда прибыл в Гиззардс-отель и полупрезрительно спросил себя, почему старик остановился тут: Маунтгаррету Кемдену действительно было наплевать не только на мнение людей об этом отеле, но и вообще почти на все, что сэр Майкл и сэр Джордж считают таким важным.

— Я — человек небогатый, джентльмены, — сказал Маунтгаррет Кемден. Голос у него был низкий, рокочущий, и в нем до сих пор сохранились грубоватые деревенские раскаты. — Совсем небогатый. Но я обещал этому молодому человеку, Эндрюсу, достать двести фунтов, чтобы он мог внести требуемую гарантию. Я просмотрел партитуру его вещи, и я в ней несколько сомневаюсь — впрочем, может, я отстал от века в своих музыкальных вкусах. Он не из тех молодых людей, которые мне по нраву, — слишком нянчится с собой, слишком криклив, нервозен, как и его музыка. Но ему надо дать дорогу. Он говорит, что обращался в ваши организации, и не раз, а несколько раз и просил незначительной помощи. Но вы не только ему отказали, вы оба, лично — он показал мне ваши письма — сначала писали высокомерно, а потом оскорбительно. Почему? Вот все, что я хочу от вас узнать, — почему? — Он поднял опущенные морщинистые веки и гневно уставился на них. Это было страшно: они словно заглянули в пылающую печь на том свете.

Ответил сэр Джордж, в лучшем и самом официальном тоне:

— Могу вас уверить, профессор Маунтгаррет Кемден, что просьба мистера Эндрюса была рассмотрена самым тщательным образом и решение не давать ссуды было принято…

Но договорить ему не пришлось, и сэр Майкл обрадовался, что не он попытался ответить. Сэра Джорджа просто остановил какой-то нечеловеческий рев, в котором нельзя было разобрать ни слова. Но потом пошли и слова:

— А зачем вообще существуют эти ваши несчастные организации? Только для того, чтобы отдавать искусству хоть малую толику денег, что выкачивает из народа правительство, эти напыщенные болваны, только и знающие, что тратить огромные суммы на бомбы, на ракеты, на самолеты, которые никогда им не понадобятся, да еще строят дороги, чтобы всякие кретины могли делать девяносто миль в час, — да мало ли на какую чепуху идут деньги. А ваше дело — сохранять хоть крохи культуры в этом раю низкопробных дельцов, бюрократов и безмозглых сопляков. Поняли?

— Конечно, — сказал сэр Майкл под напором свирепого взгляда, — мы это и стараемся делать.

— И прекрасно — старайтесь. А если вам легче оттого, что вы воображаете, будто вы — важные шишки, так воображайте и дальше. Но не пишите и не разговаривайте с людьми вроде Эндрюса, будто вы — кто-то, а он — ничто. Он для вас Бах, Моцарт, Бетховен, Брамс. Он — Музыка, черт побери! Да проживи вы оба хоть сто лет, вам все равно не понять, какие надежды, страхи, восторги и огорчения переживает композитор, что в нем живет, горит, бушует, что его мучит, каких глубин и высот он достигает, какие усилия тратит, какие чувства его обуревают. А вы сидите, диктуете и подписываете эти дурацкие, нелепые письма и ничего не понимаете. Да этому можно выучить обезьяну. И помните вы, оба. С Эндрюсом вы обошлись гнусно, пришлось мне его выручать. Сделал я это тихо, никто и знать не должен. Но если так случится в другой раз, предупреждаю, я осрамлю вас по всему свету, клянусь Богом, осрамлю! Вот и все. Прощайте, джентльмены.

И, не взглянув на них, старое чудовище схватило огромную партитуру, и его голова скрылась за ней.

Сэр Майкл и сэр Джордж не обменялись ни единым словом ни по пути к лифту, ни в лифте, ни выйдя из темного, скверно пахнущего холла на свет, на свежий воздух. Никакого сочувствия друг к другу у них не появилось. Сэра Майкла и Комси унизили перед сэром Джорджем, перед Дискусом. Сэра Джорджа и Дискус осмеяли и развенчали на глазах у сэра Майкла и Комси. И вся обида, какую вызвал в них сэр Маунтгаррет Кемден, сейчас обратилась на соперника и на вверенную ему организацию. Проклятый Дискус! Черт бы побрал Комси! Каждый считал, что в разочаровании, которое оба потерпели в это злосчастное утро, виноват именно его соперник.

Не успел сэр Джордж войти в свой кабинет, как туда влетела Никола Пемброук. (Нет, несомненно, ошибка — назначить женщин на ответственные места, а не на исполнительскую, рядовую работу.)

— Какие новости? Какие новости? Что-нибудь потрясающее?

— Нет. Старик рассердился за то, что мы, по его мнению, плохо обошлись с Эндрюсом. Особенно он сердит на Стратеррика и Комси. Он был очень резок со Стратерриком — так ему и надо. Вот и все, Никола. У меня сегодня много дела. Попросите Джоан ко мне, когда выйдете.

Она вышла и, сделав смешную кислую гримасу, кивнула на двери генерального секретаря. В ответ Джоан сделала такую же гримасу и кивнула. Им обеим стало легче. А в Комси сэра Майкла встретил Эдгар Хоукинс с румянцем от возбуждения на скулах.

— Все на мази, директор. В два тридцать собираем пресс-конференцию.

— Значит, у вас как раз есть время до завтрака, чтобы отменить ее. И передайте всем, что я ухожу на весь день.

И сэр Майкл, круто повернувшись, по дороге натолкнулся на какую-то дуру. Бормоча извинения, он успел заметить, что волосы у этой девчонки какого-то странного оттенка — совсем как червонное золото.

В клубе, обмениваясь анекдотами и остротами с двумя джентльменами, которые ему всегда были противны, он выпил три рюмки виски и только потом пошел завтракать.

6

На следующее утро, в перерыве, Тим Кемп забрел в кабинет Никола Пемброук.

— Тим, миленький! — сразу воскликнула она. — Уходите, прошу вас! Вы меня размагнитите. А я должна, понимаете, должна сосредоточиться. Из-за музыки вчера пострадал бедный сэр Джи, и теперь я должна как-то, каким-то чудом вытащить его из этой каши…

— Чепуха, милая моя! — Тим сел и взглянул на нее поверх булькающей трубки. — А кроме того, у меня есть новости. Прямо из Комси.

Она перестала делать то, чего она все равно не делала.

— А как вы узнали, что там происходит?

— Вы забыли, что я и там подвизался…

— Миленький, как же я могла забыть? Но вы отлично знаете, что они вас там не выносят. Каким же образом…

— Меня не выносили только заведующие отделами, — сказал Тим кротко. Он удивительно умел перебивать других, не повышая голоса. — А среди низших служащих я был очень популярен. Более того — у меня в секретариате Комси работает Пятая колонна. Мой главный агент — я ее так называю для романтичности — звонит мне сюда и называет меня дядя Уолтер. Обычно еще до одиннадцати я получаю все сведения, но, разумеется, иногда мне их приходится расшифровывать самому.

— Какой же вы гадкий, гадкий человек, Тим! Не знаю, за что я вас так люблю. А может, и знаю? Так какие же у вас новости?

— Сэр Майкл еще больше расстроился, чем сэр Джордж, милая моя. Гордости в нем больше, вот почему. Мечет гром и молнии все утро. Многие там думают, что у их директора нынче особо скверное похмелье.

— Не понимаю, как она может рассказывать вам все это по телефону?

— А у нас простой код. Все, что она рассказывает дядюшке Уолтеру про свою собачонку, Майстру, относится к сэру Майклу Стратеррику.

Никола посмотрела на него недоверчиво.

— Не могу понять, когда вы врете, Тим, а когда нет. Только не говорите, что в этом участвует та девочка, которую вы им подсунули, эта Шерли Эссекс.

— Конечно нет. Куда ей! Я ее туда направил с совершенно другой целью. Нет, милая моя Никола, я только хотел вас утешить, что здесь у нас все благополучно — серенькое облачко по сравнению с их черной тучей. Так что перестаньте притворяться расстроенной.

— Все это прекрасно, но нам необходимо сделать что-нибудь в угоду старику Маунтгаррету Кемдену. Помочь, что ли, симфоническому обществу состряпать какой-нибудь музыкальный фестиваль в его честь — нет, упаси Бог!

Она стала деловито перебирать бумаги на столе, хотя ей следовало бы помнить, что такого старого лиса, как Тим, этим не проймешь.

— Тут появился некто Динерк, он переложил многие органные произведения Баха для полного оркестра — знаете, вроде Стоковского, бррр!

— Нет, милая женщина, тут я против вас. Мне это по душе.

— Тим, неправда! Такая вульгарность.

— Я люблю вульгарность в музыке, — сказал Тим, — а современный оркестр так упоительно шумит!

— Но так коверкать Баха! Попробуйте об этом сказать моему бедному Артуру — он просто задрожит и застонет, затрепещет.

Но на Тима это не произвело никакого впечатления. Артур был вечно хворый муж Никола, и, по глубокому убеждению Тима, конечно скрытому от Никола, этот Артур сам себе надрожал и настонал всякие немощи, которые завоевали ему незыблемую преданность Никола. Но как знать, вдруг у нее есть тайный любовник, какой-нибудь хамоватый скрипач родом из Бухареста или Одессы, который теперь летает сюда из Нью-Йорка или Лос-Анджелеса.

— Пусть ваш Артур думает, что угодно, а я люблю, когда Баха малость подперчивают.

— А я утверждаю, что вы, наверно, сто лет не были ни на одном концерте, старый вы обманщик!

— И не был, ваша правда. Но надо мной живут две девочки, и у них чудесный проигрыватель, вот они иногда и приглашают меня послушать. Не знаю, чем они зарабатывают на жизнь, — задумчиво продолжал Тим, — но иногда мне кажется, что они подрабатывают по вызовам…

— Тим, я вам не верю!

— А почему? В моем квартале живет всякий сброд вроде меня — чудесный квартал. Все мы там малость не в себе. Подо мной, в подвале, живет человек, который пишет грандиозную книгу, — доказывает, что мы превращаемся в машины. Я его мало вижу, он по вечерам уходит мыть посуду в каком-то большом отеле.

— Я вас уже не слушаю, — сказала Никола, — у меня груда работы, не то что у вас. Уходите, Тим, прошу вас, уходите!

В коридоре он наткнулся на Джералда Спенсера, и тот затащил его в отдел изобразительных искусств и минут пять не закрывал рта. Помощница Спенсера, мисс Уитгифт, маленькая толстушка в огромных очках на остром носу, походила на сердитую сову. При такой совиной наружности, да еще рядом с длинноносым и длинношеим Спенсером, измученно кривящим губы, она, да и он, напоминали Тиму Кемпу персонажей Иеронима Босха.

— Но вы со мной согласны, Кемп? Вы должны согласиться!

— Право, не знаю.

От удивления Спенсер вытянулся чуть ли не на фут.

— Как это вы не знаете? Но вы должны знать. Ведь я вам все объяснил.

— А я не слушал.

Персонажи босховского ада переглянулись.

— Ну, знаете ли… — начала мисс Уитгифт, но недоговорила. — Я, пожалуй, побегу, Джералд. — И она исчезла, как сердитая заводная игрушка.

— Кто ее заводит?

— Ну, знаете, Кемп, это уж слишком. Я бы не стал с вами говорить, но на заседании вы заявили, что были когда-то знакомы с Недом Грином.

— Да, сто лет назад. А разве вы говорили о Неде?

Спенсер стал вращать головой. Это было страшно.

— Да, я возражал против вашего тона, когда вы на заседании сказали, что сэру Джорджу лучше не встречаться с Грином по поводу выставки. Разумеется, я с восторгом взял бы это на себя — да, в сущности, именно я подал мысль организовать выставку Грина. Я и надеялся сам с ним побеседовать, но вполне понятно, что генеральный секретарь Дискуса имел бы гораздо больше весу.

Он говорил и говорил, а Тим вынул мундштук из трубки и стал его продувать. Спенсер прервал свою официальную трескотню и запротестовал:

— Послушайте, Кемп, не надо. Смотрите, какую вы развели грязь, какую вонь.

— Простите. Так вот, Нед Грин… — сказал Тим раздумчиво. — Если он не изменился в корне — а люди так не меняются, — то он с нашим сэром Джорджем никак не споется. Что я и пытался объяснить на заседании.

— Значит, по-вашему, я был бы…

— Еще хуже. Вы станете разговаривать о живописи. А Нед Грин о живописи никогда не говорит, разве что с другим художником, чья работа ему нравится. Он перекричит вас за две минуты, а потом велит убираться к черту в зубы.

Спенсер прикрыл глаза.

— A-а, он из таких? Но сэр Джордж и не станет говорить с ним о живописи. Вам, Кемп, это должно быть известно.

— Да, известно.

— Зачем же настраивать сэра Джорджа против него?

— Когда Нед не пишет, он интересуется исключительно выпивкой, женщинами, вообще гуляет вовсю. Наверно, он назначит свидание нашему милейшему сэру Джорджу в полночь в каком-нибудь подвальчике в Сохо.

В широко открытых глазах Спенсера появилось подозрительное выражение.

— Не хотите ли вы намекнуть, что лучше всего с ним поговорить вам самому? А, Кемп?

— Конечно нет. Меня и силой не заставишь. Попробуйте послать одну из наших дам, пособлазнительнее — Никола Пемброук или Джун Уолсингем…

— Ни миссис Пемброук, ни мисс Уолсингем никакого отношения к изобразительным искусствам не имеют…

— Не по служебной линии, конечно, но имеют. Только не посылайте вашу мисс Уитгифт…

— Не буду пока ничего менять, — сказал Спенсер. — Сэр Джордж желает лично встретиться с Грином. Я составлю план выставки, увижусь с Баро, попрошу его дать знать, когда Грин явится и где его можно найти, и на этом остановлюсь. А что будет дальше, — вдруг взвизгнул он и весь затрясся, — мне абсолютно все равно!

После ленча — сандвича с ветчиной и четырех больших рюмок джина — Тим провел целый час в закутке, который ему отвели, вычистил три трубки и стал рисовать какие-то странные лица — на некоторые было просто жутко смотреть. Но тут позвонила Джоан Дрейтон — Кемпа вызывал к себе сэр Джордж.

Тим остановился около Джоан перед кабинетом генерального секретаря.

— Ну, как Уолли? — спросил он, понижая голос.

— Ах, Тим, милый, все это так ужасно! — зашептала она. — Бедняжка Уолли, он никак не может решить, взяться ли ему за роль в новой телевизионной серии. Хотят, чтоб он играл бармена. А в этой серии все герои без конца ходят в бар. И Уолли боится, что, если серия затянется, он так и останется для всех навеки этим типажем, барменом. Что вы скажете, Тим?

— По-моему, ему надо рискнуть, Джоан.

— Вот и я так считаю, ради него же, не ради меня. Ведь как только ему начнут платить пятьдесят фунтов в неделю, так он сразу сочтет себя обязанным вернуться к этой женщине, к своим детям — да вы же знаете…

— Знаю, знаю. Но ведь серия может кончиться или герои перестанут ходить к Уолли в бар — и тогда он вернется к вам. И уж тут он не посмеет сказать, что вы стояли у него на пути, Джоан.

— Позвоню-ка я ему, пока вы будете у сэра Джорджа, — прошептала она. — Побудьте там хоть десять минут, Тим, миленький.

Сэр Джордж опять напустил на себя меланхолический вид римского императора времен упадка, задумавшегося над потерей своих легионов.

— Кемп, речь идет о плане Бодли-Кобем. Надеюсь, вы помните, что дали согласие взять это дело у Нейла Джонсона, а он обещал передать вам все материалы?

Тим кивнул и улыбнулся, вид у него стал деловитый, решительный, вся сонливость исчезла: видно, он всегда старался быть таким, каким сэр Джордж и не ожидал его видеть.

— Да, они у меня. Я все прочел. Можно сказать, не отрываясь. С огромным удовольствием. Очень хочу познакомиться с этой женщиной.

Сэр Джордж уставился на него.

— Вы меня удивляете, Кемп. Кстати, мы получили извещение, что до среды на будущей неделе ее видеть нельзя.

— Что ж, значит, съезжу к ней в среду. И если можно с самого утра, — сказал Тим, потирая руки.

— Разве Джонсон вам не рассказал про нее?

— Как же. Она — старая ведьма. Говорит без умолку. Обычно полупьяная. Нейл от нее в ужасе.

— Ну?

— Ну, а я в ужас не приду. У меня таких знакомых много. Главное, надо пить с ними вместе. Если и вы не напьетесь, как она, так никакого общения не получится.

— Допустим. Но не можете же вы начать пить с ней с утра.

— Еще как могу! Даже могу начать с вечера. Не с ней, а независимо от нее.

Сэр Джордж подозрительно посмотрел на него.

— Не забывайте, что вы там будете представлять Дискус.

Тим поднял руку: два пальца казались обуглившимися от вечной трубки.

— Я — служащий Дискуса и выполняю поручение Дискуса. Этого я не забуду, генеральный секретарь…

Как видно, на этой высокой ноте он и хотел закончить разговор, но вдруг вспомнил, что Джоан нужно дать еще время на телефонный разговор.

— Более того, — сказал он, — я знаю то, что вам, возможно, неизвестно. — Он сделал паузу и ради пущего драматизма, и ради выигрыша времени. — То, из-за чего мое посещение может стать срочно необходимым. — Опять пауза.

— Ну говорите, говорите же, в чем дело?

— Комси тоже взялся за эту леди, как ее…

— Не верю. Она настаивала на переговорах с нами.

— А теперь она прощупывает Комси.

— Откуда же вам это известно?

Тим объяснил, какая у него агентура в Комси.

Сэр Джордж пришел в ужас.

— Слушайте, Кемп, этого я не потерплю. Это просто-напросто нечестная игра. — Он ждал протеста, но Тим молчал. — Да и, кроме того, мне не верится, что эти девицы могут что-либо знать.

— Они все знают, — сказал Тим.

— Ерунда! Я говорю не об ответственных людях, таких, как миссис Дрейтон, я про обычных секретарш.

— Все знают.

У сэра Джорджа лицо налилось кровью, а с таким лицом он всегда начинал кричать.

— Кто это вам сказал?

— Это я вам говорю. Все знают.

— Что вы заладили одно и то же. Это действует на нервы. Неужели вы хотите меня уверить, что и наши девицы не только знают, что у нас происходит, но, может быть, звонят какому-нибудь субъекту из Комси…

— Ну, нет. Нет, нет и нет. Начать с того, что в Комси такого субъекта нет. Конечно, сам Майкл Стратеррик слушал бы любого без угрызений совести, но он слишком много мнит о себе, чтобы опускаться до такого уровня. А кроме того, если девицы даже все знают, им это неинтересно.

Сэр Джордж снова пришел в ужас.

— То есть как это неинтересно! Им должно быть интересно. Здравый смысл этого требует.

— А у них его нет. Я хочу сказать — нет здравого смысла. Я просто сохранил с ними дружбу — ведь я служил в Комси. А другу они расскажут все, что, по их мнению, ему интересно.

— Но где же их лояльность по отношению к Комси?

— Нигде. Им интересны люди, а не учреждение. И здесь, конечно, то же самое.

— Я всегда гордился лояльностью своих сотрудников, — напыщенно заговорил сэр Джордж.

— Разумеется, — сказал Тим выжидательно.

— Некоторые люди умеют вызывать лояльное отношение, другие — нет. Например, я удивился бы, если бы к Стратеррику так относились. Настолько он самовлюблен, эгоистичен, нервозен.

— Да, безусловно.

— А разумное руководство требует других качеств характера.

— Несомненно, несомненно.

Сэр Джордж переждал минуту-другую, взглянул на свой стол, потом в окошко.

— Ну, а если Комси действительно ведет переговоры с леди Бодли-Кобем, так как, по-вашему, там обстоят дела, Кемп?

— Сэр Майкл сам едет к ней. Разговор на высшем уровне.

— Но он ничего не знает про эту женщину. Вам, должно быть, не сказали, когда он едет?

— Пока нет. Но если он не окружит свой визит полной тайной, я скоро узнаю. Если ничего не случится, я сам появлюсь у нее в среду с самого утра. — Он широко улыбнулся сэру Джорджу, но тут же стер улыбку и встал. — Я вам больше не нужен, генеральный секретарь? Отлично! Кстати, если будете писать этой леди, сообщите ей, что я был в Комси, а сейчас, к счастью, вернулся в Дискус.

— Я так и собирался ей написать, Кемп, благодарю вас. — В сухости тона сэра Джорджа была ирония, более того — упрек.

Выйдя из кабинета, Тим наклонился над столом Джоан Дрейтон.

— Ну как, говорили с Уолли?

Джоан кивнула — вид у нее был несчастный.

— Он уже немного пьян. Знаете, ему предложили роль в театре, он хочет ее взять — будет играть швейцара в марокканском борделе в Драматическом театре. Спектакль очень авангардистский, очень символистский. Значит, он теперь не вернется к той женщине и к своим детям, потому что денег у него не будет, а она никогда не позволяет ему сидеть до полуночи, пить ее джин и виски и спорить всю ночь с режиссером и четырьмя другими участниками спектакля. А мне это ужасно утомительно, и хуже всего, когда пьеса авангардистская, символистская. Не знаю отчего, но это так.

— Оттого, что эти актеры весь вечер не общаются друг с другом, Джоан, — объяснил ей Тим, — а потом, как сумасшедшие, ищут общения. A-а, слышите — сэр Джордж!

Это прозвонил звонок.

— Да… Ну, как он?

— Так себе. Весьма так себе. — Тим отошел от стола и уже у дверей сказал: — Будет вам диктовать письмо к леди Бодли-Кобем — про меня.

— Господи, опять эта женщина!

— А вы не волнуйтесь!

Впрочем, какой смысл успокаивать бедную Джоан, или сэра Джорджа, или, уж если говорить правду, вообще кого бы то ни было, спросил себя Кемп уже в коридоре. Все они любят волноваться.

7

— Нет, Сесил, ни одного пенни, — сказал сэр Майкл. — Даже не надейтесь. И я нисколько не огорчусь, если никакой выставки вообще не будет.

— Но о них писал «Монитор», директор. Разве вы не читали?

— Конечно нет. Я всю неделю убил на возню с «Современным искусством». Но уж воскресные вечера портить не дам. — Сэр Майкл снова пробежал глазами памятную записку Сесила Тарлтона. — «Атомистическая группа». Один изображает исключительно «Ритмическое пространство» — не знаю уж, что за штука. Другой пишет портреты только с рентгеновских снимков…

— Понимаете, он раньше работал в больнице…

— Вот и продолжал бы там свою полезную деятельность. Третий — скульптор, прости Господи, — не признает другого материала, кроме спресованных автомобильных запчастей. Нет, Сесил, посоветуйте им попытать счастье в Дискусе.

— Они уже пытали.

— Как? Значит, они не сумели провести за нос даже этого осла — как бишь его… Спенсера, и все-таки хотите навязать их мне. Тарлтон? Что это вы затеяли? И о чем вы вообще думаете, милейший?

— Я, как глава отдела изобразительных искусств Комси, чувствую себя ответственным…

— Только, пожалуйста, без речей, Тарлтон. Я этого не перевариваю, хотя мне самому приходится их произносить. Ну, что там у вас еще?

— Насколько мне известно, Нед Грин, который в последние годы живет во Франции, приезжает, чтобы устроить персональную выставку в галерее Баро…

— Знаю, знаю. Я и сам когда-то знавал Неда Грина. Неплохой художник, но нам лучше с ним не связываться…

Несчастный Тарлтон пробормотал что-то про Дискус.

Изборожденное страстями лицо сэра Майкла осветила злорадная улыбка.

— Прекрасная мысль! Увидите Спенсера, посоветуйте ему убедить Джорджа Дрейка заняться Грином. Но, само собой, ни слова о том, что это исходит от меня. Обстряпайте это дельце, Сесил, и я прощу вам даже «Атомистическую группу». Но разумеется, ни одного пенни вы не получите. Когда пойдете через приемную, попросите мисс Тилни зайти ко мне.

Сесил Тарлтон уже не в первый раз подумал, что, пожалуй, лучше бы ему служить в Дискусе, где шеф хоть не притворяется, будто что-то смыслит в искусстве. А еще лучше заведовать какой-нибудь тихой картинной галерейкой, хотя Мона, конечно, была бы недовольна. Правда, она и от его работы в Комси тоже не в восторге. И он подумал, опять-таки не в первый раз, что странно все-таки, как это у Моны год назад, всего за какой-нибудь месяц, пропало чувство восхищения сэром Майклом, а потом она воспылала к нему такой ненавистью, что нечего было и думать пригласить его к обеду. «Мне противна даже мысль о его присутствии», — заявила Мона. Странное высказывание.

— Мисс Тилни, — сказал сэр Майкл, подписав принесенные ею письма, — помнится, мы переманили к себе из Дискуса машинистку. Скажите, она сейчас здесь? Отлично. Я хочу ее видеть.

— Ее фамилия Эссекс, Шерли Эссекс, — сказала мисс Тилни. Она постояла в нерешительности.

— Превосходно. Вот и попросите ко мне Шерли Эссекс.

— Хорошо, сэр Майкл. Но должна вас предупредить, что мисс Бэри уже расспрашивала ее про Дискус — она только вчера говорила мне об этом, — и девушка, право, не знает ничего, заслуживающего внимания. Она работала там совсем недолго, и мисс Бэри говорит, что она не слишком сообразительна.

По какой-то совершенно непостижимой причине сэр Майкл вдруг почувствовал неприязнь к обеим — и к мисс Тилни, и к ее ближайшей подруге мисс Бэри.

— Уж если на то пошло, я никогда не считал саму мисс Бэри слишком сообразительной. Да и вы, мисс Тилни, не блещете сообразительностью, если полагаете, что я хочу поговорить с этой девушкой только из низменного желания разузнать что-нибудь насчет Дискуса. А вдруг я хочу узнать, хорошо ли ей здесь? Вдруг хочу справиться, как здоровье ее папы? В конце концов она теперь служит под моим начальством, а я до сих пор слова с ней не сказал и, если не ошибаюсь, даже в глаза ее не видел.

— Я думала, вы обратили на нее внимание, сэр Майкл.

— Это почему же?

— Она очень хорошенькая. Мисс Бэри говорит…

— Нет уж, увольте меня от мнения мисс Бэри.

— Но она такая заурядная. Как вся эта серая масса машинисток. Мне кажется, будь она поумнее, Дискус никогда не отпустил бы ее к нам.

— Возможно, хотя тем самым мы допускаем, что Дискусом руководят умные люди, а это далеко не так. А она знает, кто именно устроил ее сюда? Нейл Джонсон, наверно?

— Нет, это не мистер Джонсон, — сказала мисс Тилни медленно и очень ровным тоном. — Она говорит, что Тим Кемп. Кроме него, она там, в сущности, никого не знает. Он как-то пригласил ее позавтракать. В бар, разумеется.

Сэр Майкл повернулся к ней и сказал, тоже очень медленно:

— Насколько я знаю Кемпа, мисс Тилни, а вы помните, как он меня любил, тут дело не чисто. Или девчонка совершенная дура, даже по меркам Дискуса, или она не только умна, но дьявольски умна, слишком умна для вас и мисс Бэри…

— Извините меня, сэр Майкл, но это просто нелепо. Да, разумеется, странно, что Тим Кеми ответствен за то, что она сюда устроилась, хотя теперь он, вероятно, вообще уже ни за что не ответствен, — но девушка, уверяю вас, сама наивность и глупость, как и все окончившие школу в лондонском предместье. Хотя, конечно, вполне воспитанная девица.

— Мисс Тилни, когда вы решили стать секретаршей, Англия лишилась превосходной школьной директрисы.

И он улыбнулся одной из тех улыбок, от которых у нее заходилось сердце. Таких улыбок он раздавал по две в день, а если они засиживались допоздна, добавлял третью.

— Значит, все-таки позвать ее?

Прежде чем ответить — а он закурил сигарету, чтобы выиграть время, — сэр Майкл вдруг почувствовал, что сейчас ему предстоит сделать выбор необычайной важности. Но в конце концов это просто смешно; он решил позвать девушку к себе только от скуки, просто потому, что не хотелось заниматься делом; а теперь пустая прихоть выросла до чудовищных размеров, приходилось прибегать к полутонам и намекам, которые понимала даже мисс Тилни, эта рассудочная и бесчувственная женщина. Он знал, что где-то глубоко в его сознании живет интуиция, которая так часто не хочет подняться на поверхность и шепотом предостеречь его (это она виновата в неудаче с Маунтгарретом Кемденом), зато бывают случаи, когда она выскакивает наверх, как на пожар. И сейчас она заработала так, что все вокруг разрослось до чудовищных размеров.

— Да, да, конечно. Я с ней поговорю.

В голосе его звучало раздражение. Мисс Тилни промолчала, издав вместо ответа странный негромкий звук — не чихание, не ворчание и не кашель, но нечто среднее, — всегда выражавший неодобрение. Когда она выходила, неодобрение выражала даже ее широкая спина под шерстяным джемпером цвета лежалого молочного шоколада.

Сэр Майкл сделал попытку углубиться в отчеты о трех провинциальных театрах с постоянным репертуаром, которые положил ему на стол Джеф Берд. Он знал, что эти отчеты составлены на совесть и содержат все необходимые сведения, но и только, ведь Джеф по-настоящему не понимает театра. А вот сэр Майкл понимает, он знал это, и понимает тонко, что дано только избранным; но хотя он мог ходить на все спектакли бесплатно, да еще брать с собой какую-нибудь из своих женщин, он терпеть не мог бывать в театре. А вот Джеф Берд — тот как школьник, приехавший на бессрочные рождественские каникулы: он не вылезает из театров, каждый вечер там, готов смотреть что угодно и где угодно, от бесконечных прекрасных дам и рыцарей в Хаймаркете до «Розы без шипов» в самодеятельной постановке дерлинских железнодорожников; бедняга, столько лет просидел в комиссии по рыбоводству, а теперь вот стал неисправимым театралом.

Все еще пышущая неодобрением мисс Тилни ввела Шерли Эссекс — непонятное существо, на котором, кажется, была розовая кофточка и темная юбка. Она показалась непонятной потому, что сэр Майкл едва взглянул на нее. Он пригласил ее сесть и сделал вид, будто занят бумагами. А когда поднял голову, то увидел, что она сидит на одном из стульев, выстроившихся футах в тридцати от него, — на них сидели только во время совещаний.

— Ну что вы, мисс Эссекс, ведь не кричать же нам через весь кабинет. Садитесь поближе.

И он указал ей на кресло, в меру низкое и пружинистое, которое стояло у самого стола, на ярко освещенном месте.

— Полагаю, — сказал он, все еще почти не глядя на нее, — я должен вам кое-что объяснить. Тем более что вы перешли к нам из Дискуса. Есть вещи, которые непременно должны понимать все, кто со мной работает. Ведь вы хотите узнать о нас все что нужно, не правда ли, мисс Эссекс?

— Да, конечно, сэр Майкл. Большое спасибо. Но я кое-что уже знаю.

— Вот как? Интересно послушать. — Теперь он ясно видел, до чего она хорошенькая.

— Ну… одним словом… вы как бы… соперничаете друг с другом, сэр Майкл, ведь верно?

Нет, ее даже назвать нельзя хорошенькой. Сэр Майкл решительно взбунтовался против такой банальности. Он видел, что она красавица притом грознее целой армии под развернутыми знаменами. Из серой массы машинисток всплыло лицо, безупречное и таинственное, ради каких некогда предавали на разграбление города и опустошали целые провинции. Оно улыбнулось ему из глубин мифологии. Решительно и с пугающей уверенностью оно заявляло, что много лет он попусту тратил время, внимание и силы на кучи костей, жира и надушенных тряпок. Оно перечеркнуло без малого тридцать лет никчемной жизни. На миг он почувствовал себя учеником, почувствовал, что ничего не испытал, а все лишь придумал, убедился, что поэты говорят правду. В памяти у него застучали страстные строфы Йитса.

— Да, вы совершенно правы, — поспешно сказал он, собравшись с мыслями. — Мы соперничаем. Возможна только одна организация такого рода. Двум нет места, и незачем было их создавать. Это была ошибка. Наши функции не вполне совпадают, но они настолько близки, что рано или поздно либо Дискус, либо Комси придется ликвидировать.

Он снова собрался с духом и посмотрел на нее. Заставил себя улыбнуться. Она ответила улыбкой, по эта улыбка была не от мира сего, словно сверкнула под неувядаемым яблоневым цветом Авалона, или со стен Трои, или бог весть откуда еще. В горле у него пересохло, и, пробормотав извинение, он быстро подошел к шкафчику с напитками, налил себе полстаканчика особого белого виски, которое, он надеялся, могло с виду сойти за лекарство, и жадно проглотил его залпом. Ему показалось, что в ее овальных таинственных глазах мелькнул упрек, но он сделал вид, будто не заметил этого, и заговорил еще торопливее.

— Истинная разница между нами особенно хорошо видна, если понять разницу, глубочайшую разницу между генеральным директором Дискуса сэром Джорджем Дрейком и мной. Вам приходилось видеть сэра Джорджа? Нет? Очень жаль. Что ж, он должностное лицо, всю жизнь состоял на государственной службе, а я — нет, никогда не был таким и не буду. Он — администратор. Я — знаток. Он ничего не смыслит в искусстве. А я смыслю. Строго говоря, он не знает своего дела. А я знаю. С другой стороны, положение таково, что у меня в Комси гораздо лучше подобран личный состав, эти люди здесь на своем месте. Вкус, взыскательность, желание служить культуре должны быть превыше всего, и у нас дело поставлено именно так, мисс Эссекс. По крайней мере, таково мое мнение, и, надеюсь, вы скоро убедитесь в моей правоте.

Он снова улыбнулся ей и тут понял, что она смотрит на него с глубоким сочувствием, как сестра милосердия на больного, и, в сущности, совсем его не слушает. Чувствуя, что попал в дурацкое положение, он продолжал:

— Так обстоят дела. И даже если вы никогда не видели сэра Джорджа, вам, без сомнения, приходилось сталкиваться с его начальниками отделов. Не так ли?

— Очень редко, сэр Майкл. Я все больше переписывала всякие бумаги на машинке. Но я имела дело с миссис Пемброук, она занимается музыкой и такая добрая… И с мистером Кемпом, он даже пригласил меня позавтракать. Я не знаю, чем он занимается, — этого, кажется, никто не знает, — но все его любят. Он очень милый, хотя слишком много пьет.

— Раньше он работал у нас. Возможно, он и был тогда милый, не знаю. Но нам он казался несносным. Простите, если он ваш друг…

— Что вы, я его только один раз и видела, когда мы вместе завтракали…

— А почему вы с ним завтракали? Он не… не позволил себе никаких домогательств?..

Ей бы рассмеяться, но она этого не сделала. Она серьезно покачала головой.

— Все было совсем не так. Мистер Кемп хоть и пьет слишком много, но такого он, я уверена, никогда себе не позволит. Он знал, что я поступаю в Комси. Он ведь сам здесь работал и хотел кое-что мне рассказать о Комси.

— И обо мне?

— Да, конечно, он упоминал и о вас, сэр Майкл. Как же иначе?

— Что же он сказал обо мне?

Она поколебалась, не в силах скрыть замешательство. Ноги готовы были понести его вокруг стола к ней, руки тянулись обнять ее; это было невыносимо.

— Ну, он сказал, что здесь все больше скучная публика, не то что в Дискусе, — но вы не такой, вы очень умный, говорит. Но вы несчастливы, говорит.

— Несчастлив? А кто счастлив? Вот вы счастливы, мисс Эссекс?

— Ну, иногда более, иногда менее.

— Вот именно. Как и все мы. — Мисс Тилни, которая, как он подозревал, все время подслушивала под дверью, вероятно, не пропустила ни единого слова. Надо положить этому конец. — Надеюсь, здесь, в Комси, вы будете счастливы более, а не менее, мисс Эссекс.

Он встал, она тоже.

— Большое спасибо, что вы нашли время со мной поговорить, сэр Майкл.

Какие у нее изумительные ноги. Погладить бы их!

— Кстати, мисс Эссекс… — И он обошел вокруг стола. — Вы хорошо стенографируете?

— Раньше справлялась неплохо. Но в последнее время мне мало приходилось писать под диктовку. Я все больше печатала.

— Но ведь это, мне кажется, куда скучнее.

— О да, сравнить невозможно.

— Что ж, постараемся использовать ваше знание стенографии.

Он улыбнулся и положил руку ей на плечо. И тут произошло два совершенно необычайных события. Во-первых, он почувствовал, как она вздрогнула, что, конечно, и раньше нередко бывало в его практике, но вот так, сразу, — еще никогда. А потом как ни в чем не бывало она преспокойно взяла его руку и убрала со своего плеча.

— Я вам больше не нужна, сэр Майкл?

«Больше не нужна! Великий Боже!» Но прежде чем он успел слово вымолвить, мисс Тилни открыла дверь.

— Мистер Натт пришел.

— Мистер Натт?

— Из Бедфордского университета. Вы назначили ему прийти к половине пятого.

— Разве? Ну что ж… Благодарю вас, мисс Эссекс.

Ушла, ушла! И на месте такого сияния появился этот противный Натт из Бедфордского университета, собственной персоной, невыносимо скучный даже в письмах и телефонных разговорах.

— Вы, конечно, хотите чаю, сэр Майкл? — сказала мисс Тилни. Он чувствовал, что она не без удовольствия спровадила Шерли Эссекс.

— Ничего подобного, мисс Тилни.

Сэр Майкл сказал это таким тоном, что ей оставалось только уйти. Он посмотрел на Натта, толстяка с широким, как у куклы чревовещателя, ртом.

— Надоели мне эти дурацкие чаепития. Вся Англия тонет в потоках теплого чая. Хотите виски!

Наливая себе, он выслушивал бесконечно долгие разъяснения Натта, почему тот не позволяет себе пить виски ни днем, ни ночью. Разве пропустит изредка стаканчик хереса, но только не теперь, ни-ни, большое спасибо. Вкус виски напомнил ему золотистые взгляды, которые она бросала на него через стол. Отгоняя эти воспоминания, он с ненавистью поглядел на Натта. Только в Бедфордском университете могут носить такие галстуки.

— Так что вполне естественно, — говорил Натт, — мы не сочли себя вправе присудить нашу первую творческую стипендию без руководящих указаний — не обязательно какой-либо определенной рекомендации, но общих руководящих указаний от вас, из Комси, — может быть, вы могли бы дать нам небольшой рекомендательный список, чего, как мне кажется, желал бы и доктор Мелтби, хоть он и предоставил мне известную свободу действий — думаю, что не ошибусь, говоря это. Я разговаривал с доктором Мелтби не далее как сегодня утром…

— А кто он такой?

— Доктор Мелтби? Это наш проректор, сэр Майкл. Он первый написал…

— Ах да, да, помню. Что ж, мы приготовили для вас краткий список. Где это я его видел? Ага, вот он. — Сэр Майкл передал список Натту, который принял его с таким видом, словно ему после долгой и кровопролитной войны вручили проект мирного договора.

— Я вижу, вы нашли настоящих творческих людей, — сказал Натт. — И к тому же молодежь. Поэт, драматург, прозаик, художник, композитор — великолепный подбор. И не менее великолепная участь ждет одного из этих пяти! Нам в молодости такое и не снилось, правда, сэр Майкл?

Сэр Майкл бросил на него уничтожающий взгляд и не ответил. А Натт все созерцал список.

— Он проведет у нас три семестра, — продолжал Натт, — мы его поместим в Роббинзовском крыле, оно еще не достроено, но дело движется полным ходом, из окна чудесный вид на будущий стадион, вот только бульдозеры кончат работу и будет осушено болото. Он будет пользоваться всеми привилегиями наравне с нашими преподавателями. Кроме бесед со студентами ничто не будет отрывать его от творчества. Доктор Мелтби недвусмысленно высказался на этот счет…

— Знаю, все знаю, — сказал сэр Майкл, который в критические минуты умел ловко оборвать собеседника.

— Это замечательный человек, ведь верно? Он словно специально создан для Бедфорда, как вы считаете?

— Да. — Сэр Майкл в эту минуту напряженно думал о своем — как избавиться на несколько дней от мисс Тилни и взять на ее место эту очаровательную Шерли Эссекс. Головоломная задача, но все же разрешимая.

Натт продолжал что-то бубнить о докторе Мелтби и Бедфорде. Вдруг он замолчал, заставив сэра Майкла обратить на себя внимание, а потом пустил пробный шар.

— Знаете, сэр Майкл, у меня такое чувство — хотя, признаться, доктор Мелтби сегодня утром в разговоре со мной тоже намекнул на это, что, если я позволю себе проявить некоторую настойчивость, разумеется, заверив вас, что это не выйдет за стены вашего кабинета, вы, быть может, скажете, конечно, совершенно неофициально, не отдаете ли вы лично хоть малейшее предпочтение кому-нибудь из этих пятерых.

— Нет, ни малейшего.

Сказать по совести, он и не слыхал ни об одном из них, и слава Богу. Какой-то бедняга вскоре отправится в Роббинзовское крыло. К доктору Мелтби, Натту и этим осушенным кочковатым болотам.

— Но вот что мне пришло в голову, мистер Натт. Вам понадобится помощник. И он у вас будет. — Нажав на кнопку звонка, он вызвал мисс Тилни. — Не можем же мы допустить, чтобы ваша первая творческая стипендия была присуждена недостойному, правда? Разумеется, мы, как всегда, завалены делами, но я не могу отказать вам, мистер Натт.

Мистер Натт прикрыл глаза, сложил кукольные губы в улыбку и радостно закивал.

— Итак, мисс Тилни, — начал сэр Майкл сурово, — нам с мистером Наттом нужна ваша помощь. У нас пять кандидатов на Бедфордовскую стипендию. Кто из них достойнейший? Я не могу советоваться с главами отделов, потому что он, или она, подойдет к делу предвзято, отдавая предпочтение своей рекомендации. А мне нужно беспристрастное мнение. Необходимо собрать сведения об этих пятерых и побывать в Бедфордском университете. К величайшему сожалению, я не могу заняться этим лично, у меня слишком много важных дел. Придется вам, мисс Тилни, взять это на себя. Я вынужден наконец послать вас в командировку.

— Но… сэр Майкл…

— Знаю, знаю. Вы боитесь, что мы тут без вас не справимся. И не без оснований. Но случай совершенно исключительный. Я постараюсь обойтись без вас.

— Может быть, мисс Бэри меня заменит…

— Предоставьте это мне, мисс Тилни. Сейчас, поскольку мистер Натт здесь, главное вам с ним разработать план действий, и притом не теряя времени. Список у мистера Натта. Так что приступайте. Я скажу Марлоу, чтобы вам, мисс Тилни, оплатили все расходы. И не беспокойтесь обо мне. Ваше задание первоочередной важности.

— Это замечательно, просто замечательно! — вскричал Натт. — Доктор Мелтби будет в восторге, я уверен. Вы приняли выдающееся решение, сэр Майкл.

— Вы удостоили нас своего доверия. И это самое малое, что мы можем сделать. Ну-с, что же вы, мисс Тилни?

Ее широкое ибсеновское лицо покраснело, она дрожала мелкой дрожью; удивленная, она разрывалась между наивной гордостью столь ответственным поручением и интуитивным подозрением, что сэр Майкл спешит убрать ее с дороги. Будь они одни, подозрение взяло бы верх, но тут же сидел мистер Натт, все еще сияющий, хотя явно несколько сбитый с толку.

— Слушаю, сэр Майкл. Мистер Натт, пройдемте в мою комнату, там мы все обсудим.

Через час, когда эта уже неразлучная пара заглянула проститься с ним, сэр Майкл, который клевал носом над новым французским романом — из тех, где описывается мебель и всякая всячина, но ничего не происходит, — услышал робкий стук в дверь. Это была подруга мисс Тилни, мисс Бэри, заведующая машинным бюро, через которую проходила вся переписка и копии с документов. Это была очень тощая и очень энергичная особа, и в ее присутствии сэру Майклу всегда казалось, что здание Комси осаждено какой-то грозной армией. Он и не подозревал, что она до смерти боится его.

— Мисс Тилни сказала, что, может быть, мне придется сегодня заменить ее.

Но он был во всеоружии.

— Конечно, мисс Бэри, но, к сожалению, это невозможно. Я как раз собирался позвонить вам и все объяснить. Видите эти доклады доктора Эдит Фробишер, мистера Тарлтона, мистера Берда и остальных? Вот, держите. Прошу вас побывать сегодня же у каждого и узнать от моего имени, нет ли у него, или у нее, каких-либо дополнений. А потом в теперешнем виде или же соответствующим образом дополненные их нужно переписать и размножить — очень прошу вас сделать это лично, мисс Бэри. В результате этого нововведения каждый отдел будет знать планы остальных отделов. Пора нам наконец начать работать более упорядоченно, — добавил он строго.

— Вы совершенно правы, сэр Майкл, — пробормотала, запинаясь, бедная женщина, которая отлично знала, что разговаривает с единственным неупорядоченным человеком в учреждении. — И если вы находите нужным, я, конечно, все сделаю сама.

— Непременно, мисс Бэри, непременно.

— Но вам же понадобится кто-нибудь…

Сэр Майкл жестом остановил ее. Вид у него все еще был суровый, но тон стал доверительным.

— Я сегодня беседовал с мисс Эссекс, которая перешла к нам из Дискуса. Попросите ее завтра с утра зайти ко мне.

— Мисс Эссекс? Но мне кажется, у нас есть девушки…

Он снова остановил ее.

— Да, я знаю, более опытные. Но они не перешли из Дискуса, как она. — Он понизил голос почти до шепота. — Мисс Бэри, вам это может показаться пустяком. Но для меня это важно. В высшей степени важно.

— Ах, так… ну, тогда конечно… я ей скажу…

Тогда он спросил громче и непринужденней:

— Может быть, она еще здесь?

— Нет, сэр Майкл. Все ушли домой.

— Ах да. Вечно забываю, что у вас у всех есть дом, не то что у меня. Скверная привычка. А теперь вы свободны, мисс Бэри. До свидания!

Воображение, не дававшее ему покоя с того самого мига, как он в первый раз взглянул на эту девушку, теперь взялось за него с новой силой и страстью, словно был уже час ночи. Он не мог вспомнить ее лицо, перед ним вставало лишь неясное, грустное сияние, темно-золотая комета, уносящаяся куда-то в лондонское предместье, недостойное ее, — и почему он не спросил, где она живет? — оставляя и здание Комси, и Принсес-плейс, и Мейфэр, и весь Вест-Энд в темноте, которая стала еще непроницаемей в сгустившемся тумане скуки. И как убить сегодняшний вечер? Он собирался пообедать с Кларисой Эсборн, очень неглупой писательницей, которая печаталась под псевдонимом в дамском журнале и всякий раз надеялась, что он сделает для нее нечто большее, чем тискать ее и страстно стонать на своей или на ее кровати. Это давняя и надежная привязанность, она ему почти друг, и к тому же красива, но всегда ненасытна, всегда и всего жаждет — еды, в которой она себе отказывает, похвал, славы, любви, триумфа, так и не выпавшего на ее долю. Ему бывало хорошо с Кларисой, которая щадила его самолюбие, она помогла бы ему скоротать этот длинный темный вечер. Но сможет ли он теперь ее вынести?

— Клариса, дорогая, никак не мог тебе дозвониться.

— Я делала массаж лица. И кроме того, купила пару дуврских палтусов…

— Сегодня я никак не могу с тобой встретиться, Клариса. Давай как-нибудь в другой раз. — Он прервал ее слезливый протест. — Знаю, знаю. Мне ужасно жаль, дорогая, но это служебное дело, и я никак не могу его отложить. Нет, боюсь, что и позже ничего не выйдет. Поверь, дорогая, мне тоже жаль, даже больше, чем тебе.

Нет, ему положительно нравилась эта бедняжка Клариса — она и внешне, и внутренне больше в его духе, чем все эти чужие жены, вроде Элисон Дрейк, которые начинают упрекать себя и его, едва прикрыв простыней наготу, — и он представил себе, как она сидит в своей квартире на Мейда-Вейл, напрасно сделав массаж и купив палтусов, плачет от жалости к себе, а может быть, отчаявшись, уже звонит какому-нибудь старому и верному своему поклоннику: «Дорогой, я понимаю, что должна была позвонить раньше…» Может быть, не следовало бы так поступать. И как теперь самому скоротать вечер? Машинистка, девчонка, больше чем вдвое его моложе, наверно, глупая, как пробка, да еще помолвлена с каким-нибудь смешливым кретином! Он и не заметил, носит ли она обручальное кольцо. В сущности, он вообще ничего о ней не знает. Но тут он вспомнил. В этом деле замешан Тим Кемп. Мысль о Кемпе была омрачена неприятной тенью, но сейчас он предпочел отмахнуться от этого: Кемп мог бы кое-что про нее рассказать. Он позвонил в Дискус.

Никто не ответил. Только без четверти шесть, а там все уже разбежались. Черт знает, что там делается.

8

В Дискусе шло очередное еженедельное заседание. Сэр Джордж окинул собравшихся растерянным взглядом. Он высказался, старательно выбрав соответствующий момент, соответствующим тоном и надеялся, что это будет подобно взрыву бомбы, а вместо этого почувствовал себя освистанным и оплеванным. Видно, им это было безразлично — всем, кроме Джоан Дрейтон, а она узнала эту новость от него гораздо раньше и теперь выражала сочувствие только из верности ему. Спенсер и Хьюго Хейвуд заговорили о чем-то явно постороннем. Кемп, который, видимо, был под мухой, ухмылялся. Никола Пемброук любовалась ниткой крупного жемчуга, вечно красовавшейся у нее на шее. Нейл Джонсон что-то черкал в записной книжке.

— Ну-с, может быть, вы соблаговолите меня выслушать? — Сэр Джордж постучал по столу. Все притихли и молча воззрились на него. — Кажется, вы не слышали, что я сказал. А ведь речь идет не о каком-нибудь пустом слухе. Сведения получены непосредственно из министерства. — Он оглядел всех и поднял палец. — Итак, в парламенте будет сделан запрос. — Теперь уже никто не переговаривался, не любовался жемчугами, не черкал в записной книжке, только Кемп, видимо спьяну, все так же ухмылялся. — Разумеется, это неизбежно должно было случиться. Я и не говорю, что это полная неожиданность. Но факт налицо — предстоит запрос в парламенте.

Джун Уолсингем, которая все время листала блокнот, хотела что-то сказать. И вид у нее, как всегда, был такой, словно она собирается внести самое что ни на есть неуместное предложение: устроить соревнование, кто больше выпьет джина с лимонадом, а потом сыграть партию в покер с раздеванием или еще что-нибудь в том же духе.

— Ну и что же, сэр Джордж! — воскликнула она весело. — Это будет для нас отличной рекламой. Что вы поручаете мне?

— Попросите своих друзей с Флит-стрит пощадить нас, мисс Уолсингем. — Сэр Джордж покачал головой. — Когда побудете с мое на государственной службе, поймете, что запросы в парламенте обычно имеют целью дискредитировать учреждение. Вам, Нейл, это отлично известно, — обратился он к единственному из присутствующих, кроме него самого, кто занимал ответственный государственный пост.

Но сэру Джорджу следовало бы помнить, что Нейл Джонсон стал теперь ответственным авантюристом, постоянным бунтовщиком.

— Я не против запросов, — сказал он мрачно, — я против идиотских возражений снизу. Когда это ожидается, господин председатель?

— Еще не решено. Но в самом ближайшем времени. Не знаю, коснется ли это также и Комси…

— Коснется, — ввернул Тим Кемп все с той же ухмылкой.

— Я не стану спрашивать, откуда у вас эти сведения, Кемп, — сказал сэр Джордж. — Но мне хотелось бы думать, что именно мысль о Комси приводит вас в такое… м-м… веселое настроение.

— Само собой. У них сейчас заседание. Может, в эту самую минуту. Стратеррик не хотел заседать, но Дадли Чепмен и Джин Марлоу его заставили. Да, сэр Джордж, от этого мне весело. И верьте слову, скоро будет еще веселей.

Джун Уолсингем бросила на него взгляд через всю комнату.

— А вам это откуда известно?

— Он знает, что говорит, Джун, не беспокойтесь, — сказала Никола Пемброук со смешком.

Сэр Джордж нахмурился, и она замолчала.

— Я не сомневаюсь, что, если запрос в парламенте будет сделан достаточно широко, мы сумеем выгоднее подать себя, чем Комси. Но этого мало. Вот здесь у меня полный список всех ваших предложений, и должен сказать, что на меня они не произвели особого впечатления и на министерство едва ли произведут. Все это слабо, крайне слабо.

— Я сделал все от меня зависящее, чтобы найти что-нибудь острое, — сказал Хьюго Хейвуд, — но наш театр в полном упадке.

Еще несколько голосов стали сетовать на упадок…

— Дошел до меня один слух, — продолжал Хейвуд, широко раскрыв глаза и тут же закатывая их, — но мне хотелось бы хорошенько его проверить. Господин генеральный секретарь, здесь об этом говорить пока еще рано. — Он сощурился и стал похож на пожилого актера в роли южноамериканского заговорщика.

После того как все остальные жертвы упадка выступили с оправданиями, которые сэр Джордж выслушал, все больше впадая в мрачность, Джун Уолсингем, умело пользуясь своей внешностью и голосом, овладела вниманием собравшихся.

— Если хотите знать мое мнение, — начала она, — так я вот что скажу. Мы за этот запрос беремся не с того конца. Вы не даете мне в руки ничего, за что можно было бы ухватиться. Все это жалкий материал, он не тянет на самую плохонькую статейку. Необходимо все внимание сосредоточить на какой-нибудь большой постановке, вокруг которой пресса поднимет шум как раз тогда, когда запрос будет сделан. Конечно, я не состою на государственной службе, сэр Джордж, но зато смыслю кое-что в парламентских делах и знаю, что, если про нас заговорят газеты, когда запрос будет сделан, представитель министерства сумеет выставить дураком этого члена парламента, кто бы он там ни был. А нас — выставить в самом лучшем свете. Дайте мне в руки какой-нибудь смелый и выигрышный материал, а уж об остальном я позабочусь.

— Да, мисс Уолсингем, — сказал сэр Джордж, задумчиво глядя на нее, — в этом я не сомневаюсь. И должен добавить, у вас очень правильный подход к делу. Но очевидно, нам надо нанести решительный удар. Кое-кто из вас, вероятно, считает, что я вообще слишком осторожничаю. Не скрою, до сих пор я полагал, что мы должны действовать не спеша и не швыряя деньгами, как это делают в Комси. Но теперь я готов поддержать всякое начинание, в котором, как выразилась мисс Уолсингем, есть что-либо смелое и выигрышное. Я считаю — и, думаю, такова же точка зрения министерства, — что запрос в парламенте, возможно, откроет кампанию с целью доказать, что либо Дискус, либо Комси — излишне. Тогда одно из этих учреждений должно быть ликвидировано.

— Или оба, — сказал Тим Кемп, по-прежнему ухмыляясь.

— Вы что-нибудь слышали об этом, а, Кемп?

— Да, какие-то обрывки. Разговор за рюмкой виски. «Моя агентура доносит» — самая обычная формулировка. Может быть, все это пустое. Может, мне это просто приснилось, но Нейл тоже слышал.

— Верно, Тим. Видите ли, сэр Джордж, премьер мог бы действовать через голову и министра, и лорда-президента. Слишком многие могли бы обратить его выпад против него же. А если и Дискус, и Комси станут посмешищем, он может просто распустить и тех, и других, а потом начать все сначала — скажем, создать какое-нибудь симпатичное Министерство культуры на континентальный манер. Но учтите, это все пока только догадки.

— Тогда не о чем и разговаривать, — резко сказал сэр Джордж. Невыносимо было убедиться, что эти люди осведомленнее его. — Сейчас важнее всего найти что-нибудь грандиозное в театральной сфере. Как заставить газеты заговорить о себе? Ну?

После неловкого, сильно затянувшегося молчания Тим Кемп начал мягко:

— Конечно, господин председатель, я ничего не могу обещать. Но мне кажется, что переоборудование большого особняка в дом, где могли бы жить и работать художники, заслуживает внимания прессы…

— Покупаю! — воскликнула мисс Уолсингем.

— Само собой. Завтра же утром я повидаю леди Бодли-Кобем в ее беркширском доме…

Несколько голосов громко перебили его. Они уже пробовали. С ней невозможно иметь дело. То, что она задумала, просто-напросто скверная шутка. Сэр Джордж заглушил эти возгласы.

— Нет, нет, Кемп, там ничего не выйдет, уверяю вас. Напрасная трата времени.

— Разве? Зачем же в таком случае меня туда посылают, господин директор?

Тим произнес это гораздо резче обычного.

Сэр Джордж холодно взглянул на него.

— Может быть, для того, чтобы вы могли оценить некоторые трудности, которые приходится преодолевать Дискусу, Кемп. Мне кажется, вам стоит потратить на это день.

— Не спорю. Но поскольку завтра утром я еду в Беркшир и уже не попаду сюда, — а я слышал, что сэр Майкл Стратеррик сам намерен приехать к ней завтра же днем, — я просил бы кое-каких разъяснений. — Он улыбнулся сэру Джорджу, который все еще сохранял неприступный вид. — Во-первых, устраивает вас размах и широта этого дела или нет? И если да, то, во-вторых, готовы вы поддерживать его до победного конца или нет?

— В отличие от вас, Кемп, я прекрасно представляю себе все трудности, так что тут и говорить нечего.

— Что же еще вы можете предложить для обсуждения, господин председатель?

— Право, Кемп…

— При всем моем к вам уважении, господин председатель, — сказал Кемп твердо, — я, поскольку вы поручили мне вести переговоры с этой женщиной, вправе требовать ответа на эти два вопроса.

— Я совершенно с ним согласна! — воскликнула мисс Уолсингем. — На мой взгляд…

— Вы уже высказали свой взгляд, мисс Уолсингем. И я уже в принципе его одобрил. — Сэр Джордж теперь вещал словно откуда-то с высоты. — Если мистер Кемп найдет способ как-то разумно использовать предложение этой женщины, — в чем я сомневаюсь, ибо сомневаюсь, что она в своем уме, — я готов на многое и поддержу всякое начинание, имеющее практическую ценность, всем авторитетом Дискуса. Ну, кажется, на сегодня все. Благодарю вас.

И сэр Джордж удалился — не буквально, а скорее морально, символически, так как совещание проходило у него в кабинете и его письменный стол был всего в нескольких шагах, но все же он удалился, незримо поднявшись на ступень выше.

— Нейл, попрошу выдать мне пять фунтов, — сказал Тим Кемп, когда они вышли за дверь. — В счет завтрашних расходов.

— Вы получите ровно один фунт двенадцать шиллингов и девять пенсов. Не забывайте, что я уже сам однажды ездил к этой Бодли-Кобем.

— Готов голову прозакладывать, что сэр Майкл Стратеррик завтра прихватит с собой побольше фунта двенадцати шиллингов и девяти пенсов. Любопытно, что сейчас творится в Комси.

В этот самый миг сэр Майкл председательствовал на совещании и, более того, взирал на своих подчиненных с немилостивым высокомерием, словно перед ним были остатки трусливого клана, только что побросавшие свои палаши.

— Господи, никогда не видел таких паникеров, с позволения сказать. Может быть, слово не совсем то, но вы меня понимаете.

Он покосился на Шерли Эссекс, сидевшую у стола, слева от него. Она держала на колене, без сомнения, восхитительном, хотя пока он мог это лишь предполагать, блокнот для стенографирования, то и дело поглядывая на него с испугом. Но какое это имело значение? Сегодня на ней была бледно-голубая блузка и темно-синяя юбка — скромно, но неотразимо. Она здесь, рядом, пока мисс Тилни трудится не щадя живота на ниве Бедфордского университета во имя творческой стипендии, и останется здесь, когда он распустит совещание, а завтра он возьмет ее с собой в Беркшир к этой леди, как бишь ее… Ради нее сэр Майкл напустил на себя надменное презрение, но чувствовал, как под этой непроницаемой маской дух его взыграл и возликовал. Окинув взглядом своих коллег, Дадли Чепмен снова выступил от их имени. Лицо у него было самое что ни на есть подходящее для здравомыслящего оратора — мясистое и плотное.

— Не стану утверждать вопреки истине, что мне это улыбается, директор. И Саммерс из канцелярии председателя палаты лордов… — вы его, кажется, знаете, сэр…

— Да, конечно, Дадли, я знаю этого идиота.

— Пусть так, но он понимает, что такое запрос в парламенте.

Ропот одобрения пробежал вокруг стола. Все понимали, что такое запрос в парламенте.

— А вы сами когда-нибудь бывали там, слышали вы эту сверхобразцовую болтовню? — Сэр Майкл презрительно фыркнул и повернулся к Шерли, просто ради удовольствия взглянуть прямо на нее. — Этого не стенографируйте, мисс Эссекс. Допустим, вы просто не расслышали. — Он надеялся, что она ответит на его улыбку, но она была серьезна. К сожалению, она всерьез считала это совещание сугубо важным событием и робела.

— Все дело в том, — продолжал Чепмен, — что за этим кроется. Может быть, они хотят от кого-то избавиться? Если так, кого ликвидируют, нас или Дискус? Я уверен, что в финансовом отношении у них дело обстоит благополучней, чем у нас. Вам известно, директор, что я указывал…

— А я, Дадли, тоже указывал, и не один, а десятки раз, что у нас иные финансовые источники. Когда Джордж Дрейк бесстрашно отдает распоряжение приобрести сотню промокашек, он тратит государственные средства. А мы добрую половину субсидий получаем помимо казначейства. Благодаря мне, — продолжал он, намеренно хвастливо, чтобы все подумали, будто он вовсе не хвастает, хотя на деле он именно хотел прихвастнуть, — моей редкой способности убеждать людей, не говоря о том, что я выдержал два кошмарных обеда и два скучнейших вечера в моей жизни, мы получили щедрые пожертвования от двух крупных фондов. — Он оглядел собравшихся. — Дадли, конечно, прекрасно это знает. Кому же знать, как не ему? Я подчеркиваю это специально для вас. Я стараюсь вселить в вас смелость, силу, веру и надежду. Что скажете?

— Боюсь, до сих пор это вам не удавалось, — сухо заметила Эдит Фробишер.

— Хорошо, допустим. Ну так я вам скажу, в чем наша беда. И никакие парламентские запросы тут ни при чем, я их и в грош не ставлю. Мы скучно живем, и что ни день — все скучнее. Мы зеваем над лужами теплого чая. А надо хлебнуть чего-нибудь покрепче и быть веселыми, как черти. Смелость! Блеск! Мы должны сейчас же, не сходя с места, придумать что-нибудь такое, от чего Джордж Дрейк и его покровители из Министерства просвещения подожмут хвосты. Заметьте, я говорю «мы», а не «вы». Я и себя признаю виноватым. И я тоже нагонял скуку. И меня поразил этот английский вирус, или не знаю, отчего там люди становятся нудными автоматами. Но если я в последнее время работал плохо, то вы, друзья мои, — еще хуже. Сегодня я все утро — помилуй меня Бог — просматривал дополненные доклады, которые по моей просьбе собрала, перепечатала и размножила мисс Бэри. Я словно плутал в липком тумане. Вы знаете, что ваши доклады нагоняют тоску, а пробовали вы читать чужие? Я хотел бы преподнести их в дар Дискусу. А теперь, дети мои, Бога ради, забудьте об этом несчастном парламентском запросе, о нем, на мой взгляд, и говорить не стоит, и придумайте для Комси что-нибудь смелое, веселое, блестящее и красивое. И не воображайте, что я буду сидеть сложа руки. Для начала я завтра же побываю у этой сумасшедшей, набитой деньгами старухи, которая уже отказала Дискусу. Признаться, год назад я и близко к ней не подошел бы. Но теперь я чувствую, что нам никак нельзя упустить даже эту сомнительную возможность. И вы все должны это чувствовать. Будьте отчаянными, но веселыми, как кельты. Нет, Дадли, нет, Джеф, хватит, совещание окончено. Заключительное слово я люблю оставлять за собой, и вы его уже выслушали.

Он встал, отошел и отвернулся, пока они гуськом выходили из кабинета. Потом подошел к шкафчику, налил полстакана виски, разбавил его на треть водой, сделал добрый глоток, резко повернулся и посмотрел на Шерли. Он знал, что она еще здесь, так как заранее попросил ее задержаться после совещания.

— Ну, Шерли, как вы считаете, пронял я их?

— Не знаю, — сказала она медленно и едва слышно. — Но, честное слово, сэр Майкл, вы говорили просто замечательно. Поверьте, если бы со мной кто-нибудь так поговорил… — И она умолкла.

«Да, чертенок ты этакий! — страстно воскликнул он про себя. — Пора мне поговорить с тобой!» Такие жгучие искры порой вдруг вспыхивали во мраке его души: страсть, жившая в нем, стремилась на волю. Древние греки были правы: это возмездие, ужасный дар неумолимой Афродиты, мстящей за то, что ею так долго пренебрегали. (Он легко мог представить себе, как все женщины, с которыми он проводил вечера, хором молят богиню покарать его.) Конечно, стоит провести с этой девушкой самое большее час-другой в кровати или на кровати, и чары рассеются. Но пока что он в их власти, хоть в остальном и сохранил рассудок.

— Не хотите ли выпить, Шерли?

— А вы думаете, это можно?

— Иначе я не стал бы вам предлагать. Но вы, конечно, не обязаны пить, точно так же, как не обязаны отказываться. Здесь у нас полная свобода.

Он сказал это с такой горечью, что она удивленно вскинула на него глаза.

— Ну хорошо, — сказала она. — Я выпью стаканчик хереса. Благодарю вас, сэр Майкл.

Наливая ей херес, он мрачно раздумывал о своем затруднительном положении. Он еще не предлагал ей встретиться где-нибудь после работы — этот лед должен быть сломан завтра во время поездки в Беркшир, — но уже многое знал о ней. И все, что знал, было не в его пользу. Она оказалась беспредельно, непробиваемо добродетельной, словно не принадлежала к поколению, о котором так шумят газеты и телевидение. Она готова была в любую минуту уйти с работы, а значит, исчезнуть с его горизонта, как только какое-нибудь его слово или поступок покажется ей обидным. Она вовсе не глупа — она сообразительна и разгадает малейшее его посягательство, — но ее удивительное лицо не казалось по-настоящему умным. А работала она так, что в сравнении с ней мисс Тилни была настоящим чудом: всю душу выматывала своей медлительностью, своей тупостью. Жила она в каком-то ужасном квартале на северной окраине города среди целого леса телевизионных антенн; к тому ж она единственное дитя — вот ведь повезло! — у смешного, доброго старика отца, младшего кассира в какой-то фармакологической фирме, и неугомонной любящей мамаши, которая непостижимым образом зачала и произвела на свет — один Бог знает, как и почему, — это золотоволосое чудо, посланное ему в наказание Афродитой. И вот он, Майкл Стратеррик, который уверенно и быстро мог совершенно преобразить стольких холодных и верных жен, среди которых были и сливки общества, в покорных и страстных рабынь, теперь, очарованный, как восемнадцатилетний юноша, не знает, что делать и что сказать.

Он подал ей бокал с хересом и, только бы хоть как-нибудь коснуться ее, настоял, чтобы они чокнулись. Коснувшись на миг ее руки, он испытал чувство удовлетворения. И тут же он почти увидел и услышал, как хор женщин указывает на него пальцами и смеется, резко, грубо, обидно, как умеют смеяться женщины. И он знал, что это не просто фантазия. С того самого мгновения, как он увидел ее лицо, всплывшее из мифологии, нечеловеческая страсть всколыхнула в нем давно забытые глубины, глубины первобытного сомнения и древних предрассудков: он был зачарован и на грани безумия, потому что у стола, с блокнотом в руке, ему явилось воплощение того, что Юнг называл anima, духовным образом.

Наедине с ним она почти все время молчала, но теперь вдруг заговорила:

— Вы в самом деле берете меня завтра с собой? В таком случае мне нужно пойти в парикмахерскую уложить волосы.

— А так разве плохо?

— Да нет, просто их нужно уложить. Только в перерыв мне никак не успеть.

— Завтра вы свободны на все утро.

Это прозвучало как приказ.

— Ах, вы разрешаете? Но что скажет мисс Бэри?

— Я сам поговорю с ней. Скажу, что вы позвонили и сослались на нездоровье. Предоставьте это мне.

— Но ведь она знает, что завтра я еду с вами.

— Разве? В таком случае я скажу ей, что поеду один. Так, право, будет лучше.

— Но тогда в четверг она спросит, что со мной было. Она всюду сует свой нос, эта мисс Бэри.

— Ну, скажете ей что-нибудь — придумайте что хотите. — Он говорил с раздражением, ему не по душе были эти ничтожные ведомственные интриги. — Хотите еще хереса?

— Нет, нет, большое спасибо.

Беря у нее стаканчик, он накрыл ладонью ее руку. Это прикосновение, каким мимолетным оно ни было, раздуло тлевшие в нем чувства. Он стоял над ней неподвижно, хотя весь пылал. Как ни плотен ее кокон старомодной благопристойности, она женщина и должна понимать, что он чувствует. Он ничего не сказал и стоял затаив дыхание, чтобы не спугнуть то, что должно было свершиться.

Она подняла голову и взглянула на него. Этот взгляд пришел из глубины тысячелетий.

— Ну хорошо. Но только раз. Смотрите же — только один.

— Что один? — Это до такой степени противоречило его жизненному опыту, что он действительно не понял, о чем она говорит.

— Вы ведь хотите меня поцеловать? — Она отнеслась к этому сугубо по-деловому. — Ну, хорошо, только не больше одного раза. И пожалуйста, без глупостей, по-хорошему.

Сердце у него бешено колотилось, и он, чувствуя себя от этого глупо, поцеловал ее прямо в губы, но как мог деликатнее. Потом огромным усилием воли заставил себя отойти от нее. Он допил виски и только тогда решился снова на нее посмотреть. Вполне можно было ожидать, при гаком деловом подходе, что теперь она листает блокнот или пудрит нос, но, к его удивлению, она сидела в той самой позе, в какой он ее оставил, и смотрела на него — глаза ее были широко раскрыты и блестели, а губы как будто слегка дрожали. Как же теперь быть? Он действительно не знал, что делать. Как будто много лет и близко не подходил к женщине.

— Ну что ж, сэр Майкл. — Тон ее нисколько не переменился. — Я воспользуюсь свободным временем и с утра уложу волосы. Но если на службе будут считать, что я дома, мы с вами не сможем встретиться здесь, правильно? Куда же мне приехать? На вокзал?

— Нет. Я закажу автомобиль. Кажется, дом этой старухи в нескольких милях от станции, так что лучше ехать на автомобиле. — Он был рад избавиться от дурацкого ощущения и теперь говорил кратко, начальственно. — Конечно, нам нельзя встретиться здесь или где-нибудь поблизости. Ждите меня на западной стороне Беркли-сквер в четверть третьего.

Она старательно повторила его слова.

— Да захватите блокнот.

Она кивнула.

— А как быть со стенограммой сегодняшнего совещания? Кажется, мне полагается ее расшифровать?

«Кое-что она схватывает довольно быстро, — подумал он. — Полчаса назад она не бросила бы ему это „кажется“».

— Не беспокойтесь. Текст моего выступления мне не понадобится, а больше почти ничего и не было сказано. Кроме болтовни о запросе в парламенте. — От него не укрылось ее удивление. — Ну ладно, Шерли, напечатайте что-нибудь в таком духе: «Сего числа, под председательством директора, состоялось совещание с участием таких-то и таких-то. После обмена мнениями относительно предполагаемого запроса в парламенте председатель обратился к собравшимся с просьбой одобрить его точку зрения, что Комси необходима более творческая и смелая линия». Записали?

— Нет, вы так быстро говорили.

— В таком случае повторяю. — Видя, что она записала, он продолжал: — После заседания временный секретарь директора, мисс Шерли Эссекс, попросила его поцеловать ее один раз по-хорошему. Он исполнил это желание, причем, к огромному ее облегчению, вел себя как истый джентльмен.

— Не понимаю, зачем вы смеетесь над собой.

— Итак, Шерли, пожалуйста, будьте на Беркли-сквер ровно в четверть третьего. До свидания. — Он подошел к своему столу и уселся в кресло. А когда он посмотрел на дверь, девушка все еще стояла на пороге, не сводя с него глаз. — Пока все, Шерли.

— Я понимаю. До свиданья.

Но вместо того чтобы уйти, она расплакалась.

Он вскочил.

— Да что с вами?

Но когда он дошел до двери, она уже быстро бежала по коридору. Выпив опять виски, он почувствовал, что не вынесет еще одного вечера в этой мышеловке, и позвонил Кларисе. Никто не ответил. Тогда он дозвонился Мэвис, которая осыпала его упреками и сказала, что все равно уже приглашена к обеду. Андреа была дома и начала прямо с того, что жаждет его видеть, но тут он почувствовал, что не хочет видеть ее, и понес какую-то околесицу, мол, говорят, будто ей предложили сделать эскизы декораций и костюмов для новой пьесы в театре Олд Вик. Потом, одурев окончательно, он взял телефонную книгу и долго водил пальцем вверх-вниз по четырем столбцам с фамилией Эссекс, а когда глаза у него начали уже слезиться от мелкого шрифта, нашел наконец: Джевон М. Эссекс, Уинстон-авеню, 5. После этого он сказал себе, что надо поехать в клуб, покуда он окончательно не свихнулся.

В клубе его немедленно обступили четверо людей, от которых он бегал уже не одну неделю.

9

Ровно в четверть третьего сэр Майкл увидел Шерли, ждавшую его на Беркли-сквер. На ней был костюм — кажется, синевато-зеленый — и нарядная коричневая шляпка, отчего она показалась ему не только очаровательной, но и, к его удивлению, очень элегантной. В неярком апрельском солнце площадь казалась нарисованной акварелью. То был один из тех необычайных дней, когда Мейфэр как бы переносится из Лондона в таинственную иноземную столицу, может быть, в какой-нибудь Руритании, только побогаче. Сэр Майкл, который позавтракал очень легко, но побаловал себя бутылкой превосходного «трамине», почувствовал вдруг, как настроение у него поднимается, как его захлестывает редчайший прилив радости под воздействием какой-то иной Луны, отнюдь не той, в которую нацеливают ракеты; он быстро открыл дверцу изнутри и буквально втащил девушку в машину, словно она и в самом деле, как это казалось, была чудесной добычей.

Автомобиль был с откидным верхом, вполне просторный и удобный, но шофер оказался не из тех, кто открывает дверцы и угодливо поправляет ковры. Это был угрюмый длинноволосый юнец, сильно смахивавший на эстрадного певца, и хотя он соблаговолил выслушать объяснения сэра Майкла, как добраться до дома леди Бодли-Кобем, неподалеку от Хенли-Уоллингфорда, но ясно дал понять, что ему эта поездка ни к чему. Как выяснилось, он все время, днем и ночью, развозил, как он выразился, «звезд театра, кино и телевизора» по студиям и ночным клубам и, видимо, считал поездку в Беркшир путешествием в самые темные трущобы. За какие-нибудь три минуты они с сэром Майклом решительно невзлюбили друг друга.

— Какая вы сегодня нарядная, Шерли, — сказал сэр Майкл, когда она уселась с ним рядом. — Не знаю, какое впечатление вы произведете на Бодли-Кобем, но я лично совершенно очарован. — Он убедился, что стекло, отделявшее их от шофера, поднято до самого верху, и продолжал: — Между прочим, вы разбираетесь в картах автомобильных дорог?

— Боюсь, что тут от меня будет мало толку, сэр Майкл, но я постараюсь.

— Скоро нам придется заняться этим, дорогая. Помяните мое слово, не пройдет и часа, как мы заблудимся, если не будем справляться по карте. Этот шофер сущий кретин. Вот увидите, стоит нам выехать из Лондона, как он поведет себя так, словно мы блуждаем у границ Монголии. Но вполне возможно, нас ждут приключения — если только вы любите приключения.

— Как приятно ехать в таком большом автомобиле.

— Да, недурно! А блокнот вы захватили?

— Вот он!

Она подняла блокнот маленькой ручкой, затянутой в коричневую перчатку, и он накрыл ее своей рукой, на которой перчатки не было, а она уронила блокнот на колени, сдернула перчатку и руки не отняла. От этого он словно разделился на две враждебные половины — с одной стороны, он чувствовал себя ослом, держась с ней за руки, а с другой — буквально таял от наслаждения. Автомобиль тем временем остановился, снова тронулся и потащился по какой-то западной окраине. Сэр Майкл сказал:

— А вам когда-нибудь приходило в голову, Шерли, что, перестав верить в ад, мы, в сущности, стремимся поскорей сделать адом землю? Уличное движение, шум, эти мерзкие заводы, идиотские объявления, бессмысленные лица, вся эта проклятая суматоха и хаос — если это не ад, то что это такое? Или вы со мной не согласны?

Ну конечно, не согласна. И не потому, решил он, что она бесчувственна и глупа, а потому, что их разделяют целых двадцать пять лет и она выросла среди всего того, что вселяет в него ужас. Рука, которую он держал — она теперь стала влажной, и он выпустил ее, сделав вид, будто хочет закурить сигарету, — была из другого века, нынешнего века. И вдруг он с тоской почувствовал, что, если, отбросив всякое притворство, он откровенно выскажет ей все, что, думает о ее необычайной красоте, ограбив, ради ее восхваления, мифологию и поэзию, она просто-напросто не поймет этого и будет смотреть на него, как на помешанного. Но все же, каков бы ни был этот век, она женщина, и под ее плоскими разговорчиками и милыми пошлостями, возможно, скрываются неподвластные времени тонкие ощущения и чувства. Может быть, стоит рискнуть?

Полил дождь, и мир за стеклами, дробясь, расплывался и тускнел. Он почувствовал, как она ближе придвинулась к нему, и был уверен, что она сделала это невольно. И так как он теперь молчал, она с чисто женским усердием принялась болтать. Заговорив о людях вроде их шофера, она сообщила ему, что «мальчики», как она выразилась, молодые люди ее поколения, вовсе не привлекают ее, хотя многие за ней ухаживали, особенно на танцевальных вечерах в «Бассейне», куда она больше не ходит. Они все слишком молодые, желторотые и пустоголовые, хотя один «мальчик» был очень «милый», такой «обходительный» и вместе с тем «артистичный» и прямо влюблен в свой киноаппарат; но он уехал к тетке в Бурнемут. Все это и еще многое он выслушал как бы в полусне: от недавнего приподнятого настроения и следа не осталось. Постепенно смеркалось; дождь усиливался; машина остановилась на пустыре, шофер не знал, куда ехать.

Последующие три четверти часа были полны раздражения, отчаяния, проклятий всем картам и дорогам, которые превратились в проселки, улочки и тупики. Шофер был хмур и молчалив, он жаждал только одного — приказа повернуть назад; Шерли не падала духом и готова была оказать ему любую моральную, но отнюдь не практическую поддержку; а сэр Майкл, в котором даже вожделение угасло из-за путаницы, дождя и бесполезной траты времени, начал про себя проклинать всю эту поездку, которая теперь казалась дурацкой и нисколько не походила на задуманный им удалой рейд Комси. Даже если он в конце концов найдет эту Бодли-Кобем, у него все равно уже не осталось и капли терпения.

Был уже пятый час, когда они свернули на дорогу, по которой, видимо, никто не ездил вот уже много лет, и, прыгая на ухабах, со стуком двинулись к чудовищному особняку, построенному около 1875 года, по всей видимости, архитектором, который по вечерам запоем пил коньяк и зачитывался Вальтером Скоттом. Если леди Бодли-Кобем действительно жила здесь, то, глядя на ее особняк, этому трудно было поверить. Но несомненно, это был тот самый дом, который они искали. Сэр Майкл помог Шерли выйти и велел ей поскорей бежать к огромному подъезду, где можно укрыться от дождя, потом повернулся к шоферу, который сидел неподвижно, и велел ему подождать, присовокупив, что ждать можно в доме, за стаканом чая.

— Как, в этом доме? — сказал шофер ехидно. — Да если хотите знать мое мнение, тут одни покойнички. Дураки мы, что сюда забрались!

— Ну, как вам угодно, можете торчать здесь, — сказал сэр Майкл резко.

Когда он подошел к Шерли, она изо всех сил тянула огромную ручку звонка. Откуда-то изнутри донеслось резкое звяканье. И больше ни звука. Она посмотрела на него с неуверенной улыбкой, и ему захотелось погладить ее по щеке, холодной, влажной и такой прелестной. Он яростно дернул ручку, и звон не смолкал до тех пор, пока дверь не распахнулась.

— Вам чего? — Голос человека, открывшего дверь, был не менее подозрителен, чем его взгляд. На нем была белая, вся перепачканная домашняя куртка, мешковатые фланелевые штаны и огромные домашние туфли. — Здесь ничего не требуется.

— Я сэр Майкл Стратеррик. — Он произнес это громко, с расстановкой. — Леди Бодли-Кобем ждет меня.

На мужчину это не произвело ни малейшего впечатления.

— Никого пускать не велено. — Он потряс головой и выпятил нижнюю губу. — Никого. Не велено, и все тут!

Это был один из тех жалких изгнанников, чье иностранное происхождение видно сразу, но невозможно понять, откуда они родом, хоть и ясно, что они из крестьян: под таких работает клоун Чико Маркс.

— Слушайте, я специально приехал из Лондона повидаться с леди Бодли-Кобем и вовсе не намерен стоять здесь и препираться с вами. Либо проводите меня к ней, либо скажите, где ее найти. Ну, живее.

Слуга недоверчиво покачал головой и, что-то проворчав, впустил их и повел по коридору, чуть не до самого потолка заваленному ящиками, в каких обычно перевозят мебель. Он повернул налево и указал на дверь.

— Как доложить?

Сэр Майкл бросил на него уничтожающий взгляд и протянул визитную карточку. Войдя, он не затворил за собой дверь, и они услышали чей-то смех, доносившийся, однако, издалека, словно комната была бесконечно огромна.

— Все это как-то странно, не правда ли, сэр Майкл? — Шерли смотрела на него, широко раскрыв глаза. — Как хорошо, что я не одна. Просто не верится, что здесь кто-то живет, право.

Мне следовало это предвидеть, — пробормотал он. — Эта мегера, наверно, какая-нибудь противная чудачка. Десять против одного, что ничего у нас не выйдет, Шерли. Что ж, сам виноват. Надо было сперва напустить на нее кого-нибудь другого. Как глупо.

— Но вы не поручаете другим то, что вам самому не по силам, сэр Майкл, — сказала она гордо. — Так поступают только настоящие Руководители.

На миг ему показалось, что она смеется — а он был бы рад этому, даже если бы она смеялась над ним, — но ее сияющий взгляд убедил его, что она говорит от всей своей души, такой верной и преданной. Боже мой, что он делает, куда идет?

Иностранец, родом неизвестно откуда, вернулся, ухмыляясь, и указал им дорогу. Это оказалось далеко не лишним, потому что с первого взгляда комнату, высокую и огромную, можно было принять за мебельный склад. Кушетки и диваны, столы и столики, кресла и стулья, стенные часы, шкафы, картины, мраморные бюсты, бронзовые лошади были свалены вперемешку, образуя какие-то фантастические и шаткие стены, меж которыми сэр Майкл и Шерли пробирались, словно по мебельному туннелю. Указав дорогу, слуга мгновенно исчез, предоставив их самим себе. Они очутились на большой поляне посреди зарослей ореха и красного дерева. Здесь в кресле, как на троне, восседала величественная старуха с волосами, выкрашенными в ярко-рыжий цвет, и густо, как у клоуна, нарумяненным лицом. А рядом с непринужденной улыбочкой примостился Тим Кемп. Он попыхивал трубкой, она курила сигару. У обоих в руках были бокалы, а между ними стояло несколько бутылок джина различных сортов, который они, видимо, усердно дегустировали.

— А, Стратеррик, привет! — сказал Кемп. — Как, и вы здесь, мисс Эссекс! Вот приятная неожиданность!

Видимо, они пьют уже не час и не два, решил сэр Майкл. Ему и прежде приходилось видеть Кемпа таким самоуверенным и вознесшимся до небес.

— К чертовой бабушке этакую неожиданность! — заорала старуха, ткнув сигарой в сторону Шерли и метнув в нее яростный взгляд. — Сколько раз говорила, чтоб сюда не смели водить девчонок!

— Мне вы этого не говорили, — с твердостью возразил сэр Майкл. — А мисс Эссекс — мой секретарь.

— Знаю я, кто она такая… — начала было леди Бодли-Кобем.

Но Кемп остановил ее.

— Нет, Аннабела. На этот раз вы ошибаетесь. Вы всегда правы, но не сейчас.

— А вы почем знаете, Тим?

— Эта девочка мой друг, Аннабела.

— Да я ее и разглядеть толком не могу. Впрочем, это и ни к чему. Зато я вижу этого сэра Майкла или как там его. Высокий, темный, недурен собой и, наверно, мошенник. В Канне такими пруд пруди. Налейте ему, Тим.

— Благодарю вас, — сказал сэр Майкл. — Я бы не отказался от глотка виски.

— Здесь этот фокус не пройдет! — прикрикнула на него старуха. — Не держу виски. Здесь пьют только джин. Поэтому-то мы с Тимом сразу снюхались. Милейший человек. Я его сразу раскусила. Милейший.

— Да, он милый, — неожиданно сказала Шерли Эссекс.

— А ты помалкивай. Я уж думала, ты давно провалилась сквозь землю…

— Аннабела, Аннабела! — Тим произнес это почти строго. — Я сейчас уведу мисс Эссекс отсюда…

— Это еще зачем?

— Постараюсь раздобыть для нее чашку чая. А вы с сэром Майклом пока поговорите…

— Ничего он из меня не вытянет, Тим. Знаю я этих молодчиков. Повидала их на своем веку. Конечно, среди них все больше иностранцы — целуют ручки, обхаживают с полным знанием дела. Но меня им ни разу не удалось обойти. Ладно, Тим, ступайте, но только не долго. И постарайтесь втолковать этой девчонке — они все такие мерзкие твари, — что я здесь не живу. Просто у меня тут временное жилье — только временное, пока не решу, что делать с домом в Дербишире. Да прихватите с собой бутылочку, Тим. И мне заодно подайте. Какого теперь выпьем?

— Плимутского, — сказал Тим, потянувшись за бутылкой. — От него веет свежестью приморского утра. Помните, какое оно, приморское утро, Аннабела?

— Нет.

— И я не помню, — сказал Тим, наполняя бокалы.

Леди Бодли-Кобем фыркнула и посмотрела на сэра Майкла.

— Понятно теперь? Милейший человечек, все ему трын-трава. Не вам чета, вы все здесь дрожите, потеете до канючите без конца…

— Ко мне это не относится, — сказал сэр Майкл дерзко. — Я выпью глоток джина, благодарю вас, Кемп. Джин не в моем вкусе, но все же это лучше, чем ничего.

— Хотите взять дерзостью, а? — Леди Бодли-Кобем пыхнула в него дымом. — Так знайте, я терпеть не могу сказливых англичан…

— Я шотландец.

— Это еще хуже. Вся штука в том, что у вас ребенка успевают избаловать и испортить вконец еще в колыбели. Вы прямо-таки лопаетесь от самомнения. Только бы рисоваться и ни черта не делать. Тщеславные негодяи. Женщине от вас никакого проку. Вместо вас можно держать в доме чучело жирафа.

Тим Кемп с бокалом в руке подошел к Шерли.

— Пойдемте со мной. — Он провел ее в другой конец огромной комнаты между шаткими стенами из книжных шкафов, штабелей книг, ящиков с бабочками, птицами, звериными головами, щитами, мечами и ружьями.

— Характерно для Англии, правда? Такое нагромождение старого хлама, повернуться негде.

Они вышли в пустой коридор с каменным полом и стенами, покрытыми сырыми пятнами, — сплошь запустение и тоска.

— Но тут не так плохо, как кажется, — сказал он ей, — так что не хмурьте свое прекрасное лицо. Прежде всего, вторая дверь налево — уборная, вам, конечно, первым делом надо туда, правда? Потом чашку чая. Пока вы там справитесь, я это дело устрою.

— Ах, мистер Кемп, спасибо вам! — воскликнула она. — Но куда мне идти потом? Этот дом приводит меня в ужас.

— Я буду ждать за углом возле кухни и найду удобное местечко, где мы сможем поговорить по душам. Вы ведь хотите поговорить по душам?

— Да, конечно, мистер Кемп. Как хорошо, что вы оказались здесь.

Рядом с уборной была ванная, но там не оказалось ни мыла, ни полотенца, похоже было, что ванной никто не пользуется, и Шерли постояла там немного, чтобы хоть внешне оправиться от смущения и растерянности. Потом она нашла мистера Кемпа — он курил трубку и потягивал джин возле открытой двери кухни, где было полно людей, которые все разом говорили и смеялись. Он отвел ее в унылую комнатку, где не было ничего, кроме стола и стульев. Но на столе стоял поднос с чайным прибором и такой огромный чайник, какого она еще в жизни не видывала.

— Наливайте без церемоний, — сказал он. — А я не хочу. Здесь, наверно, была комната экономки или что-нибудь в этом духе. Местечко не слишком веселое, но не можем же мы разговаривать в кухне. Их там всего четверо, но составилось целое общество. Кухарка, старая, выжившая из ума ирландка. Горничная из местных, малость придурковатая, но добрая и услужливая, в отличие от большинства умных. Антонио, лакей, вообще-то его зовут как-то по другому, но леди Бодли-Кобем так его называет. И ваш шофер.

— Наш шофер? Но ведь он такой мрачный и угрюмый.

— Да, конечно, — в машине. Но не здесь. Это сборище — его затея. Ну как, мисс Эссекс, теперь вам получше? Вас, кажется, зовут Шерли?

— Да. Мне гораздо, гораздо лучше, а все благодаря вам, мистер Кемп.

— Зовите меня Тим, Шерли.

— Хорошо, Тим. Эта ужасная старуха леди Бодли-Кобем напугала меня до смерти.

— Это в ее духе. К тому же сейчас она здорово клюкнула. Мы с ней уже давно пьем и болтаем, с самого утра.

— Оно и видно, Тим. Я чуть не умерла, когда услышала, что вы называете ее Аннабелой.

— Так ее зовут, а мы с ней теперь друзья. И с вами мы тоже друзья, не правда ли, Шерли? А теперь расскажите, как вы ладите с сэром Майклом.

— Ах, Тим! — И золотоволосая наяда взглянула на него поверх чашки. — Я люблю его. Тут ничего не поделаешь. Я старалась с собой справиться, но все равно люблю.

— Ничего удивительного, Шерли. Этого я и ожидал. Но вы ведь помните, что я вам о нем говорил?

— Конечно, все до единого слова. И я вам верю.

— Если вы для него просто новая игрушка…

— Я знаю, знаю. Это ужасно. Мне все время хочется, чтобы он коснулся меня…

— Ну а потом? Что будет с вами? И с ним? Вы должны спасти его от самого себя.

— Это я и говорю себе все время, Тим. Я все понимаю, все. Но это нелегко — ведь я люблю его. Я не такая, как те холодные, расчетливые девушки…

Она вся зарделась и стала похожа на возмущенную чайную розу.

Тим глотнул еще джина, а потом, не без труда, напустил на себя необычайно серьезный вид.

— Что ж, обсудим создавшееся положение. Он приехал сюда. И вас с собой привез — это неоспоримое доказательство, что он не в себе.

— Как?..

— Он влюблен, или, во всяком случае, вы вскружили ему голову. А здесь его ждет полный провал. Верьте моему слову.

— Я знаю.

— И вам будет очень-очень его жалко…

— Мне и сейчас уже его жалко…

— То ли еще будет вечером, когда он пригласит вас пообедать, а потом повезет в Комси или к себе на квартиру. Вам захочется уступить ему, и если вы это сделаете…

— Я знаю, знаю.

— А если не сделаете, если устоите, заявите ему, что вы не из таких, тогда он, усталый и раздосадованный, не выдержит нового разочарования, и может разыграться отвратительная сцена…

— Вы полагаете, я обо всем этом не думала?

— Не знаю, дорогая! Но вам остается только одно. Пригласите его к себе. Откажитесь от обеда в ресторане. Скажите, что обед или ужин приготовлен для вас дома. Одно из двух: или соглашайся, или прости-прощай. Недурное будет испытание его чувств. Так вот, Шерли, телефон слева на стене. Позвоните маме и предупредите ее. А потом, — добавил он сонным голосом, — позвоните в Дискус и попросите соединить вас с сэром Джорджем Дрейком.

— Может быть, сначала позвонить ему?

— Ни в коем случае. Прежде всего мама, Дрейк — после. Прежде всего жизнь, Дискус и Комси — после.

Глаза у него уже слипались. Когда ома, огорошив удивленную маму просьбами и наставлениями, вернулась сказать Тиму, что дозвонилась в Дискус, он уже крепко спал, и мгновение она не решалась разбудить его. Он казался не то гномом, не то ребенком со старческим лицом. Она осторожно потрясла его за плечо.

— Тим, сэр Джордж у телефона.

Он посмотрел на нее мутным взглядом.

— Господи, что такое, девочка?

— Вы же хотели с ним поговорить.

— О чем?

— Ах, оставьте глупости, Тим. Откуда мне знать о чем? Может быть, о леди Бодли-Кобем.

— Да, конечно. Благодарю вас. — Он встал. — Постойте-ка. А где это?..

Она довела его до телефона и решила далеко не уходить, на случай если ему понадобится помощь, но к тому же ее разбирало любопытство.

— Дрейк, — начал он. — Это Кемп… Ну конечно же, это крайне важно. Иначе разве стал бы я вам звонить?.. Кроме того, возможно, я задержусь на несколько дней… Почему? Да потому что завтра я еду с леди Бодли-Кобем в Дербишир… Ну что вы заладили — почему да почему, это же идиотизм… Я еду с леди Бодли-Кобем — кстати, это превосходная, умнейшая женщина, хотя и не без причуд, — осмотреть дом с усадьбой и, если помните, с небольшим озером, все это она согласна передать в распоряжение Объединенного центра искусств. — Голос Тима зазвучал словно с трибуны. — В этой усадьбе будут жить и творить талантливые молодые деятели всех видов искусств — романисты будут писать антироманы, драматурги — антидрамы, художники и скульпторы — создавать антикартины и антистатуи. Я убедил ее — а это было не так-то просто — взять на себя пятьдесят процентов затрат на перестройку и пятьдесят процентов текущих расходов за первые три года… Кстати, здесь Стратеррик, но он, думаю, напрасно старается… Это, конечно, не значит, что вы можете что-либо предпринять до моего доклада. А его вы получите в свое время, когда надо будет. Пока что советую вам собрать на совещание заведующих отделами… Нет, Дрейк, вы не глава Дискуса, в лучшем случае вы его ноги.

Он осторожно положил трубку, увидел Шерли и подмигнул ей.

— Мне кажется, пора вернуться к нашим друзьям. Но куда это я поставил рюмку? Ага, спасибо, милочка. Допью-ка, пожалуй, до дна. — Держась за ее руку и медленно, неуверенным шагом идя по коридору, он сказал доверительно: — Дрейку я говорить не стал, чтоб не волновать его, но я с нетерпением жду этой поездки в Дербишир. Мы поедем в самом большом и старом «роллс-ройсе», какой уцелел в Западной Европе. Я его видел. Повезет нас Антонио — вы его уже знаете, он, кажется, черногорец. Мы берем с собой сумасшедшую кухарку и придурковатую служанку вместе с большим запасом консервированного мяса, пирогов с дичью, всего прочего, а также изрядное количество джина. Дербиширский дом, я думаю, раз в пять больше этого, и в нем годами никто не живет. К счастью, я прихватил с собой несессер, предвидя что-нибудь в этом духе. Как я недавно сказал Дрейку, в отличие от него я не лишен интуиции. Что такое, дорогая?

— Слышите? Ой, кажется, они поссорились!

— Так я и думал. Помните же, вы предупреждены. Скоро вам придется мобилизовать весь ваш такт. Есть он у вас, Шерли?

— Не знаю, мне про это еще никто не говорил. Я сделаю все, что смогу, Тим, и большое спасибо за предупреждение.

— Откровенность за откровенность, мадам! — кричал сэр Майкл, когда они добрались до большой поляны. — На мой взгляд, вы дурно воспитанная, дрянная, сумасшедшая старая ведьма. Ваша выдумка так же смешна, как вы сами, и я с величайшим удовольствием заявляю вам, что Комси отказывается принимать в ней какое бы то ни было участие. Шерли, где вы пропадали?

— Я пила чай, а потом звонила по телефону.

— Это я ее попросил, Стратеррик, — сказал Тим. — Каюсь. Беру вину на себя. Выпейте.

— Нет уж. Мы едем. Шофер где-нибудь здесь, Шерли?

— Да, сейчас я его позову.

Она была рада случаю и поспешила уйти. Уходя, она слышала, как разоралась эта жуткая старуха. Какая ужасная неприятность вышла! Гордость сэра Майкла уязвлена. На обратном пути ей придется черпать откуда-то такт буквально ведрами.

10

Снаружи были темень и дождь, а в машине царил интимный уют, располагавший, казалось бы, к взаимной откровенности, но не менее двадцати минут сэр Майкл молчал. Шерли не пыталась нарушить это молчание, но, набравшись смелости, придвинулась поближе к нему, а когда машина накренилась, она и не подумала отстраниться, а, напротив, постаралась напомнить ему о своем присутствии. Но мысли мужчины были заняты другим, и ведомству прикосновений он не уделял никакого внимания.

— Я, конечно, чувствую себя глупо, — заявил наконец сэр Майкл, обращаясь не столько к самой Шерли, сколько к мисс Эссекс, как к представительнице мировой общественности, — так чувствовал бы себя на моем месте всякий тщеславный человек. А вы, должно быть, уже заметили, что я очень тщеславен. Я вовсе не думаю сейчас об этой мерзкой старой карге и ее неслыханной выдумке, которую ни один нормальный человек даже на минуту не примет всерьез.

— Но я слышала, как мистер Кемп говорил об этом по телефону с сэром Джорджем Дрейком и сказал, что едет завтра с леди Бодли-Кобем смотреть ее дом в Дербишире.

— Счастлив слышать это. — Он произнес эти слова так, словно и впрямь был счастлив. — Кемп, конечно, сейчас крепко заложил за воротник, но то ли еще будет, когда он вернется с докладом, — у бедняги Дрейка глаза на лоб полезут. Кстати, Шерли, мне не совсем понятно, откуда у вас такая закадычная дружба с этим ничтожеством Кемпом.

— Ах, ничего подобного… просто он хорошо ко мне относится и…

— И к тому же такой милый! — продолжал сэр Майкл, приходя в бешенство. — Знаю все наперед. Не забывайте, он работал у меня в Комси. Так вот сейчас я расскажу вам, что такое Тим Кемп.

— Я вас слушаю, — сказала Шерли, выждав немного.

— Спросите кого угодно, и вам всякий скажет, что я не бог весть как серьезно отношусь к себе и к своей деятельности в Комси, — начал сэр Майкл медленно. — По по сравнению с Кемпом я воистину второй Джордж Дрейк. А это, право, чертовски досадно. И не в том дело, что он просто безответствен. Он настоящий очаг анархии и всякой чертовщины в учреждении. Право же, он служит какой-то неведомой потусторонней силе, какому-то злобному божеству в женском обличье — видимо, именно поэтому вы, женщины, бессознательно всегда на его стороне. Вот кто настоящий подрывной элемент, а раз так, ему не место на государственной службе. Когда мне удалось наконец выдворить его из Комси, я заявил, что он вернется туда только через мой труп. Такие люди, как Джордж Дрейк или наш Дадли Чепмен, считают, что он просто тупой и ленивый пьянчуга, — и, без сомнения, это так и есть, — но они не понимают того, что я понимал всегда: по-своему он на редкость хитер и сообразителен. И от него жди всяких пакостей.

— Да что вы, он такой безобидный, уверяю вас!

— Вам так кажется? Не верьте этому, Шерли. Взять хотя бы эту идиотскую историю с Бодли-Кобем. Спорю на пять фунтов, что Джордж Дрейк нарочно напустил на нее Кемпа, после того как у других ничего не вышло, решил втравить его в историю, чтоб он не пакостил в Дискусе. А что вышло? Он устраивает сумасшедшую вакханалию. И непременно впутает Дрейка в какое-нибудь безумное дело. Да еще меня поставил в дурацкое положение. И какая наглость — налакался джину с этой старой ведьмой, а потом как ни в чем не бывало увел вас куда-то…

— Но он видел, что мне ужасно неловко и нужно… попудрить нос… и выпить чаю…

— Когда мы познакомились, — перебил ее сэр Майкл мрачно, — вы сказали, что он пригласил вас позавтракать и вы разговаривали обо мне…

— Да, разговаривали. Но он сказал только, что вы умный, но несчастный…

— Знаю, знаю. И это все?

— Больше я ничего не помню.

— Ничего? Ровным счетом? Вы уверены?

Он вдруг повернулся к ней, быстро протянул руку у нее за головой и, прижав ладонь к щеке девушке, обратил ее лицо к себе. Он поцеловал ее, и, как она ни старалась, но не сумела отстраниться, оставив этот поцелуй без ответа.

Он достал портсигар — очень изящный и, как видно, золотой, она не сомневалась, что это подарок какой-нибудь женщины, богатой, необычайно изощренной, порочной женщины, — но не открыл его.

— Ну хорошо. Где бы нам с вами пообедать? — спросил он каким-то хриплым, неестественным голосом.

Она почувствовала дрожь во всем теле. Вот он, решительный миг.

— Я обещала быть дома. Но мне ужасно не хочется расставаться с вами, особенно после такого трудного и неприятного дня. Отчего бы вам не пообедать у нас? Я предупредила маму, что вы, может быть, придете… Майкл.

— Спасибо, Шерли, — услышал он свой голос. — Дайте-ка мне подумать.

Думать нужно было быстро и серьезно. Он сразу понял, что сегодня она не согласится пообедать с ним, а так как он с самого начала рассчитывал на это, именно на это, ему грозил пустой и тоскливый вечер. Но еще неизвестно, что хуже — провести такой вечер или принять ее приглашение: какой-нибудь противный домик на окраине, персиковый компот, мама, папа и сама Шерли, преобразившаяся, и, быть может, навсегда, в обыкновенную машинистку, пришедшую домой с работы! Но, с другой стороны, может быть, это избавление, выход из ловушки: может быть, придет конец его смешной влюбленности, которая там, в присутствии мамы с папой, будет слишком уж нелепой. Конечно, час-другой он будет выглядеть дураком, зато потом легко отбросить все глупости. Бедное дитя, сама того не подозревая, она зовет его разрушить чары. Он снова повернулся к ней, взглянул на ее поднятое лицо, смутно видное в полумраке, и подумал о том, насколько крепки эти чары.

— Я сказала маме, что в любом случае вы отвезете меня домой, — проговорила она извиняющимся тоном, — и как же не предложить вам поужинать с нами. Они это называют ужином, но, право, это все равно что обед. А мама так вкусно готовит. Хотя вам, наверно, будет скучно и неинтересно.

— В клубе тоже не бог весть как весело по вечерам.

Она пропустила эти слова мимо ушей, занятая своими мыслями.

— Не думайте, я не так глупа, я не воображаю, что бываю сама собой дома, при родителях. Скорее уж на работе, хотя и там не вполне. По-моему, я нигде не бываю собой, кроме как в собственных мыслях. Так вы поужинаете с нами?

— Ну что ж, Шерли, если вам действительно этого хочется… Мне это не улыбается по многим причинам. — Не давая ей возразить, он поспешно продолжал: — Но ведь мне улыбалась поездка к этой ведьме Бодли-Кобем. Я уже признался вам, что я очень тщеславен и, пожалуй, слишком самоуверен, а в Комси мне приходится иметь дело с такими набитыми дураками, что я совсем раздулся от важности. Раньше, когда я стоял во главе института, мне приходилось иметь дело главным образом с художниками, и хотя они ужасны и могут свести с ума, зато в них нет этой непроходимой тупости, как в Дадли Чепмене, Джиме Марлоу, Хоукинсе, Тарлтоне и Берде — или как в Джордже Дрейке и его молодчиках, хотя они чуть получше моих. Я подозреваю, что в людях, которые норовят руководить искусством, есть некий природный идиотизм. Я прихожу от них в отчаяние и готов совершить какое угодно безрассудство. Ну, а тщеславие, самомнение, гордость, конечно, тут как тут. Но кстати, вы вовсе не обязаны выслушивать все эти излияния. Попробуйте думать о чем-нибудь другом. Наверно, вы так и делаете.

— Да, обычно, когда люди много говорят, я так и делаю. — Вид у нее был задумчивый и торжественный. — Но вы другое дело. Вас мне приятно слушать, хоть я и не все понимаю.

Это наивное признание породило в нем столько противоречивых чувств, что он растерялся и не знал, что сказать. Но тут же он понял, что ему необходимо выпить.

— Ваш отец пьет виски?

— Боюсь, что нет. Только пиво да иногда сидр. У мамы есть херес — для торжественных случаев, — но не такой, как вы любите.

— Я велю шоферу остановиться возле бара. Зайдете со мной?

— Нет, лучше я подожду в машине, если вы не очень долго.

— Всего минутку. Я люблю выпить, но не в английском баре средней руки — этом раю для идиотов.

Через десять минут он уже снова сидел рядом с ней, держа в руках четвертинку шотландского виски, и свинчивал с горлышка металлический стаканчик.

— Хотите глотнуть?

— Нет, спасибо. Мама сразу почувствует запах, рассердится и будет проклинать вас. Конечно, потом, когда вы уйдете. Но вот что интересно — если бы не нужно было ехать домой, я бы выпила, а ведь раньше мне никогда не хотелось.

— Пожалуй, вам это пошло бы. — Он обронил эту фразу небрежно, быстро наполняя и осушая стаканчик. Голова у него была крепкая, он мог много выпить, куда больше многих мужчин, и владеть собой; однако подобно многим людям, умеющим пить, но живым и темпераментным, он возбуждался от первого же глотка. Все вокруг него вдруг переменилось, иной казалась теперь и роль, которую ему предстояло сыграть. Машина снова двигалась, свет фонарей и неоновых вывесок все чаще хлестал по мокрым стеклам, и все окружающее казалось теперь возвышеннее, драматичнее. — А этот тип знает, куда ехать?

— Я объяснила ему, пока вас не было. А потом вдруг мне пришла мысль… — Она заколебалась.

— Жалеете, что пригласили меня к ужину?

— Что вы, конечно нет. Но все же по многим причинам мне не следовало делать это. А вдруг всем от этого будет только хуже? И я не знала тогда, зачем приглашаю вас, но все равно, мне ужасно хотелось, чтоб вы пришли. Глупо, правда?

— Конечно, это не очень разумно. — Он в пятый раз осушил стаканчик и теперь завинчивал его на место. — Но разумное составляет лишь ничтожную долю нашего существа, это нечто возникшее недавно и далеко не самое приятное. Милая. — И, обняв ее, он привлек Шерли к себе и склонился над ней. Но тут она превратилась в самую обыкновенную женщину, каких у него было много: волосы, нежная кожа, дрожащие губы — и только; он желал ее лишь плотью; воображение, в котором пылала безрассудная страсть, никак не участвовало в этом мальчишеском флирте, ожидая совсем иного мгновения, когда ее красота — которая вовсе не принадлежит ей, ведь это просто случайный дар — предстанет перед ним обнаженной и торжествующей, но, увы, тогда он овладеет ею, и все будет кончено, предано забвению. Теперь он был рад, что принял ее дурацкое приглашение. Воображение завело его в ловушку; нелепая действительность, быть может, скоро выпустит его на свободу. А пока что он выпустил девушку, решив, что надо опрокинуть хотя бы еще один стаканчик. А потом — вперед, вперед, на Уинстон-авеню, дом 5, к маме с папой, к персиковому компоту и телевизору, туда, где Майкл Стратеррик снова станет здравомыслящим человеком!

Едва они подъехали к номеру пятому — это оказался двухквартирный домишко с крошечным садиком, — Шерли проскользнула в дверь, вероятно, спеша принарядиться, а сэр Майкл подписал счет шоферу, с неохотой дал ему на чай десять шиллингов и посоветовал поскорей вернуться к «звездам сцены, кино и телевизора». Родители Шерли встретили его у дверей. Он решил действовать наверняка, разыграть из себя этакого забавляющегося, несколько эксцентричного и надменного, но великодушного человека, благосклонного начальника их дочери, а никак не ее поклонника. И, как ему показалось, он сразу нашел верный тон.

— Миссис Эссекс, благодарю вас за любезность. Я счел своим долгом привезти вашу дочь домой после долгой и утомительной поездки в Беркшир, а она настояла, чтобы я остался к ужину. Надеюсь, я не помешаю вам.

— Помилуйте, сэр Майкл! — воскликнула она с улыбкой, хотя не могла скрыть волнения. — Поверьте, мы ужасно рады. Только уж не обессудьте, у нас без хитростей.

— Мы люди простые и без притворства, — сказал мистер Эссекс внушительно и довольно сурово. — Теперь, когда вы это знаете, милости просим, сэр Майкл. — Но ни видом, ни голосом он никакой милости не выразил, он не злился, но был насторожен и подозрителен, как полицейский инспектор, который готовится выслушать чьи-то сомнительные показания.

— Не знаю, говорила ли вам ваша дочь, — начал сэр Майкл торопливо, хотя это не было ему свойственно, — что она заменяла мою секретаршу, которая уехала в командировку от Комси проводить кое-какие исследования для Бедфордширского университета. И надо сказать, я глубоко ей признателен. Нелегко так вот сразу войти в курс дела, тем более что она у нас совсем недавно. Я уверен, что, когда она приобретет побольше опыта, кому-то достанется отличный секретарь. Но к сожалению, не мне. Моя секретарша, та, что была в командировке, очень способная, пожилая женщина, работает со мной с того дня, как я возглавил Комси. Но мы постараемся подыскать хорошее место для… Шерли — кажется, ее так зовут? — при первой же возможности, и никак не ниже должности секретаря. Работа весьма ответственная и оплачивается, само собой, гораздо лучше…

Пока он с присущей ему развязностью оживленно болтал, словно сотрудник агентства по найму, миссис Эссекс кивала и улыбалась, и ее муж тоже кивал, хотя и не улыбался; но сэр Майкл с растущей тревогой вдруг почувствовал, что и они тоже притворяются. Что бы Шерли им ни сказала, какие выводы они ни сделали бы из ее слов и поведения, эти разглагольствования ее официального начальника их не обманули. Они слушали его, но не верили ни единому слову. Он еще не знал, чему же они верили. Но чувствовал себя чертовски неловко.

Они вошли в комнату, но там было не лучше. Яркий свет неприятно резал глаза, было жарко, все вокруг блестело, мебель была аккуратно расставлена, как декорации на сцене, — первый акт комедии про дом 5 по Уинстон-авеню. Миссис Эссекс ушла на кухню готовить ужин, Шерли все еще была наверху, а он остался наедине с мистером Эссексом, который налил два стакана светлого пива с такой аккуратностью, какой сэр Майкл давно не видывал. Предстояло нелегкое испытание.

Мать Шерли приятно его удивила — конечно, это типичная домохозяйка из лондонского предместья, но все-таки женщина его возраста или, может быть, на несколько лет моложе, довольно привлекательная и даже все еще хорошенькая, хоть и располневшая, — он, пожалуй, не отказался бы лечь с ней в постель. И под ее нескрываемым волнением и нарочитой хлопотливостью он угадывал, что она холодно, по-женски оценивает его, и у нее, наверно, дьявольская интуиция. Но даже возиться с ней было бы приятно. А вот отец Шерли, Джевон М. Эссекс, с которым он теперь сидел наедине за стаканом жиденького пива, тот был неотвратим, как рок. Ему едва перевалило за пятьдесят, держался он крайне чопорно, у него была узкая голова, нахальный нос, короткие, но встопорщенные усы и длинный, упрямый подбородок кретина. Невозможно было поверить, что хотя бы частица Шерли взросла из его семени, — должно быть, в молодости миссис Джевон М. с отчаяния отдалась другому мужчине, возможно не устояв перед внезапным натиском. Манеры и тон мистера Эссекса были еще ужаснее его внешности. Он говорил медленно, невыносимо значительно и торжественно произнося всякую плоскость, и обрушивал на слушателя, стремясь поразить его, целый поток банальностей. Это тот «вдумчивый читатель», ради которого стараются самые низкопробные редакторы на Флит-стрит. Именно такие люди одолевают по телефону постановщиков телевизионных программ. Сознавая себя опорой страны, избалованный лестью политиканов всех мастей, он был исполнен чудовищного зазнайства и в своем тяжеловесном самодовольстве казался ужаснее самых эгоцентричных художников, каких знал сэр Майкл. Находиться с ним в одной комнате было страшнее китайской пытки.

Пока сэр Майкл пришел к этим заключениям, ужин был готов. Шерли вышла в некоем подобии вечернего платья, которое было слишком кричащим и совсем ей не шло: вероятно, она прочла неодобрение в первом же его взгляде — раньше он не раз делал ей комплименты, восхищаясь, с каким вкусом она одевается, — так как за ужином почти не открывала рта и казалась подавленной. Первым делом подали грейпфрут — придет же такое в голову! — потом тушеное мясо, неплохо приготовленное, а на десерт — что-то сладкое в стеклянных розетках. Миссис Эссекс, которая при других обстоятельствах, вероятно, была бы очень оживлена, теперь только тревожилась и суетилась. Поэтому разговор за столом поддерживал мистер Эссекс в перерывах между усердным чавканьем, словно он не ел с аппетитом, а из принципа поглощал свою порцию съестного.

— Я буду с вами откровенен, сэр Майкл, — сказал он. — Когда Шерли устроилась в Министерство высшего образования, я был рад, в высшей степени рад. Но потом она вдруг поступила в этот самый Дискус, как она его называет. А потом, даже не войдя в курс дела и не предупредив, как положено, заранее, должна была перейти в это ваше Комси.

Голос и вид у него был такой сокрушенный, что его слова нельзя было оставить без ответа.

— Я знаю, мистер Эссекс. Все вышло крайне неловко и нелепо.

— Что ж, рад слышать это от вас. И еще меня радует, что хоть химической промышленностью у нас не руководят таким образом. Но в газетах правильно пишут — когда дело касается траты государственных средств, это всем безразлично, чего тут церемониться?

— Но в действительности это не так — разве только кроме Министерства обороны…

— Это совсем другое дело. Оно всегда должно быть на первом месте. Разумеется, оборона страны прежде всего. Но я не то хотел сказать. Я хочу быть с вами откровенным и сказать вам, сэр Майкл, что меня совсем, совсем не радует то, что за последнее время произошло с Шерли. Прежде всего я надеялся, что она попадет в какую-нибудь более солидную организацию, скажем, в Торговую палату…

Шерли с матерью переглянулись, охваченные отчаянием. Видимо, они уже неоднократно слышали все это, и, вероятно, подумал сэр Майкл, всякий раз с такой вот пулеметной скоростью.

— …и вот, прежде чем она успела мне растолковать, чем должен заниматься этот Дискус, ее перевели в ваше Комси…

— Мистер Эссекс, — решительно прервал его сэр Майкл, — если вы в самом деле хотите знать, что такое Комси и чем мы занимаемся, я вам расскажу.

— Шерли уже объясняла ему, — сказала миссис Эссекс, пряча под улыбкой свое беспокойство, — но он верит только тому, что пишут в его газете.

— Папа, прошу тебя, поговорим о чем-нибудь другом, — попросила Шерли.

— Ах, вот как, тебе вдруг захотелось поговорить о другом? А ведь всю неделю мы только и слышали от тебя, что Комси-Комси…

— Перестань ее дразнить, отец! — воскликнула миссис Эссекс, вставая. — Кофе подать попозже? Ведь сейчас начнется твой любимый «Рыжик и лесники».

— Ах, черт… — пробормотала Шерли. — Я и забыла, что сегодня эта передача. — Она умоляюще посмотрела на него, и это был первый прямой взгляд за долгое время. — Извините нас, сэр Майкл. Если вы не против…

Неожиданно, к своему глубочайшему удивлению, он почувствовал к ней бесконечную и совершенно обезоруживающую нежность, ничуть не похожую на прежние его чувства. Ему хотелось увести ее из этой комнаты, только бы как-нибудь утешить.

— А почему он должен быть против? — сурово спросил у нее отец. — Да ему, наверно, самому не терпится поглядеть. В газете пишут, что даже самые выдающиеся люди из высшего общества, как там сказано, никогда не пропускают «Рыжика и лесников». Так что вы с мамой поскорей убирайте со стола, чтоб не греметь посудой, когда начнется. Сэр Майкл, прошу вас сюда. Я расскажу вам, почему мы решились купить этот дом. Мы предпочли иметь просторную кухню, где можно есть, когда нет гостей, и, как видите, обходимся без столовой, зато у нас есть большая хорошая общая комната. А когда к ужину приходят гости, как вот сегодня, мы ужинаем здесь, и дело с концом. Зачем нам столовая? — Он буквально сверлил сэра Майкла взглядом, словно тот хотел насильно всучить ему столовую. — Только место зря пропадает, я так полагаю. Нужна приличная кухня да большая хорошая общая комната. И знаете, что получается?

— Право, понятия не имею. — Сэр Майкл почувствовал, что его толкают в кресло перед телевизором.

— Получается «Уютное Современное Жилище», — объявил мистер Эссекс с гордостью. Он включил телевизор и сел близко, слишком близко к гостю. — Если хотите курить, сделайте одолжение, сэр Майкл. Вон пепельница. Сам я не курю, никогда не видел в этом смысла, но жена иногда любит выкурить сигаретку, она, наверно, так и сделает, когда подаст кофе, да к тому же я не уверен, что и дочка изредка не балуется затяжкой-другой. Признаться, мне бы этого не хотелось, но я не настаиваю, Боже упаси. Считаю, что каждый должен пользоваться определенной свободой, коль скоро это не переходит границ.

Тут он замолчал, потому что на экране появилась хорошенькая и очень скромная девушка, намереваясь объявить, чем сейчас будут угощать зрителей. Прежде всего предстояли новые волнующие сцены из «Рыжика и лесников».

— Никогда этого не пропускаю! — крикнул мистер Эссекс, перекрывая громкую музыку. — Прекрасное развлечение… отдыхаешь душой… всегда так умно сделано… и всегда без грязных штучек, не то что в этих передачах для домохозяек. А вы не смотрите? Нет? Так вот, этот малый в белой шляпе — отставной шериф — такой смешной, лопнуть можно со смеху. Он — дядя Рыжика…

Трудно было думать под звуки бешеной скачки и стрельбы, но сэр Майкл старался изо всех сил. Зачем девушка втравила его в это? Неужели только по наивности и глупости? Или это тонкая и чисто женская месть? Но если так — за что? За то, что он взбудоражил ее чувства, тогда как хотел только одного — подтащить ее как можно ближе к постели? И знает ли она, что сама лишает себя всего волшебного очарования, без которого он и двух минут не стал бы смотреть на нее? И почему…

— Он бьет без промаха! — вскричал мистер Эссекс. — Вы, наверно, думаете, он дурак. Но погодите! Он всегда бьет без промаха!

Сэр Майкл уже и не пытался думать. На экране шла пальба холостыми патронами из ружей и револьверов, которые, видимо, никогда не приходилось перезаряжать. Рыжик с честью вышел из всех передряг, до следующей передачи. Шерли с матерью принесли кофе.

— Ох уж эта пальба! — воскликнула миссис Эссекс. — Она действует мне на нервы. Вам, наверно, все это не понравилось, сэр Майкл?

— Не похоже на ваше Комси, — заметил мистер Эссекс благодушно, словно только что собственноручно изрешетил нескольких конокрадов.

— Конечно, — сказал сэр Майкл сухо. — Так же, как и на дикий Запад, где я прожил не один год.

По телевизору теперь передавали новости, но звяканье чашек и блюдец совершенно заглушало звук.

— Они обе любят следующую передачу! — крикнул мистер Эссекс, без всякого труда перекрывая члена кабинета министров, который откровенно и в то же время с достоинством нес совершенную чушь. — Про докторов. Вот что им нравится. И надо сказать, это сделано неплохо, совсем неплохо. Можно вообразить, что ты и впрямь в больнице.

Сэр Майкл сказал, что не хочет воображать, будто он в больнице, но никто его не услышал. Проглотив чашку тепловатого и совсем жидкого кофе, он пробормотал извинение, вышел в тесную прихожую, отыскал свое пальто и, пока в комнате расставляли стулья, быстро приложился к бутылочке. Когда он вернулся, стул его стоял между миссис Эссекс и Шерли. Во время передачи, которую он и не думал смотреть, сэр Майкл несколько раз покосился на девушку и с удивлением обнаружил, что ее невинное и сосредоточенное лицо, озаренное мерцающим светом экрана, вновь обрело частицу прежнего очарования. Ну и ну! Что же это будет?

Когда он совсем уже собрался откланяться, произошло нечто совершенно неожиданное и удивительное.

Пока миссис Эссекс выключала телевизор и зажигала свет, а Шерли ставила на место стулья, мистер Эссекс вдруг бросился к входной двери, а вернувшись, объявил, что погода чудесная и он в эту пору любит размять ноги и подышать воздухом, так что, если сэр Майкл позволит, Шерли выйдет с ним на полчасика.

— Как можно, папа… — начала Шерли с нескрываемым испугом.

— Послушай меня, Шерли, — сказала ей мать твердо. — Я уверена, что сэр Майкл не обидится, а папа, ты ведь сама знаешь, так любит гулять с тобой.

Все это было проделано до того неловко, что сэр Майкл почувствовал необходимость подать голос. Но что сказать или сделать? А через две минуты, когда отец с дочерью ушли, он уже сидел в нескольких шагах от миссис Эссекс, испытующе глядя на нее. Они с Шерли были похожи, но все же мать никогда не блистала настоящей красотой: правда, цвет волос у них был почти одинаковый, но изящная фигурка Шерли еще больше подчеркивала ее прелесть. Возможно, она унаследовала это от того, кто так внезапно овладел ее матерью.

— Вы, конечно, все поняли, сэр Майкл, — сказала она с улыбкой.

— Боюсь, что да, миссис Эссекс. Я как раз собирался откланяться и уйти. Но разумеется, если вы хотите поговорить со мной…

— Кто-нибудь должен был сказать это — или я, или муж.

— В таком случае рад, что это вы. — И он улыбнулся в свою очередь.

Но она смотрела на него серьезно.

— Мы с ним спорили, и я убедила его, что лучше это сделать мне. Сегодня он был не в себе, сэр Майкл. Понимаете, Шерли так говорила о вас, что он ее немного ревнует. Но мне она, конечно, сказала гораздо больше.

Знай он половину того, что я, он бы взвился до потолка.

Сэр Майкл нахмурился.

— Но почему же? Что такого он мог бы узнать?

— Из слов Шерли я поняла, что вам часто приходится иметь дело с женщинами. Я хочу сказать — по службе. И, едва увидев вас, я почувствовала, что так оно и есть. Надеюсь, вы не обидитесь — кажется, тут нет ничего обидного, — если я скажу, что для женщины вы опасный человек, сэр Майкл. Моему мужу этого не понять. Но даже он обратил внимание, что слишком много слышал за последнюю неделю про сэра Майкла Стратеррика и про Комси. Про другие места, где Шерли работала, она никогда так не говорила…

— Но ведь в этом нет ничего удивительного, не правда ли? — сказал он довольно резко. — Ваша дочь была машинисткой, она только переписывала бумаги и не имела дела ни с людьми, ни с интересной работой. А на этой неделе она заменила моего секретаря, ведь тут характер работы совсем иной…

— А почему вы избрали ее, когда у вас есть другие люди, более опытные? Она сама это говорит. И почему вы взяли ее с собой сегодня? — Она пристально досмотрела на него. — Вы когда-нибудь бывали в гостях у других девушек, которые у вас служат?

— Нет. Но меня никогда и не приглашали.

— Не приглашали, потому что не осмеливались, даже мечтать об этом не смели. Уж я-то знаю. Вы не откровенны со мной, сэр Майкл. Что ж, тогда я буду откровенна. И пожалуйста, не обижайтесь. Вы сделали с этим ребенком — а она действительно во многом еще ребенок — то, чего делать никак нельзя. Разве только у вас серьезные намерения, но в это я не верю. Вы влюбили ее в себя…

— Помилуйте, что вы такое говорите!

— Да, это так. Есть такие мужчины, в которых девушке недолго влюбиться по уши. Уж я-то знаю. И вы, вероятно, не понимаете, что если уж это случилось, то нескоро пройдет, она и смотреть не будет на других мужчин, за которых могла бы выйти замуж. Ведь Шерли совсем недурна собой, право же, она очень хорошенькая…

— Ну нет. — Пользы ему это не принесет, но он должен сказать ей правду. — Шерли нельзя назвать просто хорошенькой. Таких девушек сотни. А Шерли совсем не такая, во всяком случае, в глазах мужчины, не лишенного воображения. Она красавица, миссис Эссекс. И если хотите знать, я держал ее около себя потому, что мне приятно было отдыхать взглядом на ее лице. Поверьте, я не просто волокита. Я человек со вкусом и с очень богатым воображением…

— Но это не имеет никакого отношения к любви, правда?

— Не знаю, миссис Эссекс. Честно скажу, не знаю…

— Это несерьезный разговор. Вы и не подумаете на ней жениться.

— Я ни на ком не подумаю жениться. Я вообще не из тех, кто женится.

— Я-то знаю это, сэр Майкл. А вот Шерли не знает. Влюбленные девушки в ее возрасте не знают таких вещей.

Она помолчала, словно обдумывая свои слова.

— Вы должны понять, что собой представляет Шерли. Может быть, она кажется легкомысленной и покорной — во многом это справедливо, — но иногда она бывает ужасно упряма, и тогда никто не может заставить ее поступить вопреки ее желанию. Нужно ли мне продолжать?

— Пожалуй, нет, миссис Эссекс. — Он встал. — На такси отсюда очень далекий путь, так что поеду-ка я на метро. Есть здесь поблизости станция?

— Идите налево, потом второй поворот направо. Заблудиться невозможно. — Теперь она стояла почти вплотную к нему. — Значит, вы не подождете их?

— Мне кажется, так будет лучше, а как по-вашему? — Он сказал это очень мягко. — Кстати, положение гораздо сложнее, чем вы думаете… Право, я не собирался соблазнять вашу дочь. Хотя, конечно, не прочь лечь с ней в постель, как и всякий другой мужчина, который чувствовал бы то же, что я. Но у меня, право, не было никаких замыслов, просто она захватила, очаровала меня. Это ведь не мелодрама, и я не театральный злодей, хотя, быть может, кажусь таким. — Он улыбнулся.

К его удивлению, она ответила на улыбку и вдруг погладила его по щеке.

— Все бы ничего, если бы дело касалось меня, — сказала она, убирая руку. — Нет, нет, я ничего не предлагаю. Но девушки в ее возрасте многое переживают так тяжело. Они могут годами предаваться мечтам. Что мне сказать ей, когда она вернется и не застанет вас?

— Можете сказать, что я подчинился родительской воле. — Он направился к двери. — А еще можете сказать, пускай перестанет соблазнять меня.

— Вы сами понимаете, что это просто глупо. — Она шла следом за ним. — Вы значительное лицо, а она — ничто.

— Вы недооцениваете свой пол. — Он надел пальто, потом вынул из кармана бутылку виски. — Значит, налево, а потом второй поворот направо, так вы, кажется, сказали? — Он налил стаканчик. — Простите, но мне необходимо выпить.

— Я и сама не отказалась бы…

— В таком случае вот…

— Нет, не могу. Как-нибудь в другой раз, сэр Майкл.

— И тогда вы, быть может, будете искренни со мной до конца, миссис Эссекс.

— Не понимаю, о чем вы.

— Я и сам не понимаю. — Он осушил стаканчик и стал его завинчивать. — Спасибо за ужин и за все.

— Ах, разбойник! Вот вам за это! — И она быстро, но очень крепко поцеловала его. Ох уж эти женщины!

Казалось, никогда в жизни он не ехал на метро так долго: это был какой-то кошмар наяву. А наутро, не успел он переступить порог своего кабинета, как мисс Тилни была уже тут как тут, после поездки в Бедфордшир она, казалось, еще больше постарела и стала непреклоннее, почти как героиня драмы Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся».

— Я попросила мисс Бэри, — сказала она, — сообщить мисс Эссекс, что ее услуги здесь больше не нужны. Но мисс Эссекс на месте не оказалось. Звонил ее отец и сказал, что она нездорова.

Сэр Майкл что-то буркнул, с отвращением взглянул на письмо, которое мисс Тилни положила ему на стол, и почувствовал, что готов бежать куда угодно, даже если придется пешком пересечь пустыню Гоби.

11

Несчастья сэра Джорджа Дрейка, пожалуй, начались уже на совещании. Был чудесный майский день, оживлявший даже Рассел-сквер, но совсем не майское настроение пышным цветом расцвело в кабинете сэра Джорджа. Они доползли уже до середины повестки дня, когда явился Тим Кемп, о котором вот уже целую неделю не было ни слуху ни духу, — все такой же невинный ангелочек, выглядевший, однако, еще подозрительней, чем обычно. Он явно пережил в Дербишире целую сагу из джина пополам с безумием.

— Господин генеральный секретарь, тысяча извинений, — сказал он, — я надеялся поспеть вовремя. — Он говорил серьезно, тщательно выговаривая слова, как разговаривает крепкий на голову человек, который вот уже несколько дней ни на минуту не протрезвился. Никола Пемброук, Джун Уолсингем, Джоан Дрейтон разом просияли, завидя его. И быть может, именно это вызвало раздражение сэра Джорджа.

— Очень мило с вашей стороны, что соблаговолили посетить нас, мистер Кемп. — Сэр Джордж произнес это тем многозначительным, ироническим тоном, за который ученики так часто не любят своих учителей.

— Пустое. — Кемп улыбнулся ему. — Не угодно ли выслушать мой отчет прямо сейчас, господин генеральный секретарь?

— Конечно, не угодно. Дело терпит. Мы заняты другим. Речь шла об этом художнике, Неде Грине…

— Я только что с ним говорил, — сказал Кемп, как всегда ловко встревая в разговор. — Случайно встретились в «Плуге» и вместе пошли еще куда-то — в Люксембургский спортклуб, кажется… Нед нисколько не изменился, так что глядите в оба.

И он ткнул трубкой сперва в сторону Спенсера, а потом — сэра Джорджа.

— Так вот, когда меня перебили, я хотел сказать, — продолжал сэр Джордж с высоты своего достоинства, — что разговаривал с мистером Грином и завтра мы с женой ждем его к обеду. Между прочим, будет и Филипп Баториг, который, как всем вам, вероятно, известно, является министром высшего образования.

Он сделал эффектную паузу, словно ждал овации, и с досадой перехватил несколько взглядов, украдкой брошенных через стол на Кемпа.

— Я, разумеется, подниму вопрос об организации Дискусом персональной выставки работ Грина. — Сэр Джордж посмотрел на Джералда Спенсера, который заерзал на стуле, спеша выразить свой восторг. — Но поскольку вы тоже будете присутствовать на обеде — кстати, не забудьте захватить свой проект, — то сможете уточнить разные мелкие практические вопросы.

Спенсер покачивал головой, как кобра под взглядом заклинателя. И тут Кемп тоже начал кивать и кивал все время, пока при участии Никола Пемброук обсуждалась возможность устроить концерт из произведений Маунтгаррета Кемдена, дабы умилостивить старика; а потом он попросту начал клевать носом. Пришлось разбудить его, когда дошло до пункта «Разное», чтобы он отчитался о ходе переговоров с леди Бодли-Кобем.

— И мне незачем подчеркивать, мистер Кемп, — сказал сэр Джордж сурово, — что, поскольку вы якобы занимались проектом этой Бодли-Кобем целую неделю, у вас должны быть важные новости.

— О, само собой. — Кемп вынул из внутреннего кармана пачку конвертов и разрозненных листков и начал их перебирать.

— Ну что же вы, милейший. Вам, может быть, делать нечего, но у нас дел хватает. Да и вообще вся затея с Бодли-Кобем — сплошная чушь.

Кемп посмотрел на него.

— Это почему же?

— Потому, Тим, милый, — сказала Никола, — что многие из нас уже пробовали ее уговорить, но ничего не вышло…

— Мистер Кемп, — прервал ее сэр Джордж, — будете вы отчитываться или нет? Если нет, я попрошу вас объяснить причину вашего отсутствия на службе. И если это объяснение будет…

— Вот, не угодно ли взглянуть! — воскликнул Кемп, показывая два замусоленных клочка бумаги. — Но прежде я должен объяснить, что Аннабела… то есть леди Бодли-Кобем…

— Вы зовете ее Аннабелой? — Джун Уолсингем даже взвизгнула от смеха и долго еще хихикала вместе с Никола Пемброук и Джоан Дрейтон.

— Ну, раз ее зовут Аннабелой, а мы с ней друзья, я так ее и называю. — Кемп для пущей внушительности вынул изо рта трубку, потом снова сунул ее в рот. — Мы с ней, когда ехали в ее дом в Дербишире, встретили в Бейкуэлском баре одного архитектора… Этот архитектор золотой малый, некто Людовик Шоттер…

— Ах, Шоттер! — Это подал голос Джералд Спенсер. — Я знавал его одно время. С ним произошла какая-то скандальная история. И потом он пьет как лошадь.

— Действительно, ему не повезло, — подтвердил Кемп. — Но без сомнения, это способный и очень милый человек. Ну, мы и прихватили его с собой. Нам как раз нужен был специалист — и вот пожалуйста.

— А был в этой вашей компании хоть один трезвый? — поинтересовался Нейл Джонсон, смягчив свои слова добродушной улыбкой.

Кемп немного подумал, прежде чем ответить.

— Нет, совсем трезвых не было. Но подробности потом, Нейл. Генеральный секретарь хочет, чтобы я доложил о деле, и он совершенно прав. — Он улыбнулся сэру Джорджу, который ответил ему уничтожающим взглядом. — Так вот, Шоттер округленно определил стоимость перестройки дома в сто восемьдесят пять тысяч фунтов…

— Что за вздор! — вскричал сэр Джордж.

— А ежегодные расходы мы определили совместно, — продолжал Кемп, не обращая никакого внимания на этот возглас. — После того как дом будет соответствующим образом перестроен и в нем соответствующим образом поселятся двадцать пять деятелей искусств, при условии, что каждый будет еженедельно вносить примерно восемь фунтов, эти затраты составят девятнадцать тысяч шестьсот фунтов. Каковую сумму, вместе с расходами на перестройку в размере ста восьмидесяти пяти тысяч фунтов, должен внести Дискус…

— Что за бред! — Сэр Джордж, багровея, снова сорвался на крик. И хватил кулаком по столу. — Сроду такого не слыхал! Смотрите у меня, если вы хотя бы намекнули этой сумасшедшей Бодли-Кобем и тому архитектору, что Дискус может согласиться на подобную нелепость! — Тут ему в голову пришла ужасная мысль. — И смотрите, если вы сделали какое-нибудь публичное заявление. Давал кто-нибудь из вас интервью журналистам?

Кемп посмотрел на него со снисходительным удивлением.

— Имея за плечами большой опыт государственной службы, я, сэр Джордж, всегда избегаю иметь дело с прессой. Но мне показалось — знаете, тот вечер был хоть и веселый, но такой суматошный, — что леди Бодли-Кобем и Людовик Шоттер кое-что сказали девушке из «Бакстон уикли геральд».

— Ах, черт!

— Вам это представляется несколько преждевременным?

— Преждевременным? Да это просто дурацкая пьяная болтовня.

Кемп собрал свои листки, запихнул их обратно во внутренний карман, потом встал, исполненный торжественного достоинства.

— Послушайте, шеф, вы послали меня к леди Бодли-Кобем договориться о деле, которое до сих пор вам никак не удавалось протолкнуть. Вместе с тем вы сказали мне, что Дискусу нужно сделать что-нибудь громкое в области театра. Я занялся этим делом. Я осмотрел дом, который будет предоставлен в наше распоряжение. Я привлек самого квалифицированного консультанта, какого мог найти. Я представил примерную смету затрат. Что еще мог я сделать?

— А ведь он прав! — воскликнула Никола. — Мы только напрасно тратили время и силы на эту женщину, но Тим не из таких.

— Спасибо вам, Никола. — Он снова посмотрел на сэра Джорджа. — Важно не то, сколько мы там выпили, важно, много ли нам удалось сделать. Я сделал то, что меня просили. Очень жаль, если, по-вашему, все это пьяная болтовня. Даже если вы так считаете, вы могли бы удержаться от подобных выражений. Мне кажется, — продолжал он мягко, — что вы часто ведете себя так, будто здесь птичник, а сами вы — надутый индюк. Но я не хочу вас обижать. Так вот, если вам угодно, чтобы я представил свой доклад в письменном виде, по всей форме, вы его получите…

— Не нужен мне ни ваш доклад, ни вы сами, Кемп, — сердито отрезал сэр Джордж.

— Я останусь здесь, пока меня не переведут на другую работу, — заявил Кемп. — Я хотел предостеречь вас насчет Неда Грина, но вы отказываетесь меня слушать. А главное — я случайно встретился с одним сотрудником казначейства и мог бы предостеречь вас насчет некоего Джонса, который вскоре должен здесь объявиться. Но чего ради? — Он встал из-за стола и направился к двери. Однако не дойдя до нее, остановился и, вынув изо рта трубку, ткнул ею в сэра Джорджа, который, как и все, повернув голову, смотрел ему вслед. — Мне жаль вас, Дрейк, потому что вы начисто лишены интуиции и проницательности. Кстати, — он посмотрел на Нейла Джонсона, — где этот ваш зав театральным отделом, Хьюго Хейвуд?

— В отпуске, Тим, — ответил Джонсон. — В Ирландии.

— В Ирландии? — Кемп посмотрел на сэра Джорджа. — Ну, теперь добра не жди. Вот увидите. И помните про некоего Джонса из Министерства финансов, — добавил он мрачно. — Счастливо оставаться.

После ухода Кемпа воцарилось молчание, и тут сэр Джордж вдруг обнаружил в себе ту интуицию и проницательность, в которых ему только что было отказано. Он не мог избавиться от чувства, что ему откуда-то угрожает опасность, что темные силы, которые он, разумный человек, и назвать-то не может, грозят ему, что три женщины, которые теперь смотрят на него с враждебностью и презрением, как разъяренные ведьмы, сговорились и отдали его на растерзание какой-то зловещей, непостижимой силе. Он попытался убедить себя, что это нелепо, но тревожное чувство не покидало его.

— Ну, на сегодня, кажется, все. — Он посмотрел на Джералда Спенсера и переменил тон. — Я хотел бы поговорить с вами, Джералд, насчет завтрашнего вечера. Будет Грин, Филипп Баториг с женой, вы с вашей женой… как ее…

— Доротеей, — поспешил подсказать Спенсер.

— Да, конечно, с Доротеей. Потом одна старая подруга Элисон, Мюриэл Теттер, тонкий знаток искусства, — в общем всего восемь человек.

— Просто великолепно!

— Я уже говорил вам, что не надо надевать вечерний костюм? Лучше бы, конечно, в вечерних туалетах, но Грин и слышать об этом не хочет. А Баториг приедет прямо из парламента. Мы хотели пригласить вас всех в ресторан, но потом я решил, что удобнее будет поговорить в домашней обстановке, и Элисон заказала обед на дом. За столом о делах ни слова, но как только дамы выйдут, я расскажу Баторигу о нашем плане устроить выставку Грина, ради его же блага. Я думаю, мы все успеем утрясти, прежде чем присоединимся к дамам, но, конечно, если вы захотите потом отвести Грина в сторону и обсудить всякие подробности, я не вижу к этому препятствий. Если хотите, Джералд, я скажу Элисон, чтобы она дала вам такую возможность.

— Это будет великолепно! — воскликнул Спенсер, буквально сияя от восторга. — Я совершенно уверен, что все удастся как нельзя лучше.

Джералд издал еще несколько восторженных звуков и, извиваясь, выплыл за дверь, оставив сэра Джорджа в более приятном расположении духа. И все же его еще окружали какие-то остатки молчания, наступившего после ухода Кемпа: мерцающая и бесформенная тень, предостерегающий шепот, неуловимый, как призрак, смутное беспокойство, которое не в силах были заглушить никакие, даже самые радужные перспективы.

12

В тот же самый день в Комси сэр Майкл с нескрываемым отвращением смотрел на Джефа Берда, своего заведующего театральным отделом.

— Тед Митч, лейборист, член парламента от Бэрманли, — сказал сэр Майкл с расстановкой, — является одним из членов Бэрманлийского репертуарного объединения. Это, конечно, он написал вам о предстоящей постановке. И недвусмысленно дал понять, что, если Комси не согласится участвовать в финансировании лондонской постановки, он постарается нам напакостить. Вы это хотите мне сказать, Джеф?

— Ну, да, в общем это. — Берд заметно нервничал. Ему и в хорошие-то времена нелегко было ладить с сэром Майклом, а прошлую неделю никак не назовешь хорошим временем. Все в Комси знали, что директор, по какой-то неведомой причине, пребывает в бешенстве. — Но я хотел бы кое-что пояснить…

— Пускай этот Тед Митч катится ко всем чертям, — сказал сэр Майкл. — Все, Джеф.

— Нет, директор, пожалуйста, умоляю вас! Позвольте мне дать разъяснение, это просто необходимо…

Сэр Майкл был готов взорваться, но совладал с собой. Зачем он мучает этого беднягу, который только лепечет и обливается потом? Все мы Божьи твари. Неужели потому, что из головы у него не выходит эта красивая дура, которая как сквозь землю провалилась, надо мучить Джефа Берда, ведь ему приходится кормить жену и троих детей, да при этом сохранять достоинство, оберегать главную иллюзию своей жизни.

— Ну ладно, Джеф. Если я чего-нибудь не понял, что ж, объясните мне. Да садитесь и не волнуйтесь так Бога ради.

— Да, да, вы правы. — Берд буквально рухнул в кресло, вытер лицо, закрыл глаза, потом снова широко раскрыл их и устремил на сэра Майкла умоляющий взгляд. — Мне наплевать на Теда Митча. Я и видел его всего только раз. Но я думаю о Комси. Нас могут опередить, директор, верьте моему слову. Дело в том, что я уже кое-что знаю об этой постановке. Это авангардистская американская пьеса под названием «Куклы». Самая грандиозная вещь, какую за много лет поставили вне Бродвея. Право на заграничную постановку всюду уже продано. В Бэрманли ее удалось заполучить только потому, что Кейли, начальник тамошнего репертуарного объединения, — двоюродный брат режиссера, поставившего ее в Нью-Йорке. Во вторник там премьера, и мне известно, что приедут почти все знаменитые лондонские критики.

— Ну, Джеф, если это вас так волнует, поезжайте и вы. Вам незачем просить у меня разрешения, мой милый. Пора бы знать это.

— Я знаю. Но понимаете, какое дело, директор, я хочу, чтобы и вы тоже поехали.

— Ну что вы, что вы! Я терпеть не могу Бэрманли. Я не выношу авангардистские пьесы, особенно американские. Кроме того, вы отлично знаете, Джеф, что и вообще не люблю ходить в театр…

— Да, конечно, я все это знаю. — Отчаяние придало Берду храбрости. — Но я знаю также, что вы не доверяете по-настоящему моему мнению. А если Комси хочет действовать оперативно и сразу заявить, что будет поддерживать постановку пьесы в Лондоне, вы должны быть там, иначе все это не имеет смысла. И еще я знаю, что Хьюго Хейвуд, который, вероятно, не преминул бы перехватить ее для Дискуса, сейчас в отпуске, в Ирландии. А «Куклы» могут иметь неожиданный успех, вы же знаете, как это бывает. Так что дело не в Теде Митче, а в том, чтобы нам быть впереди, ведь именно эту задачу вы перед нами поставили…

— Все это справедливо, Джеф, — сказал сэр Майкл устало. — Я не вправе требовать от вас смелости и риска, а сам сидеть сложа руки. Так что пускай за нами оставят еще одно место в партере, и передайте Джиму Марлоу, чтобы он заказал мне номер в этой ужасной гостинице и позаботился о билете. Вы говорите, в будущий вторник? Когда пойдете, попросите мисс Тилни записать.

Берд встал.

— Это просто замечательно, директор. Как раз то, чего мне хотелось.

— Но вы понимаете, Джеф, я никак не могу обещать, что пьеса мне понравится.

— Конечно, понимаю, но, судя по отзывам, это блестящий эксперимент…

— Я бы предпочел вместо блестящего эксперимента хоть раз в жизни просто умную и интересную пьесу.

Берд засмеялся и поспешил ретироваться. Сэр Майкл вздохнул и остался сидеть за столом. За последние недели здесь скопилось много всякого хлама, и теперь он все старательно просмотрел и рассортировал, а потом вызвал мисс Тилни, и они вместе закончили работу. А потом он пошел в клуб.

В баре он выпил несколько рюмок виски, которое было похуже, чем у него в кабинете, а вокруг толпились люди, которые почти поголовно держались, как характерные актеры в американской пьесе из жизни Лондона, — английские джентльмены, выкрикивающие во весь голос плохие стихи. На квартиру к Мэвис в Челси он приехал в меланхолическом опьянении.

Это была маленькая квартирка, забитая мебелью, похожая на саму Мэвис, миниатюрную брюнетку, с маленьким, забитым лицом. Но у нее была замечательно красивая фигура и пылкий открытый характер, что прельщало сэра Майкла, хотя одно время он был уверен, что она хочет женить его на себе. Хоть и под хмельком, он сразу заметил в ней перемену, что-то произошло, он почувствовал это еще раньше, когда они разговаривали по телефону, но все выяснится в свое время. А пока что она наполнила бокалы, и, прежде чем успела снова сесть, он привлек ее к себе, обнял и поцеловал. Но она дала ему почувствовать, что сегодня он не добьется обычного результата.

— Не надо, Майкл, — сказала она, высвобождаясь из его объятий. — Ты не вкладываешь в это никакого чувства. И я тоже. Дорогой, у меня есть новость. Я снова выхожу замуж.

Старый охотник, он сразу почуял неудачу и проклял судьбу.

— Поздравляю! Я с ним знаком?

— Садись, нет, вон туда. А знаешь, Майкл, ты очень изменился.

— В каком смысле?

— Не знаю, но изменился. Что случилось?

И он вдруг почувствовал, что либо должен рассказать ей все, либо поскорей убраться домой. До сих пор он ни одной живой душе не сказал про Шерли Эссекс — не любил откровенничать, да к тому же чувствовал, что свалял дурака. Но может быть, ему станет легче, если излить кому-нибудь душу. Так почему бы не рассказать Мэвис?

— Ну, что ж ты? — сказала она, видя, что он колеблется. — Забудь свою шотландскую гордость, Стратеррик! Ну, выкладывай же, мой дорогой.

— Понимаешь, лапочка, вся штука в том, что я свалял ужасного дурака. Бросился очертя голову в пропасть, влюбился в девчонку из предместья, более чем вдвое младше меня. — И хотя сэр Майкл сильно подвыпил, тем не менее он обстоятельно рассказал про Шерли, не пропустив или, вернее, не утаив ни малейшей подробности рокового посещения дома № 5 по Уинстон-авеню.

— Бедняжка ты мой! — воскликнула Мэвис, когда он вдруг оборвал свой рассказ. — Конечно, поделом тебе, старый, грязный развратник, я ведь гораздо лучше знаю, где и как ты проводишь вечера. Но продолжай. Что же было потом?

— Я думаю, что излечился, но не тут-то было. Не могу выбросить эту девчонку из головы или, вернее, из воображения. Не знаю, что я сделаю, если найду ее. Но беда в том, Мэвис, что я не могу ее найти.

— Ты просто не старался по-настоящему. Ты ведь знаешь, где она живет…

— Конечно, знаю. Я звонил туда не меньше десяти раз, и днем, и вечером. Но загвоздка не только в том, что ее нет дома. Там вообще никого нет дома. Нет ее отца и, что еще удивительней, нет матери. Вся семья как сквозь землю провалилась. Иногда мне кажется, что все это был сон.

— Ну-ну, надо рассуждать здраво. — Мэвис немного подумала. — Все просто. Они уехали отдыхать.

— Я уже думал об этом. Но они не собирались никуда ехать, об этом и речи не было.

— Очевидно, после того как ты обратился в бегство — и, надо сказать, дорогой Майкл, ты показал себя изрядным трусом, — разразился семейный скандал. И тогда ее отец решил взять отпуск, и ее увезли. Так что когда ты им названивал, — продолжала Мэвис не без злорадства, — она уже была в Истборне или Гастингсе и шла в кино с каким-нибудь чахоточным банковским служащим. — Она состроила гримасу. — Брось хмуриться, Майкл. Разве ты не видишь, до чего все это нелепо? Или ты так влюблен, что совсем потерял чувство юмора?

— Возможно. Хотя я всегда не доверял этой штуковине — английскому чувству юмора. А хмурился я потому, что обдумывал твое предположение об их отъезде на курорт, раньше мне это не приходило в голову. У меня нет никаких логических доводов, я руководствуюсь только интуицией, но твое объяснение, Мэвис, меня не удовлетворяет. Не знаю, что сделали ее родители, это мне безразлично, но я почти уверен, что она поступила на другую работу, возможно, уехала из Лондона. Она не просила в Комси характеристики, потому что, в сущности, только-только начала у нас работать. Она могла обратиться к этому типу Кемпу из Дискуса или просто представить старую характеристику. Кажется, этот самый Кемп, пронырливый пьянчужка, который терпеть меня не может, и устроил ее к нам, мне даже приходило в голову, что он предупредил ее насчет меня, сказал, что я постараюсь ее соблазнить!

— Да разве ты не хотел именно это сделать, Майкл?

— Конечно, хотел. Всякий человек со вкусом и воображением может рехнуться от желания обладать ею, — ответил он мрачно.

Она рассмеялась.

— Кажется, ты наконец попался. Видимо, это холодная, решительная молодая женщина, которая и близко не подойдет к постели, пока ты на ней не женишься. Что ж ты теперь будешь делать?

— Надо быть сумасшедшим, чтобы на ней жениться. Не тот возраст, не тот характер, это выглядело бы диким, даже если бы я хотел жениться, а я этого вовсе не хочу.

— В таком случае, Майкл, мой дорогой, тебе остается только одно. — Она произнесла это торжественно, но в глазах у нее блестело злорадство. — Забыть о ней навсегда.

— Думаешь, я не пробовал? Но, как идиот, то и дело бросался к телефону! Много лет не чувствовал себя таким дураком.

— Тогда найди ее, Майкл. И женись на ней, хотя это и кажется тебе глупым. Если ты этого не сделаешь, то зайдешь в тупик.

И вот утром, отбросив остатки гордости, он позвонил в Дискус и попросил соединить его с Кемпом. Телефонистка заставила его ждать, и он тем временем раздумывал, как высказать свою просьбу. Но тут телефонистка сказала:

— Простите, сэр, но мистера Кемпа сегодня нет, и никто не знает, когда он будет.

Снова пустота! Впереди еще один пустой день, а затем — еще более пустой вечер.

13

Позже, когда сэр Джордж попытался собрать воедино все свои воспоминания, он пришел к выводу, что званый вечер вышел из-под его власти и обрел независимый, чуждый и враждебный ему дух за те самые сорок пять минут, что им пришлось ждать Неда Грина. К восьми часам все уже были в сборе и готовы сесть за стол. Трое, присланные из бюро услуг, — кухарка, горничная и некий образцовый дворецкий, — видимо, знали свое дело, хотя в их внешности и манерах было что-то удручающее и никак уж не праздничное. Они словно были из одной разорившейся аристократической семьи, все трое одинаково высокие, тощие, немолодые, с очень похожими, словно бумажными, носами; плотно сжатые губы их выражали недовольство судьбой. Элисон, которая, против обыкновения, очень волновалась, сказала ему, что кухарка раскритиковала все на кухне, а когда сам сэр Джордж, отдавая распоряжения насчет напитков, хотел дружески поговорить с горничной и дворецким, оба закрыли глаза, словно не желали видеть новый крест, который им предстоит нести.

Однако дворецкого никак нельзя было упрекнуть в праздности. Пожалуй, он даже перестарался. Пока все томительно ожидали Грина, он то и дело вносил поднос с мартини и хересом, вследствие чего сэр Джордж и Элисон, охваченные волнением и тревогой, выпили гораздо больше обычного. Элисон, которая была в прекрасной форме, все же сумела сохранить блеск, зато сэру Джорджу стало неожиданно плохо после того, как он переволновался и целый час пил на пустой желудок. Он вдруг почувствовал, что гости ему неприятны. Можно ли было не заметить, что у Филиппа Баторига, хоть он и министр высшего образования, глаза посажены слишком близко к длинному носу, а губы оттопыриваются, и весь он, право же, вульгарен. А его жена, эта унылая дура, считала Хэмпстед ссылкой и кроме тонизирующей водички в рот ничего не брала. Ну, с Джералда Спенсера спрашивать нечего, на то он Джералд Спенсер, а его жена Доротея из тех женщин, что напоминают злющих голландских куколок, почти все время молчала, но с таким видом, словно вот-вот заявит гневный протест. Мюриэл Теттер всегда была ему безразлична, любительница спорить, она болтала все, что взбредет в голову, и уже дважды пыталась втянуть его в какой-то бессмысленный спор. Но этого мало — Баториг, хотя и пил все без разбора, уже явно скучал. И куда, к дьяволу, запропастился этот Грин?

Было почти без четверти девять, когда он наконец явился и даже не подумал извиниться. Невысокий, но крепко сложенный, темноволосый и небритый, в пыльном пальто, надетом поверх не менее пыльного свитера с глухим воротом, Грин, казалось, только что взял расчет после долгого плавания на грузовом судне. Не то чтобы он был пьян, но и не вполне трезв, и сэр Джордж с ужасом почувствовал, что это как бы второй Тим Кемп, только моложе, шумливее и злобнее.

— Поверьте, мистер Грин, — сказала Элисон, — мы вам ужасно рады. Но уж не взыщите, если обед перестоял. Мы ведь ждали вас к восьми.

— Никак не мог! Прошу прощения! Вы, конечно, на меня сердитесь? Ну, продолжайте в том же духе. Это вам идет. — Он улыбнулся ей во весь рот и резко повернулся, едва не сбив с ног дворецкого, который вошел объявить, что кушать подано.

— Поскольку вы, мистер Грин, в настоящее время живете во Франции, — сказал ему сэр Джордж за столом, — я не без некоторого труда раздобыл вот этот кларет. Надеюсь, он вам понравится.

— В рот не беру кларета, но все равно спасибо. Плесните-ка мне виски. — Вообще-то Грин не кричал, но создавалось впечатление, что он долго жил в тех местах, где люди не разговаривают, а кричат; он никогда не понижал голоса — хриплого и грубого, — так что всякое его замечание разносилось по всей маленькой столовой. Он сидел слева от Элисон — справа от нее усадили Баторига. Сэр Джордж сидел между миссис Баториг и Доротеей Спенсер, и так как разговаривать с ними было не о чем, а он чувствовал себя не в своей тарелке и выпил слишком много мартини, он теперь приналег на вино. И очень скоро у него возникло такое чувство, словно он обедает в неприятном сие. Даже когда Мюриэл Теттер и Джералд Спенсер, которому уж во всяком случае следовало бы быть поумнее, начали приставать к Грину с расспросами и разговорами об искусстве, и он прикрикнул на них, чтобы они, черт их возьми, сменили пластинку, — это тоже было где-то далеко, словно во сне. Но Элисон, подумал он, поистине великолепна.

Элисон и чувствовала себя великолепно. Она действительно была, как сказал ее муж, горячей поклонницей творчества Грина, которое так пышно и волнующе расцвело в таинственной, увлекательной сфере на грани между сюжетностью и абстракцией; но при этом Элисон негодовала на него за опоздание и небрежный костюм, в то время как они с Джорджем потратили столько усилий и денег. На первый взгляд он был просто ужасен, какой-нибудь водопроводчик, да и только. Но когда он сказал, что ей к лицу сердиться, и одарил ее улыбкой, она вдруг почувствовала, что он вовсе не ужасен, что только такой человек и мог написать все эти чудесные картины. У него были странные, с прожелтью, глаза, вполне человеческие, и все же, по сравнению с домашним, ручным взглядом Джорджа и его друзей, это были глаза дикого зверя. В нем чувствовалась взрывчатая сила, без которой немыслим настоящий мужчина, но те мужчины, с которыми ей приходилось встречаться, утратили ее или никогда не имели. Мало того: уже через несколько минут после того, как они сели за стол, Элисон поняла, что она единственная, кем он склонен заинтересоваться; она чувствовала, что его явно влечет к ней, хоть это проявлялось в своеобразной, дикой и бесшабашной манере.

— Вы не могли бы говорить чуть потише? — решилась она сказать.

— Могу. А зачем?

— Затем, что я хочу быть уверенной, что вы разговариваете со мной, а не со всеми присутствующими.

— Резонно. Вас как зовут?

— Элисон. Означает ли это, что я могу называть вас Недом?

— Вот именно, Элисон. Ну, как теперь мой голос?

— Гораздо лучше, Нед. Но если бы вы постарались капельку поменьше…

— Эй, вы там! — рявкнул он горничной и дворецкому. — Как насчет виски?

Странное дело, они вовсе не так презрительно воспринимали его обращение, как робкие попытки ее и Джорджа завязать с ними дружбу. Быть может, он напоминал им каких-нибудь эксцентричных аристократов. Во всяком случае, бокал Неда незамедлительно наполнили до краев.

— Ну как, Элисон, посекретничаем? — заорал он ей в самое ухо. И прежде чем она успела ответить, положил руку ей на колено. Это наполнило ее разом восторгом и досадой, так как немедленное продолжение было невозможно. Он, однако, убрал руку и продолжал, не дожидаясь ответа: — Как только покончим здесь, все едем в «Зеленый гонг».

— Кто это все?

Неужели она обманулась? Неужели он не увлекся ею?

— Ну, вот ты, Элисон, крошка. И твой муж, если он будет очень уж настаивать, и всякий, кому надо. А мне надо. У меня там свидание с разными людишками. Повеселимся. Знаешь «Зеленый гонг»?

— В первый раз слышу, Нед.

— Это большой подвальный ресторан. Полно негров. Эх, и таланты расцветают там поздней ночью! Может, тебе не понравится, но плюнь на все и попробуй разок.

Да, Элисон и впрямь великолепна, подумал сэр Джордж, и, кажется, отлично сумела поладить с Грином, ведь ей не меньше, чем ему самому, хочется захватить эту выставку для Дискуса. Ну, уж об этом он позаботится. Сегодня или никогда. Он по-прежнему чувствовал себя как в неприятном сне и надеялся, что переговоры не будут носить щекотливый характер. Если он сам пьян, то что сказать о Грине, который не иначе как загипнотизировал дворецкого, и тот непрерывно подливает ему виски! Он вздохнул с облегчением, когда Элисон, вся разрумянившаяся и сверкающая, увела дам, хотя это означало, что решительный час пробил. Теперь — за дело.

— Я не пью ни портвейна, ни коньяка, не курю сигар и вообще мне некогда, — объявил Грин, закуривая дешевую сигарету. — У меня свидание в «Зеленом гонге». Я уже сказал об этом вашей жене, Джордж, она тоже едет. Есть еще желающие? Всех угощаю. Ну?

— Еду хоть сейчас, — заявил Баториг, который только что налил себе целый стакан коньяку и, видимо, здорово накачался. — Пусть только меня подвезут. На моей машине жена домой уедет. Она не любит задерживаться допоздна, а я, конечно, постоянно задерживаюсь в палате.

Грин уставился на него.

— В какой такой палате?

— Баториг член парламента и министр высшего образования, — поспешил объяснить сэр Джордж.

— Да что вы! Ну, ему полезно прокатиться в «Зеленый гонг». Еще кто?

— Мистер Грин, сэр Джордж… — Джералд Спенсер виновато заерзал на стуле. — Боюсь, что мы с Доротеей…

— Ясно — вы пас, — грубо оборвал его Грин. — И та бабка, что все норовила завести разговор об искусстве, тоже.

Но Спенсера не так-то легко было отстранить.

— Разумеется, я останусь, пока мы не закончим переговоры о выставке работ мистера Грина. — И он многозначительно посмотрел на сэра Джорджа.

Тот понял намек.

— Да, мистер Грин, мне кажется, мы уже достаточно ясно дали вам понять, что Дискус жаждет устроить выставку ваших картин…

— Об этом после, после! — раздраженно воскликнул Грин. — Бога ради, не все сразу.

— Вы хотите сказать, что предпочли бы обсудить этот вопрос позднее и не здесь?

— Да, именно это я хотел сказать и сказал. — Грин допил свое виски почти до конца. — Мне надо кое-кого повидать в «Зеленом гонге». А всякие там переговоры побоку. Когда я работаю, то живу как последний монах, и полжизни для меня пытка. А когда не работаю — гуляй душа! — Он вдруг помрачнел. — И мне вовсе не нравится, когда я не уверен, что мне весело. Вот как сейчас.

— Мне очень жаль, что вы скучаете, — сказал сэр Джордж принужденно. — Мне тоже не очень-то весело, но я полагал, что мы собрались сегодня обсудить вопрос о выставке…

— Ну да, само собой. А я что говорю? Сперва съездим в «Зеленый гонг»…

— По-моему, это вполне разумно, Дрейк, — сказал Баториг, глупо улыбаясь от уха до уха.

— Ладно, будь по-вашему. Едем в «Зеленый гонг» или хоть к черту на рога. — И сэр Джордж, твердо решивший ничего больше не пить до конца переговоров, налил себе умеренную порцию коньяку. Чтобы не видеть укоризненных взглядов Спенсера, широкой глупой улыбки Баторига и желтых жгучих глаз Грина, он смотрел в стол и тянул коньяк. И вместе с коньяком в него начали вливаться смутные, но тревожные воспоминания о том, что говорил Кемп про Неда Грина. Ничего не скажешь, его предупреждали.

— Поехали, приятель, поехали! — орал Грин. Он хватил кулаком по столу, потом вскочил на него. Видя, в каком расположении духа почетный гость, общество быстро распалось. Страдая от головокружения и тошноты, сэр Джордж ехал в такси с женой, которая была чем-то необычайно взволнована, слюнявым министром и знаменитым художником, то ли пьяным, то ли окончательно спятившим. А ведь только кларет, три бутылки шато — часть их содержимого бурно плескалась у него внутри, как самое дешевое зелье, — обошлись ему почти в семь фунтов. А сколько еще поставит в счет это аристократическое бюро услуг (он предоставил это Элисон, которая теперь, непонятно почему, хихикала, как семнадцатилетняя девчонка), одному Богу ведомо!

14

О таких местах, как «Зеленый гонг», сэру Джорджу приходилось читать с неизменным неодобрением, но ему и не снилось, что он может сам туда попасть, хотя Элисон под настроение не раз внушала ему, что он как глава Дискуса и покровитель современного искусства должен глубже изучить ночную жизнь Лондона. Он так никогда и не узнал, куда его привезли, но, кажется, это было где-то в Сохо, среди кабачков со стриптизом. Они спустились вниз по крутой лесенке, и цивилизованный Лондон вдруг исчез. Они словно продирались сквозь джунгли. Сначала перед ними оказался небольшой погребок, что-то вроде бара, а потом, еще на несколько ступенек ниже, большой подвал, темный и битком набитый людьми, где стояла невообразимая жара и духота. Ритмично и пронзительно завывал джаз. Насколько можно было разглядеть при тусклом свете, цветных было здесь не меньше чем белых. Грин, обхватив Элисон за талию, вел всю компанию, весело покрикивая и расталкивая встречных, куда-то к дальнему столику, который, вероятно, был для него оставлен. Когда сэр Джордж туда добрался, поспорив по дороге с двумя девушками, которые утверждали, что он «друг Джойса, старина Попс Питуорт», он обнаружил, что три столика уже сдвинуты и от остальной компании его отделяет человек десять.

Как на грех, от жары, вина и коньяка его одолевала отчаянная и неутолимая жажда, а Грин оказался щедрым, хоть и не слишком внимательным хозяином. Всевозможные напитки, среди которых преобладало виски со странным кислым привкусом, а также нечто с солидной примесью рома, появились перед ним из туманной неразберихи, и вскоре туман этот совсем сгустился, принял фантастические очертания. От Элисон, Грина и Баторига его теперь отделяло уже человек двадцать.

— Ох, тошно нам, приятель, тошно, — говорил ему человек, сидевший напротив. Это был зловещего вида тип, одноглазый с рыжей бородой.

— Душно здесь, правда? — услышал он свой ответ. — Скверная вентиляция. — Казалось бы, он высказался вполне здраво.

Дикий взрыв хохота грохнул его по затылку, вырвавшись из какой-то теплой бесформенной массы, которая нахлынула на него сзади, и он, не без труда обернувшись, увидел самую здоровенную и толстую негритянку, какую встречал в жизни, мягкую малиновую женщину-гору, одетую, как лес весной, в яркий изумрудный вечерний наряд.

Сэр Джордж осмотрелся вокруг и бездумно обнаружил, что Элисон уже нет, а Грин вскочил и орет на сцепившуюся пару — вероятно, Баторига и тощую девицу, а может, это были вовсе не они, потому что все так смешно перемешалось. Однако поскольку уши служили ему лучше, чем глаза, он явственно расслышал, как Грин крикнул: «Студия-квартира, Кромвель-роуд, 58-Б», и не один раз, а дважды. Это показалось ему ужасно смешным.

Наконец он уплатил два фунта неизвестно за что, а потом — эта мысль грянула как гром — он понял, что должен сделать: он должен уйти.

Молодой таксист, которого он нашел после множества нелепых приключений, доказывавших, что ночью в лондонском транспорте царит полнейшая анархия, видно, совсем свихнулся.

— Послушай-ка, приятель. — Сэр Джордж ясно слышал каждое его слово. — Ты все-таки подай голос. А то я по губам читать не умею. Давай включим звук и выясним, куда ехать.

Ну что же, не он один умеет говорить членораздельно.

— Студия, — выговорил сэр Джордж самым старательным образом и с бесконечным терпением. — 58-Б. «Б» — бургундское. Кромвель-роуд. Кром-вель.

— А «К» — косой, — добавил таксист. — Ясно. Договорились.

В такси здорово швыряло и слишком много световых эффектов мелькало перед глазами, так что у него разболелась голова и его снова начало тошнить, но после кошмаров «Зеленого гонга», после всех этих невероятных людей, криков и споров приятно было посидеть одному в прохладном укромном местечке, где не надо отвечать ни на какие вопросы. Они доехали без происшествий, только у двух последних светофоров произошло нечто забавное — какая-то женщина в красном автомобильчике все время сигналила, словно хотела остановить такси.

— Слушай, друг, не иначе это твоя подружка, если только она не пьяна в стельку, — сказал таксист, остановив машину и беря бумажку в десять шиллингов.

— Вздор, — заявил сэр Джордж сурово.

— Гляди-ка, вон она опять.

И прошествовал к солидной, но гостеприимно распахнутой двери дома 58-Б. Внимательно, хотя и не без труда, он прочитал надпись на доске и узнал, что студия-квартира на последнем, пятом этаже. Лифт ждал внизу, но, как видно, не очень-то был расположен работать в такую позднюю ночь: дважды остановившись и дрожа от злобы, он поднялся только до четвертого этажа, и сэр Джордж, поплутав в темноте, убедился, что дальше до студии придется лезть по крутой лестнице, окутанной таинственным мраком.

Если входная дверь и была, он ее не заметил, и вошел без всяких колебаний, ведь здесь заканчивали вечер его собутыльники, а само название «студия» обязывало к гостеприимству. Он очутился в полутемном коридоре, куда выходило несколько дверей. Из-за одной пробивался свет, вероятно, вся компания была там. Он отворил дверь. За ней, в упоении, обнаженные и белые, как кусочки консервированной спаржи, обретались тощая девица и Филипп Баториг, министр высшего образования. Прежде чем они успели его заметить, он поспешно прикрыл дверь. Шокированный и окончательно сбитый с толку, он свернул не в ту сторону и очутился, видимо, на невысокой галерее над темной студией. Он ничего не видел, зато услышал достаточно и сразу понял, что это Элисон издает приглушенные, самозабвенные звуки, хотя в последний раз слышал их много лет назад. Весь дрожа, он прокрался назад в коридор и буквально скатился с лестницы, моля Бога дать ему силы совладать с лифтом и выбраться на воздух, прежде чем его вывернет наизнанку.

Когда он вышел на улицу, красный автомобильчик сразу засигналил. Кто-то вышел и приблизился к нему, а он стоял, пытаясь подавить подступавшую к горлу волну тошноты.

— Сэр Джордж, это я. — Это была Джун Уолсингем.

— Минутку, — прохрипел он. — Меня тошнит.

Прежде чем его вырвало, он успел добраться до канавы и отправить куда следует остатки этой мерзкой, вонючей ночи. Он постоял немного, вытирая губы платком, провел свободной рукой по взмокшим волосам и вдруг вспомнил, что, когда ехал в «Зеленый гонг», на нем была шляпа, наверно, он ее там оставил. С этим он вернулся к мисс Уолсингем.

— Извините, мисс Уолсингем, — выдавил он из себя. — Я знаю, это отвратительное зрелище.

— Бедняжка! Но это каждому приходится пережить! — воскликнула она, как обычно, с опереточным пафосом, нисколько не смутившись. — Вам сейчас полегчает. Я увидела вас в такси и подумала, что вы крепко хватили. Вот я и поехала следом, боясь, как бы с вами чего не случилось. Но я все равно живу здесь рядом. И знаете, что я сейчас сделаю, сэр Джордж? Возьму вас к себе, напою кофе, а потом, когда вам станет лучше, отвезу вас домой.

Она была так рассудительна, дружелюбна и ласкова, что сэр Джордж, если бы его только что не вывернуло наизнанку, готов был ее расцеловать. Именно такая женщина, способная подняться над жизнью, нужна мужчине. Уже сев в машину, он вспомнил, что как-то спросил про нее у Джоан Дрейтон, но потом не пожелал слушать, чувствуя, что сейчас ему преподнесут целую сагу об интимных делах. И вот только что на глазах у этой самой женщины его вырвало в канаву. А теперь она сидит рядом, такая близкая и теплая — это его радует, потому что он продрог, — благоухающая духами, накрашенная пронзительная блондинка в черном плаще, небрежно накинутом на ярко-красное платье, исполненная вместе с тем глубокой материнской нежности, словно это сама мать-Земля гонит машину по Кромвель-роуд.

Она заставила его лечь на кушетку в гостиной, которая показалась ему удивительно большой и хорошо обставленной, и принесла ему кофе. Спать не хотелось, но его одолевала смертельная усталость; немного придя в себя, он понял, что был пьян, но еще не отрезвел окончательно; это был кто-то усталый и чужой, но все же очень похожий на Джорджа Дрейка.

— Вам сейчас станет лучше, — сказала она. — Кофе горячий и очень крепкий. Вы до сих пор бледны, как полотно. Куда подевался весь ваш румянец? Пейте же кофе. И я выпью за компанию. Может быть, добавить капельку коньяку? Нет, пожалуй, лучше не надо.

Она села в низкое кресло у его изголовья.

— Спасибо вам, мисс Уолсингем…

— Пожалуйста, зовите меня просто Джун, не то мы почувствуем себя как на совещании в Дискусе. Представим себе, что мы за тридевять земель от Рассел-сквер.

— Хорошо, Джун. — Он глотнул кофе, который действительно оказался очень горячим и крепким. — Знаете, мне всего пятьдесят два. И я всегда считал себя бодрым для своих лет. Но сейчас я вдруг почувствовал себя стариком, по крайней мере мне кажется, что именно так должен чувствовать себя старик. — Его голос упал.

— Я могла бы вам рассказать поразительные вещи про некоторых стариков, которых мне довелось знать, — сказала она. — Среди них были и знаменитости. — Она отхлебнула кофе и улыбнулась ему. — Вы ведь ничего обо мне не знаете, правда? Но другие, конечно, все знают, так отчего бы не узнать и вам. А потом вы расскажете о себе. Последние десять лет я была любовницей одного знаменитого человека, не стану называть его имени. Мы не могли пожениться, хотя втайне я все же надеялась. Женщины, имеющие любовников, всегда надеются, хоть и не признаются в этом. Так вот, надежда рухнула, теперь я ему больше не нужна. Он еще притворяется, будто нужна, но это ложь. И вот в тупике, разнесчастная мягкосердечная дура. — К его удивлению, две слезы, не крупные и все застилающие, а мелкие и злые выкатились из ее глубоких темно-синих глаз. — А теперь, если хотите, рассказывайте вы.

— Хорошо, Джун. Так вот, — начал он медленно, — это был самый ужасный вечер в моей жизни. Бессмысленный, безумный! Вы знаете, мы устроили для Грина обед. Масса хлопот и расходов. — И он подробно описал все происшедшее, умолчав только об Элисон. Джун, видимо, это почувствовала и, когда стала расспрашивать его, тоже ни словом о ней не обмолвилась, по он не мог отделаться от чувства, что она обо всем догадалась.

— Я знаю хозяина этой студии, — сказала она с гримасой. — Он уехал и сдал ее Грину. Такой же негодяй. Они почти все такие, хотя некоторые чертовски обаятельны.

— Ну, я этого не нахожу! — воскликнул сэр Джордж. — Они меня не выносят, а я их. Ненадежные, безответственные, самодовольные! Ненавижу их всех. Господи, как бы я хотел вместо Дискуса руководить каким-нибудь более толковым учреждением. А так приходится кланяться этому мерзкому Грину и ездить в какой-то «Гонг». — Тут, к полнейшему его удивлению, глаза у него самого наполнились слезами. Разумеется, это было лишь следствием усталости.

Сделав вид, будто не замечает его отчаяния, она сказала с упреком:

— А ведь Тим Кемп пытался вас предупредить.

— Да, Джун, да, — согласился он устало. — Вы, конечно, считаете, что я плохо обошелся с Кемпом на совещании. Что ж, может быть, вы и правы. — Он поставил чашку. — Может быть, я слишком возмущен тем, что его опять нам навязали, и поэтому даже не попытался по-настоящему использовать его своеобразные способности…

— В том-то и дело, мой дорогой.

— Значит, я плохой руководитель. — Голос его дрогнул. — Я никогда и не делал вид, будто разбираюсь в искусстве… Иногда мне кажется, лучше бы его вовсе не было… Но я всегда считал себя хорошим руководителем. Не чета этому тщеславному ослу Стратеррику, который превратил Комси черт знает во что.

— Если верить слухам, скоро это не будет иметь никакого значения. Она наклонилась и сжала его руку. — Так что не удивляйтесь и не возмущайтесь, если я на днях уйду с работы. А теперь я отвезу вас домой, да, да, домой. В такую рань на улицах ни души, и я люблю ездить в эту пору, так что поехали!

Входя в свой подъезд, он услышал, как машина с ревом помчалась вниз с холма, и подумал о Джун с сожалением и благодарностью. Вот поистине прекрасная женщина! Элисон, конечно, и в помине не было, так он и знал. Квартира еще не оправилась от званого обеда: то печально, то насмешливо, она нашептывала ему о неверных женах, которые шляются бог весть где, о бесстыдных развратниках гостях, об идиотских мечтах, глупых надеждах и горькой действительности. А посреди стола лежала записка, и к тому же в весьма надменных выражениях, от аристократической прислуги, которая ухитрилась оставить после себя неодобрительное «фу». Сэр Джордж лег в постель, мечтая проспать по крайней мере полгода.

15

— Сэр Майкл, — сказала мисс Тилни, — там, внизу, ждет мистер Кемп, он просит уделить ему несколько минут.

— Хорошо, пригласите его. И вот еще что, мисс Тилни. Мое особое виски на исходе. Вы сейчас не слишком заняты? Так вот, не откажите в любезности съездить к «Пэрвису и Брауну» — это в Найтсбридже, ведь вы, кажется, уже бывали там? — и купить мне пару бутылок.

— Я могла бы сделать это во время перерыва на завтрак…

— Разумеется, но я не хочу лишать вас завтрака, мисс Тилни, так что, пожалуйста, попросите сюда мистера Кемпа и сразу же поезжайте.

— Хорошо, сэр Майкл, — сказала она с печальной покорностью.

Уверенный теперь, что его разговор с Кемпом не будет подслушан, сэр Майкл снова опустился в кресло, вытянул ноги и закурил сигарету. Через минуту легкой походкой вошел Кемп. Старые недруги посмотрели друг на друга с откровенным любопытством.

— Как мило с вашей стороны, Кемп, приехать в такую даль из Дискуса.

— Сейчас я там не бываю, — сказал Кемп, устраиваясь поудобнее и попыхивая трубкой. — Мы с Дрейком повздорили, кстати сказать, из-за этой истории с леди Бодли-Кобем, и я позволил себе роскошь взять отпуск по болезни. Но вчера я позвонил туда, и мне сказали, что вы несколько раз спрашивали меня по телефону. И вот я здесь. — Он улыбнулся своей едва заметной, вкрадчивой, лукавой улыбкой.

— В таком случае я перейду прямо к делу. — Сэр Майкл пристально посмотрел на него. — Не знаете ли вы, где эта девушка? Я спрашиваю о Шерли Эссекс.

— Знаю, о ком вы спрашиваете. И знаю, где она. — Снова эта проклятая улыбочка.

— Ну?

— Тут не может быть никаких «ну», Стратеррик. Чего вы от нее хотите?

— Но послушайте, милейший! — Тон сэра Майкла мог бы поспорить в суровости с его взглядом. — Это касается только меня.

Несколько секунд Кемп молча дымил ему в лицо.

— Вы полегче, не то сейчас, чего доброго, скажете, чтоб я не лез в чужие дела. Я и не лезу. Эта девушка — мой друг. И я знаю, где она и чем сейчас занимается. Вы тоже знали бы это, считай она и вас другом.

— Все это далеко не так просто, — сказал сэр Майкл сердито. — И нечего притворяться, будто вы этого не понимаете, Кемп. Я не раз думал, что именно вам обязан всем этим… этим…

— Чем же?

— Ладно, незачем уточнять. Но ведь это вы помогли ей перейти сюда из Дискуса, верно?

— Конечно. Зная, как вы падки до хорошеньких девушек…

— Она не просто хорошенькая девушка, каких много, Кемп. Я думал, у вас есть воображение. Она изумительная красавица, с ума сойти можно.

Кемп бросил на него любопытный, испытующий взгляд.

— Совершенно верно. Тут мы с вами сходимся. А расходимся в том, что вы хотите с ней спать, а я нет. Мне просто приятно смотреть на ее удивительное лицо и слушать — или притворяться будто слушаю, — ее смешную детскую болтовню. Я не скажу вам, где она.

Некоторое время сэр Майкл колебался, потом резко переменил тон.

— Вы, наверно, специально ее сюда устроили, чтобы я мучился. Если так, чисто сработано. Признаюсь, я не могу ее забыть. И места себе на нахожу. Я звонил ей домой раз десять, не меньше, но никто не подходит к телефону. Что случилось? Можете вы мне объяснить?

Кемп кивнул.

— Конечно, могу. Ваше посещение подействовало вроде катализатора. Произошел здоровенный взрыв. Шерли отправили к подруге. Ее родители перессорились. Мне кажется, взрывчатка накапливалась уже давно. Сами того не подозревая, вы — а может быть, и Шерли — бросили туда горящую спичку. Так что зря вы им названивали — дом пуст. Ее мать живет у брата, дядюшки Шерли, в Хове. А отец перевелся на новую фабрику, которую его компания открывает где-то под Ньюкаслом.

— Надеюсь, навсегда.

— Вы, кажется, рады?

— Вы бы тоже обрадовались, если б его видели. Значит, насколько я понял, Шерли устроилась на работу?

— Пришлось. И на время она получила отличную работенку.

— Странно, — угрюмо буркнул сэр Майкл. — Она была прескверным секретарем, Кемп.

— Но ведь не для этого же…

— Ах, оставьте! — Сэр Майкл встал и отошел от стола, но тут же должен был вернуться: звонил телефон. — Нет, я не хочу с ним разговаривать, — сказал он резко. — И пожалуйста, не мешайте, я занят. — Он снова отошел от стола, повернулся и посмотрел на Кемпа. — Послушайте-ка. Я не очень-то вас люблю и знаю, что наши чувства взаимны. Вы считаете меня высокомерным, самонадеянным бабником, которому не место в этом кресле. Я тоже считаю, что вы никуда не годный работник, и не потому, что вам ума не хватает, вы человек неглупый, а почти все здесь и в Дискусе глупы, но вам на все плевать, вы разленились и много пьете. Ну?

— Откровенно сказано, — отозвался Кемп мягко. — Но что же дальше?

— Я не совращал этой девушки, зато она с успехом совратила меня. Разумеется, в уме, в воображении, где проходит подлинная моя жизнь. И если вы, так же как ее мать, спросите, каковы, в сущности, мои намерения, я не смогу ответить. У меня нет никаких намерений. Я знаю, что выглядит смешно, но это правда.

— Я верю вам, друг мой. Сказать откровенно, я в общем-то ожидал чего-то такого, ошеломляющего.

— Не сомневаюсь. Послушайте, Кемп, сжальтесь надо мной! Если девушка помолвлена, тогда, конечно, другое дело. Но единственный человек, с которым я на днях поделился, — одна женщина, мы с ней друзья, — можно сказать, прямо посоветовала мне не отступать, не бояться выставить себя дураком. Но как могу я жениться на девушке вдвое моложе меня, с которой у меня нет ничего общего, на девушке из совсем иного круга, на девушке, в которой под этой необычайной внешностью скрывается просто-напросто машинистка из предместья, — я вас спрашиваю, Кемп, как могу я это сделать?

— Не знаю, — сказал Кемп и встал.

— Вам следовало подумать об этом, — воскликнул сэр Майкл, — прежде чем ставить меня в такое положение. Дикая безответственность — как это на вас похоже! Так говорите же, где мне ее найти?

— Не скажу. И тут уж меня не обвинишь в безответственности, тут я, в порядке исключения, действую с полной ответственностью. Но я скажу ей, что видел вас. Передать что-нибудь?

— Через вас? Конечно нет. — И, не обращая больше внимания на посетителя, сэр Майкл направился к телефону. — Попросите, пожалуйста, мистера Марлоу подняться ко мне. — Положив трубку, он увидел, что Кемп исчез. И с ним исчезла какая-то теплота, какая-то волшебная перспектива, исходившая, разумеется, не от самого Кемпа, которого сэр Майкл и в самом деле терпеть не мог, но появившаяся и исчезнувшая вместе с ним, потому что он был связан с Шерли.

И сэр Майкл мрачно подумал, что совсем одурел от любви.

— Джим, — начал он, как только Марлоу вошел, — вы в таких делах разбираетесь лучше, чем я. Скажите, если девушка… или нет, вообще всякий служащий… переходит на другую работу, должны ли документы — страховой полис, форма П–45 и все прочее — быть переданы от старого новому работодателю?

— Вас интересует мисс Эссекс?..

— При чем тут она? — Сэр Майкл принял надменный вид.

Марлоу поднял брови.

— Видите ли, за последнее время она единственная ушла из Комси.

— Ну хорошо, меня интересует мисс Эссекс. Здесь только что был Кемп и сказал, что она нашла очень хорошую работу, но не сказал, где именно. А мне любопытно было бы узнать. Вы не могли бы выяснить по документам, где она работает?

— В данную минуту — нет. Мисс Бэри сказала мне, что несколько дней назад мисс Эссекс заходила к ней, взяла свой страховой полис и форму П–45, вот и все. Нет никакой возможности узнать, куда она поступила.

— Что за чертовщина! Мы воображаем, что, как герои Кафки, с ног до головы опутаны бюрократией и о нас известна вся подноготная, а когда нужны самые простые сведения, их не достать — девушка как сквозь землю провалилась.

— Но мисс Бэри понятия не имеет, чем теперь занимается мисс Эссекс, я ее уже спрашивал. Кстати, сэр, вот ваш билет до Бэрманли и обратно, в вагоне для курящих. Джеф Берд поедет отдельно, во втором классе. Номер вам заказан в Северо-западном отеле…

— Чтоб им всем провалиться в тартарары — и отелю, и Бэрманли, и репертуарному комитету, и всей современной драме! Ладно, ладно, я обещал поехать и поеду. Но вернемся к этой девушке, Джим. Ведь даже в наши дни девушке не так-то легко уйти с одной работы и сразу же устроиться на другую!

— Да, нелегко. Мисс Бэри говорит, что, по всей вероятности, она воспользовалась помощью какого-нибудь агентства, которое устраивает девушек на временную секретарскую работу. Мы сами иногда прибегаем к услугам таких агентов.

— Джим, я хочу знать, где она. Вы не могли бы поручить кому-нибудь обзвонить эти агентства и навести о ней справки?

Вид у Марлоу был неуверенный, голос тоже.

— Могу, конечно. Но их, вероятно, десятки.

Его прервал телефонный звонок.

Звонил Дадли Чепмен, он доложил сэру Майклу, что пришел человек по фамилии Джонс, из статистического отдела Министерства финансов и просит директора принять его.

— Мне кажется, у него важное дело, сэр, — добавил Чепмен тоном заговорщика, передающего нечто совершенно секретное.

— Ну, если вам так хочется, пусть войдет, — сказал сэр Майкл с раздражением. — Я должен принять какого-то Джонса из Министерства финансов, — объяснил он Марлоу.

Вид у Марлоу сразу стал испуганный.

— Я кое-что слышал об этом Джонсе. Не нравится мне это.

— Да ну, ему, наверно, нужны какие-нибудь статистические данные. Для вас не составит труда их подготовить?

— Надо полагать. Но в его присутствии мне неудобно поручать кому-нибудь из девушек обзванивать агентства…

— Вполне удобно, — резко оборвал его сэр Майкл. — Но отвечаю за это, конечно, я, а не вы. Так что не теряйте времени, Джим. Вы свободны.

Марлоу почти выбежал из кабинета, словно боялся, что Джонс его укусит. Сэр Майкл положил железнодорожный билет до Бэрманли в бумажник и мысленно снова проклял этот городишко. Мисс Тилни еще не вернулась, так что Джонсу пришлось представиться самому. При этом он вручил сэру Майклу карточку, на которой значилось: «И. Б. К. Т. Н. Джонс. Статистический отдел Министерства финансов».

И. Б. К. Т. Н. Джонс был высоковатый, седоватый, грустноватый человек со смутной лицемерной улыбочкой и манерами, рассчитанными на то, чтобы запугивать людишек вроде Джима Марлоу и Дадли Чепмена. Сэр Майкл сразу понял, что этот молчаливый тип — один из тех бюрократов, которые намеренно не заводят непринужденных разговоров о пустяках, рассчитанных на то, что собеседник, пытаясь поддержать разговор, проболтается, как последний идиот. У сэра Майкла тоже не было ни малейшей охоты болтать.

— Я хотел бы провести здесь несколько дней, — сказал Джонс, усевшись в предложенное ему кресло. — Надеюсь, вы не возражаете?

— Нисколько, — ответил сэр Майкл и замолчал, отвечая на взгляд Джонса не менее упорным взглядом.

— Вы будете здесь завтра? — осведомился Джонс, проиграв первый тур.

— Нет. Еду в Бэрманли.

— Позвольте спросить, зачем?

— Мой зав театральным отделом Берд, — ответил сэр Майкл, проигрывая второй тур, — считает, что я должен посмотреть новую американскую экспериментальную пьесу, а завтра премьера. Он полагает, что Комси следует содействовать ее постановке в Лондоне.

— А ваше мнение?

— Все будет зависеть от пьесы. Я не верю в содействие ради содействия. К тому же, если даже она и представляет какой-то интерес, я органически не выношу Бэрманли. — И сэр Майкл, теперь уже не взглянув на собеседника, замолчал, видимо считая игру конченной.

И. Б. К. Т. Н. пришлось начать новый тур.

— Не скрою, что некоторым из нас, сотрудников статистического отдела, даны широкие полномочия производить расследования. Я здесь не просто для сбора статистических данных.

Но не на того напал. Сэр Майкл спокойно посмотрел на него.

— Вот как? — Снова подача Джонса.

Джонс попытался пустить в ход свою смутную лицемерную улыбочку, подобную бледной заре, всходящей над тонущим судном.

— Кажется, в отличие от Дискуса, вы существуете не только на субсидии министерства.

— Лишь наполовину.

В этот самый миг мисс Тилни, то ли по обычной своей рассеянности, то ли взбешенная тем, что ее отослали, ввалилась с двумя бутылками виски.

— Ах, простите…

— Ничего, ничего. Это моя секретарша мисс Тилни, а это мистер Джонс из Министерства финансов. Пожалуйста, поставьте виски в шкафчик, мисс Тилни. — Он посмотрел на Джонса. — Это особое виски. Я предложил бы вам выпить, но сейчас слишком рано. Я пью его сам и плачу, между прочим, тоже сам. Но тут есть бутылка хереса, специально для посетителей, и вы имеете право на свою долю, это стоит, кажется, девять шиллингов шесть пенсов, половина девятнадцатишиллинговой бутылки. Кстати, финансовой частью у нас заведует Джеймс Марлоу, милейший человек, кристальной честности. И вообще у меня тут все на редкость честные, работящие сотрудники, они не щадя сил выполняют свой долг. Но, служа в Комитете содействия искусствам, Комси, они нередко недоумевают, в чем именно состоит этот долг. Куда лучше было бы им в Министерстве сельского хозяйства или здравоохранения.

Джонс отрывисто фыркнул, словно морской лев при виде человека, собирающегося бросить ему рыбу. Потом, совладав со смехом, он пристально посмотрел на сэра Майкла.

— Скажите, в общем и целом вы удовлетворены работой Комси?

— Нет.

— Вот как! Позвольте спросить, почему же?

— Не в той стране мы живем, мистер Джонс.

— Будьте любезны объяснить свою мысль подробнее, сэр Майкл.

— Большинство здесь в грош не ставит искусство, в том числе и люди, которые руководят страной. Может быть, они притворяются небезразличными, но на деле им все равно.

— А вам? Или этот вопрос неуместен?

— Я готов ответить. До известных пределов, объясняемых особенностями моего характера, мне далеко не все равно. В противном случае я не сидел бы за этим столом, хотя, конечно, мне надо как-то зарабатывать на жизнь.

Джонс встал, теперь его улыбка была уже не такой смутной и не совсем притворной.

— И завтра вы едете в Бэрманли, хотя терпеть не можете этот город. Поскольку ваш заведующий театральным отделом — Берд, кажется? — тоже уезжает завтра, я, пожалуй, начну с него. Не стану скрывать, театр меня интересует.

— Вот как? — Сэр Майкл подошел к двери. — Мисс Тилни, позвоните Берду и предупредите, что мистер Джонс сейчас спустится к нему. Ну вот, мистер Джонс. Прошу вас, без церемоний.

Джонс бросил на него странно-задумчивый взгляд.

— Благодарю вас, сэр Майкл. Никак не ожидал, что вы такой.

— Я и сам иногда на себя удивляюсь. Надеюсь, мы еще встретимся. А пока до свидания, мистер Джонс.

16

— Это потрясающе, — сказал Джеф Берд, когда они отыскали свои места и уселись.

— Надо полагать, — отозвался сэр Майкл. — Я слышал, как в фойе человек двадцать толковали друг другу, что это потрясающе.

— Но неужели вы еще не чувствуете, что тут есть нечто?..

— Нет, Джеф, не чувствую. Ровным счетом ничего не чувствую.

— Кстати, здесь кое-кто из лондонских критиков.

Он назвал каждого и принялся объяснять сэру Майклу, где кто сидит. Но если сэр Майкл и озирался по сторонам, то не потому, что искал среда публики театральных критиков, которые нисколько его не интересовали. Когда они усаживались, ему показалось, что где-то мелькнули великолепные темно-рыжие волосы Андреа Бэбингтон. Андреа, художница-декораторша, могла приехать на премьеру в надежде получить заказ на декорации для лондонской постановки. От этой Андреа он старался держаться подальше еще до появления Шерли Эссекс, это было красивое, чувственное создание, но она быстро надоедала и не способна была более двух минут говорить о чем-либо кроме театра; и все же, помня, как грустно ему придется заканчивать вечер в этом Бэрманли, в каком-то Северо-западном отеле, где ночью так трудно развлечься, он озирался, желая убедиться, что она здесь.

— Кажется, вон тот из «Дейли ньюс», — сказал Берд.

— В таком случае это тем более потрясающе, Джеф. — Сэр Майкл решил отложить поиски Андреа до антракта.

— Как вам нравится театр? Здесь им так гордятся.

— Вы хотите сказать, им гордится сотня людей, а остальные шестьсот тысяч либо терпеть его не могут, либо безразличны. В кои-то веки присоединяюсь к большинству, — продолжал сэр Майкл с тем удовольствием, с каким мы всегда смакуем свои предубеждения. — Я человек старомодный и очень прямой… когда дело касается театра. Я люблю яркие огни, красный бархат, купидонов по бельэтажу, и все такое. А эти гигантские аудитории, как на хирургических факультетах, нагоняют на меня скуку или тоску еще до начала спектакля. Они до того практичны, что их можно принять за цеха новых заводов. Этим отчасти можно объяснить, почему рабочего ничем сюда не заманишь. Но вы лучше моего в этом разбираетесь, Джеф. Помните, как перед самым началом спектакля огни рампы волшебно освещали складки занавеса и музыка начинала затихать? А теперь нет ни занавеса, ни музыки, а часто нет и спектакля. Ну да ладно, посмотрим.

— Колоссальный успех вне Бродвея, — пробормотал Берд, когда огни начали гаснуть.

Через двадцать минут после начала «Кукол» сэра Майкла одолела такая скука, что он начал думать о постороннем, совсем не интересуясь тем, что происходило в Нью-Йорке между молодым человеком, который орал во все горло, и девушкой, которая говорила шепотом и, по-видимому, была в него влюблена. Других героев в пьесе не было, если не считать кукол. Приходилось угадывать, что хотят сказать куклы — а это было либо слишком легко, либо решительно невозможно, — по ответным репликам молодого человека и девушки.

Вот опять, подумал он без особой радости, авангардисты попались в ловушку, сделали целую пьесу, хотя материала тут на десятиминутный скетч в ревю для снобов. Он начал думать о том, где теперь Шерли и что она делает. Вот досада — как ни твердил он себе, что вспоминает не ее, а лишь ее прекрасное лицо, но вспоминал лишь ее, а лица вспомнить не мог. Зато когда он переключался на Андреа, которая непременно должна быть здесь и спасти его от тоскливого вечера в Бэрманли, он без труда вспоминал ее во всех подробностях, одетую или раздетую. Тем временем куклы появлялись и исчезали, молодой человек орал, девушка шептала, а небоскребы подмигивали над скелетообразными декорациями. Но вот наконец антракт, слава тебе Господи!

— Не хотите ли выпить, сэр Майкл?

— Очень даже.

— Так вот, директор угощает в своем кабинете.

— Идите туда, Джеф, я сейчас подойду, только поищу одну знакомую. Если найду, мы придем вместе.

В фойе, конечно, было полно народу, и прошло несколько минут, прежде чем он убедился, что Андреа там нет. Проклиная неудачу, он пошел в кабинет директора, куда набились все те, кого, как ему казалось, в Америке называют любителями дармовщины. Но кроме того там оказалась и Андреа — разговаривая с Джефом Бердом, она пила джин и была совершенно неотразима в ярко-зеленом шелковом платье. Берд приберег для сэра Майкла виски.

— Майкл, дорогой! — воскликнула она. — Мне хочется думать, что это меня вы искали.

— Ну конечно же, дорогая. Мне показалось, что я вас видел, вот я и вертелся внизу, надеялся вас найти. Клянусь Богом.

— Чудесно! Скажите, ведь правда, это потрясающе?

— Ну конечно. — Он огляделся, нет ли еще виски, но тут его стали знакомить с директором, потом с режиссером, потом с унылой четой американцев, которые оказались авторами. После этого они выпили еще по нескольку рюмок виски, а там прозвенел звонок, все поспешили занять свои места, и он не успел больше поговорить с Андреа. Но они вместе вышли из кабинета.

— Андреа, лапонька, ты остановилась в Северо-западном отеле?

— Да, моя радость. Третий этаж, номер триста шестнадцать. Но меня пригласили к ужину. Они были бы, конечно, счастливы видеть и тебя, Майкл.

— Нет, это могут превратно истолковать. Я тихо-мирно поужинаю в гостинице, если только там найдется что-нибудь съедобное, и буду ждать тебя, дорогая. Только приходи не очень поздно.

— Хорошо, милый. — Она сжала его руку. — Это деловой ужин, а вовсе не развлечение. Нужно разузнать, не собирается ли кто поставить это в Лондоне. Я для того и приехала, хотя теперь у меня есть куда более приятная цель. Не позже двенадцати. Не забудь же, номер триста шестнадцать. Ну, мне сюда.

Джеф Берд уселся на свое место, раскрасневшись от пива и волнения.

— По-моему, эти две последние сцены и обеспечили пьесе успех в Нью-Йорке.

— Ну конечно, Джеф. А вы распорядились в гостинице насчет ужина?

— Для вас. Подадут в номер. А я, если вы не против, пойду на прием.

— Конечно. Только ничего не обещайте от имени Комси.

— Разумеется, сэр Майкл. Но мне вы потом скажете свое мнение, не правда ли?

Сэр Майкл обещал; тем временем состав кукол расширился, почти все они разбогатели, и пьеса, под крик и шепот, перешла во второй акт. Надеясь, что молодой человек хоть раз что-нибудь шепнет, а девушка крикнет, сэр Майкл прилежно старался следить за развитием действия. Влюбленные отпраздновали свадьбу с полным составом кукол, из которых одни стояли, другие — сидели, а две даже лежали в уголке, то ли скончавшись, то ли вознамерившись заняться любовью. После того как каждая произнесла скучнейший монолог, начались грандиозные финальные сцены, которые так взволновали Гринвич-вилледж. Он, муж, разыграл сцену с ней, своей женой, но теперь она, конечно, тоже стала куклой. А потом она разыграла сцену с ним, и он тоже превратился в куклу. Сэр Майкл не мог больше выносить это, но почувствовал, что не прочь поглядеть коротенькую сценку под занавес, немую из милосердия к зрителям, в которой оба героя — куклы. Овация была хоть и не всеобщей, но достаточно щедрой, и молодых супругов раз шесть вызывали, но без многочисленной вспомогательной труппы. Радуясь долгожданному концу, сэр Майкл с трудом подавил в себе желание крикнуть: «Браво, куколки!», чтобы и они могли раскланяться.

Берд, который вскочил с места и изо всех сил бил в ладоши, начал что-то сбивчиво объяснять насчет лондонских критиков — этот горячо аплодирует, тот спешит к выходу с улыбкой, а вон тот погружен в задумчивость.

— Пожалуй, надо мне повертеться среди них, разузнать их мнения. Вы еще зайдете к директору, сэр Майкл?

— Вероятно, нет, Джеф. Но вы идите. Встретимся в фойе, а потом я поеду в гостиницу. — И Джеф исчез, весь нетерпение, усердие, пыл, самый что ни на есть подходящий руководитель театрального отдела в Комси, только вот помешан на театре, хотя ничего в этом не смыслит.

Сэр Майкл подождал несколько минут в фойе, и вот с лестницы прямо из директорского кабинета кубарем скатился Берд, он был до того взволнован, что утратил дар речи. Но в конце концов, сбиваясь и путаясь, он сообщил, что тот в восторге, этот без ума, кое-кто сомневается, или считает режиссерское решение неудачным, или же ему понравился герой, но не понравилась героиня, и прочее и прочее, а сэр Майкл тем временем наслаждался сигаретой, которой был лишен целый час с четвертью.

— А ваше мнение, сэр Майкл? — спросил наконец Берд, сгорая от нетерпения.

— Джеф, дайте слово, что никому не скажете за ужином. Слышите — дайте честное слово. — Он говорил медленно и тихо. — Ну так вот, по-моему, это дикая скучища.

— Значит, Комси не будет содействовать постановке в Лондоне?

— Если только меня не выволокут в наручниках из моего кабинета, в Комси даже название ее не будет упомянуто. Мне очень жаль вас огорчать, Джеф.

Он съел прямо с подноса безвкусный холодный ужин, поданный в номер, выпил виски, принесенное на том же подносе, потом добавил еще, из собственных запасов, выкурил несколько сигарет и без всякого интереса принялся читать воспоминания известного парижского торговца картинами. Начиная с половины двенадцатого, он стал нетерпеливо поглядывать на часы. Он уже страстно желал Андреа, эту чувственную и пылкую женщину. Время ползло, как черепаха. В две минуты первого, еле сдерживая нетерпение, он поднялся со второго на третий этаж и, убедившись, что его никто не видит, тихонько постучал и налег на дверную ручку номера триста шестнадцать. Ну конечно, Андреа еще не было, и он обругал себя дураком — вообразил, что она придет вовремя. Десять против одного, что она все еще на этом ужине и, конечно, здорово подвыпила. Вернувшись к себе, он разделся, сунул ноги в комнатные туфли, накинул халат поверх пижамы, потом побаловал себя еще рюмкой виски и двумя сигаретами. Он не мог больше читать парижского торговца, и теперь в душе его боролись радость и уныние. Только в половине первого он наконец распахнул дверь номера триста шестнадцать, которая была оставлена приоткрытой на полдюйма.

— Милый, я тебя просто заждалась, — сказала Андреа, когда он запер за собой дверь. На ней была легкая накидка, а под накидкой — ничего, только сверкающая белизной кожа; она и не думала скрывать свою наготу. Ну, ясное дело, выпила.

— Нет, это я тебя заждался, дорогая. Я уже раз приходил. Ну, как ужин?

— Закуска ужасная, но выпивки вволю. А толку никакого. Я все время рвалась уйти. Но поцелуй же меня, ты, старый, негодный мошенник!

Он исполнил ее желание, после чего руки их начали привычный путь, и в первые минуты казалось, что в этот раз им будет хорошо, как никогда. Но тут он как на грех высвободился из ее объятий, чтобы снять халат и шлепанцы.

— Там болтали всякие глупости, — сказала она, садясь на край кровати, — будто пьеса тебе не понравилась, Майкл.

— Это правда, — отозвался он, не подумав, и сел рядом с ней, готовый возобновить сладостную игру. — Не понравилась.

— Майкл, милый, не шути, этим не шутят. Ты же прекрасно знаешь, как мне хочется сделать декорации и кукол для настоящей постановки, не то что эта стряпня репертуарного объединения.

— По правде сказать, не знал. — Он говорил несколько отрывисто: в эту минуту ему меньше всего хотелось разговаривать о театре.

Она нахмурилась, отняла у него руку и быстро прикрылась накидкой, спрятав все, что представляло для него непосредственный интерес.

— Зачем же ты приехал?

— Побыть с тобой, Андреа, милая.

— Ах, не морочь мне голову, ведь для этого почти в любой вечер тебе достаточно снять трубку. Я говорю о пьесе.

— Джеф Берд чуть не силой меня заставил. — Он говорил резко, между прочим, и оттого, что сильно замерз. — Не полагается на собственное мнение. И правильно, у Джефа его просто нет. Вот и пришлось мне ехать смотреть эту пьесу. Что ж, я посмотрел. По-моему, это невыносимо нудно.

— Какая чепуха! Это оригинально. Это подлинный эксперимент. Это потрясающе. Это…

— Одна умная мыслишка, а обсасывают ее битых два часа, — сказал он, сунул ноги в шлепанцы и надел халат. — И если бы ты поменьше думала о заказе на новые декорации, то поняла бы, до чего это скучно.

— Может быть, ты живешь святым духом, а мне надо на жизнь зарабатывать, — огрызнулась она. Теперь она сидела на кровати, сверля его взглядом. — Почему ты считаешь себя умнее всех? Уилкинс из «Гэзетт» без ума от пьесы. Критик из «Дейли ньюс» сказал, что это самая захватывающая вещь сезона. Думаешь, твое мнение весит больше, чем их?

— Для меня — да. И кроме того, это два идиота…

— Да замолчи ты Бога ради! — воскликнула она. — Ты просто вонючий, самоуверенный дурак, вот ты кто! Ненавижу тебя.

— Ах, какая жалость! В таком случае спокойной ночи, Андреа, дорогая!

На другое утро он ехал в Лондон поездом 9.45 в одном купе с пятью дельцами из Бэрманли. Все они были с кожаными чемоданами, все то и дело вынимали какие-то контракты, закладные и золотые авторучки или карандаши, а потом все разом захрапели. Сэр Майкл вяло думал о них, со смесью презрения и зависти. Потом стал думать о Джиме Марлоу и об агентствах по найму секретарей, об И. Б. К. Т. Н. Джонсе, этом соглядатае из Министерства финансов, о Шерли. Поезд нес его в майское утро, через несколько английских графств, в которых царило запустение.

17

Началось это страшное утро с того, что сэр Джордж явился на Рассел-сквер с опозданием на целый час, если не больше. Как добросовестный служака он требовал неукоснительной аккуратности не только от своих сотрудников, но и от себя, и торопливо вошел в кабинет, испытывая неловкость перед самим собой. Но опоздал он не по своей вине. В час дня Элисон улетала в Париж и в который раз настойчиво объясняла ему, как ей необходимо повидать Марджори Сидни, которая уехала в Париж на несколько ней по делам ЮНЕСКО. С той же настойчивостью она в четвертый раз показывала ему письмо от Марджори. Он отлично знал, что все подстроено и она просто едет на свидание с Недом Грином. Сам он ей не рассказывал, что тоже побывал в студии: пусть думает, что он поехал домой прямо из «Зеленого гонга». Ни разу он не спросил ее, почему она ни словом не обмолвилась о Неде Грине, который, как он знал, уже уехал во Францию. Ясно было одно: она чувствовала, что сэру Джорджу что-то известно, потому до последней минуты пыталась оправдать свою готовность немедленно ответить на призыв Марджори Сидни. Гнусно было порядочному человеку вдруг оказаться в такой ситуации. И вот он опоздал на целый час.

Но не успел он войти к себе, как Джоан Дрейтон с каким-то странным видом положил перед ним визитную карточку:

— Он тут, сэр Джордж.

— Кто это «он»?

— Этот человек. Этот Джонс. А я вдруг вспомнила, что Тим Кемп как-то говорил про некоего Джонса.

— Карточка его? — И сэр Джордж прочел: — «И. Б. К. Т. Н. Джонс. Статистический отдел Министерства финансов». О черт, не нравится мне это. Что он за человек?

— Боюсь, что он именно из тех, кто вам никак не может нравиться, сэр Джордж. Мне он симпатии не внушает. Пришел с час назад, спрашивал вас. Я ему сказала, что вы обычно приходите как часы, ровно в десять. Но он прождал минут двадцать и как будто мне не поверил. Сейчас он, кажется, у Нейла Джонсона.

— Но Нейл ненавидит Министерство финансов и, наверно, так ему и заявил. Нехорошо вышло, Джоан, очень нехорошо. Надо было мне не опаздывать, но жена улетает в Париж. Удивительная вещь: как только, хотя бы косвенно, в дело впутывается Париж, так начинается какая-то странная кутерьма.

— Позвонить, что вы пришли?

— Нет, нет, не надо торопиться. А то у него сразу возникнут подозрения.

— Может быть, он только собирает статистические данные? — с надеждой сказала она.

— Ни секунды не верю. Его прислали подготовить доклад о работе Дискуса. Ведь вы сами сказали, что у него такой вид.

— Да, он какой-то невозмутимый, насмешливый, высокомерный…

— Вот, вот, все они такие. — Сэр Джордж помолчал, потом добавил: — Нет, Джоан, нам лучше всего вести себя как ни в чем не бывало, работать, как работаем каждое утро, будто ничего не случилось. Захочет этот Джонс прервать нашу работу — хорошо, пожалуйста. Но сейчас будем работать. Давайте-ка сегодняшнюю почту.

Просматривая письма при Джоан, сидевшей наготове с блокнотом, сэр Джордж почувствовал облегчение. Он с удовольствием занимался такими разумными административными делами. Несомненно, по некоторым письмам возникнут досадные, а иногда и неразрешимые вопросы, потому что Дискус стоит где-то на самой грани государственной ответственности, а дальше лишь темный хаос — все отрасли искусства. Но когда он сидел вот так, просматривая утреннюю почту, и Джоан, с ее огромным опытом, на лету ловила брошенное вскользь слово или восклицание, ему казалось, что он работает в каком-то деловом учреждении, и это очень успокаивало. Более того, через двадцать минут он совсем забыл, что где-то внизу сидит этот тип, Джонс, и что Элисон вот-вот улетит в Париж, где Марджори Сидни немедленно превратится в Неда Грина, одержимого страстями и алкоголем. Еще с четверть часа он диктовал ответы на те немногочисленные письма, которые требовали личного вмешательства генерального секретаря Дискуса. Плавно лились знакомые фразы. Джоан уже заполнила блокнот. Но именно в ту минуту, когда ему особенно приятно было работать, вторглось нечто незнакомое, не поддающееся контролю: с шумом ввалились какие-то неизвестные люди, заполнив весь кабинет. Правда, их было всего шестеро — пожилая пара, двое юношей, две девицы. Но все они выглядели весьма внушительно, все пытались пожать ему руку, все говорили разом — оттого и казалось, что они заняли весь кабинет. И не успел сэр Джордж опомниться от внезапности этого нашествия, как пожилой человек, размахивая бутылкой виски, наполнил из нее стакан, стоявший на столе, и сунул его в руку сэру Джорджу. У того перехватило дыхание от изумления, и он с трудом попытался спросить, что им надо.

— Тихо все! — заорал пожилой человек. У него был оглушительный бас. — Пусть будет тихо, пока сэр Джордж скажет нам приветственную речь!

Сэр Джордж только озирался, а они стояли и ждали. У пожилой женщины был довольно измученный вид, но все четверо молодых, при ярко выраженном семейном сходстве, были очень хороши собой — черноволосые, с блестящими зеленовато-серыми глазами. У пожилого мужчины была необычно большая голова, и лицом он походил на одного из наиболее развращенных римских императоров.

— Ваше слово, сэр Джордж, — подбадривающим голосом сказал он. — Мы превратились в слух. Мы в вашем распоряжении, сэр.

— Послушайте! — сказал сэр Джордж. — Что это значит? Кто вы такие?

— Глоточек виски — специально для вас привез, выпейте и скажите, вы когда-нибудь пили что-нибудь лучше?

— О нет! — сказал сэр Джордж. — Кто это по утрам пьет виски? — Он поставил стакан. — Но вы мне объясните вот что: кто вы такие? Что вам здесь нужно? Я хочу сказать, кто бы вы ни были, непозволительно вот так вваливаться в мой кабинет. Это нетерпимо, понимаете, совершенно нетерпимо.

Но тут Джоан Дрейтон, в нарушение всех приличий, вдруг громко прыснула и рассмеялась. За ней расхохотались обе девушки, за ними — пожилая женщина: очевидно, и она не устояла против таинственной тяги всех женщин находить смешные стороны в самых серьезных ситуациях, что уже давно удивляло и раздражало сэра Джорджа.

— Сначала, вот именно, с самого начала, мне надо было представить вам, сэр Джордж, мою жену и всю мою семью — мою труппу. Я — Шон О'Мор, директор и ведущий актер западноирландского передвижного театра О'Мора. Это Мэри Салливен, в обычной жизни — миссис О'Мор. Это наши сыновья, Хью и Рори, и наши дочери — Шейла и Пэдди, все они — актеры нашего театра. И между нами говоря, сэр Джордж, могу вам дать честное слово, что с помощью двух-трех девушек и нескольких статистов мы можем сыграть любую пьесу, да, сэр, любое драматическое произведение. С огромным успехом мы уже много лет объезжаем весь запад Ирландии, сэр Джордж, играем везде — от однодневных спектаклей в маленьких зальцах, а если понадобится — и в сараях, до многонедельных гастролей в Галлоуее и Лимерике, при ежедневной смене программы! — Он торопливо глотнул виски с таким громким бульканьем, что сэр Джордж не успел перебить его. — Да, сэр Джордж, прошу отметить, сэр, вот именно, прошу отметить — мы ежедневно меняем программу! Сначала — классика, причем моя версия «Макбета» или «Гамлета» занимает примерно час двадцать пять минут, затем, по старинной, освященной временем традиции, идут музыкальные номера и в заключение, опять-таки по старинной традиции, один из уморительнейших фарсов — у нас их в репертуаре около двадцати. Кроме классики, мы играем превосходные старинные мелодрамы, сэр Джордж, — «Королевский развод», «Лик в окне», «Монах и леди».

— Мистер Хейвуд смотрел нас три вечера подряд, — крикнул Рори, когда отец остановился, припоминая названия мелодрам, — и говорил, что мы играем великолепно. Папа, при тебе та записка, что он написал в последний вечер?

— Он был очень пьян в тот вечер, бедняжка, — сказала миссис О'Мор. — И Шейле или Пэдди — который из вас, девочки? — пришлось дать ему пощечину.

— Это я его — да разве это пощечина?

— И я тоже, совсем легонько, — добавила вторая девица, — лишь бы дать ему понять, что мне не до его нежностей.

— Замолчите, вы обе! Вот она, его записка, написал в последний вечер, когда мы с ним выпили на прощание.

И мистер О'Мор развернул листок и сунул его прямо под нос сэру Джорджу. Сэр Джордж взял листок: почерк был, несомненно, Хейвуда, но подозрительно нечеток, да и сама бумага сильно запятнана не то вином, не то подливкой. Ни один добросовестный службист не счел бы эту бумажку за документ. Она гласила: «Труппа О'Мор — поразительна, острота и сила — прекр. женщины… мужественные мужчины — воскрешают традиц. простоту, противопостав. англ. театру — наст, находка, давно искал — немедля сообщить сэру Дж.».

— По этому… м… мм… документу можно заключить, что на мистера Хейвуда ваши спектакли произвели большое впечатление. Конечно, он в некотором роде энтузиаст и, будучи в отпуску, вероятно, выпивал сверх обычной меры. Но, как я вам уже говорил, мне он ничего не докладывал. И я решительно отказываюсь понять, на каком основании вы явились сюда ко мне, без всякого предупреждения, совершенно непозволительным образом.

Ему в ответ загремела вся труппа О'Мор, и мистеру О'Мору еле удалось перекричать остальных. Когда наступила тишина, он строго посмотрел на сэра Джорджа.

— Но ваш собственный сотрудник мистер Хейвуд сказал мне: «Шон О'Мор, такой случай бывает раз в жизни. Отмените все спектакли, — говорит, — поезжайте прямо в Лондон и явитесь к сэру Джорджу Дрейку, генеральному секретарю Дискуса».

— Какая нелепость!

Тут О'Мор разгневался.

— Да какого черта вы тут швыряете мне в лицо всякие ваши «нелепости», когда я вам точно повторяю — а память у меня исключительная, понимаете, исключительная — слова вашего собственного уважаемого мистера Хейвуда? Рори, Хью, правильно я повторил слова мистера Хейвуда или нет?

— Правильно, отец!

— Слово в слово, отец.

— Слышите? — сердито спросил О'Мор. Он ткнул в сэра Джорджа стаканом, как указкой, в результате чего пролил виски на письменный стол. — Перестаньте же, ради всех святых, повторять свои «нетерпимо» и «нелепо». Нам сказали, что другого такого случая не будет, мы пошли на расходы, большие расходы…

Но тут подняли голоса все остальные, надвинувшись для пущего воздействия на сэра Джорджа. Все шестеро так кричали на него, что сэр Джордж, сам не сознавая того, опрокинул в себя виски, оставшееся в стакане, задохнулся, закашлялся и ощупью стал искать воду. Не снижая голоса, О'Мор налил и себе, и сэру Джорджу.

— Прошу меня выслушать! — крикнул сэр Джордж, стукнув кулаком по столу. — Спасибо. Так вот что. Во-первых, Дискус не занимается организацией театральных гастролей — и Хейвуд обязан был сообщить вам об этом. Если вы желаете играть в Лондоне, вам надо найти антрепренера, который возьмет на себя ответственность.

— А нам говорили совсем другое! — сердито крикнул Хью.

— Да разве я не говорила и вам, и вашему отцу, что тот, бедняжка, все наболтал спьяну? — подала голос миссис О'Мор, и голос у нее, несмотря на ее загнанный вид, не уступал по силе никому из семейства.

— Он был не пьяней меня! — сказал О'Мор.

Сэр Джордж снова застучал кулаком по столу.

— Политика Дискуса… — начал он, перекрикивая всех. Но тут ему помешали две вещи. Во-первых, вся труппа О'Моров возмущенно заговорила разом. А во-вторых, в этот бедлам, где к тому же разило крепким виски и где раньше был тихий кабинет генерального секретаря Дискуса, вошел незнакомый человек, удивленно поднявший брови. Сэра Джорджа словно громом ударило: он понял, что это и есть И. Б. К. Т. Н. Джонс из Министерства финансов.

Все замолчали, глядя на него.

— О-о, продолжайте, пожалуйста! — сказал Джонс с какой-то смутной усмешкой.

— И этот туда же, — довольно громко пробормотала Шейла, — все они одного поля ягоды.

— Я Шон О'Мор, сэр, если вам интересно знать, известен в театральных кругах по всей Ирландии.

— Очевидно, вы — мистер Джонс из Министерства финансов, — начал сэр Джордж растерянно. — С этими господами произошло явное недоразумение.

Но куда ему было тягаться со странствующей труппой О'Мора, давно выработавшей привычку перекрывать шум в публике. И сэр Джордж сдался, беспомощно глядя на И. Б. К. Т. Н. Джонса, который и не пытался никого слушать, стоял спокойно и все с той же смутной усмешкой переводил взгляд с одного на другого, изредка пытливо вглядываясь в сэра Джорджа. Так прошло несколько минут, и сэра Джорджа уже прошиб пот при мысли, что же ему делать дальше.

Но тут с шумом влетела Джоан Дрейтон, и все обернулись к ней.

— Сэр Джордж! — крикнула она, задыхаясь и блестя глазами. — Все в порядке! Тим Кемп явился.

— Вы говорите — Тим Кемп? — спросил О'Мор, перекрикивая всех женщин. — Но если на свете нет второго Тима Кемпа, значит, это наш лучший друг.

И вправду, как только Кемп появился в дверях, все шестеро набросились на него, женщины — с поцелуями, мужчины — с рукопожатиями и дружескими шлепками.

— Кемп! — закричал сэр Джордж, выходя из-за стола. — Заберите их куда-нибудь. Куда угодно, только уведите их из этой комнаты!

Семейство О'Моров замолчало, в надежде глядя на Кемпа.

— Охотно, — ответил тот, — значит, Дискусу они не нужны?

— Конечно нет. Какой абсурд!

— Тогда я сделаю вот что. Сейчас мы пойдем в бар, надеюсь, им там понравится, выпьем, поедим чего-нибудь.

— Вы — культурный, порядочный человек, Тим, — сказал О'Мор.

— Но попозже, — продолжал Тим, по-прежнему глядя на сэра Джорджа, — я их отведу в Комси. Ну, как?

— Блестящая мысль, Кемп, — сказал сэр Джордж, — отлично придумано. Ну, ступайте!

Оставшись наедине в кабинете, где сразу восстановился порядок и наступила тишина, сэр Джордж и Джонс молча смотрели друг на друга, и наконец сэр Джордж не выдержал.

— Произошла нелепейшая ошибка, — услышал он свой торопливый голос. — Хейвуд, наш заведующий театральным отделом, проводит отпуск на Западе Ирландии и где-то там увидел этих людей на сцене, вероятно, пообедал слишком плотно и выпил лишнее — видно, обед оказался неудобоваримым, ну а дальше вы сами все можете себе представить, мистер Джонс.

Он ожидал, что Джонс его успокоит, подбодрит хотя бы двумя-тремя словами, однако, к его разочарованию, Джонс промолчал и только смотрел на него все с той же смутной, но обескураживающей улыбкой.

— Разумеется, обычно этого не бывает, — заторопился сэр Джордж, — хотя должен сознаться, этот Хейвуд — человек не вполне надежный. То он пытается послать на гастроли по шахтерским поселкам труппу с религиозными пьесами в стихах, то еще что-нибудь в этом роде. Я всерьез подумываю, не назначить ли в театральный отдел другого заведующего.

Пусть бы Джонс хотя бы сказал: «Вот как?» — и сэр Джордж сразу почувствовал бы себя гораздо спокойнее. Но тот по-прежнему сидел, смутно улыбаясь и не говоря ни слова. Ничего хуже Министерство финансов прислать не могло.

Сэр Джордж вытер потное лицо, потом промокнул лужицу виски на письменном столе, бросил носовой платок в корзинку и начал снова:

— Видите ли, мистер Джонс, наш Дискус…

18

Только через неделю после их последнего разговора Кемп снова зашел к сэру Майклу. Старый хитрюга подогнал свой приход к перерыву на утренний кофе. Сэр Майкл был рад видеть Кемпа, хоть и недолюбливал его по-прежнему. Рад он был не только потому, что надеялся узнать о Шерли, но и просто от скуки. Перед приходом Кемпа он бесцельно смотрел в окно, в солнечное майское утро, мечтая очутиться где-нибудь в другом месте. Теперь, когда прекратились его галантные дневные развлечения — Элисон Дрейк так и осталась последней из этих дам, — сэр Майкл слишком много времени проводил в Комси. Об этом он и сказал Кемпу, когда они сели за кофе.

— Вся ирония в том, — сказал ему сэр Майкл, — что теперь я просиживаю тут куда дольше, чем раньше, когда я был сам собой. И я отлично знаю — в воздухе чувствуется, что это для меня погибель. Ну, Кемп, на этот раз вы не можете утверждать, что я сам звонил вам. Говорите, что вам нужно?

Кемп улыбнулся.

— Хочу заключить с вами сделку. Если вы поможете мне, я помогу вам. Услуга за услугу.

— Мне бы узнать, что это за услуга такая. Входят ли сведения о Шерли в нашу сделку?

— Еще бы. Ценнейшие сведения, Стратеррик.

Сэр Майкл мрачно взглянул на улыбающегося собеседника.

— Может быть, эти сведения у меня уже есть. После бесконечных телефонных звонков — а тут еще этот шпик из министерства, этот Джонс шныряет кругом целыми днями — я узнал, что Шерли работает от одного из агентств по найму секретарей в Западном районе.

— Правильно. И что же?

— Ничего! — с горечью сказал сэр Майкл. — Был там дважды у заведующей — такая утонченная дама, что кажется, будто и говорит она не по-английски, и она соблаговолила сказать только, что Шерли у них зарегистрирована и сейчас направлена на какую-то специальную работу. Второй раз — не далее как вчера — я так перед ней пресмыкался, что с меня чуть кожа не слезла. И ничего. Если хотите со мной договориться, можете вы мне сказать, где Шерли и что она делает?

— Конечно. У меня в руках именно эта ценная информация.

— Что же вы за нее просите?

— На мне висят шесть ирландских актеров, то есть все семейство О'Мор. Мои друзья из Западной Ирландии.

— Знаю. Вчера Джеф Берд что-то плел про них, но я не слушал.

— Я сам не могу слушать Джефа. Забудем о нем. Но я знаю театрального агента по имени Блегг, Тотси Блегг.

— Наверняка жулик. Тотси!

— Конечно, жулик. Но я знаю, как с ним обращаться. Сейчас он взял в аренду театр «Коронет» на целый месяц. Он виделся с О'Морами, и ему пришла мысль выпустить их в «Коронете» просто как дикую любительскую труппу из Ирландии, а они, конечно, такие и есть.

— Никогда не видел диких любительских трупп из Ирландии. А что эти О'Моры собой представляют?

— С одной стороны — это ужас. Но с другой стороны — чудо. Играют какие-то свои мелодрамы и фарсы. Из Шекспира сделали черт знает что. Шон-отец переигрывает втрое, Мэри, его супруга, — вдвое. Оба сына красавцы, нахалы и полные идиоты. Обе дочки играть вообще не умеют, но потрясающе хороши собой. Вся семья, при нескольких статистах, покажет в «Коронете» ту же традиционную программу, которую постоянно показывает у себя в Западной Ирландии. Костюмы они привезли с собой. Декораций им не нужно. Тотси Блегг говорит, что тысячи фунтов хватит, чтобы обеспечить выступление О'Моров в «Коронете». Он дает двести пятьдесят. Я — еще двести пятьдесят. Комси может получить половину пая за пятьсот фунтов.

Сэр Майкл задумался.

— Говорят, смелость города берет. Разумеется, это может пройти лишь как чистейшая шутка. Но вы понимаете, Кемп, что в таком случае вы сами выставляете своих ирландских друзей на посмешище?

— А я не взялся бы за этот план, если бы думал, что их можно чем-то обидеть, — сказал Кемп. — Но если все выйдет, они будут играть перед битком набитым залом, а уж на это такие О'Моры никогда не обижаются. Если публика будет смеяться, они припишут это глупости англичан. Так как же, есть у Комси лишние пятьсот фунтов?

— У Комси нет. Но у меня могут найтись.

— А вы можете позволить себе выбросить пятьсот фунтов?

— Нет. Кстати, я скоро могу оказаться безработным. И все же я, пожалуй, рискну. Пять сотен — скучная сумма. А вот пять тысяч — нет. И если эта ерундистика не провалится в первый же вечер, сезон может продлиться хоть год не в «Коронете», так в другом театре. Скажите, Кемп, где мне можно повидаться с этими О'Морами и с этим вашим Тотси?

— Сегодня в половине седьмого в «Солсбери». Знаете, где это? Отлично. А теперь я вам доверюсь, хотя никогда не думал, что решусь на это.

— А вам, Кемп, должно быть известно, что я всегда считал вас одним из самых ненадежных людей, с какими мне приходилось работать. Но сейчас вы мне расскажете про Шерли, правда?

— Вчера получил от нее открытку. Она в Канне. Она и еще одна барышня работают у мультимиллионера-нефтяника, принца Агамазара. Он взял их с собой в Канн, там у него яхта, но в любое время они могут вернуться в Лондон. Он — человек импульсивный, а при недельном доходе чуть ли не в миллион фунтов можно потакать любым своим прихотям.

Сэр Майкл угрюмо посмотрел на Кемпа.

— Видно, она попала прямо в сказку из тысячи одной ночи. Лучше бы этого не случилось. Ладно, значит, в шесть тридцать в «Солсбери». Если мы все обанкротимся, придется нам взяться за этого принца, как его там кличут. Конечно, если он вернется сюда и если Шерли не плывет сейчас в Персидский залив. Скажу вам одно, Кемп, — добавил он, провожая Кемпа до дверей и понизив голос. — Кажется, я влюбился в эту девочку. Я последний дурак, но ничего не попишешь. И я не уверен, что это не ваших рук дело. Надо было бы вас спустить с лестницы, вот что!

Но это оказался один из тех дней, когда после долгого затишья вдруг начинаются новые, интересные события, словно, как верил народ майя, другое божество взвалило на свои плечи бремя быстротекущих времен. В начале четвертого, когда сэр Майкл зевал над программой, подготовленной Эдит Фробишер, — эта программа опустошила бы концертный зал только чуть медленнее, чем бубонная чума, — ему доложили, что его желает хоть на минутку видеть некая миссис Эссекс. Он подумал, что в его жизни может быть только одна миссис Эссекс, и оказался прав. Вошла мать Шерли, гораздо более нарядная и веселая, чем тогда, на Уинстон-авеню. Так он ей и сказал.

— Да, верю вам. Но я и вправду чудесно провела время у моря. — Она села и улыбнулась ему. — И я выкурю сигаретку, если вы курите. Жаль, для виски рановато! Знаете, кто закрутил все это? Вы, вы сами, сэр Майкл.

— Да, я уже наслышан. Правда, не через Шерли. С того вечера я ее ни разу не видел.

— Ясно, не видели. Я же вас предупреждала, какая она упрямица, предупреждала? Вот я вам расскажу, что было. Когда вы ушли, началась настоящая семейная сцена, сначала ссорились мы все трое, потом, когда Шерли ушла спать, мы с Джевоном. На свет божий вышло все, что скрывалось годами. И в конце концов из-за того, что он так на меня напал, я против воли сказала ему то, что клялась не говорить.

Тут она сделала паузу, инстинктивно поддавшись драматизму ситуации.

— Ведь я — кельт, миссис Эссекс, — мягко сказал сэр Майкл, — человек с интуицией. Думаю, что я догадался, о чем вы сказали ему, бедняге. Вы сказали, что Шерли не его ребенок. Правда?

Она рассмеялась, прогоняя смущение.

— Вы — чистый демон, ей-богу. Не знаю, что вас ждет при Шерлином тихом упрямстве и при вашем знании женщин, тут стычек не оберешься, если вы только будете жить вместе. — Она помолчала. — Случилось это, конечно, в войну. Я всего года два как вышла замуж, но уже понимала, что сделала ошибку. Как-то Джевон уехал на месяц с лишним, а мы с подружкой пошли прогуляться в Вест-Энд. И два молодых летчика из истребительной авиации познакомились с нами. Все было очень прилично, мило. Три дня и три ночи я провела с Саймоном — так его звали, — а потом он вернулся на фронт, и, конечно, его убили. Шерли иногда так на него похожа, что у меня сердце болит.

Она снова помолчала.

— Я не собиралась рассказывать это Джевону. Он так ею гордился, так любил ее, по-своему, конечно. Но в тот вечер все выплыло на свет божий. И тут, понятно, пришел конец. Он добился, чтобы фирма перевела его далеко на север. Не знаю, будем ли мы разводиться или нет, да, по правде говоря, мне и дела мало. Я его не прошу содержать меня. Да и к чему? Тут мне подворачивается случай купить маленькую шляпную мастерскую, шляпки я делаю неплохо, мне моя невестка обещала устроить, она в Брайтоне живет, так что на жизнь мне хватит. Да и жить буду, как хочу. Если бы не Шерли, я бы за вас взялась, сэр Майкл!

Она рассмеялась, потом сделала серьезное лицо.

— Только мне до нее далеко, хотя в ее годы я тоже была куда какая хорошенькая.

— Вы и в свои годы хорошенькая!

— Нет, сэр Майкл, дайте мне объяснить вам все про Шерли, вам это необходимо знать. Видите ли, умной, в вашем смысле, ее не назовешь, да и меня тоже, но она удивительно умеет подлаживаться, чего во мне нет. Она очень быстро соображает, как надо одеваться, как себя вести, что говорить.

— Не сомневаюсь. Но можете ли вы себе представить, что она сумеет приспособиться к жизни с избалованным сорокавосьмилетним холостяком?

— Нет, если он останется холостым. Но если они поженятся, тогда несомненно. Вы глубоко ошибаетесь, считая себя неподходящим мужем для Шерли. Вы именно то, что ей нужно и о чем она мечтала еще до знакомства с вами.

— Кстати, не исключено, что эта ваша решительная дочь в данную минуту пьет шампанское с неким принцем Агамазаром, своим хозяином.

— Ах, вы и об этом знаете?

— И почем мы знаем, может быть, она не устоит, если этот сказочно богатый господин начнет оказывать ей знаки внимания?

Она рассмеялась.

— Я бы не устояла. Не зря я читала столько женских журналов, видела столько фильмов. Но Шерли — нет. Я ее хорошо знаю. Раз она влюблена в сэра Майкла Стратеррика и собирается за него замуж, так ее не соблазнить, даже если ей предложат всю Индию. Она мне прислала открытку.

— Она всем пишет, кроме меня.

— Так вам и надо, зачем вы сбежали в тот вечер? Наверно, кусали локти с тех пор? А она нарочно уехала. Вам придется за ней погоняться — не очень, самую чуточку. А теперь мне пора, надо дать вам сесть за работу.

Но, откровенно говоря, сэру Майклу все меньше и меньше хотелось браться за работу, даже если бы он ни о чем не думал. Однако он просидел за своим столом до половины шестого и уже глотнул старого виски, впервые за день, когда явился И. Б. К. Т. Н. Джонс.

— Считайте, что время уже неслужебное, Джонс. Вам хересу или виски? Херес так себе, а вот виски превосходное.

— Тогда мне разбавьте, как себе, — сказал Джонс хладнокровно.

— И давайте не будем играть в гляделки, — сказал сэр Майкл, когда они уселись со стаканами в руках. — Зря только будем тратить время. Поговорим, как мужчины, как братья.

— Значит, время, как вы говорите, неслужебное? Что ж, попробуем. — Он осторожно отпил немного виски. — Вы правы. Виски превосходное. А вам оно по средствам?

— Как будто да. Главным образом оттого, что я не завожу машины и всякое такое.

Джонс еще отпил виски.

— Это прямо к делу не относится, но я вам, кажется, говорил, что интересуюсь театром. Я беседовал с вашим заведующим театральным отделом, с Бердом. Он огорчен, что Комси упустило интересную возможность и не поддержало эту американскую пьесу «Куклы». Разве Комси не обязано этим заниматься?

— Да, в известных границах.

— Почему же упускать такую возможность, когда вам сейчас надо заботиться о том, чтобы оправдать свое существование?

— Потому что я отказываюсь участвовать в бессмысленной игре, милый мой Джонс. Я видел эту пьесу, и, по-моему, это претенциозная, скучная чепуха.

— Берд думает иначе.

— В театральных делах Берд вообще думать не умеет. У него нет ни малейшего вкуса. Просто любит сидеть в театре и смотреть, как зажигается и тушится свет рампы.

— Зачем же было выбирать такого для театрального отдела?

— Работает он много, а у нас выбора нет. Любой человек с настоящим театральным чутьем и вкусом может заработать куда больше, чем мы в состоянии платить. Если бы я считал, что у Комси есть будущее, я бы попытался найти кого-нибудь на его место, вероятно, женщину. Настоящие театралы в нашей стране именно женщины. А много ли у нас женщин, которые могут сказать другим женщинам, что им надо смотреть?

— Тоже верно, Стратеррик. Но почему вы думаете, что у Комси нет будущего?

— Бросьте! Иначе зачем бы вам сюда являться! Вы и есть письмена на стене!

Джонс отрывисто рассмеялся, словно залаял морской лев.

— Вас ничем не проймешь, как видно. Не то что бедного Джорджа Дрейка, который до того путается и теряется, что мне неловко.

— Чепуха! Вам это только приятно. А мне надо бы тревожиться гораздо больше, чем Дрейку: ведь он как-никак на государственной службе. А я — нет, и если Комси распадется, я останусь на мели. Правда, половину наших средств составляют частные пожертвования, но если прекратится дотация Министерства финансов, то Комси окажется несостоятельным. Но почему-то, не могу объяснить почему, мне решительно все равно. Я должен был бы огорчаться по многим причинам, а вот не огорчаюсь — и все. Так что вы, милый мой Джонс, можете рассказать мне все, что с нами будет. Обещаю не стонать и в обморок не падать.

— Можете не верить, — сказал Джонс, — но мне в вас больше всего нравится то, что вам на все плевать. Легче дышится.

Он опять попробовал виски, кивнул и улыбнулся.

— Говоря откровенно, и Дискус, и Комси будут ликвидированы, — сказал он негромко. — Это решено уже несколько месяцев назад. Мне было приказано проверить организационные методы, штаты и так далее. Создается большой новый отдел искусств при Министерстве просвещения. Глава будет считаться заместителем министра. Оклад как будто около четырех с половиной тысяч фунтов. Разумеется, я это место не держу в кармане. Но меня просили кого-то рекомендовать. Как насчет вас?

Сэр Майкл допил виски, медленно выдохнул воздух, словно тяжело вздыхая.

— Вы очень любезны, Джонс. Мне бы схватиться за ваше предложение руками и ногами. У меня впереди ничего нет. Буду, наверно, читать лекции по истории искусства в университете, где-нибудь у черта на рогах, сто двадцать пять миль от железной дороги. Но даже если и так, даже если в области искусства можно сделать очень многое, чего я и не пробовал, все же мне эта работа ни к чему. Мне ни к чему пост на уровне заместителя министра. Мне ни к чему сидеть там, где люди готовы наложить в штаны при мысли о запросе в парламенте. Я не тот человек, какой вам нужен, Джонс. Но за то, что я спас вашу шею от веревки, сделайте мне одолжение. Постарайтесь, чтобы никто из наших служащих, да, кстати и из служащих Дискуса, не вылетел на улицу с женой, тремя детьми и заложенным домом. Они делали, что могли, хотя работа по большей части была идиотская.

— Не могли бы вы вкратце написать для меня все это? И мне помощь, и всем им будет польза. Дрейк ничего написать не может, потому что он никогда не понимал до конца, чем именно он занимается. Придется вам потрудиться, Стратеррик.

— Хорошо, значит, написать вкратце. — Сэр Майкл посмотрел на часы. — В половине седьмого у меня свидание в баре. Вам будет интересно узнать, что тут дела театральные. С неким Кемном, вы его вряд ли знаете, он, наверно, единственный бродяга на государственной службе, и еще с каким-то жуликом-антрепренером, и наконец, что хуже всего — с семейкой из шести человек, по фамилии О'Мор, это какие-то бродячие актеры из Западной Ирландии. Речь идет о том, чтобы выпустить этих диких ирландцев на публику в театре «Коронет». Ну, конечно, мы там и выпьем.

Все знакомые И. Б. К. Т. Н. Джонса, наверно, поклялись бы, что такого выражения лица у него быть не может, но оно явно стало мечтательно-грустным.

— А мне никак нельзя туда с вами? — спросил Джонс.

— Почему же, конечно, можно, если будете хорошо себя вести, мой мальчик.

В такси, которое больше стояло, чем шло, Джонс сказал:

— Вот что я хочу у вас спросить. Взялись бы вы руководить частной организацией в помощь искусству, если бы дело было поставлено на широкую ногу, а вам в известных пределах предоставлена свобода?

— Конечно, взялся бы. Это единственная большая работа, на какую я гожусь, и по образованию, и по опыту, и по характеру. Но если речь идет об одной из этих американских организаций, ничего не выйдет. Я не умею ладить ни с американскими богачами, ни с американскими учеными. Они совершенно ошибочно считают меня легкомысленным, а я не выношу их напыщенного пустозвонства.

— Нет, тут средства идут со Среднего Востока, а не со Среднего Запада, — сказал Джонс и, помолчав, добавил: — Скажу вам под большим секретом, Стратеррик. Речь идет об одном из нефтяных магнатов, фантастическом богаче. Он учился здесь, кажется, в Харроу и Кингс-колледже, в Оксфорде, и очень хочет сделать что-нибудь для Великобритании. И ему приспичило создать огромнейшую организацию для процветания этого проклятого искусства. К нам уже обращались его юрисконсульты, поскольку тут вопрос финансовый. Я сам виделся с ним лично и думаю, что он серьезно отнесется к моей рекомендации. Может быть, вы о нем уже слышали — это принц Агамазар.

— Бог мой, опять тысяча и одна ночь! Какой он?

— Да как будто очень славный малый. Молодой, лет около тридцати, держится отлично, очень красив — такая броская, восточная красота, очень щедр, не то что другие богачи, женщины, конечно, сходят по нему с ума.

— Конечно, конечно, как же иначе! Алмаз чистейшей воды, а не мужчина! Значит, женщины по нему сходят с ума, так?

— Да, все, кого я знаю. Моя жена, например…

— Ваша жена не в счет. Нет, нет, я не хотел вас обидеть. Наверно, он всех вас, вместе с вашими женами, накормил сказочным обедом: черная икра — столовыми ложками, шампанское льется, как лимонад, прекрасные манеры, швыряется миллионами…

Сэр Майкл мрачно замолчал и задумался. Такси стояло у выезда на Пиккадилли. Они переехали площадь, но оба молчали.

— Принца Агамазара в Лондоне нет, — сказал наконец Джонс, — но он может вернуться в любой день, как мне сказали. Может быть, позвонить ему или попросить моего шефа послать ему письмо, а лучше и то, и другое? Сможете вы тогда зайти к нему в отель «Кларидж», поговорить про эту его организацию?

— Конечно, смогу. — Сэр Майкл помолчал. — Но возможно, что мы с ним не поладим, Джонс, имейте это в виду.

— Нет, поладите!

— Все зависит от… впрочем, не важно от чего. Давайте-ка лучше подумаем о возрождении примитивизма в театре, которое мы сейчас отпразднуем пивом и элем.

19

В последнее время сэр Джордж, не зная, куда деваться после конца занятий в Дискусе и не желая видеть свой дом в Хемпстеде, заглядывал «на минутку» в клуб и часто просиживал там часами. Но в этот вечер, по счастливой случайности, он отправился прямо домой. Окончив работу непривычно рано и уже в шесть часов подходя к дому, он раздумывал, что же ему сейчас делать. Смутно чувствуя, что хорошо бы сразу принять ванну — было жарковато, а он шел от метро слишком быстро, — он поднялся по удивительно скучной лестнице наверх, не заглянув вниз, и вошел в спальню. И там увидел Элисон — она сидела на своей кровати рядом с полуразобранным чемоданом, усталая, измученная, грустная.

— A-а, вот это приятный сюрприз, дорогая. Не ожидал увидеть тебя здесь.

Она ничего не сказала, только невыразительно кивнула.

— Устала в дороге?

Она снова кивнула.

Он подошел поближе.

— Как видно, тебе там было не очень хорошо. Не надо огорчаться, Элисон. — Он положил ей руку на плечо, но вместо того чтобы, как это часто бывало, стряхнуть эту руку, Элисон, к его величайшему удивлению, крепко схватила ее, прижала к щеке и вдруг разразилась слезами. Он понял, что сейчас она заговорит, и остановил ее: — Нет, Элисон, прошу тебя, не стоит. Потом сама пожалеешь. Начнутся всякие разговоры, совсем не то, что надо. Я не жду от тебя никаких объяснений. Я не хочу ничего слышать от тебя. Никакого смысла. Все и так слишком сложно. Ты уехала. Теперь ты вернулась, пусть так и будет. Почему бы нам не переодеться и не выпить? А потом поедем обедать куда-нибудь в хороший ресторан. Вообще мы себе этого позволить не можем, но сейчас мы заслужили.

Не дожидаясь ответа, он прошел в ванную. Ему показалось, что она снова заплакала, но уже по-другому. Из ванной он пошел вниз в столовую и смешал джин с вермутом именно так, как она любила. Минут через десять она спустилась в халате, со свеженапудренным лицом, совсем такая, как всегда.

— Спасибо, милый, — сказала она, беря у него стакан. Отпив немного, она с неудовольствием оглядела комнату. — Нет, все-таки эта женщина возмутительно убирает. Ты только взгляни.

— Прости, дорогая, но я, конечно, почти не следил за ней, даже не знаю, делала она то, что ей положено, или нет.

— Конечно, не делала. Ну, я ей завтра задам! Дай мне еще выпить, Джордж. И как хорошо, что мы будем обедать не дома! Чудесная мысль. Куда мы поедем? Ах да, чуть не забыла, ты сказал, что мы себе этого позволить не можем. Что это значит? Надеюсь, ничего ужасного не произошло?

Сэр Джордж долил ее стакан. Потом взял свой и тяжело опустился в кресло.

— Только ради Бога не смотри на меня такими глазами, Джордж. Что бы там ни было, но, наверно, не так уж все плохо. А у тебя лицо вытянулось, как не знаю что.

И это говорила женщина, которая так рыдала всего каких-нибудь четверть часа назад, — удивительное хладнокровие! Но он ее не упрекнул.

— Может быть, у тебя другой взгляд, дорогая, но, по-моему, дела обстоят весьма неважно. Нас еще не выгнали на улицу, но скоро могут выгнать.

— Не понимаю!

— К нам повадился один тип из министерства финансов, всю прошлую неделю совал нос в наши дела. Мне он очень не нравится. И я ему тоже. Никак не поладим. И ходят определенные слухи, что и Дискус, и Комси будут ликвидированы и Министерство высшего образования образует свой отдел искусств.

— Что ж, они могут поставить тебя во главе этого отдела.

— Исключено. Никакой надежды.

— Джордж, откуда ты это знаешь?

— Знаю, потому что я сталкивался с этим И. Б. К. Т. Н. Джонсом — до чего меня раздражают его проклятые инициалы, — а ты не сталкивалась. Тебе не приходилось видеть, как он улыбается очень смутно, очень высокомерно — настоящий смертный приговор.

— Но не позволишь же ты Майклу Стратеррику пойти в министерство и захватить этот новый отдел? Боже, я просто взбешусь!

— Не беспокойся. — Сэр Джордж усмехнулся не без злорадства. — В последнее время меня только и утешает мысль о том, какой доклад сделает Джонс про неразбериху в этом Комси. Пари держу, что сейчас он со Стратерриком, с этим гордецом и нахалом, уже не разговаривает. Но у тебя есть все основания беспокоиться о судьбе Дрейков, Элисон. Нам предстоят невеселые дни.

Она вскочила, горя решимостью. Куда девалась та женщина, которую он застал на постели в слезах?

— Министерство начнет расширяться вовсю. Там твое место, туда ты и пойдешь.

— Они и слушать не станут о моей кандидатуре для отдела искусств.

— К чему отдел искусств! Тебе надо взять что-то совсем другое, более солидное. Мне еще больше, чем тебе, осточертели все эти искусства и художники. — Она призадумалась. — Знаешь, что я сделаю? Позвоню Молли Эвон. Ее муж все еще заместитель министра, да?

— Да, но я едва с ним знаком.

— Мы с Молли когда-то очень дружили. Конечно, времени до обидного мало — и они могут быть заняты, но я их приглашу с нами пообедать. Не знаю, как он, но Молли страшная скупердяйка, всегда этим отличалась, и на бесплатный обед в хорошем ресторане она примчится, хоть бы у нее самой в духовке сидело жаркое.

И Элисон побежала к телефону, громко хлопнув дверью.

Теперь, когда весь пыл, вся энергия и целеустремленность сосредоточились в его жене, сэр Джордж почувствовал, как доска их брачных качелей опускается с его стороны все ниже и ниже. Стараться по-прежнему вести работу Дискуса было все равно что сидеть в кресле, которое разваливается под тобой. Не так давно он еще гордился преданностью своего штата, но сейчас чувствовал, что они могут наговорить Джонсу что угодно, напоить ядом его доклад в министерстве. И вся порча началась с возвращения этого чудовища, Кемпа. Мало того: именно сейчас, когда он ближе узнал и оценил Джун Уолсингем, она решила уйти и заняться рекламой в одном из тех модных журналов, какие иногда покупала Элисон, где со страниц бессмысленно таращились худые девицы или звучали призывы к путешествиям. Несчастье англичан было в том, что им все время вдалбливали в голову, будто обязательно надо лежать на берегу Карибского моря. А если накопить денег и поехать туда, угрюмо подумал сэр Джордж, то там плакаты непременно будут зазывать тебя посмотреть Тауэр, караул гвардейцев или домик Энн Хатауэй.

— Придут! — крикнула Элисон, входя. — И я их пригласила в «Мушкетера».

— Дьявольски дорого, да и столик нам не достать.

— Придется заказать заранее. На восемь часов. Позвони, пока я приму ванну. Нет, погоди, я сама, будет похоже, что звонит чей-то секретарь, а ты налей мне ванну, милый. И давай совсем не думать о расходах.

И она вышла к телефону, очевидно, в очень хорошем настроении.

Сэр Джордж добавил себе джину, выпил, потом, тяжело ступая, поднялся наверх — налить ванну для Элисон — и вернулся в столовую проглядеть вечерние газеты. Как всегда, они его раздражали. Хотя он соглашался с ними, что каменщики вполне могут протянуть еще полгода на тридцать шесть шиллингов в неделю, но он никак не разделял газетных восторгов, когда они взахлеб восхищались теми ловкими людьми, которые каким-то образом заработали миллион-другой, не платя при этом никаких налогов. И вдруг в театральных новостях он увидел фамилию О'Мор. Нет, не может быть! Но он не ошибся: в заметке говорилось, что странствующая труппа О'Моров начинает гастроли в театре «Коронет» в Лондоне. Великий Боже! Растерянный, еще больше удрученный, он поднялся наверх, чтобы переодеться. В некоторых случаях, когда у них бывали гости или они куда-нибудь ходили, Элисон обязательно надевала на себя светскую маску еще до выхода в свет, хотя ей приходилось занимать только одного сэра Джорджа. Казалось, что она проводит генеральную репетицию, играя гостью или хозяйку дома. И сейчас был именно такой случай. С той минуты, как она вышла из ванны, она вела веселую непринужденную болтовню, не ожидая от него поддержки: ему даже казалось, что говорит она не с ним, не с человеком, за которым она столько лет замужем, не с тем, чью руку она сжимала, разражаясь слезами. Более того, ему не нравилась та женщина, которую она играла: эта женщина была гораздо богаче, чем настоящая Элисон, куда изысканнее, она свысока говорила обо всем и все знала, будто сошла со столбцов светской хроники газет или одного из модных журналов. И сегодня эта сомнительная особа пудрилась, красилась и одевалась в скромной спальне Дрейков, а потом, сидя рядом с ним в такси, болтала всю дорогу, пока они не доехали до «Мушкетера», находившегося у самого Беркли-сквера.

И тут его прежняя Элисон на минуту воскресла. Она судорожно сжала его руку и горячо зашептала:

— Джордж, не подведи меня. Уверена, от тебя многое зависит. Будь внимателен к Молли, а я займусь им. Но если я обращусь к тебе, поддержи меня, что бы я ни говорила. Обещай, милый, прошу тебя!

Но из такси вышла уже та, другая, вооруженная для встречи с гостями, и ее сопровождал довольно неуклюжий человек, и хотя его костюм отдаленно напоминал одежду героев Дюма, по характеру он был от них очень далек.

Они пришли раньше Эвонов, и сэр Джордж успел удостовериться, что столик для них оставлен. Очевидно, Элисон говорила по телефону весьма внушительно, потому что столик им оставили отличный, в углу, и над ним с потолка, в романтическом стиле французского семнадцатого века, спускались гипсовые арки с листьями из пластика. «Мушкетер» — общее детище бывшего официанта-грека, оптового торговца мясом из Хаддерсфилда и двух приятных юношей-декораторов, чьи и без того некрепкие мозги совершенно свихнулись от вдохновения, — был в Мейфэре пристанищем, несомненно пропитанным духом Дюма-отца. И возможно, для напоминания о мушкетерах, а возможно, и просто для усиления аромата роскошной жизни все блюда, кроме супа и мороженого, подавались к столу в пылающем ореоле. Блюда, которых никогда до того не обливали горящим соусом, в «Мушкетере» подавали «фламбэ». Официанты — и два молодых киприота, и старики эльзасцы, шаркавшие ногами, — веселились вовсю, непрестанно подавая пылающие шампуры или обливая блюдо скверным виски и поднося к нему горящую спичку. Не слишком нервные гости, любившие поесть и выпить, тоже развлекались этим, особенно если им не приходилось думать, во что вскочит этот огненный пир. Именно в таком счастливом положении оказались муж и жена Эвоны.

Сэр Финли Эвон, с которым сэр Джордж был едва знаком, был необычайно худ и все время смотрел на кончик своего носа, словно боялся, что в любую минуту кость прорвет тонкую кожицу. Его жена Молли, подруга Элисон, тоже была худа и озабочена, но при помощи какого-то трюка она, как фокусник, умела создать впечатление, будто она пухленькая, веселенькая бабенка. Эвоны слыхали про «Мушкетера», но никогда там не были. Более того, сэр Джордж сразу почувствовал, что Элисон права и оба они скупы и экономны до чрезвычайности и сейчас решили извлечь все, что можно, из первого посещения этого ресторана по опрометчивому приглашению Дрейков. Сам Эвон, который, по-видимому, вообще ел мало, был довольно умерен и сейчас, но его супруга, к ужасу сэра Джорджа, сразу заказала несколько самых дорогих блюд. Если бы ей дать волю, подумал он, она бы не остановилась перед свежей зернистой икрой — тридцать два шиллинга шесть пенсов за порцию.

Для целей Элисон они разместились удачно. Длинный стол был поставлен углом. Чета Эвонов сидела лицом к залу, на некотором расстоянии друг от друга, и сэр Джордж на одном конце оказался рядом с Молли, а Элисон почти монополизировала сэра Финли на другом конце стола. Расстояние между обеими супружескими парами было не настолько велико, чтобы мешать общему разговору, но все же давало сэру Финли возможность слушать одну Элисон, которая стала его обрабатывать, как только они уселись, а в это время сэр Джордж развлекал Молли тем, что слушал ее, не перебивая. Это было легко, но скучно. Вскоре он понял, почему они так скупятся и жмутся: у них, оказывается, два сына и дочь, чье образование стоило очень дорого. И через некоторое время он уже знал про эту невыносимую тройку все, что можно, во всяком случае, достаточно для того, чтобы пожелать хорошую атомную бомбу на их голову.

Когда официант не суетился вокруг них — как видно, ему очень хотелось поджечь всю еду, — сэр Джордж мог слышать разговор Элисон с сэром Финли настолько, чтобы сразу понять, какую линию она ведет. Ее муж, утверждала она, никогда не хотел работать в Дискусе, всегда считал это учреждение шатким, ненадежным, к тому же был вынужден принять в штат совершенно неподходящих людей, но несмотря на потрясающие трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться, он творил чудеса. Эту линию и вела Элисон, и вела правильно, лишь бы только она постаралась не перегнуть палку: Элисон не всегда знала, когда надо остановиться.

Самый дорогой десерт назывался «блины по-мушкетерски», и конечно, Молли заказала именно это. Официант вообразил, что его надо приготовить под самым носом у дамы, так что сэру Джорджу пришлось отодвинуться влево. Сам он ничего на сладкое не взял: надо было как-то ограничить расходы, а Элисон в своем великосветском азарте тоже заказывала без удержу, что хотела. Отодвинувшись, сэр Джордж услышал конец диалога между сэром Финли и Элисон и успел схватить то, что Элисон рассказывала о нем.

— Видите ли, — говорила Элисон, — Джорджу до смерти хочется взять руководство в каком-нибудь солидном, стоящем учреждении. Он не любит современное искусство, да и людей искусства недолюбливает.

— Не виню, — сказал сэр Финли. — Сам не люблю.

— Разумеется, Джордж в этом не признается — он фанатически лоялен по отношению к любому учреждению, где работает, — но я знаю: он, как и я, считает, что страна нуждается больше всего в научных и технических кадрах.

— Он прав. Мы все так считаем.

— А когда мы достигнем тут успеха, — но никак не раньше, — тогда можно будет знакомить народ с искусством и уже всерьез заняться тем, чем занимался до сих пор Дискус и что, вероятно, хотя, по-своему, и не очень умно, пытались делать в Комси. Но прежде всего — техническое обучение, вы со мной согласны?

— Между нами — да, — сказал сэр Финли. Речь его была такой же худосочной и дерганной, как он сам. — Но вслух — нельзя. Люди искусства навалятся всей тяжестью. Полетят письма в «Таймс», в «Гардиан».

— О да, они любят писать письма. Все они бессменные болтуны. Можете себе представить, с чем приходится сталкиваться Джорджу при его-то безумной добросовестности.

— Это про кого? Про меня? — Сэр Джордж почувствовал, что ему пора вмешаться. — Но любой толковый администратор не может пренебрегать корреспонденцией, как частной, так и официальной. Вы согласны, Эвон?

— Конечно, Дрейк. Видно, за два года вам пришлось разбираться в груде чепухи. Не завидую.

— Знаю, что мне не следует это говорить, — сказала Элисон, — но Джордж вел себя героически, просто героически. Даже намека себе не позволял, что ему страшно хотелось бы делать что-то более серьезное, стоящее — то, чем вы сейчас занимаетесь в министерстве.

— Работы невпроворот. Высшее образование. Повышение квалификации. Наука. Техника. — Сэр Финли отпил немного вина, позволил себе наморщить кончик носа, вытер рот салфеткой. — Огромная работа.

— Да, несомненно! — Элисон сверкнула на него улыбкой, потом сделала самое серьезное лицо, наклонясь вперед и сузив глаза: — Но мы с Джорджем чувствуем, что вы делаете стоящее дело, а в Дискусе — впрочем, сами понимаете!

— Рады, что развяжетесь с этим делом, Дрейк, а?

— Эвон, вам, должно быть, известно, что я никогда на эту работу не рвался, никогда ее не просил и, конечно, буду рад от нее избавиться.

— Ясно, старина.

Сэр Финли снова повторил манипуляцию с бокалом вина, в то время как Элисон бросила быстрый, победный, сияющий взгляд на своего мужа. Он в свою очередь взглянул на Молли, которая жадно пожирала десерт, и предпочел промолчать. Но пока Эвон не поднял голос, сэр Джордж уже успел бросить жене благодарный взгляд. Да, она добилась своего.

Сэр Финли опустил голову, внушительно посмотрел на сэра Джорджа, потом на Элисон и сказал:

— Сожалею, однако. Разумеется, понял вас. Сочувствую во всем. Но, сугубо между нами, придется организовать в министерстве новый большой отдел культуры. Вместо Дискуса и Комси. Думал — вы подойдете, Дрейк. Знаю, вы хороший администратор. Жаль, что вам это не по душе. Но понимаю, вполне понимаю. Трезвый взгляд. Однако придется нам завести отдел. Огромный отдел. Притом ассигнуют кучу денег, вам и не снилось, Дрейк. Что ж, ничего не поделаешь. Кого-нибудь найдем.

Чета Дрейков глядела на него из развалин надежд, рухнувших на их глазах. Элисон слишком хорошо провела свою линию! Теперь это новый большой отдел культуры, с огромными финансовыми возможностями, назначат кого угодно, только не сэра Джорджа Дрейка.

— Адская жара, правда? — сказал сэр Джордж, проводя пальцем под воротником. А тут еще эти жареные почки под винным соусом давали себя знать тяжестью в желудке. Восемнадцать шиллингов шесть пенсов, без овощей.

Но сэр Финли и судьба еще не оставили супругов в покое. Сэр Финли окинул взглядом зал, улыбнулся и помахал рукой.

— Знакомое лицо. Тот самый, из Министерства финансов, с кучей инициалов.

— Неужто И. Б. К. Т. Н. Джонс? — Сэр Джордж обернулся и увидел, как Джонс выбирает столик. С ним была темноволосая элегантная женщина и еще какой-то мужчина. Это был сэр Майкл Стратеррик.

— Надеюсь, вы знаете, кто с ним? — возмущенно спросила Элисон, будто сэр Финли был виноват в этой встрече. — А если не знаете, я вам скажу.

— Да, скажите! — воскликнула Молли, оторвавшись от пирожных. — Какое обаятельное лицо!

— Милая моя, многие женщины поддавались этому обаянию, а потом раскаивались! Это, дорогая моя Молли, сэр Майкл Стратеррик…

— A-а, ну, конечно!

— …который совсем загубил Комси. И разумеется, мне понятно, что там сейчас происходит, — продолжала она с возрастающим негодованием, — он хочет накормить этих Джонсов — дама, несомненно, миссис Джонс — до отвала, заказать самые дорогие блюда и вина, чтобы Министерство финансов порекомендовало его на пост главы вашего драгоценного нового отдела.

Она бросила на сэра Финли почти враждебный взгляд.

— Но это уж слишком, клянусь Богом!

— Что ты, Элисон, — начал было сэр Джордж, чувствуя, что Эвону не очень по душе ее тон и слова, — ты же не знаешь…

— Знаю! — отрезала она. — И ты знаешь. Не притворяйся!

Она снова взглянула на сэра Финли Эвона.

— Я считаю, что это возмутительно, безобразно. Вы согласны?

— Не совсем, — сказал сэр Финли. — Должен вас поправить по двум пунктам. Я их вижу, вы — нет. Джонс заказывает. Выходит, платит он.

— О, это ничего не значит. Стратеррик достаточно умен и хитер, он может пригласить людей обедать и позволить гостю заказывать и платить. Я-то его знаю, — добавила она и тут же пожалела о своих словах.

— Неужели, милочка? — Молли вся превратилась в слух. — Ну расскажи мне про него!

— Нет, нет, — торопливо сказал сэр Джордж, — Элисон встречалась с ним изредка, в полуофициальной обстановке.

— И второе. — Сэр Финли, желая во что бы то ни стало возразить Элисон, не слушал, что было сказано после его реплики. — Стратеррик и не собирается обедом и вином пробить себе дорогу в новый отдел. Он не желает там служить.

— Неужели ему уже предлагали эту работу? — возмутилась Элисон: теперь ее можно было бы подавать вместо мороженого «фламбэ».

— Никак нет. Решает министр. Был разговор в клубе за ленчем. Некто из Министерства финансов понял, что Стратеррик сказал Джонсу, будто работой он не интересуется.

— А Джорджу даже никто не намекнул! — с упреком сказала Элисон.

— Ох уж эти мужчины, со своими клубами! — Но на возглас Молли никто не обратил внимания.

— Ясно, сплетни, — заявил сэр Финли. — Ничего общего с нашим министерством. Однако отпадает и ваше второе предположение.

Виночерпий, в темной блузе и с цепью на шее, возможно взятой в Бастилии, наклонился над плечом сэра Джорджа. И через несколько минут, спросив позволения у дам, сэр Джордж благородно поднялся над развалинами всех надежд, над угрозой нищеты, над растерянностью, разочарованием, крушением мечты и показал, из какого благородного материала он создан.

— Не угодно ли сигару, Эвон, и коньяку? — спросил он.

Другими словами, не угодно ли добавить еще тридцать шиллингов к счету?

— Нет, Дрейк, спасибо. Не курю. Допью лучше винцо.

И все же счет вырос до шестнадцати фунтов и двенадцати шиллингов, и после того как сэр Джордж выписал чек, добавив два фунта на чай, у него внутри зазвучали возмущенные вопросы. Как мог Джонс позволить себе тут принимать гостей? (Если только за этими пятью инициалами не кроется личное состояние?) И как Эвоны могли так хладнокровно принимать их щедрое гостеприимство? И кто вообще может себе позволить обедать в этом ресторане, кроме коммерсантов и всяких темных дельцов по продаже недвижимости и распространению рекламы? И какого черта Элисон настаивала привести их сюда, если любой табльдот, по пятнадцать шиллингов с персоны, был бы удовольствием для Эвонов, этих скупердяев и жмотов.

По пути к выходу сэр Финли остановился у столика Джонсов — Стратеррика и представил всех Молли, а сэра Джорджа познакомили с миссис Джонс, но Элисон не остановилась и проследовала в дамскую комнату такая высокомерная и надменная, какой муж никогда ее не видел. Нелегко с ней будет, подумал он, когда они отвезли Эвонов домой и остались вдвоем в такси, которое должно было влететь им в немалую сумму.

Но опять-таки она удивила его непонятной переменчивостью женских настроений.

— Нет, Джордж, милый, не говори ничего. Я сама скажу. Это был жестокий провал и бессмысленная трата денег. Прости. Но больше всего меня удивляет вот что: зачем мы постоянно без конца придумываем какие-то махинации, интригуем, тратим жизнь на пустые тревоги, когда все так бессмысленно? Нам кажется, что мы — соль земли, а на самом деле мы непрестанно царапаемся, кусаемся, как мелкие зверушки, бегая вокруг пирога. Зачем? К чему все это? В чем смысл? Я тут смысла не вижу…

20

Если летним майским утром взглянуть на Брук-стрит в Мейфэре и на отель «Кларидж», то никак нельзя подумать, что тут тайный вход в сказки тысяча одной ночи и Лондон превращен в волшебный Багдад Гаруна-аль-Рашида. Но и в это утро — а потом и всегда — сэр Майкл чувствовал и в улице, и в отеле аромат арабских сказок. И не только потому, что у него было назначено свидание с баснословно богатым принцем Агамазаром. Несомненно, и это играло роль, но сэр Майкл никак не мог отделаться от ощущения, что сейчас все неумолимые, слишком хорошо нам известные законы, вся скучная зависимость причин и следствий могут быть внезапно нарушены, как это и водится в восточных сказках.

У входа в апартаменты принца его встретил некто вроде Великого визиря, в платье с Сэвил-роу.[2] У него была квадратная борода и лицо цвета хорошо начищенного коричневого башмака. Где-то в коридоре, за закрытой дверью, стучали машинки. Там ли Шерли или, вопреки всем уверениям, она сейчас в шелковой пижаме за утренним шампанским возлежит где-то на яхте в Средиземном море, вовсю наслаждаясь той роковой судьбой, которая, как принято считать, хуже смерти? Сэр Майкл хотел было остановить Великого визиря и задать ему этот вопрос, но смолчал и пошел по коридору.

С первого же взгляда он убедился в одном: принц Агамазар, на котором была курточка студента Кембриджского университета из синего полотна и темно-серые брюки, несомненно очень красивый и привлекательный малый. Его чисто выбритое лицо было немного светлее физиономии Великого визиря, но волосы, брови, глаза казались угольно-черными. Он пил кофе и настоял, чтобы сэр Майкл присоединился к нему. Может быть, благодаря его безукоризненной манере держаться сразу создалось впечатление, что он искренне рад гостю. И хотя такое предположение было нелепым, но казалось, что принц не только чувствует себя одиноким, но его что-то угнетает и ему страшно хочется с кем-то посоветоваться, поговорить по душам.

— Я тут набросал для вас план работы вашего культурного фонда, — сказал сэр Майкл, когда они уселись за кофе. — Вам пересказать вкратце или оставить, чтобы вы потом сами прочли?

— Перескажите вкратце, сэр Майкл, прошу вас. И сказать вам правду? Мне особенно нравится слово «вкратце». Скажите, вам часто становится скучно?

— Очень часто. Это главное, что мне всегда мешает в отношениях с официальными лицами.

— Мне тоже. Я сто тысяч раз умирал от скуки. Итак, прошу вас, сэр Майкл, расскажите, как вы себе представляете организацию моего культурного фонда и его деятельность.

И принц Агамазар положил ноги на другое кресло, закурил что-то вроде сигары, прикрыл глаза и соскользнул со спинки кресла так низко, что казалось, он опирается на него только плечами.

В нем как-то странно смешались черты восточного владыки и вечного кембриджского студента.

Сэр Майкл пробежал вслух свои заметки, изредка поднимая глаза, чтобы добавить какие-нибудь объяснения или удостовериться, что принц Агамазар не спит. Но сигарета дымилась, да и глаза молодого человека были только чуть приоткрыты.

— Вывод такой, — сказал сэр Майкл, дойдя до конца своих заметок: — Знаете, принц Агамазар…

— Нет, нет, прошу вас. Я вас буду звать Майкл, вы меня — Боджо!

— Боджо?

— Нет, это не мое настоящее имя, Майкл, но так меня звали в школе — Боджо. И я предпочитаю, чтобы мои западные друзья так меня и называли. Итак, прошу: ваш вывод.

— Вывод такой, Боджо. Если вы ищете администратора, я вам не подхожу. Да и вообще, по-моему, никаким культурным и связанным с культурой предприятиям администратор сверху не нужен, я хочу сказать — не нужен во главе предприятия. Из-за этого многие начинания глохнут, заходят в тупик. Чиновники, которые пытаются руководить, только замедляют дело. Это не творческие люди. Они убивают энтузиазм, а не вызывают его. Разумеется, администрация нужна, но не во главе предприятия. Это мое убеждение, Боджо. Так что если вам нужен солидный британец-администратор, то мы с вами только зря теряем время.

— Это дельное замечание. Ценю, Майкл, старина. Нет, мы вовсе не теряем времени зря.

И вдруг он сел, выпрямился и пристально посмотрел на сэра Майкла.

— Да, все, что вы сказали, очень правильно. Мне все это очень интересно. Но скажите мне одно — честный ли вы человек?

— Денег не ворую, если вы об этом, — ответил Майкл довольно резко. — Думаю, что я вполне честен, может быть, даже слишком честен для этакого «деятеля-сеятеля» культуры, слишком честен в своих вкусах, суждениях, мнениях. Не карабкаюсь на всякие колесницы моды. Я чту талант, а не наглое умничанье.

— Да, да, мне уже об этом говорил тот человек, из Министерства финансов, и я вижу, что это правда. Но сейчас я не о своем фонде думаю, Майкл, дружище. Тут мы сговоримся, я уверен. Хотите взять фонд в свои руки — милости прошу. Но сейчас я думаю о другом. Меня страшно мучает одна вещь. Мне очень нужен совет, а мои люди дать мне его не могут. Мне нужен совет от вас, англичан, Майкл.

Принца Агамазара вдруг охватило такое волнение, что он вскочил с кресла, ткнул сигаретой в пепельницу и зашагал по комнате взад и вперед. Потом повернулся к сэру Майклу.

— У меня сложные личные дела. Меня они губят, Майкл. Посмотрите на меня. Я вполне сильный, здоровый, мужественный человек — настоящий мужчина. И не такой уж я урод, как по-вашему?

— Напротив, Боджо. Могу сказать, что любая из знакомых мне англичанок сочла бы вас весьма привлекательным. Я хочу сказать, помимо всех ваших денег, вашей власти — просто как мужчину.

— Так в чем же дело? Я предлагал все, да, все, даже брак — свадьба по-европейски, цилиндры, фраки, вуаль, флёрдоранж — все, что у них полагается. Бесполезно. Неужели во мне есть что-то отталкивающее?

— Мы все часто себя об этом спрашиваем, Боджо. Не вы один. Но если я могу вам помочь, я готов. Ну, так что же происходит?

— Сейчас увидите!

И принц Агамазар нажал оглушительно-громкий звонок — несомненно отель «Кларидж» ставит такие только в апартаментах восточных владык. Появился Великий визирь, выслушал приказание на родном языке и исчез. Сэр Майкл встал, у него перехватило дыхание, он не спускал глаз с дверей. И конечно, тут вошла Шерли. На ней было светло-зеленое полотняное платье, она переменила прическу, очень загорела, пожалуй, немного похудела, но все же осталась сама собой — честное слово, лучшей в мире!

Она попыталась сделать деловитое лицо и вопросительно взглянуть на своего хозяина, но ничего не вышло. Большими сияющими глазами она смотрела на сэра Майкла, заливаясь румянцем. Он взглянул на нее, пробормотал что-то, сам не сознавая, что именно, и подался к ней. В ответ она как-то беспомощно, по-детски дрогнула. И тут все древние предки, все темноглазые Стратеррики, чьи демонические страсти всегда проступали на лице сэра Майкла, отбросили директора Комси и взяли верх, заставив его распахнуть объятия. Она влетела в них, как большая золотая птица.

— Она моя, Боджо! Мы скоро поженимся!

— О, Майкл! Правда? Когда же?

Принц Агамазар переводил глаза с нее на сэра Майкла, полуоткрыв рот, с совсем не принцевским видом.

— Значит, вы знакомы?

— Мы любим друг друга уже много-много времени! — гордо заявила Шерли.

— Простите, Боджо, но если ваши личные дела связаны с ней, — сказал сэр Майкл, — тут я ничем помочь не могу, разве что увезти ее поскорее.

21

Прощальный вечер в Дискусе затеяла Элисон — она сказала, что это необходимо. Сэру Джорджу только что сообщили, что его назначили заведующим небольшим отделом Министерства высшего образования по естественным наукам: нечего и говорить, что этот отдел расширялся с неудержимой силой. Он должен был заняться органической молекулярной химией, хотя сэр Джордж сам не знал, с чем это едят. Одного Дрейки не могли решить: дали ли сэру Джорджу эту должность благодаря сэру Финли Эвону (так думал сам сэр Джордж) или же вопреки ему (так думала Элисон). Но как бы то ни было — к работе надо было приступать немедленно. Разумеется, Элисон вздохнула с облегчением и, может быть, именно поэтому предложила устроить прощальный вечер в Дискусе. И кроме того, как хорошо знал сэр Джордж, Элисон по временам любила покупать себе новые, внушительных размеров шляпы и в них играть роль милостивой Хозяйки Замка.

И вот наступил этот вечер; в четверг, тридцатого мая, от шести до восьми все собрались в кабинете генерального секретаря. Был приглашен весь штат, вместе с женами и мужьями, все, кроме Тима Кемпа, — с тех пор как он увел труппу О'Моров, его в Дискусе не видали. Почти все явились, хотя, разумеется, нашлись и тут неприятные или невезучие люди, которые всегда не могут или не хотят ходить на вечера. К половине седьмого кабинет сэра Джорджа был почти полон и более скромные гости распространились в приемную Джоан Дрейтон. И как это часто бывает, им там было куда веселее, чем важным гостям в главном помещении.

Здесь, в кабинете, прием проходил совсем не так приятно, как надеялись Дрейки. Элисон играла свою благородную роль милостивой Хозяйки Замка, но после того как она полчаса раскланивалась, улыбалась, восклицала («Но вы же ничего не пьете!») и спрашивала, кто что будет делать после ликвидации Дискуса, ей стало как-то не по себе. И сэр Джордж, мысленно принимавший трогательные проявления преданности от верных сослуживцев, тоже был немало разочарован тем, как обернулось дело. Оба супруга чувствовали, что слишком многие из гостей, и особенно те, кто должен был знать, как надо вести себя на прощальном вечере, никак не хотели войти в соответствующее настроение.

Никола Пемброук, чья пылкая цыганская красота никогда не вызывала симпатии Элисон, привела с собой мужа, болезненного, хрупкого музыковеда, человека разочарованного и насмешливого, у которого на лице было написано, что он только сейчас вкусил от жизни и обнаружил, что это просто гигантский кислейший лимон.

— Что же вы собираетесь делать теперь, дорогая миссис Пемброук, когда Дискуса не будет? — спросила ее Элисон.

Не дав жене ответить, доктор Пемброук ядовито сказал:

— Ее пригласили в музыкальный отдел этого нового фонда Агамазара. Столь же идиотское занятие, как и тут, в Дискусе.

— Да что вы! — Элисон взирала на них с высот — милостивая Хозяйка Замка. — Там, кажется, сэр Майкл Стратеррик? Не представляю себе, неужели он может интересоваться музыкой, понимать ее?

— Конечно нет. А кто вообще понимает? Но он хотя бы обещал предоставить Никола полную свободу действий.

— И должна сказать, — решительно заявила Никола, — он обаятелен, как никто.

— У Никола слабость к обаятельным мужчинам. — Доктор Пемброук изобразил кислую улыбочку. — Не могу ее упрекнуть — столько лет она меня терпит!

Элисон мысленно согласилась с ним, но вслух сказала довольно холодно:

— Он не в моем вкусе, не нахожу его таким уж обаятельным. Да к тому же я слыхала, что с ним очень трудно сработаться. Посмотрите, что он сделал с Комси.

— Смотреть уже не на что! — объяснил доктор Пемброук. — Комси больше не существует. Как и Дискус.

Между тем сэр Джордж столкнулся с Джун Уолсингем: она явилась сюда из шикарного мира модных журналов, словно сойдя с глянцевой обложки.

— Ну, милый мой, — начала она, — вы бы все-таки поговорили с официантами! Это называется мартини — вермут с водичкой! Наверно, воруют у вас бутылку джина ежеминутно. Ну как же вы поживаете, милый друг?

Потом, вспоминая этот разговор, он подумал, что надо было как-то пойти ей навстречу, показать, что он не хочет притворяться, будто забыл все, что случилось в тот жуткий вечер, после «Зеленого гонга».

Вполне вероятно, что они больше и не увидятся. Злясь на себя, сэр Джордж смотрел ей вслед, когда она пробиралась к выходу, и не обрадовался, когда чья-то рука легла ему на плечо и он очутился лицом к лицу с Хьюго Хейвудом. Он знал, что Хейвуд вот уже с неделю, как вернулся из отпуска, но они не встречались, больше того — избегали друг друга. И теперь Хейвуд стоял перед ним желтый, с мешками под глазами — настоящий распутник. Он привел с собой — какая наглость! — худую женщину, вероятно, актрису, со слишком толстым слоем зеленого грима на веках, в платье, похожем на мешок из-под овса. Даже в этот ранний час язык Хейвуда заплетался, и он невнятным голосом произнес имя женщины — сэр Джордж разобрал что-то вроде «Марго Фалларо». Даже в этой обстановке они оба возмутили сэра Джорджа.

— Блестящая актриса! — сказал Хейвуд, когда она отошла. — Хочет теперь играть только Беккета, Йонеско и Жэне. Изумительно цельная натура!

— А те сумасшедшие ирландцы, которых вы мне присылали? — Сэр Джордж уже не старался разговаривать, как радушный хозяин: в конце концов Хейвуд ему здорово насолил. — Их всех вы тоже считаете цельными натурами?

— Да, по-своему, конечно! — воинственно заявил Хейвуд. — Сознаюсь, я был под мухой, если вам от этого легче. Но может быть, вам небезынтересно будет услышать, что эти сумасшедшие ирландцы сейчас каждый вечер играют в «Коронете» при аншлаге. А сегодня мне сказали, что два человека, которых вы знаете и не выносите, заработали на них кучу денег — Тим Кемп и сэр Майкл Стратеррик.

— Ерунда!

— Нет, не ерунда. Они внесли несколько сот фунтов Тотси Блеггу, а теперь, наверно, зарабатывают тысячи полторы в неделю на двоих. Повезло, верно? А придумал это все я. Но вы изгадили мою идею. Получил шиш, а эти О'Моры и видеть меня не желают, да еще ваш Дискус полетел ко всем чертям, в министерство мне не попасть. Стратеррик меня в свой фонд имени кого-то не берет, приходится писать во всякие передвижные театры, искать работу.

— Если ко мне захотят обратиться за рекомендациями, я сделаю для вас все, что смогу, Хейвуд.

— Ах, спасибо, огромное-преогромное спасибо! — кисло пробормотал Хейвуд и пошел искать свою Марго Фалларо, или как ее там звали.

В это же время Элисон, порядком уставшая, умученная, уже с трудом сохранявшая личину милостивой Хозяйки Замка, стала пробираться к сэру Джорджу, тот стоял в углу, явно препираясь с официантом. Отведя его в сторону — толпа уже сильно поредела, — она сказала:

— Не знаю, как ты, Джордж, но я чувствую, что больше выдержать не в силах.

— Почему? Что случилось, мой друг?

— Ах, меня расстроили эти противные Спенсеры. Бесятся, скандалят, оттого что он не может получить приличное место. Я им выразила свое сочувствие, хотя, по правде говоря, я их не выношу, но тут эта дурочка напустилась на меня, наговорила бог знает чего. Мне хотелось бы домой.

— Не могу сказать, что мне тут весело. Все пошло не так. У всех настроение не то. А я заготовил неплохую речь, хотел поблагодарить за верную службу, немного поострить насчет Дискуса — знаешь, как это бывает, так везде принято…

— Ах, перестань! Смотри — Нейл Джонсон идет к нам.

Специально для него она мило заулыбалась. Из всего штата Джорджа Нейл всегда был ее любимцем, отчасти потому, что он проявлял к ней какое-то особое внимание, с легким налетом романтики, отчасти же потому, что после утомительной, чисто школьнической приверженности Джорджа ко всем устоям ей был приятен бунтарский дух Нейла Джонсона, его нелюбовь ко всяческой бюрократии.

— Ну, Нейл, вам тут не скучно?

— Я только что пришел. Жаль, если что пропустил. — Он поднял стакан виски с содовой, словно для тоста. — А я сейчас был у Майкла Стратеррика!

Он широко улыбнулся, явно не замечая, что им обоим не до улыбок.

— Бог мой, да что же вы там делали, Нейл? — В голосе Элисон от прежнего тепла и следа не осталось.

Сэр Джордж высоко поднял брови, да так и не опустил.

— Но не в этом же фонде, как его там, вы были?

— Вот именно. В фонде имени Агамазара. Стратеррик не хочет, чтобы Джим Марлоу ведал там финансовой частью. Слишком робок. Да и сам Марлоу решил заняться делами — пошел по страховой части. Так что мне предложили это место, и я его взял. Развернем работу примерно через месяц. И Стратеррик действительно увлечен — не то что в Комси. К тому же он женится.

— Кто, Майкл Стратеррик? Не верю! — решительно заявила Элисон.

— Однако это факт. Я видел ее перед самым уходом. Больше того, я ее знаю! — продолжал Джонсон, явно наслаждаясь ситуацией и не замечая настроения собеседников. Он посмотрел на сэра Джорджа. — И вы тоже!

— Откуда я могу ее знать? Кто она такая?

— Кто бы она ни была, помоги ей небо! — с горечью сказала Элисон.

— Впрочем, может быть, вы ее и не замечали, — сказал Джонсон сэру Джорджу. — Простая машинистка, да и пробыла у нас недолго. Когда нам пришлось уступить машинистку Комси, Тим Кемп устроил так, что послали именно ее. Я знал: он что-то затеял, только не понимал, что именно.

— Машинистка — ну, знаете! — Элисон удачно сыграла даму, в чьем смехе звучит брезгливое презрение. — И наверно, вдвое моложе его?

— Если не больше. Но, Боже правый, какая красотка! Я ее заметил, еще когда она тут ходила на цыпочках, тихо, как мышонок, но она так расцвела, да еще выходит замуж за Стратеррика, и каждый день они оба завтракают с шампанским у этого принца Агамазара, теперь от нее глаз не отвести. Она до того хороша…

Но тут Элисон не выдержала.

— Нейл, вы говорите глупости, к тому же у меня адски болит голова, ты, Джордж, если хочешь, оставайся, говори речи, хотя я считаю, что это будет ужасно глупо, а я должна уйти!

И после некоторого препирательства, от которого Нейл Джонсон сразу устранился, Элисон проследовала в дамскую комнату, а сэр Джордж обошел всех, рассеянно пожимая чьи-то руки. Супруги встретились внизу, и вместо того чтобы весело закончить день в каком-нибудь ресторане (но не в «Мушкетере»!), отправились домой, хотя Элисон объявила — и это была единственная ее реплика, — что дома есть нечего.

В ожидании яичницы с ветчиной, которую наспех стряпала Элисон, сэр Джордж вспомнил неплохую речь, заготовленную заранее, вытащил ее из кармана и разорвал с ненужной злобой. Мысленно он слышал, как тень некоего генерального секретаря Дискуса говорит перед неосуществившейся аудиторией, глядящей на него с восхищением и преданностью: «…и в сущности, жизнь немыслима без чувства юмора, но сейчас я хочу говорить серьезно. Хочу выразить вам мою глубокую, мою горячую, мою искреннюю благодарность за ваше преданное отношение — за вашу преданность и Дискусу, и мне лично…»

И тут они все зааплодируют и сквозь улыбки проступят слезы или сквозь слезы улыбки — как там это полагается…

— Джордж, ну иди же скорее. Будем есть тут! — крикнула Элисон из кухни, больше подходившей для такого импровизированного обеда, чем большая столовая. Он прошел на кухню. На Элисон был старый халат, лицо — раскрасневшееся, сердитое.

— Очень сожалею, что вечер не удался, мой друг.

— Видно, вся затея была нелепой.

Она молчала, пока они доедали яичницу с ветчиной. И вдруг он вздрогнул от ее восклицания.

— Майкл Стратеррик — Боже правый!

— А что такое?

— Ничего, ничего, ничего! Хочешь сыру?

— Пожалуй, нет, спасибо! Кстати, тебе не попадался Хьюго Хейвуд? Нет? Честное слово, он вел себя малопристойно. Когда я упомянул об этих О'Морах — помнишь, я тебе рассказывал, как он их на меня напустил? — он заявил, что они играют в «Коронете» при полном зале.

— Знаю, знаю. Очередная мода, глупее нет…

— Несомненно. Но ты, должно быть, не знаешь, что Стратеррик и Кемп вошли в долю с антрепренером и, по словам Хейвуда, выручают чуть ли не полторы тысячи в педелю на двоих.

Не сводя с него глаз, Элисон положила нож и вилку и отодвинула стул.

— Нет, не может быть — этого еще не хватало! Почему — нет, ты объясни мне — почему?

— О чем ты, дорогая? Почему — что?

— Почему все? — спросила она не очень логично и заговорила быстро, сердито, глядя на него злыми глазами, словно он был виноват во всем: — Почему такая дикая несправедливость? Почему с нами ничего такого не случается? Почему у меня все идет вкривь и вкось? Почему Кемп сейчас заодно с Майклом Стратерриком, хотя ты говорил, что они друг друга не терпят, как и ты с Кемпом? Почему ни в чем нет ни смысла, ни тени справедливости?

— Ну, это, пожалуй, объяснить трудно, — медленно сказал сэр Джордж, чтобы дать жене успокоиться. — Впрочем, нечего искать смысла там, где замешан этот скверный интриганишка Кемп. И одно меня радует в этой новой работе в министерстве: больше я Кемпа, слава Богу, не увижу!

22

Сэр Майкл осторожно приподнялся, взглянул на часы, увидел, что скоро восемь, выскользнул из постели, надел халат и на цыпочках вышел из комнаты на балкон. Он боялся разбудить Шерли — ей нужно было спать больше, чем ему, а он уже совсем выспался и очень хотел курить. Ясное июньское утро было безветренным и совсем теплым.

Они впервые провели ночь в отеле «Хижина Генриха Четвертого» в Сен-Жерменан-Лэ, где им отвели роскошнейшую спальню за безумные деньги, но благодаря прибылям с театра «Коронет» было чем расплачиваться. Их медовый месяц начался не сейчас: пять дней они прожили в Париже в отеле «Ритц» как гости Боджо, но Шерли первая твердо заявила, что они должны уехать из Парижа, хотя ей тут начинало очень нравиться, уехать от Боджо, хотя он очень славный, и побыть где-нибудь в тиши, наедине. Тут сэр Майкл вспомнил Сен-Жермен — городок на скале, с обрывами и чудесным лесом. Он позвонил в отель и потребовал номер люкс, с балконом, нависшим над долиной Сены. О цене он не спросил, потому что Шерли обязательно выпытала бы, сколько это стоит, и сразу сказала бы, что Стратеррики, несмотря на прибыли с «Коронета», деньгами не швыряются, как какой-нибудь Агамазар. Шерли была твердо уверена — и разубедить ее было невозможно, — что в этом отношении Боджо, то есть принц Агамазар, дурно влияет на Майкла, а Майкл и без того деньги беречь не умеет. Сэр Майкл теперь понял, что под неправдоподобной красотой Шерли, за этим ликом наяды или героини мифов таится мощная броня здравого женского смысла — и он об этом не жалел: это открытие забавляло его.

Сэр Майкл стал думать о своей жене, хотя взгляд его с удовольствием блуждал по широким просторам внизу, уже выплывавшим из дымки раннего июньского утра под волшебными лучами солнца Иль-де-Франс. Перед ним вилась Сена, разделенная длинным железнодорожным виадуком, налево — леса, вблизи — красные крыши вилл, дальше — ближние окрестности Парижа, подымавшиеся в дыму на холм, еще дальше, на восточном горизонте, — силуэт самого города. Оставшись впервые наедине с собой, словно паря в воздухе перед мировой столицей любви и страсти, он думал о Шерли и в первый раз по-настоящему думал о ней как о партнере в любви. Он считал, что в этих делах его никто удивить не может, а вот она его поразила. Что бы ни происходило во время их объятий, она по-прежнему владела его воображением, и — что важнее всего, а может быть, и выше или ниже всего — он любил эту девочку, он понял это, когда просил ее стать его женой. Но он предполагал, и предполагал неверно, что она либо будет робкой, неловкой, трудной да, возможно, даже холодной, либо станет в эти интимные минуты просто еще одной из тех, чьи имена и лица он стал забывать, и будет шептать, стонать, извиваться и царапаться, — воспаленная жертва и пленница женского своего естества, — от которых так быстро устаешь. Но она была совсем иной и всегда будет иной — в этом он мог поклясться. Может быть, что-то в ней скрыто, может быть, он сам неожиданно стал другим, но он уже понял: какой бы страстной и покорной она ни была, как бы радостно она его ни слушалась, ни в чем не отказывая, ему никогда не овладеть ею до конца, никогда она не отдаст себя всю, беззаветно, никогда не позволит превратить себя в покорную безликую жертву, в рабыню, как бы страстно и неутомимо он ни обнимал ее. Перед ним, казалось, было заколдованное царство, и чем дальше его заводила любовь, тем больше он понимал, что это царство ему никогда не завоевать, никогда оно не покорится надменной армии оккупантов. Сэр Майкл даже подозревал, что днем она будет все крепче и крепче забирать вожжи в руки, начнет им командовать и такими зоркими глазами станет следить за его расходами, что ему придется немножко привирать и подтасовывать, а к тому времени, когда ему захочется спокойной жизни, в доме, наверно, появится три или четыре шумных подростка. Но он знал одно: когда бы он с ней ни столкнулся как мужчина с женщиной, в нагой отрешенности от всего, она останется для него все тем же сказочно-желанным и соблазнительным существом. Ему понадобилось сорок восемь лет, чтобы открыть, как поразительно справедливы многие старые избитые истины.

23

Кабинет, конечно, был новенький, даже еще пахло краской, и сэр Джордж не в первый раз подумал, что работы по строительству и внутренней отделке в Лондоне — только бледная копия того, как работали в его молодости. (Когда он заглянул сюда несколько дней назад, он нашел двух юнцов, с давно не стриженными волосами, которые лениво красили книжные полки под аккомпанемент транзистора.) Но теперь все было на месте, все как полагалось — и по размеру и по качеству: ковер, письменный стол, три кресла, два телефона. Джоан Дрейтон сидела в маленькой приемной перед кабинетом, охраняя его покой, как охраняла в Дискусе. Он только что собирался вызвать ее, без особого дела, просто чтобы проверить, все ли идет как надо. Но она предвосхитила его желание и доложила, что к нему посетитель — сэр Финли Эвон.

— Доброе утро, Дрейк. Зашел взглянуть, все ли в порядке. — Сэр Финли казался еще более худым, говорил еще отрывистей, когда был на работе. — Вы чем ведаете?

— Я — органической молекулярной химией, — объяснил сэр Джордж. — Дело, разумеется, для меня новое, но надеюсь почитать и понять, о чем эти ученые господа со мной будут разговаривать.

— Немыслимо. Все понимать — несовременно. Но разумное руководство — везде одно и то же.

— Совершенно согласен, Эвон. Но скажу вам откровенно, я от души рад, что избавился от всего, связанного с Дискусом, — от всякой музыки, живописи, театра, от Бог знает чего. Никогда в этом не разбирался, да и большинство моих сотрудников — тоже. Казалось, что руководишь химерой, к тому же половина людей, с которыми сталкиваешься, немного не в своем уме. С удовольствием думаю, что буду руководить серьезным, солидным учреждением, иметь дело с серьезными, солидными людьми.

— Не уверен, — сказал сэр Финли. — Ученые — странный народ. Вне лабораторий — сплошные интриги, протекция, подвохи, борьба за власть. Тут нужен глаз да глаз, Дрейк, смотрите в оба!

— Непременно, Эвон, спасибо, что предупредили. Надо будет почитать этого, как же его — да, Сноу. — Тут он наклонился к сэру Финли — они стояли рядом — и понизил голос: — Не знаю, вас ли надо благодарить за это новое назначение.

— Особенно — нет, Дрейк. Мое мнение спрашивали, и я назвал ваше имя. Сказал: считаю хорошим руководителем. Дискус — невозможная работа.

— Очень вам благодарен. Одно время я был весьма озабочен. Говоря откровенно, Эвон, боялся, что жена моя вас чем-то обидела, когда мы обедали в «Мушкетере».

— Рад, что там побывал. Теперь знаю — слишком дорого, слишком жарко, слишком много блюд с огнем. А жена вам не навредила. Женщин не слушаю, разве что в домашних делах, а так — никакого внимания, пусть себе болтают. Хорошее правило, Дрейк, рекомендую. Считайте, что все они на людях говорят чепуху. Сами не понимают. А мне все равно. Скажите, как у вас штат? Набор полный?

— Да, канцелярия и все исполнители — на месте. Но у меня нет помощника, а мне обещали.

— Дайте подумать. — Сэр Финли прикрыл глаза, подумал, потом открыл их. — Правильно, Дрейк. Один начальник отдела — к вам в помощники. Должен бы явиться. Ну, бегу. На кабинет не жалуйтесь. Везде одно и то же. Скверная работа. Скверные материалы. Дерево уже потрескалось. Настоящей цивилизации — крышка. Зачем высшее образование? Позавтракаем как-нибудь, Дрейк? Всего!

Сэр Джордж проводил его до дверей и, когда он ушел, сказал Джоан:

— Из слов Финли Эвона я понял, что мне полагается помощник — вероятно, в чине начальника отдела. Должно быть, он вскоре явится сюда с докладом. Буду на месте до завтрака.

— А работа у вас есть, сэр Джордж? У меня — никакой, и мне это неприятно.

— Не беспокойтесь, Джоан! Скоро вам работы будет сверх головы. Когда я устроюсь в кабинете как надо, я, по-видимому, продиктую предварительные указания штату насчет преданности своему делу, постоянной готовности — ну, словом, все, что полагается. И о том, что дело у нас новое, важное, срочное — и тому подобное. Надо их всех взбодрить, чтобы горели на работе. У меня самого настроение отличное после всей этой каши в Дискусе.

— Ах, сэр Джордж, а мне без Дискуса скучно, честное слово!

— Погодите, Джоан. Тут все пойдет по-иному. — Он коротко, но радостно хохотнул. — Теперь, как любят говорить у вас, мы попали в точку! Ха-ха!

С мыслью о дружеской поддержке сэра Финли он отлично провел следующие полчаса, возился в кабинете, проверял все ящики в столе. Но ему то и дело приходила на ум Элисон — с тех пор как провалился прощальный вечер, она была в прескверном настроении, однако он чувствовал, что теперь можно будет ее успокоить, сблизить ее интересы со своими, раз он уже попал на такое место. И в том же отличном расположении духа он размышлял — не позвать ли жену сюда, не попросить ли навести тут какой-то женский уют, когда вдруг позвонила Джоан:

— Он явился, ваш помощник в чине начальника отдела.

Нахмурясь, оттого что в голосе Джоан неизвестно почему звучало неудержимое веселье и сдержанный смех, он медленно и осторожно положил трубку.

И тут сэр Джордж услышал в своем кабинете голос:

— Как будто мы и про здешние дела мало чего понимаем, не так ли? Зато хоть какая-то перемена!

Перед ним стоял Кемп.

notes

Примечания

1

Душа (лат.).

2

Район, где помещаются лучшие портные Англии.

Table of Contents

Джон Бойнтон Пристли Сэр Майкл и сэр Джордж

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Примечания

1

2